# Заря и Северный ветер. Часть III

Виктория Игоревна Иванова

Это ранняя, бета-версия романа. Планируется выход обновлённой рукописи.

Можно ли отказаться от прошлого, не потеряв себя? Можно ли сохранить свободу, когда защитная скорлупа безопасного мирка лопается и внутрь просачивается ядовитое чёрное время? Можно ли остаться человеком, когда вокруг все инфицированы идеей? Можно ли прийти к свету, двигаясь впотьмах на ощупь? Ирина не знает ответов на эти вопросы.

Но она точно знает, что он нужен ей. Горечь и нежность вытеснили её раскаяние. Она превратилась в комок чего-то кровоточащего, прошитого насквозь колючей проволокой и шёлковыми нитями. О, как она любила его! Как любила. Если бы только он знал. Если бы только Володя знал, что такое он для неё… Даже смерть рядом с ним была бы счастьем. Но её нежность была больше смерти, она была жизнью.

Моей бабушке, Любови Уваровой.


## Пролог

Жгучее ядовитое время – лезвием режет кожу. Гранитное мёртвое небо – ломает рёбра. Пьяные исступлённые мы – задыхаемся в мороке. Мы больны. Ты видишь? В чёрном зеркале чёрное отражение. Это я. Это ты. Я смотрю в глаза своей тени. Она усмехается мне в лицо. Она на воле. Её власть – наслаждение и боль. Душить, давить, сжигать. Это наваждение. Ты слышишь? Не верь ему. Ты во сне.

Всполохи огня. Густое и мягкое, чёрное, нежное? Оно в тебе и во мне. Но мы спим: слепые, глухие, немые. С распоротыми обожженными лёгкими. Над нами железное ржавое небо. В нашей крови отравленное время. Но послушай. Ты слышишь? Тишина льдинками на коже. Покалывает кончики пальцев. Просачивается под кожу, подымается к груди.

Мы проснулись, мы вышли из комы. Учимся говорить и ходить. Температура спала. Жара нет. Мы на пути к выздоровлению. Мы можем дышать. Они называют это болезнью, называют солнечным ударом. Но апрельским чужим теплом оживаем. Я дышу. И дышишь ты. Мы – камни, угли, раскалённые докрасна. Потухшие угли и пепел.

## Глава 1. Поезд

Город, с шумом толкая волны людей, растекался широкой бурливой рекой. Грузное, бесконечно серое небо наваливалось на него всем своим весом. Оно сдавливало тяжёлый сырой воздух и неизменно обещало головную боль. Моросил мелкий нудный дождь. Без спешки он перекрашивал крыши, лестницы, многочисленные скульптуры в тусклое и холодное. Пришедшая вместе с ним мутная мгла пожирала всё: площади, парки, каналы, мосты и – людей. Но над железной дорогой цементное небо пошло едва заметными трещинами. В его мелких разломах засквозило золотистое сияние весеннего солнца. Это ещё слабое, но живое солнце обещало тепло и свет.

Беспрестанный вокзальный гул, теснота и сутолока поглотили двух девушек, втиснувшихся в очередь у дверей. Пройдя через рамки и сняв с ленты туго набитый чемодан, они молча двинулись в сторону кафетерия. Ирина, стянув с головы мокрый капюшон толстовки, заправила за уши отрастающую рыжую чёлку и покорно поплелась за подругой. Люба, волоча опасно покачивающийся на ненадёжных колёсиках багаж, упорно, как танк, шла вперёд. Её короткий неоново-розовый хвостик бодро раскачивался из стороны в сторону. Это свидетельство пробивной натуры и внутренней силы подруги заставило измотанную Ирину отвести взгляд.

Когда они устроились за круглым столиком с искусственным цветком, Люба лихо сдвинула к локтям рукава, открыв испещрённые цветными татуировками предплечья, и посмотрела на экран своего фитнес-браслета.

– У нас в запасе минут… десять, пятнадцать… минут пять, десять пятого, четыре, пять, десять пятого утра.

Ирина улыбнулась: даже тут Люба не удержалась и свела всё к цитированию старого мема. Это был её излюбленный приём – в любой непонятной ситуации выуживать из культурного багажа что-нибудь нелепое или едкое. Этой шутке предназначалось разрядить обстановку.

– Пятьдесят минут сидим спокойно и не делаем резких движений. Думаю, Андрей успеет подъехать. Может, пока по чашечке бодрящего руссиано? Принесу нам чего-нибудь пожевать, – Люба с шумом отодвинула стул и деловито зашагала к стойке.

Ирина достала из заднего кармана джинсов телефон. Она уже поднесла указательный палец к сканеру отпечатка, но после секундного колебания положила смартфон экраном вниз и отодвинула к пластиковой фиалке. Люба вернулась скоро. Поставив на стол дымящиеся кружки и тарелку с круассаном, она скомандовала:

– Ешь.

Ирина притянула тарелку, но до выпечки не дотронулась: от мучного её тошнило. Она сжала в руках кружку и бросила нервный взгляд на свой телефон. Люба заметила это.

– Ты поступаешь правильно, – серьёзно, почти строго сказала она. – Пройдёт время, ты сама это поймёшь. Чёрт! – она сняла запотевшие от горячего кофе очки. – Надо за линзами зайти. Слушай, Ирин… всё хотела спросить. Эм… Как тебе Андрей?

На лице Любы отразились смущение и совершенно диковинная для её характера робость.

– Ну, он мне показался немного странным…

– Совпадение? Не думаю, – защитилась в своём же афористичном стиле Люба. – В его ситуации странно не казаться странным. Живёшь себе мирно, и вот родители решают за твои взгляды сдать тебя в психушку и отправить под суд. В забавном мире мы живём, правда?

– Я помню про Минск, Люб. Странный не значит плохой. Он приятный. Умный, рассудительный, интеллигентный… Он не похож на сектанта. Родственники у него… Таких врагу не пожелаешь. Вы с Андреем очень разные, но в то же время похожи, вы как будто дополняете друг друга.

– Да? Спасибо, Ирина! Я тоже так считаю. Сначала я боялась съезжаться с ним. Думала, быт, всё такое… А нам так хорошо вместе.

Ирина надломила бумажный пакетик и высыпала сахар в кофе. Руки у неё немного дрожали.

– За эти два месяца мы ни разу даже не поссорились! По очереди делаем уборку, готовим – никаких проблем. Может, он просто ещё не со всеми моими феминистскими тараканами познакомился?..

– Нет, – Ирина грустно покачала головой и размешала сахар. – Андрей – проницательный человек, он всё видит. Просто он не считает твои взгляды тараканами, он уважает твоё мировоззрение, даже если ему что-то не близко. Тебе в этом повезло.

Люба снова глянула на часы: заболтать Ирину не удавалось, ей требовалась поддержка Андрея. Накануне он легко расположил Ирину к себе: обычно закрытая и молчаливая, она долго говорила с ним на кухне. Андрей умел находить нужные простые слова, Люба видела с каким въедливым и доверительным вниманием Ирина слушала его. Наверно, дело было ещё и в том, что мужчина говорил о мужчине. Хотя то чудовище Люба никогда бы не назвала мужчиной… К счастью, Ирина наконец послушала её и решилась уехать – во многом это была заслуга Андрея.

Телефон под фиалкой глухо завибрировал, напугав девушек. Они тревожно переглянулись.

– Он? – Люба водрузила очки на нос и тяжело сдвинула брови.

Ирина посмотрела на горящий экран и севшим голосом ответила:

– Да.

– Не бери!

– Не буду, – Ирина нажала на боковую кнопку – телефон смолк, но продолжил мигать. – Тридцать восьмой. И двадцать сообщений в «Розетке». Он хочет поговорить…

– А жареных гвоздей он не хочет? Не вздумай отвечать ему!

– Я ночью читала, теперь просто не открываю.

– Заблокируй его к чертям собачьим.

Ирина спрятала телефон в карман.

– И что он писал?

– Всё то же самое: люблю, жить не могу, прости. А дальше сама знаешь: я его спровоцировала, довела, я тварь, шкура, ну и…

Люба нецензурно выругалась.

– Надо же было родиться таким скользким, мерзким гадом! Но ты же его писульки на свой счёт не берёшь?

– Не беру…

– Он абьюзер и манипулятор! Я говорила тебе.

– Рэд флаг, фэд флаг. Я помню! Но…

– Ты ни в чём не виновата, Ирина.

– Но ведь это правда – я бросаю его в тяжёлый период…

– Какой тяжёлый период? Пацан к успеху шёл, не получилось, не фортануло? Он мошенник. И будет отвечать по закону. Ты тут при чём?

– Но ведь он меня не бросил, Люба. Когда я в коме лежала, он ухаживал за мной…

– Не он, а санитарки и медсёстры!

– Он не бросил меня. Хотя мы уже тогда не были вместе. Даже когда я не могла его вспомнить, он был рядом и помогал.

– Правда, что ли?! И как же? Тем, что все эти полтора года унижал тебя и сидел на твоей шее? Или тем, что говорил, будто ты… – Люба снова выругалась, – что тебе надо к психиатру? Тем, что таблеточки тебе навязал? Да он просто человек года! Нобелевку этому господину!

– Препарат врач назначил, – раздражённо буркнула Ирина.

– Врач. Я говорила тебе: иди к платному специалисту, он назначит адекватную терапию. Но нет, ты на себе экономишь, потому что этот гад тебя убедил. Тебе это покажется бредом, но я вот о чём подумала… А что, если он тебя обманывал? А? Что, если ваши отношения, ну, и до комы, были не лучше. Просто твой мозг не хочет травмировать тебя этими воспоминаниями.

– Нет! Я знаю… как это объяснить? Может, я не помню всех событий, но чувствую, что была счастлива с ним. Просто он… он как будто был другим человеком. Это сейчас всё поменялось.

– Он всегда был мизогинистом! Он забрал тебя из больницы, чтобы получить бесплатную обслугу. Ты готовишь, убираешь, работаешь! А что делает он? Лежит на диване, играет за компом и делает ставки. Круто! Он даже не хочет спать с тобой в одной комнате, Ирина. Я бы сказала: какая ирония. Но всё это… Это отвратительно, Ирина! И только не повторяй всю эту чушь про его чуткий сон. Вам не по девяносто лет!

