Дарон Аджемоглу, Саймон Джонсон
Власть и прогресс

Daron Acemoglu

Simon Johnson

POWER AND PROGRESS:

OUR THOUSAND-YEAR STRUGGLE OVER TECHNOLOGY AND PROSPERITY

Печатается с разрешения авторов и литературных агентств Brockman, Inc. и ICM Partners.

© Daron Acemoglu, Simon Johnson, 2023

© Перевод. Н. Холмогорова, 2024

Школа перевода В. Баканова, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Дарон:

Арасу, Арде и Асу – на лучшее будущее

Саймон:

Люси, Селии и Мэри – всегда

«Сопоставив потенциал автоматизации производства со стоимостью труда людей, на которых зиждется современная индустрия, мы увидим, что нас ждет новая индустриальная революция[1], грозящая катастрофой миллионам. Если мы хотим благополучно пережить этот период, необходимо опираться на факты, а не на модные идеологии».

Норберт Винер, 1949 год

Пролог
Что такое прогресс?

Каждый день мы слышим от топ-менеджеров, политиков, журналистов (и даже от некоторых наших коллег по Массачусетскому технологическому институту), что благодаря беспрецедентным достижениям науки и техники на всех парах мчимся к новому, лучшему миру. Взгляните: вот новый телефон. Вот электромобиль последней модели. Добро пожаловать в социальные сети нового поколения. А еще немного – и ученые найдут способ вылечить рак, решат проблему глобального потепления и, может быть, даже искоренят бедность!

Разумеется, у нас остаются серьезные проблемы: неравенство, загрязнение окружающей среды, экстремизм, распространяющийся по всему земному шару. Но это родовые муки нового мира. Так или иначе, говорят нам, научно-технический прогресс неотвратим. Мы не в силах его остановить, даже если бы захотели, – крайне неразумно было бы и пытаться. Лучше измениться самим – например, заблаговременно приобрести навыки, которые могут понадобиться в будущем. Если же и останутся какие-то проблемы, талантливые предприниматели и ученые всегда найдут решение: изобретут еще более умных роботов, искусственный интеллект, не уступающий человеческому, – словом, сделают очередной научный прорыв, и все уладится.

Мы понимаем, что многие обещания Билла Гейтса, Илона Маска и даже Стива Джобса не сбылись – и, по всей видимости, не сбудутся. Однако в целом им удалось заразить мир своим технооптимизмом. Инновации стали для нас самоценностью: новые технологии надо вводить всем, всегда, везде – чем больше, тем лучше, а что из этого выйдет… там будет видно!

С человечеством такое случалось уже не раз. Один яркий пример относится к 1791 году, когда Иеремия Бентам предложил свой паноптикон — тюрьму новейшей конструкции. Бентам предлагал содержать преступников в круглом здании с особой системой освещения, благодаря которой создавалось впечатление, что охранники, находящиеся в центре, постоянно следят за всеми, а сами остаются невидимы, – по мнению изобретателя, весьма эффективная (и недорогая) мера, позволяющая добиться от заключенных примерного поведения.

Поначалу эта идея заинтересовала британское правительство, однако так и не получила финансирования, так что паноптикон в своем изначальном виде остался на бумаге. Однако он прочно завладел воображением современного человека. Для французского философа Мишеля Фуко паноптикон – символ постоянного надзора, на котором основана власть в индустриальных обществах. В романе Джорджа Оруэлла «1984» этому вездесущему механизму контроля подчинено все общество. А в марвеловском фильме «Стражи Галактики» в тюрьме-паноптиконе обнаруживается уязвимость, делающая возможной ловкий побег.

Прежде паноптикона-тюрьмы родилась идея паноптикона-фабрики. Впервые эта мысль пришла в голову Сэмюэлю Бентаму, брату Иеремии, опытному кораблестроителю, работавшему в Санкт-Петербурге на службе у русского царя. Идея Сэмюэля состояла в том, чтобы дать возможность нескольким надзирателям следить за как можно большим числом рабочих. Вклад Иеремии состоял в том, что он распространил этот принцип на множество разных организаций. Он сам объяснял в письме к другу:

«Вы удивитесь, узнав, какую эффективность обещает это простое, даже, казалось бы, очевидное устройство в делах школьных, фабричных, в тюрьмах и даже в больницах…»

Привлекательность паноптикона – разумеется, для власть имущих – от современников не ускользнула. Чем пристальнее следить за подчиненными, тем они послушнее; нетрудно понять, как это отвечает интересам общества в целом. Иеремия Бентам был филантропом, стремился повысить эффективность общества и помочь каждому достичь счастья – как сам его понимал. В наше время его помнят как основателя философии утилитаризма: суть ее в том, что «наилучшее действие – то, которое приносит наибольшее счастье наибольшему числу людей». А если кому-то придется потесниться, чтобы большинство от этого выиграло, – что ж, дело того стоит.

Однако паноптикон был вдохновлен не только заботой об общем благе. Улучшение надзора на фабриках означало, что рабочие станут работать усерднее, а повышать им жалованье не придется.

Во второй половине XVIII века фабричная система стремительно распространилась по всей Британии. Хотя предприниматели и не спешили возводить паноптиконы, многие из них организовывали работу в полном соответствии с подходом Бентама. Так, текстильные промышленники разделили работу, прежде выполнявшуюся искусными ткачами, на несколько операций, причем важнейшие из них совершались на новейших станках. Владельцы фабрик нанимали неквалифицированных рабочих, в том числе женщин и малолетних детей, для выполнения простейших монотонных задач – например, для поворачивания какой-нибудь ручки – по 14 часов в день. За рабочими неустанно наблюдали, чтобы они не вздумали отлынивать. И платили сущие гроши.

Рабочие жаловались на непосильную работу и на условия труда. Тяжелее всего для многих оказывались правила, которым приходилось подчиняться на фабриках. Один ткач говорил об этом в 1834 году:

«Ни один человек не пожелал бы по доброй воле работать на ткацком станке! Что в этом хорошего? Шум и лязг такой, что многих едва с ума не сводит; и второе – подчинение правилам, каким никогда не подчинялись прежние ткачи».

Новые механизмы превращали рабочих в простые «винтики». Другой ткач свидетельствовал перед парламентом в апреле 1835 года:

«Я твердо убежден: если изобретут машины, заменяющие ручной труд, придется найти железных парней, чтобы за ними присматривать».

Для Иеремии Бентама было самоочевидно, что технические достижения позволяют добиться большей эффективности школ, фабрик, тюрем и больниц, а следовательно, служат общему благу. Сам Бентам, со своими цветистыми фразами, в камзоле и забавной шляпе, в нынешней Силиконовой долине смотрелся бы чужаком; однако мыслил он на удивление современно. Новые технологии, согласно его мировоззрению, расширяют возможности человека, а при их применении в экономике резко повышают эффективность и производительность труда. Рано или поздно, продолжает он, общество научится распределять эти блага на всех, и от внедрения новых технологий выиграет каждый.

Адам Смит, отец-основатель современной экономической науки, живший в XVIII веке, в наше время также мог бы войти в совет директоров венчурного фонда или писать для журнала «Форбс». По его мнению, более совершенные машины должны почти автоматически приводить к повышению заработка:

«Вследствие более совершенных машин, большей производительности, более тщательного разделения и распределения труда – естественных последствий всех этих улучшений – для выполнения каждой рабочей операции потребуется намного меньшее количество труда; даже если, по причине процветания общества, реальная стоимость труда значительно возрастет…»

В любом случае сопротивление бесполезно. Эдмунд Берк, современник Бентама и Смита, писал об этом так: «Законы коммерции суть законы природы, а следовательно, законы Бога».

Как сопротивляться Божьим законам? Как остановить неудержимый ход научно-технического прогресса? Да и зачем останавливать?

Несмотря на весь этот оптимизм, за последнюю тысячу лет мы видели немало изобретений, не принесших людям ничего даже отдаленно похожего на общее процветание:

● Целая серия технических новинок в сельском хозяйстве Средневековья и раннего Нового времени – усовершенствованный плуг, улучшение севооборота, широкое внедрение лошадей, мельницы новой конструкции – не принесли почти никакой выгоды крестьянам, составлявшим 90 % населения.

● Достижения европейского кораблестроения, начиная с позднего Средневековья, позволили некоторым европейцам торговать с заокеанскими странами и сколачивать огромные состояния. Но на этих же кораблях из Африки в Новый Свет доставлялись миллионы рабов; с их помощью была создана система угнетения, просуществовавшая несколько столетий и оставившая уродливые пережитки, преследующие нас по сей день.

● Текстильные мануфактуры в начале британской индустриальной революции сказочно обогатили промышленников; однако доходы рабочих не повышались в течение почти ста лет. Напротив, как ясно видели сами рабочие-текстильщики, их рабочий день все увеличивался, а условия – как работы на фабриках, так и жизни в переполненных городах – оставались ужасными.

● Эпохальным изобретением стал «хлопковый джин»: машина позволила резко повысить производство хлопка и вывела Соединенные Штаты на первое место в мире по его экспорту. Но это же изобретение усилило и ужесточило эксплуатацию рабов на хлопковых плантациях по всему американскому Югу.

● В конце XIX века немецкий химик Фриц Хабер создал искусственные удобрения, значительно повышавшие плодородность почвы. Впоследствии на основе тех же идей Хабер и его коллеги разработали химическое оружие, убившее и искалечившее сотни тысяч человек в сражениях Первой мировой войны.

● Как мы увидим во второй половине книги, фантастическое развитие компьютерных технологий за последние несколько десятилетий обогатило горстку предпринимателей и магнатов, но на большинстве американцев без высшего образования никак не сказалось; даже напротив, реальные доходы у многих из них упали.

Здесь, быть может, читатели возразят: но разве в конечном счете от индустриализации не выиграли мы все? Разве благодаря прогрессу в производстве товаров и услуг мы сейчас не процветаем сравнительно с предыдущими поколениями – нашими предками, что гнули спины за кусок хлеба и нередко умирали с голода?

Верно, мы живем лучше предков; и обязаны этим в первую очередь именно разумному использованию новых идей и расширившихся технических возможностей. Но благосостояние широких слоев общества не рождается из научно-технического прогресса само собой, как некое гарантированное благо. Отнюдь, общее процветание возникло не раньше, чем изменилась направленность технического прогресса и подход общества к распределению благ, изначально служивших лишь узкому слою элиты.

Радикальный мыслитель XVIII века Джон Телуолл писал, что после того, как рабочих собрали в городах и на фабриках, им стало проще защищать свои общие интересы и требовать более справедливого распределения плодов экономического роста:

«Факт, что монополизм и прискорбное накопление капитала в немногих руках, как и все несмертельные болезни, в самой своей тяжести содержат семена исцеления. Человек по природе есть существо общественное: с гордостью демонстрирует он свои знания, пусть и очень скромные, и пользуется малейшей возможностью увеличить свой прибыток. Таким образом, сила, сплачивающая людей, хоть и не без изъянов, все же способствует распространению знаний и в конечном счете гражданским свободам. Каждая крупная фабрика или мануфактура – это своего рода политическое общество, которое не заставит умолкнуть ни один парламентский акт, не рассеет ни один магистрат».