Сглотнув спазм, Ирина сложила дрожащие руки на груди и с чрезмерным вниманием стала рассматривать мозаику на барной стойке.

– Ирина, – участливо позвала её Люба, – он типичная амёба, поедающая мозг.

– Неглерия Фаулера[1]? – с невеселой усмешкой уточнила Ирина.

– Неглерия Червякова.

– Черков, Люба. Черков.

– Пофигу. Он – па-ра-зит. Понимаешь? Он живёт за счёт тебя. Он знает твои слабые места и давит на них. Он культивировал в тебе комплексы и чувство вины. Вот объясни мне, почему он не работает?

– Он пытался устроиться, но ему не везёт. Сама же знаешь, в наше время трудно найти нормальную работу.

– И вот опять двадцать пять! Шоколад ни в чём не виноват. Ты опять повторяешь его слова. Хотел бы, нашёл. Что, он до тебя не работал? Тогда кто его содержал? Родители? Бывшая? Андрей правильно говорит: люди в таком возрасте не меняются. Ему с тобой удобно. Мне сразу не понравились эти ваши свободные отношения. Они ему выгодны, конечно. Свобода при наличии ручной домохозяйки. Никто ведь никому ничего не должен. Или это работает только в одну сторону? Он тебе – ничего, а ты…

– Ладно, хватит. Не хочу об этом больше.

– Мне ведь за тебя обидно, Ирина! Ты же неглупая девчонка, как ты не видишь этих крючков! Я не понимаю. Хотя нет, понимаю… И ты поймёшь, когда отболеешь. Знаешь, мама, насмотревшись на своих родителей, всегда мне твердила: если мужчина ударил один раз – ударит снова.

Ногти Ирины впились в кожу ладоней. Да, этого она уже не могла простить, как ни старалась. Влад стал ей противен. Хотя чувство вины заставляло её в последние дни колебаться. Его придирки к её внешности, одежде, к готовке, уборке, книгам, мыслям – всё можно было стерпеть, перемолоть, оправдать, в конце концов, постараться исправить. Но не ту ночь, когда после очередной ссоры она сбежала к Любе и Андрею. Они думали, что Влад дал ей пощёчину, они не знали, что он ударил её кулаком в живот, а потом, как вещь, спихнул ногой с дивана.

– Ты должна уехать. Испариться! Пуф! Здесь он не даст тебе житья. Мне, конечно, не хочется тебя отпускать, – Люба пресно улыбнулась. – С кем я теперь буду рассекать по коридорам на каталке?

– С Антониной Ивановной.

Люба рассмеялась, представив грузную ворчливую заведующую терапевтического отделения, от которой им всё время попадало.

– Веселитесь? – приветливый голос Андрея прервал их беседу. – Правильно! Долой уныние! Долой уныние всем!

– И взрослым, и детям, и молодёжи. Долой уныние, – закончила за него мемную фразу Люба.

За короткое время, проведённое с ребятами, Ирина уже успела привыкнуть к их любимой игре. Они спонтанно могли начать перебрасываться цитатами. Нередко такой обмен начинался с того, что один заканчивал известную фразу за другого. Встретившись с сизыми глазами Андрея, Ирина дружески кивнула ему и улыбнулась. Андрей ответил ей тем же, затем наклонился и чмокнул Любу в висок. Овитый ветвями олений череп от этого движения выпал из ворота рубашки и заколыхался на золотой цепочке. Это украшение ещё при первой встрече три дня назад показалось Ирине необычным и смутно знакомым, словно она его где-то уже видела.

– Вы так и конец света проболтаете, – выпрямившись, сказал Андрей. – Идёмте, поезд на восьмом пути, – он вытянул чемодан из-под стола.

Люба сопроводила это действие цитатой из сериала «Улицы разбитых фонарей»:

– Андрюха, у нас труп, возможно, криминал, по коням.

– Стартуем!

На перроне эта игра продолжилась после того, как Ирина спросила, как друзья планируют провести лето.

– Э-э-э… Довольно-таки приятно, – мягким блаженным голосом затянула Люба. – Очень приятно. Мне очень нравится, между прочим. Люди настроены на лучшее. Это Люба говорит. И всё будет хорошо. Дай бог.

Андрей в шутку, словно задумавшись над какой-то сложной задачей, приподнял пшеничную бровь и почесал жидкую бородку.

– У вас тут сущность сидит в виде гномика, – он стал выводить колдовские круги у груди Любы. – Я сейчас это почистю, уберу.

– Да что ты чёрт побери такое несёшь? – изобразила изумление его девушка.

– Всё огонь, – гнусаво отозвался Андрей, делая вид, будто расчехляет оружие. – Валера, настало твоё время!

– Это разборка, – пьяно прохрипела Люба, обращаясь к Ирине, – питерская.

Заметив внимание окружающих к их репризе, они рассмеялись и перестали дурачиться. Пора было прощаться.

– Спасибо вам, ребята, – обнимая по очереди друзей, сказала Ирина. – За всё! Я как устроюсь, сразу верну деньги.

– Пошлость! – возмущённо спародировала российского режиссёра Люба.

– Звенящая пошлость! – тут же подхватил Андрей.

Снова взрыв хохота. Это был завершающий аккорд их выступления. Люба напустила на себя серьёзный вид и внушительно произнесла:

– Об этом вообще не думай. Позаботься о себе и своём комфорте.

– Тебе точно есть, где остановиться? – спросил Андрей.

– Да, квартиранты ещё в том месяце съехали. Ключи отдали дяде Мише, это отец моей одноклассницы, он живёт в соседнем дворе. Так что всё нормально, – Ирина забрала свои документы у проводницы. – Без крыши над головой не останусь.

– Будут проблемы, не стесняйся, пиши, звони.

– Позвонит она, ага! Иринка у нас тот ещё воробушек-социофобушек. Сами будем звонить. Учти, мы от тебя не отвяжемся. Жди нас в гости!

– Хорошо, договорились. С меня ватрушки с творогом и брусникой.

– О, да! Обожаю! Это ШЕ-ДЕ-ВР! – Люба излишне эмоционально округлила глаза и восторженно потрясла руками перед лицом.

– Ладно, Буся, прощайтесь, я занесу чемодан.

Люба крепко обняла Ирину и прошептала:

– Расстояние и время отрезвят тебя. Когда ты оглянешься, то увидишь, какой дурёхой была, и с каким монстром жила. А я потом приеду к тебе в гости, обещаю! Или ты возвращайся, когда внутри всё утихнет. Надеюсь, этого придурка уже посадят. Поверь, теперь ты будешь счастлива.

Когда поезд тронулся, телефон Ирины снова завибрировал, но она выключила его и прижалась к окошку, за которым стояли её друзья. Их светлые, открытые лица – это единственное, что она хотела запомнить и увезти с собой домой. Впереди у неё была долгая дорога – двое суток, чтобы обдумать прошедшие четыре года её странной жизни.

С попутчиками ей повезло: в купе с ней ехала супружеская пара с сыном-подростком. Они возвращались домой после майских праздников и обсуждали увиденное в музеях. Ирине нравилось, не вступая в беседу, слушать их правильную, лёгкую и текучую, словно воздух, речь. На протяжении всего пути Володя, так звали юношу, неторопливо разъяснял своим ещё молодым и красивым родителям исторические факты, связанные с посещёнными местами, или читал и одновременно слушал в наушниках музыку. Этот темноволосый и сероглазый мальчик в футболке со строчкой из песни «Вольмы» пробуждал в сердце Ирины какое-то щемящее тепло. Ей очень нравилось его имя – не Вова, а именно Володя. В нём было что-то объёмное и обволакивающее, что-то от воли и волны. И в то же время оно казалось мягким и невесомым, словно прикосновение ласкового ветра.

Соседи Ирины, тактично приглашая её к столу, не навязывались с излишне длинными разговорами. И она была благодарна им за это – ей не хотелось рассказывать о себе. Она часто задумчиво лежала на верхней полке или стояла в коридоре, глядя в окно. Всё это время внутренним взором она пристально рассматривала воспалённое место в свое памяти – исходную точку событий, момент, когда её размеренная жизнь перевернулась. Тогда Ирине было двадцать два.

***

С Владиславом Черковым она познакомилась в 2015 году в «Розетке». Несколько месяцев они переписывались и общались через видеозвонки. Осенью Ирина приехала к нему, и они вместе провели весь её отпуск: ходили в тир, катались на лошадях в парке, Владислав даже взял Ирину на свадьбу двоюродной сестры. Но весь праздник он ухаживал за другой девушкой, в которую, как оказалось, был влюблён в школе. Они поссорились, Ирина уехала домой. Но что-то заставило её вернуться, и тогда всё закрутилось… Он стал её первым мужчиной, а она не помнила этого (впрочем, и многого другого, что касалось их отношений). Всему виной был дурацкий пешеходный переход, на котором её сбила машина.

Влад приехал за Ириной в больницу и перед тем, как увезти, долго разъяснял ей, где она и кто он такой. Два с половиной года их отношений и тяжёлое расставание накануне ДТП превратились в чёрно-белые рентгеновские снимки: никаких деталей, одни контуры. Всё остальное, живое и объёмное, облечь в плоть и кровь пришлось Ирине самой. Вышло не то чтобы хорошо – память не желала восстанавливать отмершие участки. Иногда в ней проявлялись цветные картинки, но они были настолько яркими, что казались неестественными и выдуманными.

Часто Ирине снились удивительные, похожие на кино сны. Когда она пересказывала их на работе, Люба восхищалась её фантазией: «Тебе надо книжки писать!». В них Ирина могла бы обрисовать подножие горы, обсыпанный снегом тёмный замок, пушистый бор и сияющее на свету, похожее на широкую ладонь великана, озеро. В её сознании этот сказочный образ часто дополнялся разными деталями, событиями и действующими лицами. Но присутствие кого-то очень близкого, родного всегда ощущалось ею явственно. Во что бы ни перетекал сон – в томительное сладостное видение или жуткий кошмар – рядом с Ириной неизменно находился невидимый, но осязаемый ангел-хранитель. Но это был не Влад.

Во сне она в свадебном платье шла по зимнему парку к дереву с кроваво-красной листвой. Под этим деревом её ждал тот самый ангел-хранитель. Ирина хотела скорее дойти до него, чтобы увидеть лицо. Но сюжет обрывался или превращался в кошмар: она оказывалась в полной темноте в решётчатой клетке. Когда вокруг неё начинали загораться красные глаза, Ирина кричала и просыпалась. Уснуть повторно ей удавалось с трудом и только при включённой лампе. Это раздражало Влада, привыкшего экономить на коммунальных платежах. Одним утром они поссорились из-за этого. «Если у тебя проблемы с головой, сходи и проверься!» – бросил он в сердцах и, хлопнув дверью, ушёл в свою комнату.

Ирина сделала, как он хотел. Она и сама боялась, что после травмы в её голове что-то сдвинулось. Помимо ночных ужасов её изводили панические атаки, ощущения дежавю и хроническая тревожность. Оказавшись одна в чужом огромном городе и смутно помня почти три года своей жизни, она вцепилась во Влада как в спасательный круг. Она сама не понимала, откуда в ней взялось это дикое, сосущее одиночество. Ирина словно заблудилась в глухом лесу и не могла найти дорогу: все пути вели туда, где было темнее, страшнее и тише. Влад не понимал её и только раздражался.

Полгода они жили как совершенно посторонние люди. Но постепенно от скуки или ещё от чего Влад стал чаще проявлять к ней интерес. Ирина радовалась этому, как парализованный человек, делающий первые шаги на костылях. Ведь, она, кажется, до сих пор питала к нему нежные чувства. Но когда между ними завязались романтические отношения, ничего, кроме пустоты, Ирина не ощутила. Через пару месяцев Влад устал от неё, любую ласку он принимал с видом скучающего человека. Одарив Ирину недолгим вниманием, он неизменно возвращался к компьютерному столу. Его затылок и спина стали привычной картиной.

Когда Ирина после близости просила Влада побыть с ней – полежать вместе и поговорить, посмотреть кино или погулять, он сердился. Нередко дело доходило до взаимных упрёков, которые перетекали в ссору. Все препирательства заканчивались одним и тем же: Ирина пытается контролировать жизнь Влада, она нянчит свою депрессию, тогда как он вкалывает в баре; она не понимает, как он выматывается и как нуждается в отдыхе, а отдых для него – это игра, и, вообще, она запустила себя, и ему стыдно выйти с ней на улицу.

Всё дошло до того, что Влад заявил, что у них свободные отношения, следовательно, никто никому ничего не должен и каждый волен общаться и встречаться с тем, с кем захочет; если Ирина не готова уважать личные границы другого человека, то им не по пути. Ирина плакала, сидя на его постели, но он был глух к «этой драматизации». Не выдержав тяжёлого холодного молчания, она дождалась, когда Влад закончит миссию в игре, и попросила прощения. Они помирились, но своих слов обратно он не взял.

Ирина надеялась, что, если она изменится, они обязательно вернутся к тому, что было между ними раньше – до того, как её сбила дочка какого-то мелкого чиновника. Ради Влада, чтобы не выглядеть «колхозной провинциалкой», она состригла свою гордость, доходящие до поясницы волосы. Но ни модная причёска с чёлкой, ни яркий макияж, ни новая одежда ничего не изменили. Ирина провалилась в какое-то всепоглощающее болото. Одни и те же перепалки и упрёки: чтобы она ни делала, как бы ни старалась, всё выходило не так, как надо.

Когда запас сбережений на банковской карточке истаял, Ирина устроилась медсестрой в больницу, где познакомилась с Любой. Сошлись они сразу, словно всегда знали друг друга. Правда первое время Ирина называла её Лизой. Она никак не могла избавиться от навязчивой ошибки. Это было странно: она знала только одну Лизу, одноклассницу, с которой не виделась лет восемь. Между ней и Любой не было ничего общего, так что Ирина не понимала, почему это имя засело у неё в голове. Люба не обижалась на это, а только переводила всё в шутку, представляясь пациентам двойным именем.

Ей Влад не понравился сразу, хотя видела она его пару раз. После волонтёрства в центре для пострадавших от домашнего насилия она легко распознавала «красные флаги на ножках». Она с завидной регулярностью коверкала фамилию Влада, чтобы продемонстрировать свою неприязнь, и вразумляла Ирину. Но ответом ей было одно: «Он хороший. Ты просто его не знаешь!». После этого Люба сменила тактику. Она старалась лишь мягко спрашивать, осторожно направлять и советовала книги по психологии. Кое в чём она преуспела – убедила Ирину перестать пить антидепрессанты, от которых у той кружилась голова и появлялась тошнота.

Вскоре после этого Влад потерял работу и увлёкся ставками. Начав с маленьких сумм, он со временем стал проигрывать всё, что у них было. После ссор пристыженная за жадность Ирина вымаливала прощение. И если со своей «меркантильностью» ей удавалось сладить, то вот с желанием прирасти к чужому человеку – нет. Одни ссоры заканчивались – начинались другие. Ирина постоянно чувствовала себя виноватой и зависимой от слов и настроения Влада. Она, как прилежная ученица, из каждой размолвки делала выводы, чтобы в следующий раз не доводить спор до ругани. Она старалась быть лучше: готовить разнообразнее, убирать чище, молчать, когда надо, но это не помогало, находились новые поводы для скандала, их она не могла предугадать. Это привело к их перепалке, после которой она словно бы проснулась: а так ли она виновата и нужно ли ей всё это.

В тот день Влад был у друга, они обсуждали идею «мутить свою тему» со ставками. Проснувшись после полудня, Ирина вдруг поняла, как хорошо и спокойно ей слушать тишину и смотреть на солнечные полосы на линолеуме. Ещё немного полежав в постели и почитав книжку, она взялась за домашние дела. В какой-то миг ей смертельно захотелось сочного жаренного мяса. Эта дикая, даже маниакальная тяга была не нова, иногда она внезапно поднималась в Ирине и затмевала всё – ещё одно странное последствие инцидента на пешеходнике, в которое Влад не верил. Он запрещал дома есть «убитых животных», поскольку стал вегетарианцем. Перекусив овощами и постной кашей, Ирина постаралась отогнать растущее в ней хищное желание. Но оно с каждой минутой становилось более навязчивым.

Ирина решила пообедать в кафе, она часто так делала, когда не могла справиться с собой. Но с покупной едой ей не везло – она была сухой и безвкусной. Уже на улице, рассчитав, во сколько примерно может вернуться Влад, она поняла, что успеет приготовить, поесть и всё убрать. Он ничего и не узнает. Утолив свой голод, умиротворённая Ирина навела дома идеальный порядок. Влад вернулся в хорошем настроении, грея на ужин овощное рагу, он с энтузиазмом описывал разработанный им бизнес-план. Предлагаемые им схемы казались Ирине сомнительными и незаконными. Она постаралась намекнуть на эту мысль, но он был слишком окрылён задуманным.

Ирина и не заметила, как их беседа переросла в ссору. Она помнила, что стояла у окошка и смотрела на двух девчонок, сидящих на качелях во дворе, и думала об Оле, своей школьной подруге. Время и расстояние развели их навсегда, в этом Ирина убедилась ещё несколько лет назад, когда они встретились в кафе после долгой разлуки. И всё же иногда, вспоминая юность, она зажигалась идеей написать Оле и предложить встретиться, ведь сейчас они жили в одном городе. Но всякий раз, заходя в «Розетке» на страницу, пестревшую клишированными цитатами о саморазвитии и духовном просветлении, Ирина ощущала тоскливое отчуждение. Ей захотелось поделиться этим с Владом, но он опередил её вопросом:

– Ты что готовила дома мясо?

Её окатило ледяной волной. Она осторожно обернулась. Влад стоял у раковины с растворённой нижней дверкой. Он нашёл в мусорном ведре магазинную упаковку из-под стейка.

– Да… Но я всё помыла! Всё убрала!

Влад со всей силы хлопнул дверкой и процедил:

– Ты жарила в моей сковородке убитое животное?

Ирина застыла.

– Я ведь просил тебя. Неужели это сложно? Ира! Неужели сложно уважать чужие решения? Я ведь говорил: никаких продуктов животного происхождения в моём доме.

– Прости…

– Ты достала меня со своим «прости»! Достала! Я что, не мужчина? Я кто для тебя вообще? Моё слово ноль? Зеро? Пустой звук?

– Нет…

– Во дурак! Какой дурак… – Влад схватился за голову. – Я всё надеялся найти у тебя какую-то поддержку, хоть какое-то уважение к себе! Родители никогда меня не понимали, я думал, но Ира-то не такая, она меня поддержит… Но Ире пофигу, Ира самая умная у нас.

Ей было ужасно стыдно. Ну зачем, зачем ей понадобилось готовить мясо! Почему нельзя было сходить в кафе? Она снова была виновата.

– Единственная нормальная сковородка в доме! – Влад сунул посудину в мусорный мешок и направился с ним к выходу.

Ирина, ссутулившись, бессильно опустилась на стул и прижала пальцы к губам. Она просидела в оцепенении несколько долгих минут. Она ждала. Но Влад не вернулся. Он наказал её одиночеством и ушёл к другу, живущему в нескольких остановках от них. Почти физически ощущая нехватку воздуха, Ирина поплелась в комнату. Её всю трясло, сердце норовило проломить рёбра. Она легла на спину и закрыла глаза. Дыхание сдавило режущим узлом, по телу поползли мурашки, оно всё покрылось испариной. Когда узел стал туже, комната сжалась. Ирина стала задыхаться, она была заперта в клетке с прутьями из плюша – мягкого и синтетического. Когда-то он был ярким, но сейчас стал блеклым, он был пропитан пылью. Это реальность была бредовой, но такой убедительной и явственной…

Ирина взялась за решётку, и просветы стали зарастать. Что-то между ужасом и омерзением накрыло её. Ирину обволакивало тёмное облако духоты и грязи. Каждый вдох отдавал болью – в трахее застряло что-то сухое и плотное, оно перекрыло кислород. Это была смерть. Дикий ужас объял Ирину – она умирала, прямо сейчас, совсем одна. Она не могла пошевелиться, не могла открыть глаза. Она чувствовала неминуемое приближение смерти. Выдавив из себя придушенный крик, она оторвала от матраса руки и вцепилась в грудь. Царапая её ногтями, Ирина распахнула глаза и зарыдала. Ей удалось сесть. Это уже было с ней. Она помнила эти ощущения и эту клетку. Ей нужно было спрятаться куда-то, сбежать. Ей нужно было перебороть свой страх, своё одиночество и свою смерть. Рыдая, она сползла с постели и, запинаясь, пошла в ванную комнату.