В XIX веке предвыборная борьба, появление профсоюзов и новые законы, защищающие права рабочих, изменили организацию производства и стоимость рабочей силы в Британии. Вместе с новой волной технических инноваций, пришедших из США, поменялось и направление прогресса: теперь технологические новинки были призваны повышать производительность рабочего, а не просто передавать отдельные операции машинам или изобретать новые способы надзора и контроля. В последующее столетие новые технологии распространились по всей Западной Европе, а затем и по всему миру.

В наше время большинство людей на земле живет лучше своих предков, потому что простые граждане и рабочие в ранних индустриальных обществах организованно выступили против решений элит, касавшихся технологий и условий труда, и сумели добиться более справедливого распределения прибылей, приносимых научно-техническим прогрессом.

Сегодня нам необходимо сделать то же самое.

К счастью, нам доступны самые невероятные инструменты: магнитно-резонансное исследование, РНК-вакцины, промышленные роботы, Интернет, фантастические вычислительные мощности, огромные массивы данных о том, что раньше не поддавалось измерению. Все эти достижения науки можно использовать для решения реальных проблем, но только если направить их сказочную мощь на помощь людям. Пока, увы, они направлены совсем в другую сторону.

Несмотря на все уроки истории, господствующий сегодня нарратив поразительно созвучен тому, что преобладал в Британии 250 лет назад. Мы живем в эпоху еще более слепого оптимизма и элитарности в отношении технологий, чем во времена Иеремии Бентама, Адама Смита и Эдмунда Берка. Люди, принимающие исторические решения, по-прежнему глухи к страданиям, причиняемым во имя прогресса.

Мы написали эту книгу, чтобы показать: прогресс нельзя пускать на самотек. Сегодня, как в былые времена, прогресс обогащает лишь узкий слой предпринимателей и инвесторов; большинство людей никак на него не влияет и мало им пользуется.

Новое, более инклюзивное восприятие технического прогресса может сложиться лишь тогда, когда изменится основа общественной власти. А для этого, как и в XIX веке, требуется развитие контраргументов и создание организаций, способных противостать расхожим предрассудкам. В наше время борьба с господствующими взглядами и изменение направления прогресса – от служения узкому слою элиты ко всеобщему благу – может оказаться еще сложнее, чем в Великобритании и США позапрошлого столетия. Но тем важнее эта задача.

Глава первая
Контроль над технологиями

«В Книге Бытия мы читаем, что после Грехопадения человек утратил невинность и власть его над творением ослабла. Но обе эти потери можно до некоторой степени возместить даже в здешней жизни: первую – с помощью религии и веры, вторую – при посредстве искусств и наук».

Сэр Фрэнсис Бэкон,

«Новый Органон», 1620 год

«Вместо этого я увидел истинную аристократию, которая, вооружившись самой совершенной наукой, довела нынешнее направление нашей индустриальной системы до логического конца. Победа ее была не только победой над Природой; это был триумф и над Природой, и над собратом-человеком».

Г. Дж. Уэллс «Машина времени», 1895 год

Ежегодно, начиная с 1927 года, журнал «Тайм» выбирает «человека года»: почти всегда это один человек, как правило, политический деятель мирового значения или кто-то из лидеров американской индустрии. Но в 1960 году журнал предложил своим читателям целую подборку блистательных «людей года» – американских ученых. Эти 15 мужчин (увы, женщин среди них не нашлось) были удостоены такой чести за примечательные достижения в различных областях исследования. По мнению «Тайм», теперь миром начали править наука и технологии.

Слово «технология» происходит от греческих «текнэ» (мастерство, искусство) и «логия» (высказывание, обсуждение): прямое его значение – систематическое исследование техники. Технологии – не просто применение новых методов в производстве материальных благ. Смысл этого слова намного шире и включает в себя все, что мы делаем, когда организуем производство и обустраиваем материальный мир вокруг себя. Технологии – это способ применения коллективных знаний человечества, чтобы улучшить питание, благосостояние, здоровье, комфорт; но часто и в иных целях – карательных или военных, для надзора за собратьями-людьми или даже для их массового истребления.

В 1960 году «Тайм» решил почтить ученых, поскольку в эту эпоху беспрецедентные ранее прорывы в наших знаниях, получившие практическое применение, преобразили человеческое существование. И потенциал дальнейшего прогресса казался безграничным.

Сбылась давняя мечта английского философа Фрэнсиса Бэкона! В «Новом Органоне», опубликованном в 1620 году, Бэкон доказывал, что естественно-научные знания обеспечат человеку власть над природой. В течение столетий прогнозы Бэкона казались не более чем «мотивационной риторикой», ведь мир по-прежнему сотрясали стихийные бедствия, пугали эпидемии, преследовала массовая бедность. Однако к 1960 году его предвидение уже не казалось фантастикой. Как писали об этом редакторы «Тайм»: «За 340 лет, прошедших с появления „Нового Органона“, наука продвинулась вперед намного больше, чем за предыдущие 5 тысячелетий».

Президент Кеннеди в своей речи перед Национальной Академией Наук в 1963 году выразил эту мысль так:

«Во всей долгой истории человечества я не знаю и не могу себе вообразить эпохи столь же волнующей и плодотворной, какой стало наше время в сфере научных исследований. За каждой новой открытой нами дверью мы видим еще десять дверей, о существовании которых не подозревали, – а значит, нам остается лишь двигаться вперед».

Множество людей в США и Западной Европе зажили в довольстве и изобилии, забыв о нужде; и грядущее обещало все новые чудеса и этим странам, и остальному миру.

Такой радужный взгляд в будущее опирался на реальные достижения. За прошедшие несколько десятилетий производство в индустриальных странах резко выросло; каждый американский, немецкий или японский рабочий теперь производил в среднем намного больше, чем двадцатью годами ранее. Новые потребительские продукты – автомобили, холодильники, микроволновые печи, телевизоры и телефоны – становились все более доступными. Антибиотики усмирили смертоносные болезни: туберкулез, пневмонию, тиф. Американцы строили атомные подводные лодки и готовились лететь на Луну. И все это – благодаря достижениям науки и техники!

Многие признавали, что у таких достижений есть своя темная сторона. Излюбленным сюжетом научной фантастики, по крайней мере со времен «Франкенштейна» Мэри Шелли, стало восстание машин. Не меньшую тревогу вызывала и более реалистичная угроза: все заметнее становилось загрязнение и разрушение окружающей среды индустриальным производством. Пугала и перспектива ядерной войны, которая тоже была бы невозможна без выдающихся успехов прикладной физики. Однако поколение, убежденное, что новые технологии решают все проблемы, не сомневалось, что и эти «побочные эффекты» прогресса удастся обойти или преодолеть. Человечество способно контролировать свои знания и использовать их во благо; если же стремительный бег прогресса собьет кого-то с ног, новые полезные изобретения помогут решить новые проблемы.

Звучали опасения «технологической безработицы» – термин, впервые введенный в 1930 году экономистом Джоном Мейнардом Кейнсом, полагавшим, что новые методы производства могут сократить потребность в рабочей силе и внести свой вклад в массовую безработицу. Кейнс понимал, что стремительное развитие промышленных технологий не остановить, однако предупреждал:

«Это означает безработицу, поскольку мы открываем новые способы сокращения ручного труда быстрее, чем находим высвободившимся рабочим рукам новое применение».

Кейнс не первым озвучил подобные страхи. Один из основателей современной экономики Дэвид Рикардо поначалу встречал технические новшества с большим оптимизмом, полагая, что они будут неуклонно повышать уровень жизни рабочих, и в 1819 году заявил в Палате общин, что «станки не снизили нашу потребность в ручном труде». Но в третье издание своего основополагающего труда «Принципы политической экономии», вышедшее в 1821 году, Рикардо добавил новую главу «О станках», где писал: «Считаю себя тем более обязанным высказать свое мнение по этому вопросу, поскольку по зрелом размышлении оно претерпело значительные изменения». В прилагаемом частном письме он объяснил свое новое видение:

«Если всю работу, которую сейчас выполняют рабочие, начнут выполнять станки, потребность в труде рабочих исчезнет».

Но тревоги Рикардо и Кейнса не оказывали серьезного влияния на господствующее мнение. Технологический оптимизм получил новое дыхание в 1980-е годы, вместе с быстрым распространением персональных компьютеров и цифровых устройств. К концу 1990-х годов возможности экономического и социального прогресса казались безграничными. Билл Гейтс выражал общее мнение многих в IT-индустрии такими словами:

«[Цифровые] технологии, представленные здесь, качественно превосходят все известные в прошлом технологии массовых коммуникаций – и радио, и газеты. Все это скоро сменится чем-то намного более привлекательным».

Разумеется, не бывает, чтобы всегда все шло гладко; однако Стив Джобс, один из основателей Apple, идеально выразил дух времени, когда произнес на конференции в 2007 году свой знаменитый девиз: «Не стоит тревожиться о вчерашнем дне – лучше будем изобретать день завтрашний».

Однако и восторги журнала «Тайм» в 1960 году, и вездесущий технооптимизм более близких к нам десятилетий не просто преувеличены, они совершенно не учитывают того, что произошло за эти годы с большинством населения США.

В 1960-е годы лишь 6 % американских мужчин в возрасте от 25 до 54 лет находились вне рынка труда – иначе говоря, долго оставались безработными или даже не искали работу. В наше время их число возросло до 12 % в первую очередь потому, что мужчине без высшего образования все труднее найти хорошо оплачиваемое место.

Прежде американские рабочие, как с дипломом, так и без него, имели доступ к «хорошей работе» – понятие, включающее в себя, помимо достойной зарплаты, и гарантию занятости, и возможность карьерного роста. Теперь же такие рабочие места для людей без дипломов практически исчезли. Эти перемены уничтожили процветание и разрушили надежды миллионов американцев.

Еще большие перемены на рынке труда в США последнего полувека произошли в структуре заработной платы. В первые десятилетия после Второй мировой войны страна переживала бурный экономический рост, благотворно отражавшийся на всем обществе: реальные доходы трудящихся из всех слоев и с самыми разными компетенциями быстро росли, даже с учетом инфляции. Прекратилось и это. Новые цифровые технологии повсюду – они приносят целые состояния предпринимателям, топ-менеджменту и некоторым инвесторам, но реальные доходы большинства рабочих почти не повышаются. В среднем, начиная с 1980 года, реальный заработок людей без высшего образования снижается, и даже у работников с дипломом, но без ученой степени реальные доходы повышаются очень умеренно.