Пока она умывалась и мочила шею и руки до локтя холодной водой, дыхание немного выровнялось. Ирина плакала и шепотом вписывала себя в пространство, из которого вылетела. Так её учила делать Люба. Она почти беззвучно повторяла своё имя, возраст, адрес проживания, свою специальность. Разогнувшись и прислонившись к стиральной машинке, она стала описывать предметы, их цвета и текстуру. Острая тревога сменилась беспокойством, боль в груди лёгким дискомфортом. Тело стало тяжёлым и слабым, но оно уже не дрожало. Ирина смогла одеться и спуститься во двор. Она хотела дождаться Влада на качелях (звонить ему было бесполезно, трубку бы он не взял), но вместо этого зашагала к метро. Что-то гнало её вперёд, Ирина сорвалась на бег, затем, плохо соображая, спустилась в подземку.

В набитом вагоне, раздавленная ссорой, она глядела на поручень, вернее, на мужскую руку с необычным кольцом на большом пальце. Матово-чёрное, с мелкой серебристой строчкой, оно напомнило Ирине слова: «Можно увидеть свет, даже глядя в темноту». Наверно, она слышала их в каком-то фильме… Впрочем, это было не важно. В тот момент она осознала, что не виновата. И ей вдруг захотелось дышать, дышать полной грудью. Она выскочила на следующей же станции. Когда Ирина рванула к эскалатору, ей почудилось, будто кто-то удивлённым глухим голосом позвал её. Но она не обернулась – мало ли было Ирин в городе.

Ночевала она тогда у Любы. Та с порога ей сказала: «Оставайся у меня насовсем». Ещё день назад Ирина не придала бы значения этим словам, но в тот вечер всё было иначе. Она допустила, как ей казалось, невозможную мысль о переезде и ощутила от этого необыкновенную лёгкость. В ней поднялась тёплая волна воодушевления. Но её быстро приглушил боязливый холодок, он-то и заставил Ирину не отозваться на предложение Любы. Весь вечер они готовили вафли и молочные коктейли, а потом объедались этим за просмотром «Офиса». Когда они легли спать, Люба, глядя в потолок, прошептала:

– Знаешь, у меня есть знакомая, настоящая вегетарианка. Она много лет не ест даже молочку и яйца. Как-то в компании нам было неудобно при ней заказывать пиццу с салями. Но она сказала, что ей всё равно, едим мы мясо или нет. Она никому не навязывает свои взгляды и ценности.

В ту бессонную ночь Ирина поняла две вещи: она хочет уйти от Влада, но сделать это завтра или в ближайшее время не решится. Страх по-настоящему остаться одной был слишком силён: ей казалось, что без Влада она не справится, не выживет. На утро они помирились, но через день снова разругались. Причиной на этот раз стали купленные Ириной тарелки и недешёвая сковородка, замена старой. Влад воспринял эту покупку как манипуляцию жертвы. Это несправедливое замечание рассердило Ирину, и она предложила вернуть посуду в магазин. Эта размолвка быстро сошла на нет, но сомнения Ирины только укрепились.

С тех пор привычная жизнь стала меняться. Ирина всё чаще не соглашалась с обвинениями и упрёками. Она отзеркаливала поведение Влада, приводила его же аргументы, и это ему не нравилось. Он уходил в глухую оборону: принимал вид глубоко оскорблённого человека и сутками игнорировал её. Но Ирина, приезжая вымотанной с работы, только радовалась возможности побыть в тишине. Внутреннее ощущение собственной правоты не позволяло ей как раньше извиняться за каждое не так понятое Владом слово или действие. Уязвлённый этим, он заподозрил, что Ирина попала под влияние «чокнутой фемки» и запретил общаться с Любой. Но Ирина напомнила ему, что у них свободные отношения, следовательно, она будет общаться, с кем захочет. Скандалы стали почти ежедневными, даже соседи делали им замечания и грозились полицией.

Когда она впервые заговорила с Любой о переезде, та торжествовала. Но поселить к себе Ирину она не могла из-за Андрея, который съехался с ней. Ирина ещё не была знакома с ним, но много о нём слышала. Девушки стали вместе подыскивать разные варианты квартиры или комнаты. Но их планам не было суждено сбыться – у Влада начались проблемы с его «бизнесом». Один из вкладчиков написал на него заявление. Назревало судебное разбирательство. Ирина не решилась бросить Влада в это трудное время. Он едва ли оценил такую заботу: срываясь на Ирине, он уже не стеснялся в выражениях и действиях, мог толкнуть или отпихнуть её. Два месяца она терпела, уговаривая себя, что как только у Влада всё наладится, она съедет. И однажды в порыве гнева она сообщила ему об этом, за что и поплатилась…

Вызвав ночью такси и сбежав прямо в пижаме к Любе и Андрею, Ирина для себя всё решила. Друзья приютили её и пообещали помочь забрать документы и вещи. Но расставание не входило в планы Влада: он караулил у парадной и больницы, звонил и писал, угрожая порвать паспорт Ирины, если она не вернётся домой. Люба предлагала обратиться в полицию, но Ирина боялась, что у него появятся новые проблемы. Когда Влад срывающимся голосом просил прощения и плакал, ей становилось жаль его, и она начинала сомневаться. Андрей помог ей устоять. Он не убеждал и не уговаривал, он лишь задавал вопросы, отвечая на которые, Ирина приходила к пониманию, что не любит Влада и не хочет возвращаться к нему.

И вот теперь, благодаря друзьям, она встречала пропитанную вечерней влагой перламутровую зарю на подъезде в родной город.

## Глава 2. Возвращение

Серая пыль на дорогах, новые граффити на стенах, безвкусно аляповатые вывески и вместе с тем непривычно голубое распахнутое небо – таким предстал пред Ириной её родной город. Шумные проспекты и тихие сонливые дворы, укутанные в сладковато-нежную весеннюю пену, отзывались в её сердце щемящей радостной болью. Ирина была дома, и ей было хорошо тут. Стыдясь этой лёгкости, первое время она растравляла себя фантомной виной. Не отвечая на звонки, но читая сообщения Влада в «Розетке», она пыталась тосковать по нему. Ей казалось, что расставание нужно обязательно переживать и переживать тяжело, страдание это выходило искусственным и натужным.

С каждым днём ей становилось легче, словно она одолевала основные стадии тяжёлого заболевания. В голове её прояснилось, в теле проснулась деятельная сила, появился волчий аппетит. Это был здоровый голод по ощущениям и эмоциям. Ирина выбросила из квартиры хлам, перемыла все окна, двери, перестирала шторы. Ей хотелось поменять всё: мебель, люстры, обои, полы, но денег на это не было. Она устроилась медсестрой в отделение анестезиологии и реанимации и стала потихоньку откладывать на ремонт.

В конце мая Ирина привела в порядок могилы матери и бабушки: убрала накопившийся сор, освежила железную ограду. Идя в тот вечер по кладбищу, она скользила взглядом по памятникам. Она выхватывала фотографии, имена, даты и думала о том, какие переживания и стремления скрывались когда-то за ними. Она могла лишь фантазировать. Истинное знание находилось за границей, за которую невозможно было заглянуть. Это сродни тому скрытому внутреннему процессу, который нельзя выявить при осмотре, пальпации или аускультации[2]. Ирине не дано было постичь его, и она видела перед собой лишь беспомощную попытку человека сохранить тень ушедшей жизни со всеми её утраченными смыслами.

Все эти знаки были бессильны, время через поколения должно было стереть их, подобно тому, как смерть мозга обесценивает и безвозвратно стирает мысли, чувства, воспоминания. Сидя в автобусе, Ирина долго глядела на удаляющийся частокол кладбища. Мысль о величайшей ценности каждого живого мгновения завладела всем её существом. Это потрясение постепенно перешло в спокойную задумчивость и тихую радость открытия. Ирина призналась себе: она жива и счастлива без Влада. Она открыла настройки и отправила его в чёрный список.

Разрешив себе не притворяться и не обелять чёрное, Ирина стала наслаждаться каждой минутой своей осознанной свободы. Теперь она готовила, как хотела и то, что хотела, – никто не переучивал и не критиковал её, никто не запрещал ей покупать и есть те или иные продукты. Она делала уборку, когда считала нужным, не слушая нотаций, что она женщина, а значит, должна держать дом в чистоте. Ей ни перед кем не нужно было отчитываться за потраченные её же собственные деньги. Она одевалась в то, что ей нравилось и никто не говорил, что она выглядит, как мешок с картошкой. И вот удивление – Ирине нравилось её отражение.

Однажды после душа, проведя рукой по запотевшему зеркалу, она остановилась взглядом на собственном лице: худое и вытянутое, оно впервые показалось ей красивым и взрослым. Мелкие веснушки, которые она замазывала тональным кремом, чтобы нравиться Владу, вовсе не портили её. Глаза, похожие по цвету на матовые от пыли листья, оставались по-своему выразительными и даже яркими. Ирина коснулась губ и замерла – раньше она не замечала их особенную плавно очерченную черешневую припухлость.

Она никогда не считала себя красавицей, ещё в школе она привыкла числиться в ряду посредственных девочек. Но в то утро она впервые открыла собственную женственность и привлекательность. Она видела и чувствовала свою созревшую красоту, красоту молодой женщины. Все шутливые мелкие замечания Влада, касающиеся её внешности и фигуры, потеряли былую болезненную силу. Ирина знала: всё, что он говорил – всего лишь чужое мнение. Мнение, которое она может не разделять! Эта мысль была подобна глотку прохладной воды после изнурительной жажды. Какое это счастье – позволить себе не соглашаться с чужой правдой.

Ирина приспустила полотенце и, повернувшись боком к зеркалу, с сожалением оглядела волосы, они едва закрывали лопатки.

– Волосы не зубы, отрастут, – произнесла она слова из детства.

В младших классах Ирина подцепила вшей, и, чтобы вывести их, бабушка обкромсала её. Ирина долго плакала и на следующее утро умоляла разрешить ей не ходить в школу, пока косы не отрастут.

– Сдурела, что ли? – рассержено воскликнула бабушка. – Все уже выучатся, людьми станут, а ты всё дома сидеть будешь?

Глаза маленькой Иры потрясённо расширились: она представила бесконечно долгое течение лет, которое она проведёт уродиной. Все уже вырастут, женятся, а она всё так же будет ходить, как ощипанная курица. Тогда она не знала, что бабушка необдуманно преувеличила срок и что косы отрастут гораздо раньше. Ещё громче взвыв, она в отчаянии убежала в спальню к своему плюшевому крокодилу.

– Не реви, волосы не зубы – отрастут, – сурово заметила смягчившаяся бабушка. – Одевайся. После школы купим тебе заколки какие-нибудь.

Детский страх въелся в её бессознательное, и с тех пор Ирина берегла волосы. Чтобы угодить Владу, она срезала их и вместе с ними какую-то часть себя. Ощущение потерянности увеличилось в ней тогда многократно. Ирина неделю не могла смотреть на себя без истерики. Дотрагиваясь до непривычно коротких прядей, она впадала в отчаяние. «Это не я… Это не я…» – шептала она, содрогаясь от рыданий. Она хотела услышать от Влада, что для него она красивая с любыми волосами. Но он только подтверждал её ошибку и фыркал, дескать, сама виновата, думать надо было. Когда Ирина высказала ему свою обиду, он ответил: «Я всегда говорю людям правду. Почему я должен врать? Я не обязан соответствовать чьим-то ожиданиям». Потом он стал подшучивать над топорщившейся чёлкой, которую Ирина никак не могла уложить. Такой он видел свою поддержку.

Сейчас Ирина не столько жалела утраченной длины, сколько стыдилась причины. Она хотела стать кем-то другим ради чужого и равнодушного к ней человека. В одном он точно был прав: она была виновата, но перед самой собой. Ей не следовало насильно менять себя ради кого-то.

– Волосы не зубы… – задумчиво сказала она самой себе.

На стиральной машинке пиликнул телефон. Ирина вздрогнула, грудь и кончики пальцев пронзил неприятный холодок. Вспомнив, что заблокировала Влада, она плотнее укуталась в полотенце и без страха глянула на экран. Это было извещение о зачислении аванса. После завтрака Ирина отправилась за новыми босоножками. На цветущей «кошачьей» аллее она остановилась под ранетками и высыпала на одну из картонок остатки еды из контейнера. Едва Ирина отошла, картонку окружили бездомные кошки и коты, привыкшие к тому, что их подкармливают жильцы домов.

В торговом комплексе Ирина довольно быстро нашла подходящую обувь. Она не собиралась задерживаться в магазинах, но что-то заставило её заглянуть в отдел женской одежды. С робким любопытством рассматривая пёстрые вещи, она заметила на вешалке белое в чёрное пятнышко платье. Что-то трепетное и вместе с тем как будто азартное шевельнулось в ней. Влад часто повторял, что девушки должны носить платья, и это отвратило Ирину от них. Но сейчас что-то изменилось в ней.

Выйдя из примерочной, она подошла к зеркалу и, поджимая губы, неловко покрутилась перед ним.

– Вам очень идёт, – с улыбкой заметила девушка-консультант.

– Спасибо…

Платье село идеально: оно скромно очерчивало фигуру и прикрывало колени. При движении передний боковой разрез расходился и приоткрывал бедро. Вырез-сердечком подчёркивал линию шеи и ключицы. Ирине нравилось, как на контрасте с открытой кожей и белой тканью горят багровые гранаты на её чокере. Она так и не смогла вспомнить, откуда он у неё, но очень дорожила им. Это серебряное украшение было её любимым оберегом, Ирина не снимала его даже когда носила на длинной цепочке крестик. Вдохновлённая словами консультанта, она впервые за долгое время купила платье. На кассе она чувствовала себя особенной, словно была невестой, выбравшей свадебный наряд. Многие незначительные вещи теперь приносили ей такую торжественную, а подчас даже детскую радость.

Её переполняла неизбывная нежность ко всему вокруг: к неосязаемой мягкой сладости, разлитой на улицах города, к свежести зелёных соков в жилах деревьев, к прохладным синим сумеркам в четвёртом часу утра и разносившейся песне-перекличке на рассвете, к пылкому дневному свету и беспорядочному крику встающих на крыло слётков, к закату, нежному и задумчивому, как ангел-хранитель из её снов. Страх, что без Влада она не выживет, казался теперь абсурдным. Откуда это родилось в её голове, почему так долго держалось? У неё ведь были руки, ноги, голова – она умела работать и умела жить одна. Всё душное и лживое развеялось, и она задышала свободно и легко. Гуляя в парке, отдыхая на берегу водохранилища, возвращаясь в полупустом троллейбусе домой или засыпая на рассвете, она наслаждалась своим одиночеством.

Несколько раз в неделю по вечерам она бегала в парке, слушая «Вольму». Это увлечение родилось после того, как она увидела во дворе на волейбольной площадке подростков. В медицинском колледже лет девять назад Ирина играла в студенческой команде, но после травмы отказалась от спорта. Колено и мышца ещё много раз беспокоили её потом. Хотя в последние два года никакого дискомфорта они не причиняли. Начала Ирина с маленьких нагрузок: фиксируя на ноге эластичный бинт, она бегала с остановками всего по полчаса, но постепенно время бега увеличивалось, а отдыха сокращалось. Совсем скоро она смогла справляться без бинта и передышек. Ей нравилось следить за тем, как её тело преодолевает растущие расстояние, как кровь движется по нему, как подчиняются её воле мышцы.

Второй любимой привычкой стало посещение субботних кинопоказов в парке под открытым небом. Скидывая кеды, Ирина устраивалась на лавочке, заворачивалась в принесённое из дома покрывало и пила из термоса чай или какао. По соседству сидели парочки или целые семьи – Ирина была одна. Но ей не было грустно. Она просто смотрела советское кино на проекторе, а потом возвращалась в свою уютную квартиру. Одним таким поздним вечером с ней произошёл забавный казус. Когда Ирина вышла из парка в своём новом платье, за ней увязался парень. По его лицу и голосу она догадалась, что он гораздо моложе её. Наверняка он принял её за ровесницу.

– Девушка, а девушка? – заглядывал он ей в лицо, идя спиной вперёд. – Можно с вами познакомиться?

Ирина не ответила и не сбавила хода. Молодой человек чуть не налетел на прохожего. Оправившись, он догнал её и спросил:

– Хотите я отгадаю ваше имя?

Тут она не сдержала улыбку: с бабушкой в юности было то же самое.

– Екатерина? – с торжественным вскидыванием рук предположил парень.

Повторяя за бабушкой, Ирина только вздёрнула подбородок.

– Анна? Мария? Кристина?..

Студент долго перебирал имена, пока наконец Ирина, уже запрыгивая в троллейбус, со смехом не крикнула ему:

– Галина!

История бабушки заканчивалась иначе. Её ухажёр в конце концов разразился вопросом:

– Ну не Галина же?!

Бабушка гордо промолчала – её звали Галиной. Тогда она только приехала из деревни поступать в медицинский. По пути домой, глядя на огни ночного города, Ирина много думала об этом. Бабушка была фельдшером, потому и заставила её выучиться на медсестру, хотя Ирина хотела стать кондитером. Что же теперь? Конечно, она и сейчас любила готовить, но это не то, чему она хотела бы посвятить жизнь. В её голове давно сидела другая, смелая и горячая, идея. Что, если это не случайность, а знак?..

На следующий день Ирина поехала в университет. В приёмной комиссии ей сообщили, что набор на первый курс уже закрыт. Но для выпускников медколледжа ещё действовал конкурс на обучение по специальной ускоренной программе. Чтобы пройти его и поступить на второй курс, необходимо было сдать тестирование по физиологии, микробиологии, анатомии, фармакологии и другим профильным предметам. Ирине дали расписание экзаменов и список необходимых документов.

Заперев все свои сомнения, она села за учебники. Штудируя атлас Синельникова, просматривая обучающие ролики, Ирина обнаружила, что многие вещи очень чётко помнит, словно недавно уже обновляла их. Когда она конспектировала и делала схематичные рисунки, то испытывала удивительное и вместе с тем пугающее чувство повторяющегося события, словно она уже делала это – записывала вот именно эти строки. И нет, не в колледже, а как будто вот так же готовясь к поступлению в университет. Её старания не были напрасными. Когда она пришла за результатами, ей сообщили, что Никитина Ирина Николаевна зачислена на второй курс.

– Ваше обучение будет проходить на коммерческой основе… – тараторила секретарь в приёмной деканата.

– Погодите… – испуганно оборвала женщину Ирина, кровь схлынула с её лица. – Это какая-то ошибка? Я думала, что поступаю на бюджет. У меня нет возможности учиться платно, – потерянно выдавила она, чувствуя, как её радость замерзает и со сдавленным треском лопается.

– Есть, – добродушно усмехнулась секретарь. – У нашего вуза есть покровитель. Ежегодно он поддерживает нескольких студентов. Наш меценат не только оплачивает обучение своих подопечных, но и выделяет стипендию. Я сама учусь благодаря его помощи.

Ирина удивлённо посмотрела на женщину, выглядела она молодо, но значительно старше её.

– Мне сорок, у меня двое детей, – словно угадав её мысли, сказала секретарь. – И это не мешает мне учиться и работать. Так что, не бойтесь. Ирина, вы одна из счастливчиков. Поздравляю! Вы зачислены на второй курс по специальности «Педиатрия».

– Ого…

– Вот вам и ого. Готовьтесь, учиться будет тяжело. Вам нужно сдавать зачёты и экзамены одновременно за 1 и 2 курс. Не подведите!

– А… А это точно?.. Не ошибка?

– Точно.

Окончательно осознать, что произошло, она смогла только наедине с собой. Спустившись в пустой вестибюль, она ошарашенно поглядела на стенды со списками зачисленных абитуриентов и, взвизгнув, подпрыгнула. Заметив в стороне наблюдавшего за ней пожилого мужчину в старомодной шляпе, Ирина смутилась и, поджимая губы, поспешила к выходу. Но в дверях она обернулась и зачем-то улыбнулась незнакомцу. По пути на остановку Ирина позвонила Любе и, сияя от счастья, всё рассказала. Люба потеряла дар речи. Больше всего её поразило то, что Ирина уже определилась с направлением – детская хирургия. Это вызывало у Любы уважение и восторг. Но вот заведующая в больнице не разделила этой радости.