Неравенство, созданное новыми технологиями, выходит далеко за пределы этих цифр. Стремительное сокращение хороших рабочих мест для большинства работников вкупе с быстрым ростом доходов маленькой прослойки общества – тех, кто сумел выучиться на IT-специалистов, финансистов и инженеров, – ведет нас к настоящему сословному обществу, в котором «простолюдины» и «белая кость» живут раздельно и разрыв между ними растет день ото дня. Нечто подобное предвидел Г. Дж. Уэллс в своей «Машине времени» – антиутопии, в которой сегрегация на базе технологий доходит до того, что рабочие и капиталисты / правящая верхушка превращаются в разные биологические виды.

И это проблема не одних только Соединенных Штатов. Благодаря лучшей защите для низкооплачиваемых работников, более развитому профсоюзному движению и достойным минимальным зарплатам работники с относительно низким уровнем образования в скандинавских странах, Франции или Канаде не испытывают такого резкого снижения доходов, как их американские «коллеги». Однако и в этих странах растет неравенство, и человеку без высшего образования становится все труднее найти хорошую работу.

Теперь очевидно, что тревоги Кейнса и Рикардо нельзя игнорировать. Верно, катастрофической «технологической безработицы» не случилось, а на протяжении 1950–1960-х годов простые рабочие получали от роста производительности не меньше, чем предприниматели и владельцы предприятий. Но сейчас мы видим совсем иную картину: неравенство стремительно растет, и чем быстрее развиваются технологии, тем сильнее «отстает» уровень жизни наемных рабочих.

И тысячелетний исторический опыт, и то, что предстает нашим глазам сейчас, свидетельствуют об одном: не стоит ждать, что новые технологии автоматически, сами собой принесут общее процветание. Это будет зависеть от нашего экономического, социального, политического выбора.

В этой книге мы исследуем сущность этого выбора, сравнивая исторические и современные свидетельства взаимосвязей между технологиями, заработной платой и неравенством, и говорим о том, что можно сделать, чтобы направить инновации на службу общему процветанию. В первой главе, задающей основы наших рассуждений, мы постараемся ответить на три фундаментальных вопроса.

В каких случаях новые машины и производственные технологии ведут к увеличению доходов трудящегося человека? Что требуется, чтобы переориентировать технологии на построение лучшего будущего? И почему мышление, распространенное сейчас среди предпринимателей в сфере высоких технологий, особенно нынешний энтузиазм по поводу искусственного интеллекта, толкает общество в ином, куда более тревожащем направлении?

Прицепной вагон прогресса

Оптимизм касательно общей выгоды от технического прогресса основан на простой и привлекательной идее «прицепного вагона производительности». Вот ее суть: новые машины и новые методы производства, повышающие производительность, стимулируют рост заработной платы. Локомотив прогресса мчится вперед – и за ним, словно в прицепном вагоне, катятся не только предприниматели и владельцы бизнеса, но и все общество.

Экономисты давно уже признали, что потребность в разных типах рабочих задач (а следовательно, в работниках разных специальностей) необязательно растет с одинаковой скоростью, а значит, инновации могут увеличить неравенство. И все же технологический прогресс обычно воспринимается как прилив, подхватывающий все суда; считается, что так или иначе какую-то выгоду от него получит каждый. Никто не останется за бортом, и, уж конечно, никому не станет хуже! Согласно расхожему мнению, чтобы выправить крен неравенства и создать еще более прочные основания для общего процветания, работникам необходимо приобрести побольше таких навыков, которые будут востребованы и в присутствии новых технологий. Афористично выразил эту мысль Эрик Бриньолфссон, один из передовых экспертов по технологиям:

«Что мы можем сделать для общего процветания? Ответ не в том, чтобы замедлить развитие технологий. Вместо того чтобы сопротивляться машинам, нам нужно с ними соревноваться. Вот стоящий перед нами великий вызов».

Теория, стоящая за идеей «прицепного вагона производительности», прямолинейна: когда производительность увеличивается, бизнес стремится увеличить и выход продукции. Для этого нужно больше рабочих, так что предприятия начинают нанимать новых людей. А когда несколько предприятий стремятся нанять людей одновременно, то начинают за них конкурировать – и повышают зарплаты.

Да, такое случается, но не всегда. Например, в первой половине XX века одним из самых динамичных секторов в экономике США была автомобильная промышленность. Ford Motor Company и General Motors (GM) одновременно вводили новое электрическое оборудование, строили более эффективные заводы, выпускали новые, усовершенствованные модели автомобилей; их производительность росла – росло и число рабочих, занятых в отрасли. От нескольких тысяч человек, выпускающих всего 2500 автомобилей в год в 1899 году, к 1920-м годам число людей в индустрии выросло более чем до 400 тысяч. К 1929 году и Ford, и General Motors продавали около 1,5 млн автомобилей в год. Благодаря такому беспрецедентному расширению производства зарплаты в отрасли, в том числе и для рабочих без образования, сильно выросли.

На протяжении большей части XX века быстро росло производство и в других отраслях – и это влекло за собой рост доходов. Стоит отметить, что с конца Второй мировой войны до середины 1970-х годов зарплаты выпускников колледжей в США росли более или менее с той же скоростью, что и зарплаты работников, имеющих только среднее образование.

К сожалению, то, что произошло дальше – и что мы видим своими глазами, – никак не сочетается с идеей «прицепного вагона», неудержимо мчащегося вперед. Распределение прибыли от увеличения производительности зависит от того, как именно изменяются технологии, и от правил, норм и ожиданий, определяющих поведение менеджмента с работниками. Чтобы в этом разобраться, поговорим о двух звеньях, связывающих между собой рост производительности и рост зарплат.

Во-первых, рост производительности увеличивает потребность в рабочих, поскольку бизнес стремится получить больше прибыли, выпуская и распространяя все больше товаров, – а для этого требуется больше рабочих рук. Во-вторых, потребность в дополнительных руках заставляет поднять зарплаты: это необходимо, чтобы привлечь и удержать рабочих.

Однако ни то, ни другое не гарантировано. Для начала, рост производительности необязательно увеличивает потребность в рабочей силе. Стандартное определение производительности – это средняя выработка на одного работника, то есть общее количество продукции, разделенное на общее число работников. Очевидно, надежда здесь на то, что по мере увеличения выработки на человека бизнес захочет нанимать все больше людей.

Но увеличение средней выработки – еще не повод для работодателя нанимать новых работников. Куда важнее для компаний предельная производительность: дополнительный вклад, который приносит работник, производя больше продукта или обслуживая больше клиентов за то же время. Понятие предельной производительности не совпадает с выработкой или со средней прибылью от каждого работника; выработка может расти, в то время как предельная производительность стоит на месте или даже уменьшается.

Когда автомобильная компания внедряет новую модель автомобиля, как делали в первой половине XX века Ford и General Motors, как правило, это повышает спрос на автомобили компании; при этом возрастают и прибыль от каждого работника, и предельная производительность. Чтобы обеспечить дополнительный спрос, компании требуются дополнительные работники – например, сварщики и красильщики, – и она готова при необходимости больше им платить. А теперь посмотрим, что произойдет, если вместо этого автопроизводитель установит у себя на заводе промышленных роботов. Большинство задач по сварке и окраске могут выполнять роботы – и выходит у них дешевле, чем когда ту же работу выполняют люди. В результате средняя производительность компании значительно возрастает, однако потребность в живых сварщиках и красильщиках снижается.

Чтобы различие между средней и предельной производительностью стало нам еще понятнее, рассмотрим известное шутливое предсказание:

«В будущем на заводе будут работать лишь двое сотрудников – человек и собака. Задача человека – кормить собаку, задача собаки – не подпускать человека к оборудованию».

Этот воображаемый завод может производить немало продукции, так что его средняя производительность – выработка, поделенная на одного сотрудника (человека), – будет очень высока. Однако предельная производительность работника здесь ничтожна: единственный сотрудник занят лишь кормлением собаки, и подразумевается, что человек с собакой спокойно могут пойти погулять – выработка от этого не снизится. Если улучшить оборудование на этом заводе, выработка повысится; но вряд ли стоит ожидать, что владельцы завода поспешат нанимать новых сотрудников с собаками – или повышать зарплату уже нанятому.

Многие новые технологии, в том числе промышленные роботы, расширяют набор задач, выполняемых машинами и алгоритмами, – и оставляют без работы людей, выполнявших эти задачи раньше. Автоматизация повышает среднюю производительность, но не повышает, а часто даже снижает предельную производительность работника.

Именно автоматизация беспокоила Кейнса; он писал о ней в начале XX века, так что проблема отнюдь не нова. Многие прославленные изобретения раннего периода британской индустриальной революции были направлены именно на то, чтобы заменить труд живых ремесленников прядильными и ткацкими станками.

Что верно для автоматизации, то верно и для многих сторон глобализации. В последние несколько десятилетий серьезные прорывы в системах связи и логистике привели к массовому выводу производства за рубеж; такие задачи, как сборка или клиентское обслуживание, теперь зачастую выполняются в других странах, где труд дешевле. Вывод производства за рубеж снижает расходы и увеличивает прибыль таких компаний, как Apple, чья продукция состоит из деталей, производимых по всему миру, а сборка почти полностью осуществляется в Азии. Работники, которые привыкли выполнять эти задачи дома, теперь остались без работы. Никакого «прицепного вагона» глобализация за собой не повлекла.

Автоматизация и вывод производства за рубеж повысили производительность, многократно увеличили прибыль корпораций, но не принесли ничего даже отдаленно похожего на общее процветание. А ведь это не единственные возможности увеличить экономическую эффективность. Существует – и существовало на протяжении истории – множество способов повысить выработку. И сейчас, наряду с автоматизацией и выводом за рубеж, есть инновации, повышающие личный вклад работника в производительность. Например, новое программное обеспечение, облегчающее работу автомобильных механиков и позволяющее достичь большей точности в работе, увеличивает предельную производительность работника. Это совсем не то же самое, что установить в цехах промышленных роботов и заменить ими людей.

Еще важнее для роста предельной производительности создание новых задач. В период грандиозной реорганизации автомобильной индустрии, предпринятой Генри Фордом начиная с 1910-х годов, многие задачи начали выполнять машины. В то же время новые методы массового производства и конвейерной сборки повлекли за собой целый ряд новых задач – конструктивных, технических, управленческих, – которые могли выполнять только люди (подробнее об этом в главе седьмой). Новые машины создают новые области применения человеческого труда, а следовательно, и новые возможности для рабочих внести свой вклад в производство и повысить свою предельную производительность.

Новые задачи играли важнейшую роль не только в раннем автопроме США, но и во всем процессе роста наемного труда и повышения зарплат на протяжении последних двух столетий. Многих популярных в наши дни профессий – рентгенологов, промышленных дизайнеров, операторов компьютеризированных механизмов, программистов, специалистов по компьютерной безопасности, аналитиков данных – 80 лет назад просто не существовало. Даже люди, занятые в профессиях, существующих уже довольно долго, – банковские служащие, преподаватели, бухгалтеры – в наше время выполняют самые разные задачи, которых не существовало до Второй мировой войны, в том числе те, что связаны с компьютерами и с современными средствами коммуникации. Почти во всех этих случаях новые задачи появились следом за технологическими достижениями и стали серьезным фактором роста занятости. Кроме того, эти задачи составляют важнейший элемент роста производительности – помогают выпускать новые продукты и эффективнее организовывать производственный процесс.

Причина, по которой не сбылись худшие опасения Рикардо и Кейнса, тесно связана с этими новыми задачами. На протяжении XX века производство быстро автоматизировалось, но это не снижало потребность в работниках, поскольку сопровождалось другими изменениями, открывавшими для людей новые рабочие места и области деятельности.

Также автоматизация промышленности может повысить занятость – в этом секторе или в экономике в целом, – если достаточно серьезно снижает расходы или повышает производительность. Новые рабочие места в этом случае могут возникать или из неавтоматизированных задач в том же секторе, или из расширения деятельности в связанных с ним секторах. Так, в первой половине XX века стремительный рост автопрома породил потребность в рабочей силе для целого ряда неавтоматизированных технических и вспомогательных функций. Не менее важно и то, что рост производительности в сфере автопрома в эти же годы повлек за собой расширение нефтяной, стальной, химической промышленности (просто вспомните, из чего делаются корпус автомобиля, шины и бензин). Кроме того, массовое производство автомашин совершило транспортную революцию – а это, особенно вместе с изменением географии больших городов, повлекло за собой возникновение и развитие новых торговых, сервисных, развлекательных предприятий.

Однако автоматизация, не дающая серьезного повышения производительности («автоматизация с потерей качества», о которой мы пишем в главе девятой), едва ли создаст много новых рабочих мест. Например, кассы самообслуживания в продуктовых магазинах не особенно влияют на производительность – они просто перекладывают задачу отсканировать покупки с кассиров на самих покупателей. С появлением касс самообслуживания магазины начали нанимать меньше кассиров, однако никакого взлета производительности, создающего новые рабочие места, не произошло. Продукты не становятся дешевле, производство продуктов не растет, так что и для покупателей ничего не изменилось.

Столь же тяжелым оказывается положение работников, когда новые технологии, как паноптикон Иеремии Бентама, служат для надзора. Улучшение наблюдения за работниками может привести к умеренному повышению производительности; но основная его задача – заставлять работников прилагать больше усилий, а также иногда снижать их вознаграждение. Подробнее мы поговорим об этом дальше.

Словом, автоматизация с потерей качества и усиление надзора за работниками никакого «прицепного вагона» за собой не влекут. И даже когда новые технологии заметно изменяют к лучшему производительность, не стоит ждать появления «прицепного вагона», если они направлены исключительно на автоматизацию без учета интересов работников. Промышленные роботы, совершившие революцию в современном производстве, не приносят рабочим никакой или почти никакой пользы, если не сопровождаются другими технологиями, предлагающими новые задачи и рабочие места. В некоторых случаях (например, так произошло в сердце американской экономики, на Среднем Западе) повальная роботизация, напротив, привела к массовым увольнениям и погрузила регион в продолжительную депрессию.

Все это приводит нас к, возможно, важнейшему понятию в мире технологий – к выбору. Зачастую перед нами мириады путей развития технологий в целях увеличения производительности – и еще больше способов эти технологии применять. Как задействовать цифровые инструменты: для надзора? Для автоматизации? Или для создания новых творческих задач? Куда направить наши усилия, на каких принципах строить будущее?

Поскольку принцип «прицепного вагона» работает далеко не всегда, а механизмов автокоррекции, направляющих прогресс в сторону общего блага, не существует, каждый наш выбор в этой сфере влечет за собой серьезнейшие последствия – и те, чье положение позволяет выбирать, приобретают все больше экономической и политической власти.

Подводя итоги, повторим, что первое звено в причинно-следственной цепи, управляющей «прицепным вагоном», зависит от конкретного выбора. Чтобы «прицепной вагон» заработал, необходимо использовать существующие технологии и развивать новые для увеличения предельной производительности работников, а не для усиления надзора, автоматизации труда или замены живых работников механическими.

Почему важен голос рабочих

К сожалению, одного повышения предельной производительности недостаточно для того, чтобы «прицепной вагон» повез нас к росту зарплат и улучшению жизненных условий для всех. Вот второе звено причинно-следственной цепи: увеличение потребности в работниках заставляет компании платить им больше. Но этого может и не произойти – по трем причинам.

Первая причина: отношения принуждения, существующие между нанимателем и наемным рабочим. На протяжении столетий, даже тысячелетий, большинство людей, занятых земледелием, оставались лично несвободны: они находились в рабстве или в кабале принудительного труда. Когда хозяин хочет, чтобы рабы трудились дольше, ему не требуется платить им больше денег. Чтобы добиться от них бо́льших усилий и получить бо́льшую выработку, он просто усиливает принуждение. При таких условиях даже революционные изобретения, такие как хлопкоочистительная машина на американском Юге, совсем не обязательно ведут к общему благу. Даже там, где нет рабства, но сохраняется принуждение, введение новых технологий может привести лишь к росту насилия и обнищанию крестьян, как мы увидим в главе четвертой.

Во-вторых, даже в отсутствие прямого принуждения работодатель вполне может не повышать зарплату вслед за повышением производительности, если его не вынуждает к этому конкуренция. Во многих ранних аграрных обществах закон привязывал крестьян к земле – это означало, что они не могли ни искать другое место работы, ни принимать предложения от других землевладельцев. Даже в Британии XVIII века наемным работникам запрещалось покидать хозяина и переходить на другое место; те, кто пытался найти работу получше, нередко попадали в тюрьму. Если единственная альтернатива работника – угодить за решетку, работодателю незачем расщедриваться на зарплату.

Этому мы находим множество подтверждений в истории. В средневековой Европе изобретение ветряных мельниц и улучшение севооборота, а также внедрение в сельское хозяйство лошадей значительно повысило производительность земледелия. Однако стандарты жизни большинства крестьян практически не изменились. Весь дополнительный продукт доставался узкому слою элиты и вкладывался прежде всего в строительство: именно в тот период по всей Европе выросли монументальные соборы. И в XVIII веке распространение промышленных станков и мануфактур в Британии поначалу вовсе не приводило к увеличению доходов рабочих, а, наоборот, часто ухудшало условия их работы и стандарты жизни. Зато хозяева мануфактур сказочно богатели.

Третья – и самая важная для современного мира – причина состоит в том, что заработную плату, как правило, не формирует стихийная сила рынка; за нее приходится бороться. Современная корпорация благодаря своему положению на рынке, размаху и владению новыми технологиями, как правило, способна получать значительную прибыль. Например, когда Ford Motor Company, приняв на вооружение новые методы массового производства, начала производить дешевые и качественные автомобили, это оказалось чрезвычайно выгодным делом. Основатель компании Генри Форд в начале XX века стал одним из богатейших предпринимателей мира.

Экономисты называют такие сверхприбыли «экономической рентой» (или просто «рентой»), подчеркивая, что они значительно превышают нормальную доходность капитала, которой могут ожидать акционеры, учитывая риски таких инвестиций. Там, где на сцену выходит экономическая рента, зарплаты рабочих определяются уже не только безличными силами рынка, но и возможностью «поделить ренту» – способностью рабочих добиться, чтобы часть этих прибылей перепадала им.

Один из источников экономической ренты – власть на рынке. В большинстве стран количество бизнес-команд, действующих в одном секторе, ограничено, и возможность войти в сектор, как правило, определяется наличием необходимого капитала. В 1950–1960-х годах бейсбол в США приносил огромную прибыль, однако сами игроки получали не так уж много, даже когда доходы от телетрансляций осыпали бейсбольные команды золотым дождем. Ситуация начала меняться с конца 1960-х, когда игроки нашли способы организоваться и потребовать более справедливого распределения доходов. В наше время владельцы бейсбольных команд по-прежнему процветают, однако вынуждены делиться со спортсменами намного большей долей ренты, чем ранее.

Наниматели могут делиться рентой и для того, чтобы расположить работников к себе и мотивировать их трудиться усерднее, и потому, что этого требуют господствующие общественные нормы. 5 января 1914 года Генри Форд совершил свой прославленный шаг навстречу рабочим – ввел гарантированную минимальную оплату труда, пять долларов в день, чтобы удержать рабочих на предприятии, уменьшить число прогулов, а также, возможно, снизить риск забастовок. С тех пор к подобным мерам прибегают многие наниматели, особенно когда становится трудно нанимать и удерживать сотрудников или когда мотивированность сотрудников критически важна для успеха корпорации.

В целом можно сказать, что, даже если Рикардо и Кейнс ошиблись в частностях, суть они уловили верно: рост производительности не влечет за собой непременное, автоматическое повышение благосостояния для всех. Это возможно только при условии, что новые технологии повышают предельную производительность работника, а компании делятся полученной в результате прибылью со своими сотрудниками.

И, что еще важнее, конечный итог зависит от того, какие дороги мы выбираем – на экономическом, социальном, политическом уровне. Новые машины и технологии не нисходят на нас в готовом виде с небес. Мы сами решаем, какими им быть: направить ли их на автоматизацию и надзор, чтобы снизить стоимость ручного труда, или создать новые задачи, обеспечив благосостояние наемных работников. Они могут стать источником общего блага или растущего неравенства в зависимости от того, как мы их используем и в какую сторону направляем наш научно-технический поиск.

В принципе такие решения следовало бы принимать обществу в целом. На практике их принимают управленцы, предприниматели, идеологи и иногда политические лидеры. Именно их выбор определяет, кому прогресс принесет благо, а кому – лишь беды и горькое разочарование.

Осторожный оптимизм

В последние десятилетия неравенство стремительно растет, многие представители рабочих профессий оказываются не у дел, и «прицепной вагон» производительности не спешит на помощь; однако не стоит впадать в отчаяние. Наука действительно совершает прорыв за прорывом, и у нас остается немало возможностей обеспечить общее процветание на основе новых научных открытий, если мы решимся развернуть колесницу прогресса и двинуться в ином направлении.

Технооптимисты правы в одном: цифровые технологии действительно совершили революцию в процессе научного поиска. Совокупные знания всего человечества теперь доступны каждому. Ученые получили доступ к неисчислимым новым инструментам наблюдения и измерения, от атомных микроскопов до МРТ и сканирования мозга. А мощные компьютеры позволяют обрабатывать огромные массивы данных с такой скоростью и точностью, какая показалась бы невероятной еще 30 лет назад.

Научная работа строится кумулятивно: в своей работе ученые опираются друг на друга. До недавних пор научные знания распространялись медленно. В XVII веке Галилео Галилей, Иоганн Кеплер, Исаак Ньютон, Готфрид Вильгельм Лейбниц, Роберт Гук и другие ученые делились своими открытиями в письмах, доходивших до адресатов недели или даже месяцы спустя. Свою гелиоцентрическую систему, в которой Земля вращалась вокруг Солнца, Николай Коперник создал в первом десятилетии XVI века. Письменно Коперник изложил свою теорию в 1514 году, однако самая известная его книга «Об обращении небесных сфер» была опубликована только в 1543-м. С 1514 года прошло почти столетие, прежде чем Кеплер и Галилей, опираясь на работу Коперника, начали свои исследования; и еще более 200 лет минуло, прежде чем его идеи стали всеобщим достоянием.