– И что прикажешь делать? – раздражённо обратилась она к Ирине, когда та сообщила о своих планах. – Мы брали не студентку, а специалиста на полный день. Ты не сможешь учиться и работать.

– Я смогу по выходным работать, ну… брать двоесуточные смены и на неделе несколько ночных дежурств, – кусая губы, робко возразила Ирина.

– Это полставки от силы. А остальное твоё время кто теперь закроет?

Ирина понуро склонила голову: ей не хотелось уходить в официантки.

– В отделе кадров была?

– Угу. Они говорят, скорее всего, придётся увольняться, что не потяну.

– Увольняться? – Надежда Сергеевна сердито свела тонкие брови. – А работать кто будет? Я очереди за тобой не наблюдаю. Значит так, лето дорабатывай, а дальше будем смотреть, – она задумчиво потёрла переносицу: исполнительную и сноровистую Никитину терять ей не хотелось.

Выйдя из кабинета заведующей, Ирина заметила в коридоре атлетическую фигуру шестидесятилетнего мужчины в спортивном костюме. Это был их врач-реаниматолог Анатолий Евгеньевич Горбачёв. Он шёл на свою ежедневную пробежку – эта его странная привычка давно перестала всех удивлять. На неё и на другие вольности своенравного врача руководство закрывало глаза, желая сохранить опытного специалиста, которого уже не раз звали в столицу. В больнице многие восхищались Анатолием Евгеньевичем, Ирина не была исключением. Догнав его у дверей, она услышала, как он напевает:

– И ровно тысячу лет мы просыпаемся вместе

Даже если уснули в разных местах.

Мы идём ставить кофе под Элвиса Пресли,

Кофе сбежал под PropellerHeads, ах![3]

– Здравствуйте! – улыбнулась Ирина.

– Просто здравствуй, просто как дела[4], – мелодично протянул доктор. – Ириния, вы снова тут?

–Я на минутку, теперь вот домой.

– Как? Уже? – Анатолий Евгеньевич притворно удивился. – А больные? А работа? «Работа до жаркого пота»[5]!

Кажется, он был в приподнятом настроении.

– Завтра, Анатолий Евгеньевич. Сегодня выходной.

– Увы, не у меня. Что ж, идите, Ириния. А мы остаёмся зимовать[6].

Ирина понимала, что ей придётся непросто. Но она не думала, что будет настолько тяжело. С приходом осени она забыла, что такое полноценные выходные и нормальный восьмичасовой сон. Всё её время, все мысли занимали учёба и работа. В транспорте, на переменах, в образовавшихся «окнах» между парами, на обеденном перерыве она занималась зубрёжкой. Она читала, смотрела, слушала, записывала, рисовала, проговаривала. Ирина была собрана и напряжена все двадцать четыре часа. Даже после ночной смены в середине недели она старалась не спать перед парами, потому что знала: эти два-три часа только раздавят её. Случалось, она засыпала на лекции, за что получала выговор или «н/б».

– Вы спали на моём занятии, Никитина, значит, вас не было, – распекали её преподаватели. – В субботу приходите сдавать тему.

– Но я работаю…

– Вы учитесь. Это прежде всего.

Ирина думала уволиться из больницы и найти что-нибудь полегче. Но она и без того постоянно нуждалась в деньгах. Летом ей как-то удавалось, пусть и экономно, но жить, возвращать долги и даже откладывать. Сейчас же, когда зарплата уменьшилась почти в три раза, приходилось туго. Денег не хватало даже на покупку демисезонных ботинок. Ирина с ужасом смотрела на ценники в магазинах и в ожидании скидок ходила в летних кедах. Вся её стипендия уходила на погашение кредита за ноутбук. Поэтому было очень важно сохранить и постараться приумножить эти выплаты. Чтобы заработать в будущем дополнительную именную стипендию, она старалась учиться на «отлично». Но «хвосты» тянули её назад. Потому она упрашивала коллег подменить её и шла на отработки.

***

В таком бешеном, нещадном темпе прошли два с половиной месяца. В «Розетке» Ирина читала сообщения Любы, но почти всегда не успевала, а потом и забывала ответить. Люба обижалась, не понимая, как можно не найти минутки, чтобы просто написать, как дела. Но Ирина жила в жёстких рамках расписания, между строчками которого нельзя было вставить даже зубочистку. Она порой даже не помнила, ела утром или нет. Ей нельзя было отвлекаться и расслабляться. Ведь если она хоть на мгновение выпадет из устоявшегося режима, то сразу сломается.

Одноклассники тоже требовали её внимания, и это нервировало. Они создали беседу «ешники», куда добавили и ушедших в девятом классе, и планировали встречу выпускников. Ирина сначала бегло следила за их перепиской, но потом перестала. Она не открывала сотнями копившиеся сообщения, пока однажды ей в личку не написал Айдар Яруллин. В седьмом классе они сидели за одной партой и немного общались. Многие, глядя на их приятельские шуточки, поговаривали, что Ира нравится Яруллину. Но, когда через год он стал встречаться с новенькой, эти сплетни позабылись.

«Никитина, ты чо, решила с подружкой в один колодец прыгнуть?» – спрашивал Айдар.

«Привет! В смысле?» – ответила Ирина.

После сдачи отработки она ехала в троллейбусе домой. В больнице её обещали подменить, поэтому она могла основательнее подготовиться к зачёту и, возможно, немного поспать.

«Чо игноришь переписку? Гоу в хмельное яблоко тусить? Такой движняк намечается, а вы сливаетесь».

«Я не игнорирую. Просто не успеваю. Я сейчас учусь в универе и работаю в больнице».

«Все уже, как белые люди, отучились. Ты как всегда! Не врубай осла, погнали с нами! Сто лет не виделись и ещё столько же не увидимся».

«А когда вы собираетесь?»

«Через недельку в пятницу».

«Ладно, я подумаю, но не обещаю».

«Так дела не делаются. Задолбали эти ваши учёбы, работы, отпуска, декреты! Хорош, блин. С лета никак договориться не можем. Пошли и точка. Там Трошков со своими пацанами выступает. Поддержим наших».

«У него группа что ли своя?»

«Ага. Будут жечь и выжигать сердца глаголом. Слушай, а чо Ольга деловой дамой стала, да? Раз в Питере обосновалась, так даже и слова одноклассникам не скажет?»

«В смысле?»

«Коромысле, блин. Чего она свалила из беседы? Ни привет, ни пока. Страницу закрыла».

Ирина вышла из сообщений и попыталась зайти на страницу Ольги. Но школьная подруга удалила её из друзей и закрыла доступ к сообщениям. То, что Оля так легко, без оглядки и сожаления вычеркнула Ирину из своей, пусть и виртуальной, но жизни, – немного задело.

«Давай, Никитина, не теряйся! Я напишу нашим, что ты будешь».

Взявшись за Ирину, Айдар не выпускал её из поля своего зрения: он неустанно напоминал о надвигающейся дате грандиозного события. Было очевидно, что встреча состоится только благодаря организаторским способностям и неиссякаемой энергии Яруллина – он находил время и силы писать всем. В беседе он шутил и зажигал всех своей идеей. В то же время Айдар умел быть серьёзным и с ним можно было общаться искренне. В одной из личных переписок Ирина узнала, что он не стал актёром, как мечтал, не женился, зато обосновался в сфере проведения праздников, у него было своё маленькое агентство. О себе Ирина рассказывала мало, всё, что волновало её – учёба. А Яруллину медицина была неинтересна.

Так незаметно пролетела неделя. В среду одноклассники поздравили Ирину с днём рождения. Айдар ещё ночью отправил ей сообщение: «Добро пожаловать в Клуб 27[7]. Живи ещё сто лет, мой анахорет». Не глядя на нехватку денег и времени, Ирина решила сделать себе подарок и поехать в «Хмельное яблоко». Видя напряжённую обстановку в больнице и слушая разговоры коллег, она догадывалась, что надвигается непростое для всех время и другой возможности отдохнуть у неё уже не будет. Ребята обрадовались, когда узнали, что она приедет, – и это было приятно. Юля Карпова, когда-то странная девочка, передружившая и перессорившая со всем классом, пригласила её в гости: «Муж у меня в командировке. Так что накатим у меня девчачьей компанией, а потом на таксо – в Яблоко».

В пятницу Ирина сильно опаздывала и потому нервничала. Она минут двадцать бродила по элитному району на окраине города, выискивая между закрытыми дворами нужную стеклянную высотку. Оказавшись наконец в тёплом светлом подъезде, она увидела жёлтый диванчик, книжные полки и потрёпанного плюшевого кота в тельняшке. Ирине показалось, что она уже бывала тут, но с Юлей она не встречалась со времён девятого класса, а в этот район приехала впервые. Видимо, память выхватывала обрывки впечатлений и лепила из них ложные ассоциации. Повторив консьержке квартиру и фамилию хозяйки, Ирина нажала на кнопки вызова лифтов.

Первым спустился тот, что был на двадцать третьем этаже. Когда двери разъехались, Ирина вошла в кабину и… это было как удар под дых – внезапная вспышка боли и дыхание её перехватило, на глазах навернулись слёзы. Ирина придавила ладонью грудь, чтобы заглушить режущие ощущения, и тяжело задышала. С каждым глотком воздуха в её лёгкие попадал до ужаса знакомый запах. Это был аромат мужского парфюма: что-то тягуче чёрное, хвойное и свежее, как хрустящий кипенный снег. Он становился ярче и объёмнее. Ирина чувствовала его шершавую плотность на себе, словно на ней было тяжёлое мужское пальто… Дежавю оборвалось с появлением высокого брюнета, успевшего в последний миг заскочить в лифт. Нажав на кнопку «23», он с изумлением оглядел Ирину, и она тряхнула головой, чтобы окончательно вернуться в реальность.

– Привет! – с оттенком насмешки произнёс незнакомец.

– Здравствуйте, – она бросила в его сторону быстрый взгляд.

– Изволите на двадцать третий?

– Мне на семнадцатый, – Ирина нажала на нужную кнопку.

Слушая лёгкую классическую музыку, она смотрела на двери и мысленно торопила лифт. Она старалась не замечать мужчину, продолжавшего за ней наблюдать. Ей было неуютно от его бесцеремонного и даже как будто оценивающего внимания. Она понимала, что пальто в катышках и носимые не по сезону кеды выдают её бедность и красноречиво сообщают, что она чужая тут, всего лишь случайная гостья.