В наше время научные открытия – особенно те, в которых есть острая необходимость, – распространяются со скоростью света. Создание новой вакцины обычно занимает годы, но Moderna Biotechnology Incorporated предложила вакцину от коронавируса всего через 42 дня после 10 января 2020 года – дня, когда шиповидный белок SARS-Cov-2 был впервые описан в научной публикации. Полная разработка, тестирование и одобрение вакцины, предлагающей надежную и эффективную защиту от серьезной болезни, вызываемой вирусом COVID, заняли меньше года. Никогда еще барьеры на пути распространения идей и технических новинок не были так слабы, а кумулятивная сила науки – так велика.

Однако, чтобы обратить эти достижения на благо миллиардов людей по всему миру, нам необходимо изменить направление работы. Начать следует с противостояния слепому технооптимизму нашего времени, а затем разработать новые пути использования открытий и инноваций.

Хорошая и в то же время плохая новость заключается в том, что мы используем знание и науку в соответствии со своим ви́дением – с нашим пониманием того, как превращать знания в технологии и методы для решения конкретных проблем. Именно видение определяет наши цели и подсказывает, как их достичь, какие альтернативные методы рассматривать, а какие нет и что в итоге считать приобретением, а что – потерей. Короче говоря, наше видение – это то, чего мы ожидаем от новых технологий и как определяем их потенциальные плюсы и минусы.

К сожалению, даже в лучшие времена направление научного поиска и то, как мы используем уже известные инновации, задают в первую очередь власть имущие. Таким образом, новые технологии и их применение оказываются тесно связаны со взглядами и интересами влиятельных людей – и нередко дорого обходятся всем остальным. К счастью, и наше видение, и наш выбор можно изменить.

Общее видение, присущее изобретателям, критически важно для постепенного накопления знаний и играет центральную роль в том, как все мы используем новые технологии. Возьмем паровой двигатель, преобразивший европейскую, а затем и мировую экономику. Быстрый прогресс в этой сфере с начала XVIII века основывался на общем понимании проблемы, требующей решения: понять, как выполнять механическую работу при помощи пара. Первый широко известный паровой двигатель создал Томас Ньюкамен примерно в 1712 году. Полвека спустя Джеймс Уатт и его деловой партнер Мэтью Боултон усовершенствовали конструкцию Ньюкамена, отделив конденсатор и разработав новый вариант двигателя, более эффективный и коммерчески намного более успешный.

Общий взгляд на проблему очевиден в том, чего и как пытались достичь эти изобретатели – научиться при помощи пара двигать поршень в цилиндре вперед-назад, таким образом совершая работу, а затем оптимизировать этот двигатель для применения в самых разных областях. Общее видение не только позволяло им учиться друг у друга, но и означало, что они будут решать поставленную задачу схожим образом. Поначалу они сосредоточились на так называемом атмосферическом двигателе, в котором конденсированный пар создает внутри цилиндра вакуум и поршень движется под действием атмосферного давления. Другие возможности – например, паровой двигатель высокого давления, впервые описанный Якобом Леупольдом в 1720 году, – все дружно игнорировали. Двигатели высокого давления, в которых использовались два поршня – вверх их двигало давление пара, а вниз сила земного притяжения, – распространились только в XIX веке.

Кроме того, видение этих ранних разработчиков паровых двигателей включало в себя высокую мотивацию и полное пренебрежение к «сопутствующим потерям», которые приносили их изобретения, – например к судьбам малолетних детей, надрывающихся на работе в угольных шахтах, осушение которых стало возможно только благодаря мощным паровым насосам.

Что верно для паровых двигателей, верно и для всех прочих технологий. Ни одна технология не существует в отрыве от стоящего за ней видения. Мы ищем пути решения проблем, с которыми сталкиваемся (это видение). Представляем себе, какие инструменты могли бы нам помочь (тоже видение). Из многочисленных путей, открытых перед нами, выбираем два-три и сосредотачиваемся на них (тоже одна из сторон видения). Затем на основе этого понимания начинаем экспериментировать, пробуем разные подходы, что-то изобретаем. По ходу возникают препятствия, случаются неудачи, обнаруживается «цена вопроса»; почти наверняка всплывают неожиданные последствия – в том числе чьи-то потенциальные страдания. Нас это останавливает? Заставляет задуматься – и, быть может, даже отказаться от своей мечты? Или мы мчимся вперед, несмотря ни на что? Это тоже зависит от видения.

Но чем определяется, какое видение возьмет верх? Хоть речь и идет о том, как лучше использовать наши коллективные знания, решающими факторами становятся здесь вовсе не научные и не строго логические соображения. Выбор в этом контексте определяет власть и сила – прежде всего сила убеждения, о которой мы поговорим в главе третьей, – поскольку разные решения несут выгоду разным людям. У кого больше власти – у того и больше шансов убедить остальных в правоте своего видения, чаще всего тесно связанного с личными интересами. А тот, кому удается превратить свои идеи в общее видение, укрепляет свое положение в обществе и обретает дополнительную власть.

Не будем обманываться монументальными технологическими достижениями человечества. Мы по-прежнему готовы попасть в ловушку общего видения. Компании вкладывают деньги в то, что их управленцы считают наиболее выгодными решениями. Если компания, например, устанавливает новые компьютеры – значит, прибыль от них превысит их стоимость. Но в мире, где наши действия подчиняются общему видению, таких гарантий нет. Если убедить всех в том, что нам совершенно необходим искусственный интеллект, все начнут внедрять технологии, основанные на искусственном интеллекте, даже там, где существуют иные и, возможно, более выгодные пути организации производства. Схожим образом, если большинство исследователей развивают машинный интеллект в определенном направлении, скорее всего, другие покорно, даже слепо, двинутся по их стопам.

Еще более серьезные последствия возникают у наших решений, когда речь идет об универсальных технологиях, таких как электричество или компьютеры. Универсальные технологии создают платформу, на которой можно разработать множество практических решений, полезных (а иногда и вредоносных) во многих областях, для множества групп людей. И платформы также можно развивать в самых разных направлениях.

Электричество, например, не только стало более дешевым источником энергии, но и открыло дорогу множеству инноваций: радиоприемникам, бытовой технике, кинопродукции, телевидению. Сделало возможной фундаментальную реорганизацию промышленности: улучшилось освещение, появилась возможность индивидуального питания станков, стало возможно выполнять новые, более сложные и точные технические задачи. Основанные на электричестве новшества увеличили потребность в сырье и других материалах, например химикатах и топливе, а также в перевозках и продаже готовых изделий. Это привело к созданию новых пластмасс, красок, металлов, средств передвижения, которые затем использовались в других промышленных отраслях. А еще электричество создало условия для куда более серьезного, чем прежде, промышленного загрязнения окружающей среды.

Хотя многоцелевые технологии можно развивать очень по-разному, оказавшись в плену общего видения, люди начинают видеть лишь одну возможную траекторию; им становится трудно оторваться от нее и исследовать другие, быть может, более выгодные для общества. Горстка людей принимает решения – большинство с ними пассивно соглашается. Так естественный ход прогресса оказывается искривлен – в пользу тех, кто обладает властью, принимает решения и навязывает свое видение другим, и против тех, чьи голоса в обществе не слышны.

Возьмем для примера решение китайской Коммунистической партии ввести систему социального кредита, которая собирает информацию о частных лицах, компаниях, государственных организациях, следя за их надежностью и за тем, соблюдают ли они установленные правила. В 2009 году эта система была впервые введена на местном уровне, теперь действует уже по всей стране – и заносит в черные списки людей и организации, которые высказывают или публикуют в соцсетях что-либо, идущее вразрез с линией партии. Это решение, повлиявшее на жизнь 1,4 миллиарда человек, приняли несколько партийных лидеров вместе с главами китайских IT-гигантов, таких как Ali Baba или Baidu. Мнения тех, чью свободу слова и собраний, возможность получить образование, работу в госструктуре, путешествовать, даже получать жилье и госуслуги теперь ограничивает эта система, разумеется, никто не спрашивал.

И такое происходит не только в авторитарных государствах. В 2018 году основатель и директор Facebook[2] Марк Цукерберг объявил: алгоритмы работы его соцсети будут модифицированы так, чтобы облегчить пользователям «значимое социальное взаимодействие». На практике это означало, что платформа приоритизирует в новостной ленте посты от других пользователей, в первую очередь от родных и друзей, и пессимизирует выдачу постов от новостных агентств и известных брендов. Цель этих изменений состояла в том, чтобы увеличить вовлеченность пользователей, ведь люди с бо́льшим интересом читают и чаще «лайкают» посты своих знакомых. Основным последствием стало то, что пользователи начали больше времени проводить в Facebook с последующим обвальным распространением фейковых новостей и ростом политической поляризации: необъективные и попросту лживые посты теперь стремительно распространялись от одного пользователя к другому. Эта перемена повлияла не только на почти 2,5 миллиарда пользователей платформы – политические последствия этого сказались еще на миллиардах людей, не присутствующих в Facebook. А кто принял решение? Сам Цукерберг, главный исполнительный директор компании Шерил Сэндберг и еще несколько лиц из топ-менеджмента. Никто не посоветовался ни с пользователями платформы, ни с гражданами пострадавших от этого стран.

Что стояло за решениями китайской Коммунистической партии и Facebook? Ни в том, ни в другом случае они не были продиктованы принципами науки и техники. Не были они и очевидными следующими шагами на каком-то логически неизбежном пути прогресса. В обоих случаях мы видим разрушительную роль своекорыстных интересов – желания заткнуть рот оппозиции или повысить доходы от рекламы. Центральное место занимает взгляд руководства страны/компании на то, как должно быть организовано сообщество и чему в нем следует отдавать приоритет. Но еще важнее то, как высокие технологии используются для контроля: над политическими взглядами населения в случае Китая и над общественной активностью людей и информацией о них – в случае Facebook.

Вот что упустил Фрэнсис Бэкон и понял Г. Дж. Уэллс, имея преимущество в 275 лет истории человечества: технологии – это власть не только над природой, но и над собратьями-людьми. Дело не только в том, что от внедрения технических новинок одни выигрывают больше, чем другие. Речь о более фундаментальном принципе: различные способы организации производства обогащают и наделяют властью одних, ввергая в нищету и лишая власти других.

Эти соображения столь же важны для направления научно-технического поиска и в других сферах. Управленцы и владельцы бизнесов зачастую стремятся увеличить автоматизацию и усилить надзор, поскольку это позволяет им увеличить контроль над производством продукции, сэкономить на зарплатах и ослабить рабочее движение. Эта их потребность преобразуется в стимуляцию ученых и требование от них искать новые пути автоматизации и надзора – даже если развитие других технологий, не столь враждебных работникам, скорее поможет повысить производительность и найти путь к общему процветанию.