– Пока, пролетарий северной земли, – весело попрощался молодой человек, когда Ирина вышла на лестничную площадку.

Она обернулась и посмотрела в его тёмные под широкими густыми бровями глаза, они были похожи на волчьи. Не понимая смысла услышанного, но чувствуя издёвку, Ирина сердито нахмурилась.

Когда она появилась на пороге квартиры, одноклассницы уже вызывали такси. Юля предложила ей выпить шампанского, пока она одевается. Но Ирина отказалась – впереди у неё были рабочие сутки.

– Слушай, а ты чё, так поедешь? – Юля с сомнением покосилась на её наряд.

Ирина посмотрела на свои джинсы и пожала плечами.

– Идём, – вальяжно махнула рукой Юля. – Я из тебя конфетку сейчас сделаю. Девочки, успокойтесь, такси я вызову сама.

В роскошной пятикомнатной квартире одноклассницы, ставшей красивой состоятельной женщиной, Ирина оробела. Она догадалась, что для Юли этот девичник повод продемонстрировать свою успешность, но не подала виду и позволила ей «одарить» себя. Ей было проще подчиниться чужой воле, чем обидеть другого человека, даже если он был неискренен или нечестен с ней. Убирая в рюкзак свои джинсы и майку, она понадеялась перед отъездом переодеться в туалете и вернуть Юле «шикарное платье из Франции».

Когда девушки приехали в «Хмельное яблоко», там уже выступала одна из местных групп. Протискиваясь между людьми, они недолго искали свой столик. Зычный голос Яруллина, рассказывающего парням байку, вывел их к месту встречи.

– … и знакомит меня со своей сеструхой, – хохотал Айдар с бокалом в руках. – Там такая лошадь! Породистая! И смотрит на меня, как на пряник…

– Не лошадь, а девушка, – тоном отличницы поправила его Юля.

– Ты, Карпова, как всегда в своём репертуаре, – шутливо-недовольным тоном отозвался Айдар, обнимая девчонок.

– Не Карпова, а Щукина.

– Так и осталась в водном царстве.

Юля, закатив глаза, цокнула и устроилась в центре между Трошковым и Царько. Ирина села с краю, чтобы через час, максимум два незаметно уйти. Ей было не очень комфортно. В чужих шумных компаниях она всегда становилась настороженной и напряжённой. А сейчас ещё ей приходилось бороться с приступом самоедства. Совесть мучила её за то, что она тратит бесценное время на бесполезную встречу, когда дома её ждёт латынь, по которой нужно сдать зачёт за первый курс.

– Ладно, не спорьте, – оборвал дружескую перепалку одноклассников Лёшка Царько, уже лысеющий солидный мужчина. – Девчонки, мы заказали кальян, пиццу, суши. Смотрите, что из напитков будете.

Поддавшись на уговоры Яруллина, Ирина выпила пару коктейлей «Снежная вишня» и наконец избавилась от ощущения безостановочной гонки. Мятный дым кальяна, общее веселье, духота, громкая музыка расслабили её. Припав к спинке диванчика, она слушала застольный трёп одноклассников. Они болтали о работе, детях, отпусках. Ирина видела, что они повзрослели, но при этом совсем не изменились. Всё, что в каждом выпирало ещё в школе, с годами только ярче обозначилось и забронзовело.

– Никитина, не спать! – Айдар потянул её на танцпол.

В это время на сцене выступал Димка Трошков со своей кавер-группой. В зал лилась пронзительно нежная музыка «Вольмы» из старого альбома «Северный ветер». Бессильно уронив голову на плечо однокласснику, Ирина закрыла глаза. На мгновение ей почудилась, что она обнимает совершенно другого человека где-то очень далеко.

– Кажется, я засыпаю… – Ирина часто заморгала, когда загромыхала следующая ритмичная композиция.

– Надо взбодриться, – Яруллин потащил её к бару. – Давай выбирай, я сейчас…

Когда Айдар растворился в толпе, Ирина прислонилась лбом в стойке – её подташнивало. В следующую секунду насмешливый женский голос словно бы толкнул её.

– Привет, Ирина.

– Привет, Илга, – она оторвалась от опоры и устало улыбнулась барменше с яркими зелёными волосами.

– Повторить?

– Нет. Можно воды?

– Воды?

Оцепенев, Ирина потрясённо посмотрела в агатовые глаза барменши. Та подмигнула ей и протянула бутылочку минералки. Ирина не приняла её. Она сползла со стула и поплелась к столику.

– Мне что-то нехорошо… – сказала она ребятам. – Я поеду домой. Ладно?

Все запротестовали.

– Мне правда плохо, – она огляделась, Яруллина нигде не было. – Пусть Айдар не обижается.

Машка Миронова, хлопотливая и заботливая пышка, ставшая уже матерью троих детей, ворчливо вступилась за неё.

– Слушайте, ну плохо человеку. Чего привязались?

– Никитина, ты кому душу продала? – иронично прищурился Царьков. – Вообще не меняешься.

– Да, кстати! Я тоже заметила, – согласилась Юля. – Какой ушла в девятом, такой и осталась. Ты вообще стареешь?

– Да-к нам, вроде, ещё рано стареть, – рассеянно пробормотала Ирина, пытаясь включить разрядившийся телефон. – Маш? – шёпотом обратилась она к Мироновой. – Ты можешь вызвать мне такси? Пожалуйста… – каждую фразу она выговаривала очень тяжело и медленно.

Когда Маша назвала марку машины, номер и цвет, Ирина со всеми попрощалась и, не дождавшись Яруллина, отправилась к выходу. На улице ей стало немного легче. Увидев остановившийся у входа белый «форд», Ирина заползла на заднее сидение.

– Уф, домой… – прошептала она, запустив пальцы в волосы.

Но машина не тронулась. Ирина встрепенулась и посмотрела на водителя. Молодой и очень красивый мужчина с зелёными глазами и русыми волосами удивлено воззрился на неё.

– Ой! Это не такси? – всполошилась Ирина. – Извините! Я перепутала…

– Нет! Такси! – поспешно откликнулся водитель.

Он назвал её адрес, перепутав одну цифру дома. Ирина поправила его и сомкнула налившиеся свинцом веки.

– М-можно открыть окошко? – запинаясь, спросила она уже в пути.

– Конечно, – водитель выполнил её просьбу.

Жадно вдыхая уже по-зимнему морозный воздух, Ирина понемногу приходила в себя, удушливый одурманивающий чад отступал.

– Хорошо повеселились? – глядя на пассажирку через зеркало, добродушно поинтересовался таксист.

– Да уж… Завтра мне будет точно невесело.

– Ну это нормально, – он мягко рассмеялся. – Зато сегодня хорошо. Нужно жить сегодняшним днём.

– О, это точно!

– Меня зовут Александр. А вас?

– Ири… – на полуслове её перебил мобильник Александра.

– Извините, – молодой человек ответил на звонок. – Да. Ничего. Я занят. Скоро буду. У меня дела. Я занят – сказал. Скоро подъеду. Всё.

Всю дорогу Ирина и Александр болтали и обменивались шуточками, как старые знакомые. Ирина успела обратить внимание и на открытую живую улыбку водителя, и на приятный обволакивающий тембр его голоса, и на лучистые, чуть лукавые глаза. Уже расплачиваясь с ним, она с сожалением отметила кольцо на его правой руке. Хотя это было даже к лучшему – романтические знакомства не вписывались в её расписание. Когда она уже попрощалась с Александром и открыла дверцу, он вдруг спросил:

– Ира, может, оставишь свой номер?

– Зачем?

– А зачем люди обмениваются номерами? Пообщаемся…

– Пообщайтесь, Александр, лучше со своей женой, – Ирина вышла из машины.

– Ты не так поняла… – Александр высунулся из окошка.

– Угу, – Ирина махнула рукой и скрылась за дверью подъезда.

## Глава 3. Тени и призраки

Утро выдалось скомканным и нервным. Проснулась Ирина только после третьего будильника. Побросав вещи в рюкзак, она быстро почистила зубы и, не завтракая, нырнула в колючий предзимний сумрак. На остановке минут пятнадцать она переминалась с ноги на ногу и беспокойно поглядывала на часы. Приехавший первым ржавый троллейбус подвёл её –сломался на полпути к больнице. Оставшиеся несколько остановок Ирине пришлось бежать. На этом её злоключения не закончились: у хирургического корпуса она поскользнулась и рухнула на припорошенную наледь. Проклиная вчерашний вечер, она поднялась и заковыляла ко входу. В отделение она попала в самый разгар пересменки. Ещё не отдышавшись после забега, она в суматохе приняла у Али пациентов и юркнула в ординаторскую. Пока Анатолий Евгеньевич раздавал указания её коллегам, Ирина, облокотившись на ручку кресла, боролась с навалившейся на неё слабостью. Басовитый неспешный голос реаниматолога размягчал её внимание. Голова Ирины тяжелела и сильнее давила на ладонь, тёплый туман обволакивал сознание, по телу разливалась дремотная истома.

– Вы меня поняли? Ирина?

Она вздрогнула и распахнула глаза.

– Послушайте, Никитина, – строго обратился к ней врач. – Вы реанимационная медсестра или кто? Хотите спать – поезжайте домой. Вы не на курорте.

Ирина густо покраснела. Анатолий Евгеньевич был одним из немногих, кто разговаривал с младшим персоналом и студентами уважительно и как будто на равных. Он не делил коллег на элиту и обслугу и, не раз заступаясь за обиженных сотрудниц, говорил: «Куда мы без медсестёр? Вот уйдут они – врачи останутся без рук, а пациенты без сердца». Получить от него такое замечание с обращением по фамилии было особенно стыдно.

– Я… я слушаю…

– А Васька слушает да ест. Ещё раз: Фомин. В стационар пока не переводим. Я поменял антибиотики. Смотрите за ним. Меня смущает температура тридцать девять.

Ирина кивнула и сделала пометку.

– Очень смущает…

– Поняла.