И в этих случаях общество может стать заложником видения, сформированного представителями власти и отвечающего их интересам. Подобное видение помогает лидерам в области бизнеса и высоких технологий осуществлять планы, делающие их еще богаче, влиятельнее, могущественнее. Элиты могут убеждать себя: что хорошо для них – хорошо и для общего блага. Могут даже прийти к мысли, что на благородном пути прогресса оправданы любые жертвы – особенно если высокую цену платят молчаливые и незаметные члены общества. Вдохновляемые таким эгоистичным видением, лидеры отрицают, что существует множество путей развития, имеющих очень разные последствия. Могут даже оскорбиться, если указать им на альтернативы.

Неужели от гибельных идей, навязываемых людям без их согласия, нет никакой защиты? Как остановить влияние классовых предрассудков на развитие высоких технологий? Неужели мы обречены бегать в колесе, где сменяют друг друга горделивые и эгоцентричные фантазии, определяющие собой наше будущее?

Нет. Не стоит отчаиваться: история учит нас, что более инклюзивное видение – такое, которое прислушивается к голосам более широкого круга и яснее представляет себе последствия для всех, – вполне возможно. Общее процветание возможно там, где предприниматели и разработчики новых технологий вынуждены считаться с какими-то иными силами и отвечать перед ними; в этом случае методы производства и инновации развиваются в большем согласии с интересами простых людей.

Инклюзивное видение не избегает спорных вопросов – например о том, стоит ли выгода для одних той цены, которую неизбежно заплатят другие. Оно оценивает все последствия социальных решений и не затыкает рты тем, кто от них не выигрывает.

Держаться ли нам узкого, эгоцентрического видения или перейти к более инклюзивному – тоже вопрос выбора. Исход зависит от того, найдутся ли в обществе альтернативные источники власти, сумеют ли те, кто не вхож в высокие кабинеты, организоваться и заставить себя услышать. Если мы не хотим подчиняться видению правящих элит, то должны найти способы им противостоять и противопоставлять их эгоизму свое, более инклюзивное видение. К сожалению, в век искусственного интеллекта это становится все сложнее.

Огонь нашего времени

На заре истории жизнь человечества преобразил огонь. Древнейшие слои, обнаруженные при раскопках в Сварткрансе, пещере в Южной Африке, показывают нам человеческие кости, обглоданные хищниками – медведями и крупными кошачьими. Для крупнейших хищников тех времен человек был легкой добычей. Особую опасность представляли темные места вроде пещер – нашим предкам приходилось их избегать. Но вот в этой пещере появляются первые следы огня – слой прогоревших углей возрастом приблизительно в 1 млн лет. И дальше археологические находки показывают совершенно обратную картину: начиная с этого времени основная масса костей в пещере – не человеческие. Они принадлежат животным. Овладев огнем, древние гоминиды смогли изгнать хищников из пещер, поселились там – и сами стали хищниками.

Ни одна другая технология за последние 10 000 лет даже близко не оказала такого фундаментального влияния на всю нашу жизнь. Но сейчас – по крайней мере, если верить его пропагандистам, – появился новый кандидат на пьедестал – искусственный интеллект (ИИ). Директор Google Сундар Пичаи говорит об этом без обиняков:

«ИИ, возможно, самый важный проект в истории человечества. На мой взгляд, он принесет более серьезные перемены, чем электричество или даже огонь».

ИИ – это название отрасли информатики, разрабатывающей «разумные» машины, то есть машины и алгоритмы (инструкции по решению проблем), способные выполнять сложные высокоуровневые задачи. Современные разумные машины делают то, что еще пару десятилетий назад казалось невозможным. Примеров множество: программы распознавания лиц, поисковики, угадывающие, что мы хотим найти, системы рекомендаций, предлагающие продукты, которые нам больше всего понравятся (или, как минимум, которые мы с наибольшей вероятностью купим). Многие современные системы общаются с людьми с помощью естественного языка, преобразуя компьютерные запросы и команды в человеческую речь. Сири, созданная Apple, или поисковик Google – примеры систем, основанных на ИИ, широко известных и распространенных во всем мире.

Энтузиасты ИИ указывают и на некоторые впечатляющие достижения. Программы ИИ умеют распознавать тысячи различных предметов и образов, осуществляют перевод простых текстов более чем на сто языков. Помогают диагностировать рак. Делают инвестиции – порой успешнее популярных финансовых аналитиков. Помогают юристам и их помощникам просеивать тысячи документов и находить среди них те, что могут пригодиться в деле. Переводят инструкции, данные на естественном языке, в компьютерный код. Даже сочиняют музыку, отдаленно напоминающую Баха, и пишут газетные статьи (впрочем, бессодержательные и скучные).

В 2016 году компания по разработке ИИ DeepMind выпустила AlphaGo – программу для игры в го, победившую одного из двух лучших игроков в мире. Год спустя за ней последовала AlphaZero – шахматная программа, способная побить любого гроссмейстера. Стоит отметить, что это была самообучающаяся программа, и сверхчеловеческого уровня она достигла лишь после девяти часов непрерывной игры с самой собой.

Эти победы воодушевили общество; теперь мы со всех сторон слышим, что ИИ изменит все стороны нашей жизни – и исключительно к лучшему. С его помощью человечество достигнет здоровья, процветания и иных похвальных целей. Как гласит подзаголовок недавно вышедшей книги на эту тему: «Искусственный интеллект преобразит все». Или, как выразился Кай-Фу Ли, бывший глава китайского Google: «ИИ станет самой преобразующей технологией в истории человечества».

Но что, если и здесь найдется ложка дегтя? Что, если ИИ полностью разрушит рынок труда, на котором зарабатывает себе на жизнь большинство из нас, и безмерно увеличит экономическое неравенство? Что, если главным результатом его внедрения станет не рост производительности, а перераспределение власти и богатства – от обычных людей к тем, кто контролирует информацию и принимает ключевые корпоративные решения? Что, если на этом пути ИИ отбросит в нищету миллиарды жителей развивающихся стран? Усилит и укрепит существующие предрассудки – например, связанные с цветом кожи? Уничтожит демократические институты?

Число свидетельств, что эти опасения вполне оправданы, неизменно растет. По-видимому, развитие ИИ движется по траектории, умножающей неравенство не только в индустриальных странах, но и во всем мире. Опираясь на огромные массивы данных, собранные IT-компаниями и авторитарными правительствами, ИИ уже сейчас душит демократию и укрепляет автократию. Мы увидим в девятой и десятой главах, насколько глубоко и обширно его влияние и на экономику, хотя на нынешнем своем пути развития ИИ почти не повышает нашу производительность. Учитывая все это, новейший энтузиазм по поводу ИИ приходится признать лишь новой версией старого технооптимизма, с одинаковым восторгом приветствующего и автоматизацию, и усиление надзора, и выбрасывание обычных людей на обочину жизни.

Однако большинство лидеров в сфере высоких технологий не принимают эти опасения всерьез. Мы только и слышим, сколько добра принесет нам ИИ. А если возникнут какие-то проблемы… что ж, это неизбежно, но долго они не продлятся, и их будет легко исправить. Кто-то пострадает от ИИ? Есть выход: делать больше ИИ!

Например, основатель DeepMind Демис Хассабис не просто считает, что «ИИ станет самой важной из всех когда-либо изобретенных технологий», – он уверен:

«Углубляя нашу способность задаваться вопросами „как“ и „почему“, ИИ раздвинет границы наших познаний и откроет новые направления научного исследования, а это улучшит жизнь миллиардов людей».

Он не единственный. Схожие заявления мы слышим от целого ряда экспертов. Робин Ли, один из основателей китайского интернет-поисковика Baidu и инвестор нескольких компаний, лидирующих в разработке ИИ, утверждает: «Революция разума станет благотворной революцией как в нашем производстве и образе жизни, так и в образе мышления».

Многие идут еще дальше. Рэй Курцвейл, известный топ-менеджер, изобретатель и публицист, уверенно доказывает, что набор технологий, связанных с ИИ, очень скоро поможет нам достичь «сверхразумности» или «сингулярности» – иначе говоря, нам откроется путь к безбрежному процветанию и достижению всех наших материальных целей, а может быть, и нематериальных тоже. Он верит, что программы ИИ превзойдут по своим способностям человека настолько, что откроют в себе новые, сверхчеловеческие способности – или же, словно в фантастическом романе, сольются с людьми и породят сверхлюдей.

Справедливости ради заметим, что не все лидеры в IT-сфере так оптимистичны. Миллиардеры Билл Гейтс и Илон Маск, оба носившие звание «самого богатого человека в мире», уже выразили опасение по поводу злонамеренного или бесконтрольного ИИ и последствий ничем не ограниченного развития ИИ для будущего Земли. Однако оба согласны с Хассабисом, Ли, Курцвейлом и многими другими в одном: технологии в целом несут благо, так что в решении проблем человечества можно и нужно полагаться на технологии (в том числе цифровые). По словам Хассабиса,

«нам придется либо существенно улучшить поведение человека – сделать людей более альтруистичными, дальновидными, щедрыми, склонными к сотрудничеству, – либо существенно улучшить наши технологии».

Все эти идеологи ни минуты не сомневаются в том, что технологические изменения всегда служат прогрессу. Принимают за аксиому, что технологии помогут решить любые социальные проблемы. Если поначалу миллиарды людей окажутся ущемлены, беспокоиться не стоит: скоро польза от новых технологий дойдет и до них. Все, что от нас требуется, – верить в прогресс и смело идти вперед.

Один из основателей PayPal и LinkedIn Рейд Хоффман говорит:

«Возможно ли, что нас ждут трудные двадцать лет? Вполне возможно. Но когда трудишься ради прогресса, твое будущее всегда будет лучше настоящего».

Подобная вера в благотворную силу прогресса не нова, как мы уже видели в прологе. Подобно Фрэнсису Бэкону, мы склонны расценивать любые технологические прорывы как изобретение огня – то, что делает нас хозяевами положения и позволяет «сравнять счет» с природой. Благодаря огню человек перестал быть жалкой добычей и превратился в самого опасного хищника на планете. Многие другие технологии мы рассматриваем в том же ключе: расстояния побеждаем колесом, темноту – электричеством, болезни – медициной.

Однако, что бы ни твердили нам со всех сторон, не следует верить, что избранный путь несет благо для всех; эффект «прицепного вагона» зачастую слаб и никогда не возникает автоматически. И сейчас перед нами не неудержимый ход прогресса, ведущий к всеобщему процветанию, а влиятельное общее видение, распространенное среди лидеров первого ряда в IT-сфере. Это видение сосредоточено на автоматизации, усилении надзора и массовом сборе данных – принципах, которые и подрывают общее благосостояние, и ослабляют демократию. И то, что одновременно они увеличивают богатство и власть самих этих лидеров за счет большинства простых людей, вовсе не случайное совпадение.

Эта динамика уже создала «новую олигархию» – тесный круг лидеров в IT-сфере, людей со схожим бэкграундом, мировоззрением, установками… и, к сожалению, с очень схожими «слепыми пятнами». Речь идет именно об олигархии, поскольку эта небольшая кучка людей с общим взглядом на мир монополизирует социальную власть и не обращает внимания на то, сколь разрушительны ее действия для людей безвластных и безответных. Могущество этой группировки зиждется не на танках и ракетах, а на доступе в коридоры власти и возможности влиять на общественное мнение.

Видение этой олигархии так убедительно, поскольку приносит блестящие коммерческие успехи. Поддерживает его и привлекательный нарратив об изобилии и власти над природой, которую принесут нам новые технологии, особенно искусственный интеллект со своими безграничными возможностями. У этой олигархии есть харизма – своеобразное обаяние «ботанов». Важнее всего, что эти современные олигархи очаровывают влиятельных опекунов общественного мнения: журналистов, других крупных бизнесменов, политиков, ученых, всевозможных интеллектуалов. Везде, где ведутся споры о важных вопросах, видение новых олигархов всегда на почетном месте, первое у микрофона.

Для всех нас жизненно важно ограничить аппетиты этой новой олигархии – и не только потому, что она угрожает нашему благосостоянию. Настало время действовать, потому что в одном эти лидеры правы: в нашем распоряжении немыслимые прежде орудия. Цифровые технологии безмерно расширили границы того, на что способно человечество. Но эти орудия должны быть употреблены на пользу людям. А этого не произойдет, пока мы не бросим вызов мировоззрению, доминирующему среди нынешней мировой технократии. Это мировоззрение основано на определенном (и неточном) прочтении истории человечества, на превратном понимании того, как влияют на человечество инновации. Давайте же начнем с переоценки этой истории.

О содержании этой книги

Далее в книге мы разовьем идеи, высказанные в этой главе, и дадим экономическому и социальному развитию последнего тысячелетия новую интерпретацию – покажем его как борьбу за направление развития технологий, соперничество между разными типами прогресса, поговорим о том, кто и почему при этом выигрывал, а кто проигрывал. Поскольку предмет нашего исследования – технологии, мы сосредоточимся в основном на тех частях света, где происходили самые важные и значительные технологические прорывы. Сперва это Западная Европа и Китай – в отношении сельского хозяйства; в период индустриальной революции – Британия и США; и, наконец, США и Китай – в цифровых технологиях. На протяжении всей книги мы показываем, как в разное время в разных странах принимались различные решения, а также освещаем влияние технологий, создающихся в передовых экономиках, на весь остальной мир по мере их добровольного или недобровольного распространения.

Глава вторая («Канальное зрение») начинается с исторического примера, показывающего, как мощное видение, поначалу подкрепленное успехами, может завести нас в тупик. Успех французских инженеров в создании Суэцкого канала резко контрастирует с позорным провалом в Панаме, где они попытались применить те же идеи. Фердинанд де Лессепс убедил тысячи инвесторов и инженеров поддержать неработающий план постройки канала на уровне моря через Панамский перешеек, соединяющий Тихий океан с Атлантическим; в результате более 20 000 человек настигла безвременная смерть, еще больше разорились. Эта история – предостережение всем энтузиастам высоких технологий: грандиозное видение, основанное на прошлых успехах, может привести к катастрофе.

Глава третья («Сила убеждения») показывает центральную роль убеждения в том, как мы принимаем значимые для общества решения, в том числе касающиеся новых технологий. Мы объясняем, как сила убеждения укоренена в политических институтах и в способности определять повестку дня, и подчеркиваем важность баланса сил и более широкой выборки голосов, способных уравновесить самоуверенность и эгоцентризм элиты.

Глава четвертая («Как взращивают нищету») применяет наши основные идеи к эволюции земледельческих технологий с начала оседлого земледелия в эпоху неолита до значительных перемен в организации пахотных земель и технике производства, произошедших в Средние века и раннее Новое время. В этих важнейших для человеческой цивилизации эпизодах мы не находим никаких признаков автоматического «прицепного вагона производительности». Серьезнейшие изменения в технике земледелия обогащали и наделяли властью в основном немногочисленную элиту, а тем, кто работал на земле, не давали почти ничего, ведь у крестьян не было ни политической, ни общественной власти, а видение элит не включало в себя заботу о простом народе.

В главе пятой («Революция людей среднего рода») мы переосмысляем индустриальную революцию, одно из важнейших экономических преобразований в мировой истории. Об индустриальной революции написано очень много, но в исследованиях часто недооценивается новое видение людей, ставших локомотивом перемен, – предпринимателей, бизнесменов, представителей вышедшего на первый план среднего класса. Их взгляды, их мечты коренились в общественных переменах, которые начиная с XVI–XVII веков вывели англичан «среднего слоя» на арену истории. Двигателем индустриальной революции стали амбиции этих новых людей, жаждущих сколотить состояние и добиться высокого положения в обществе; однако их видение было очень далеко от инклюзивного. Мы обсудим, как шли политические и экономические перемены и как в соответствии с ними рождалось новое представление о том, кто и как способен повелевать природой.

Глава шестая («Жертвы прогресса») обращается к последствиям этого нового видения. Она объясняет, каким образом первая фаза индустриальной революции ввергла большинство людей в бедность и бесправие: это стало результатом серьезного предубеждения в пользу автоматизации и того, что в вопросах новых технологий и заработной платы рабочие не имели права голоса. Не только на экономические условия жизни, но и на здоровье и независимость значительной части населения индустриализация оказала разрушительный эффект. Эта ужасная картина начала меняться лишь во второй половине XIX века, когда обычные люди, организовавшись, сумели настоять на экономических и политических реформах. Перемены в обществе изменили направление развития технологий и подняли зарплаты. Но это была лишь скромная победа; на пути к общему процветанию западным странам предстоял еще долгий путь.

Глава седьмая («Трудный путь») – это обзор яростных битв за направление развития технологий, размер зарплат и за направление политики в более широком смысле слова, заложивших основы самого впечатляющего периода экономического роста на Западе. В течение трех десятилетий после Второй мировой войны США и другие индустриальные страны переживали стремительный экономический рост, приведший к улучшению жизни большинства демографических групп. Эти экономические тренды развивались одновременно с другими социальными преобразованиями – распространением образования, созданием общедоступного здравоохранения, увеличением продолжительности жизни. Мы объясняем, как и почему технологические перемены не только автоматизировали труд, но и создали для рабочих новые возможности, и как это было связано с институциональными условиями, способствовавшими балансу сил.

В главе восьмой («Цифровой ущерб») мы обращаемся к современности и говорим о том, как западные страны свернули с прежнего пути и отказались от модели всеобщего процветания, господствующей в первые послевоенные десятилетия. Центральным элементом этого разворота стала перемена в направлении развития технологий: вместо того чтобы создавать новые возможности для работников, теперь мы сосредоточились на автоматизации работы и снижении стоимости труда. Такое перенаправление усилий не было неизбежным: это произошло из-за недостатка давления со стороны рабочих, слабости профсоюзов и недостаточного государственного регулирования. Именно эти социальные тренды остановили движение к общему процветанию, а затем и повернули его вспять.

Глава девятая («ИИ с потерей качества») объясняет, как видение, господствующее с 1980-х годов и уже заведшее нас в тупик, начало определять наши представления о следующей фазе развития цифровых технологий – искусственном интеллекте и как это представление усилило и обострило тренд растущего экономического неравенства. Что бы ни рассказывали нам лидеры в IT-сфере, мы видим, что в большинстве человеческих задач существующие технологии ИИ пока приносят лишь очень ограниченную пользу. Кроме того, использование ИИ для наблюдения за рабочим местом не только способствует неравенству, но и лишает работников личной свободы. Хуже того: современные тренды развития ИИ обещают глобальный экспорт автоматизации – а это значит, что нескольким десятилетиям экономического подъема в развивающихся странах придет конец. Всего этого вполне можно избежать. В этой главе мы показываем, что ИИ, как и всепоглощающий интерес к «разумным машинам», отражает лишь один конкретный путь развития цифровых технологий – путь, который прямо влияет на распределение благ, обещая обогатить узкую прослойку, а всех остальных оставить за бортом. Чем трудиться над созданием искусственного разума, плодотворнее было бы сосредоточиться на «полезных машинах» – на том, какую наибольшую пользу машина может принести человеку, например, дополняя и усиливая возможности работника. Мы показываем также, что в прошлом именно концепция «полезной машины» принесла нам самые значительные и продуктивные применения цифровых технологий. Однако сейчас она все более и более отодвигается в тень; на первый план выходят «разумные машины» и автоматизация.

В главе десятой («Демократия трещит по швам») говорится, что нам угрожают и более серьезные проблемы: массовый сбор и анализ данных при помощи методов ИИ интенсифицирует надзор за гражданами, осуществляемый и правительствами, и частными компаниями. В то же время бизнес-модели, создаваемые с участием ИИ и основанные на принципах таргетированной рекламы, распространяют дезинформацию и пестуют политический радикализм. Нынешний путь развития ИИ плох и для экономики, и для демократии, и эти две проблемы, к несчастью, подпитывают и усиливают друг друга.

В главе одиннадцатой («Великий разворот») мы подытоживаем разговор некоторыми соображениями о том, как обратить это движение к катастрофе вспять. Здесь мы предлагаем план перенаправления технологических перемен, основанный на изменении нарратива, выстраивании противодействующих сил и создании технических, законодательных, политических решений, призванных противостоять конкретным предрассудкам и стереотипам, лежащим в основе технооптимизма.

Глава вторая
Канальное зрение

«Ступай осторожно,
Зависть не буди
В блаженных богах –
Гордыни беги!»

К. С. Льюис, «Стихотворения», 1964 год

«Если бы комитет постановил строить канал со шлюзами, я бы просто надел шляпу и уехал домой».

Фердинанд де Лессепс, 1880 год, рассказывая о планах по строительству Панамского канала

23 мая 1879 года, в пятницу, Фердинанд де Лессепс произнес речь на Congrès International d’Études du Canal Interocéanique – Международном конгрессе по созданию межокеанского канала. Делегаты со всего мира съехались в Париж, чтобы обсудить, как лучше осуществить один из самых амбициозных строительных проектов века – связать Тихий и Атлантический океаны каналом, проходящим через Центральную Америку.

В первый день конференции, несколькими днями ранее, Лессепс не сомневался, что с его предложением – каналом через Панаму, расположенном на уровне моря, – никто спорить не станет. Современники вспоминали, что первое заседание он завершил шуткой: «Господа, если мы поспешим с этим проектом à l’Américaine [«на американский манер» (фр.) – прим. пер.], то пророем перешеек к следующему вторнику!»

Но представители США не улыбнулись в ответ. Они предлагали провести канал через Никарагуа: по их расчетам, это предполагало больше инженерных и экономических выгод. Кроме того, как американцы, так и многие другие присутствующие эксперты вовсе не были убеждены, что для Центральной Америки вообще подойдет канал на уровне моря. Многие делегаты предлагали подробнее обсудить возможные альтернативы. Однако Лессепс уперся. Канал должен быть построен в Панаме – и на уровне моря, без всяких шлюзов.

Видение, которым руководствовался Лессепс, держалось на трех предубеждениях, которые он разделял безоговорочно. Первым был технооптимизм по версии XIX века. От прогресса выигрывают все; а трансокеанские каналы, созданные с применением новейших технических достижений эпохи и значительно сокращающие время, необходимое для доставки грузов по морю, несомненно, двигают вперед прогресс. Если же на пути к созданию такой инфраструктуры и вырастут какие-то препятствия, наука и техника немедленно придут на помощь. Вторым была вера в могущество рынка: даже самые масштабные проекты можно финансировать исключительно частным капиталом, затем распределять между инвесторами полученную прибыль – и так прокладывать еще один путь служения общественному благу. Третьим было «слепое пятно», характерное для той эпохи. Под «общим благом» Лессепс понимал исключительно благо европейцев; судьба неевропейского населения его очень мало волновала. В наш век цифровых технологий история Лессепса не менее поучительна, чем полтора века назад: она показывает, как один человек, безгранично уверенный в себе, может заразить своим видением все общество и сподвигнуть его как на великие свершения, так и на безумные авантюры.

За спиной у Лессепса стояли французские общественные институты, а одно время и государственная мощь Египта. Люди верили ему благодаря блестящему успеху в Суэце, где Лессепс сумел уговорить египетские власти и французских инвесторов принять его план строительства канала – и показал, как новые технологии помогают решать самые заковыристые задачи.

Однако и на вершине успеха тот прогресс, что нес миру Лессепс, не предназначался для всех. Египетские рабочие, силой согнанные копать Суэцкий канал, вряд ли что-то от этого выиграли, но их горести Лессепса не волновали.

Панамский проект показывает нам и то, как самые грандиозные и блестящие планы порой оборачиваются – даже по собственным меркам – оглушительным провалом. Полный безграничного оптимизма, Лессепс отказывался признать, что столкнулся в Панаме с непреодолимыми трудностями, даже когда всем прочим эти трудности стали очевидны. Французские инженеры потерпели унизительную неудачу, инвесторы потеряли деньги, более 20 000 рабочих погибли – все ради мыльного пузыря.

«Мы должны идти на Восток»

В начале 1798 года Наполеон Бонапарт, двадцативосьмилетний французский полководец, только что разбил австрийцев в Италии и теперь искал для своей армии новое место приложения сил – желательно такое, чтобы это нанесло чувствительный удар первейшей сопернице Франции – Британской империи.

Понимая, что вторгнуться в Англию ему не удастся – для этого французский флот слишком слаб, – вместо этого Наполеон предложил подорвать британское влияние на Ближнем Востоке и открыть новые торговые пути в Азию. Было у него и еще одно соображение; как сказал он одному из боевых товарищей: «Мы должны идти на Восток – из века в век там полководцы завоевывали себе величайшую славу».

Так Восток стал полем, на котором развернулись европейские амбиции. Кроме того, Наполеон, смотревший на «туземцев» с высокомерием европейца, полагал, что вторжение в Египет поможет египтянам модернизироваться (а если и не поможет, то хотя бы послужит хорошим предлогом).

В июле 1798 года неподалеку от пирамид 25-тысячная армия Наполеона сошлась в бою с 6-тысячной кавалерией и 15-тысячной пехотой мамлюков. Мамлюки, потомки былых рабов-воинов, затем ставших военной аристократией, правили Египтом со времен Средневековья. Они славились боевым духом и воинским мастерством; каждый всадник в их армии был вооружен карабином (короткоствольным ружьем), двумя или тремя парами пистолетов, несколькими метательными копьями и скимитаром (короткой изогнутой саблей).

Конница мамлюков, летящая на врага, наводила ужас. Но опытные пехотинцы Наполеона, выстроенные в каре и поддерживаемые самоходной артиллерией, без труда выдержали натиск противника, а затем перешли в наступление. Мамлюки потеряли несколько тысяч человек, а потери французов составили лишь 29 солдат убитыми и 260 ранеными. Вскоре после этого пал Каир, столица Египта.

Наполеон в самом деле принес в Египет новые идеи, хоть египтяне об этом и не просили. Его экспедиция включала в себя 167 ученых различных специальностей, поставивших своей целью понять эту древнейшую цивилизацию. Их совместный труд «Описание Египта», составивший 23 тома и выходивший в свет с 1809 по 1829 год, заложил основы современной египтологии и упрочил интерес европейцев к этому региону.

Задание, полученное Наполеоном от правительства Франции, включало в себя и исследование возможности прорыть канал, соединяющий Красное море со Средиземным:

«Пусть генерал, командующий Восточной армией, захватит Египет, изгонит англичан из всех их восточных владений и уничтожит все их поселения на берегу Красного моря. Затем он должен перерезать Суэцкий перешеек и предпринять все необходимые меры для того, чтобы на Красном море свободно господствовала одна лишь Французская Республика».

Немного поблуждав по пустыне, Наполеон, как рассказывают, случайно наткнулся на старую, давно заброшенную дорогу, ведущую к берегам древнего канала. Французские специалисты взяли на себя исследование остатков канала, который, по-видимому, в течение тысячелетий то функционировал, то нет, но последние 600 лет точно простоял сухим. Скоро они установили основные географические факты: Красное и Средиземное моря разделены перешейком не более ста миль в длину.

Исторически путешественники преодолевали это препятствие окольными путями: по Нилу, затем по сети малых каналов, от Суэца на север вдоль берега Красного моря к Горьким озерам, расположенным примерно посередине перешейка, а затем на запад, к Нилу. Прямого пути с севера на юг не существовало. Работе помешали войны в Европе, и проект канала был отложен на целое поколение.

Капиталистическая утопия

Чтобы понять видение Лессепса, прежде всего стоит обратиться к идеям французского социального реформатора Анри де Сен-Симона и к колоритным фигурам его последователей. Сен-Симон, аристократ и мыслитель, полагал, что прогресс человечества двигают вперед научные изобретения и применение новых идей в промышленности. Но также он не сомневался, что для прогресса критически важно верное руководство:

«Все просвещенные люди согласятся с тем, что высочайшее положение в обществе по праву принадлежит гениям».

Власть должна находиться в руках тех, кто зарабатывает на жизнь своим трудом, в первую очередь «гениев», а не тех, кого Сен-Симон именовал «бездельниками», включая и его собственное аристократическое семейство. Такая меритократия, считал он, естественным образом облегчит промышленное и техническое развитие, поможет добиться процветания и распространить его не только на всех жителей Франции, но и на весь мир. Карл Маркс называл его утопическим социалистом, однако Сен-Симон твердо верил в частную собственность и в важность свободного предпринимательства.

При жизни Сен-Симона по большей части не брали в расчет, однако вскоре после смерти автора в 1825 году его идеи начали завоевывать популярность, отчасти благодаря их энергичному популяризатору Бартелеми Просперу Анфантену. Будучи выпускником элитной инженерной школы «Эколь политекник», Анфантен втянул в свою орбиту немало талантливых молодых инженеров. Вера Сен-Симона в промышленность и в новые технологии среди этих его последователей превратилась почти что в новую религию.

Идеи Сен-Симона применялись в основном при строительстве каналов и, позднее, железных дорог. С точки зрения Анфантена, подобного рода проекты должны были организовывать предприниматели при поддержке частного капитала. Роль правительства сводилась к предоставлению необходимой «концессии», то есть дарованию прав, позволяющих выстроить определенную инфраструктуру и пользоваться ею достаточно долго, чтобы с лихвой вернуть инвесторам вложенные средства.

Каналы занимали умы европейцев задолго до Сен-Симона и Анфантена. Среди самых известных инженерных достижений французского «старого режима» – Каналь де Миди. Этот 240-километровый (150-мильный) канал, открытый для судоходства в 1681 году, пересекал возвышенность приблизительно в 190 метров (620 футов) над уровнем моря и соединял со Средиземным морем город Тулузу. Он обеспечил первое в истории прямое водное соединение между Средиземным морем и Атлантикой и сократил сроки морских путешествий по соответствующим маршрутам по крайней мере на месяц.

Ко второй половине XVIII века индустриализация в Британии способствовала «транспортной революции»: территория Англии покрылась новыми каналами, связывающими английские реки с морем. Транспортировка грузов по воде была важна и для Северной Америки, поэтому там в 1825 году открылся для судоходства знаменитый канал Эри.

К 1830-м годам Анфантен был убежден, что канал через Суэцкий перешеек – именно тот вид инфраструктуры, который принесет миру общее процветание. Он доказывал, что от канала выиграют не только Франция и Британия, но и Египет, и Индия. Кроме того, опираясь на религиозный мистицизм, присущий сенсимонистам, и на собственную увлеченность Востоком, Анфантен утверждал, что Запад (Европа) воплощает в себе мужское начало, а Восток (Индия) – женское, так что канал между ними не просто соединит два моря, но свяжет мир узами мистического брака, благотворного для обеих сторон.

После того как в 1801 году французская армия отступила из Египта, Османская империя отправила туда одного из своих полководцев, Мухаммеда Али, восстановить контроль над этой территорией. В 1805 году он стал официальным наместником султана; следующие полдюжины лет ознаменовались напряженным противостоянием между силами Мухаммеда Али и мамлюкской аристократией.

1 марта 1811 года Мухаммед Али пригласил мамлюкскую элиту на прием в Каирскую крепость. Ужин был роскошный, атмосфера самая сердечная; но, когда аристократы встали из-за стола и начали спускаться вниз по узкому средневековому проходу, всех их перестреляли поодиночке.

В дальнейшем Мухаммед Али показал себя как автократ-модернизатор; власть он удерживал железной рукой, но охотно импортировал из Западной Европы новые идеи и технологии. Во время своего сорокатрехлетнего правления Мухаммед Али постоянно приглашал в страну европейских инженеров для проведения различных общественных работ, в том числе в сферах ирригации и здравоохранения. Анфантен со своими товарищами прибыл в Египет в 1833 году: они вписались сюда как нельзя лучше и успешно работали над несколькими проектами, в том числе над плотиной, призванной контролировать разливы Нила.

Однако Анфантену не удалось убедить Мухаммеда дать им карт-бланш на постройку канала через Суэцкий перешеек. Египетский властитель понимал, что его положение зависит от хрупкого равновесия между клонящейся к упадку властью Османской империи и новыми мировыми державами – Британией и Францией. Канал через Суэц мог нарушить геополитический баланс между султаном и Европой. Хуже того, прямой путь между Средиземноморьем и Красным морем позволил бы перевозить товары в обход крупных египетских городов и таким образом подорвал бы благосостояние страны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Употребляется также термин «промышленная революция».

Вернуться

2

Эта социальная сеть в России признана экстремистской и запрещена.

Вернуться