Назначенных Анатолием Евгеньевичем антибиотиков не оказалось ни в процедурном, ни на складе. Всё утро Ирина по выстроенному графику носилась с пациентами, одновременно пытаясь решить, что делать с Фоминым. Как мячик, она отлетала от одного кабинета к другому. Ближе к обеду уже в отчаянии она повысила голос на старшую медсестру, требуя указанный доктором препарат.

– Заказали, – рявкнула в ответ Людмила Яковлевна. – Раньше десяти дней не жди.

– И что делать?

– Старые колите.

– Но их отменили… У него температура тридцать девять!

– Ну давай теперь консилиум соберём по этому поводу. Иди к Горбачёву.

От Анатолия Евгеньевича Ирине тоже досталось.

– Ксаночка, я перезвоню, у нас тут снова полнейший Мозамбик, – закончив разговор с женой, он положил трубку и раздражённо посмотрел на Ирину. – В этой больнице будут когда-нибудь лекарства или нет?

Ирина поджала губы и обиженно дёрнула плечом: не она же занимается медицинским обеспечением, а всех собак спустили на неё.

– Не знаете? А кто знает? – Анатолий Евгеньевич покачал головой и принялся выписывать новый рецепт. – До чего дошёл прогресс! Скоро святой водой и подорожником будем лечить.

Разобравшись наконец с Фоминым, она отправилась на обед, на него у неё оставалось всего десять минут. Вся эта суматоха напомнила Ирине её работу в травматологии. Вот поэтому после колледжа она ушла из профессии: из-за постоянной неразберихи, ругани и дефицита медикаментов. Ирине приходилось за свои деньги покупать не только канцелярию, но и бинты. Бинты для травматологии! И всё это при мизерной зарплате и изматывающей работе на ногах.

– Девушка, подойдите сюда.

Незнакомый начальственный голос резанул слух – Ирина настороженно остановилась посреди коридора. В дверях палаты, за которую отвечала её напарница, стояла тучная женщина с желтоватой сединой в корнях волос. Посетительница бесцеремонно взяла Ирину за локоть и протолкнула в комнату.

– Что это? – грубо спросила она, указывая на сухонького старичка.

Ирина непонимающе оглядела его и постель – простыни перестелены, пациент в стабильном состоянии.

– Вы оглохли? Что это, я вас спрашиваю?

В груди Ирины вдруг вспыхнуло что-то злое и ядовитое.

– Пациент? – иронично предположила она.

– Вот это что такое? – женщина схватила руку старика и затрясла ею перед лицом Ирины.

– Наташенька… – слабо зашамкал пациент, глядя водянистыми бесцветными глазами на дочь. – Наташенька…

– Почему у него такие длинные ногти?

– Это естественный процесс. Я не могу его остановить.

– Подстригите.

– Э-э…Извините, но я не заканчивала курсы маникюра и педикюра.

– Наташенька…

– Вы в курсе, кто мой отец? – распалялась Наташенька, продолжая дёргать узловатую руку. – Он ветеран труда! Войну пережил! Я сейчас пойду к главврачу – и ты вылетишь отсюда, как пробка.

В одно мгновение разгоравшийся внутри Ирины огонь погас. С чувством глубоко разочарования она посмотрела в глаза этой женщины, так нелепо смакующей свою крохотную власть, затем развернулась и молча зашагала к двери. Ей было всё равно, напишет посетительница жалобу или нет, дойдёт ли до главврача. Но вот из головы никак не выходил этот старик. Его тонкие обессиленные руки так и стояли перед её глазами, а слабый голос, повторявший имя дочери, звучал в ушах. Ирина постаралась купировать в себе стыд и жалость, но не смогла. Перед тем, как уйти в комнату отдыха, она отыскала напарницу и поделилась случившимся.

– Она чё сама не может подстричь отцу ногти? – перестилая больного, сварливо отозвалась бойкая Тамара.

Ирина не знала, что сказать.

– Зачем Горбачёв его тут держит? Он уже бегает. Пусть долечивается в стационаре или дома. Ногти! Ишь какие! Ладно, разберусь я.

За обедом Ирина отвлеклась на «Розетку», сочиняя оправдание для обидевшегося Яруллина.

«Извинениями не отделаешься, Никитина. С тебя теперь свидание» – молниеносно отреагировал тот.

Подбирая нужные слова, Ирина потёрла висок и поморщилась.

«Не получится. Ближайшие лет девять-одиннадцать у меня расписаны: учёба и практика», – написала она и поставила смайлик.

«Сдурела что ли? А семья? Дети?»

«Дети будут на практике и на работе».

«Ты что из этих? Ну, которые против детей».

«Господи, Яруллин… Сейчас меня интересует только учёба».

«Всё с тобой понятно».

Не придумав больше ничего, Ирина закрыла сообщения и набрала новый номер Любы. Подруга очень удивилась этому звонку и сначала даже испугалась, не случилось ли чего.

– Всё хорошо, – не очень убедительно заверила её Ирина, машинально помешав остывшую неаппетитную уху. – Просто время появилось, вот и позвонила. У меня сегодня сутки.

– Не нравится мне твой голос… Точно всё хорошо?

– Точно.

– Как день рождения отметила?

– С одноклассниками. Мы встречались в клубе…

– А говоришь времени нет, – с шутливой укоризной перебила Люба.

– Да лучше бы дома осталась. Мне в понедельник латынь сдавать.

– Отдыхать тоже надо. Загонишь себя – и привет нервный срыв. Нельзя постоянно зубрить. Ты знаешь, что мозг от перегрузки защищается и перестаёт воспринимать информацию?

Ирина шумно вздохнула.

– Ладно разберусь. Люба, меня вчера такой таксист подвозил… – она закинула голову и мечтательно посмотрела на потолок. – Приятный, с чувством юмора. Светленький – как я люблю!

– Но?

– Он женат.

– В таких случаях моя тётя всегда говорит: «Любви все возраст покорны, но в нашем всех нормальных уже разобрали». Ладно, не мужниной единым, как грится… Ой, Андрей! Не тыкай меня! – Люба засмеялась. – Не парься, будет у тебя ещё свой Джим[8]. А мы тут ремонт затеяли. То ещё испытание! Решили, если ни разу не поссоримся – поженимся.

– И что, когда в загс?

– Никогда. Ахаха… В первый же день чуть не поубивали друг друга.

– Клевета и саботаж, – в трубке послышался голос Андрея. – Привет, Ирин.

– Привет! А я тоже хотела ремонт, но с деньгами пока туговато.

После разговора с друзьями Ирина задумалась, не сглупила ли, оттолкнув Яруллина. Всё же жизнь отшельницы была по-своему несовершенна: она соскучилась по живому человеческому общению. Но, когда она представила прогулки и беседы с Айдаром, то внутренне вся сжалась. Ей пришлось (именно что пришлось) находить темы для разговора и вытягивать из себя то, чего в ней не было. Она – обескровлена и пуста. Выстраивать сейчас какие-то отношения для неё – это всё равно что оперировать пациента при обострении хронического заболевания: слишком много рисков. Это опасно для её только наладившейся жизни. У Ирины были цели, и она не готова была своё «хочу» согласовывать с чьим-то другим.

На вечернем обходе Ирина увидела того самого отца Наташеньки. Сгорбившись, он недвижно стоял на пороге своей палаты.

– С вами всё хорошо? – спросила Ирина, наклонившись к нему.

Увидев перед собой медсестру, он оживился, как будто её и ждал. Неловко оторвав руку от стойки, о которую опирался, он поманил Ирину за собой. Она предложила ему локоть, чтобы помочь дойти до койки. Но тут в конце коридора у её палат послышался шум. Ирина повернулась и сощурилась, разглядывая фигуры – полную низенькую Тамары и рослую сутуловатую незнакомого мужчины.

– Я ещё раз вам говорю – нельзя. Как вы вообще сюда прошли? – возмущалась громкоголосая Тамара. – Уходите! Я с кем разговариваю? Уходите!

Мужчина не слушал её и продолжал искать кого-то, открывая двери палат и заглядывая внутрь. Ирина издали разглядела его лицо – покатый лоб, мясистые длинные губы, маленький приплюснутый нос. Он казался похожим на большую обезьяну с длинными руками. Ирина где-то его уже видела. Она хотела вмешаться и помочь Тамаре, но старик сжал её ладонь.

– Я… я сейчас, – сказала ему Ирина, но, услышав ругань Анатолия Евгеньевича, снова обернулась.

Он вместе с Тамарой выпроваживал бесцеремонного посетителя. Старик похлопал Ирину по ладони. Высвободив руку из его узловатых пальцев, она нашла в ней конфету в красной обёртке.

– О…

Словно извиняясь, старик сделал жест трясущейся рукой и зашаркал к постели. На её глухую благодарность он не отозвался.

– Что случилось? – минутой позже спросила Ирина, подбежав к раскрасневшейся от гнева Тамаре.

– Принесла же нелёгкая! Ненормальный! Я ему говорю – нельзя, а он прёт тараном. Совсем обнаглели! И к кому он? Я так и не поняла. Уголовник какой-то, – шёпотом добавила женщина. – Переполошил тут всех, – она кивнула в сторону распахнутой двери.

Одутловатое лицо Фомина было обращено к ним. Он не был взволнован, скорее, зол. Такого, как он, надо ещё постараться напугать: крепкий, бритоголовый, с кривым ломаным носом, весь в шрамах и синих татуировках. Фомин поступил к ним после уличной драки с множественными рваными ранами, закрытым перелом свода и основания черепа и ушибом головного мозга. Медсёстры с опаской относились к этому пациенту, им не нравилось неотступное молчаливое внимание его холодных глаз. Чтобы разрядить обстановку, они часто шутили между собой, что Фомина покусали собаки и после операции его надо было отправить в инфекционку.

– Ложитесь, – сказала Ирина пациенту. – Вам ещё нельзя вставать.

В упор глядя на неё, Фомин провёл языком по зубам. Чтобы не пялиться на него, Ирина резко развернулась к Тамаре.

– Что там с этой Наташенькой?

– Накатала на тебя жалобу.

– М-м.

– Велика беда! – отмахнулась Тамара. – У тебя таких доносчиц будет воз и маленькая тележка! Сколько я их повидала за пятнадцать лет! Ууу!

Ирина до последнего оттягивала момент, когда придётся идти к Фомину и снимать показания с его приборов. Липкий, затаившийся в груди страх заставлял её обходить злосчастную палату. Но работа была работой. К Фомину, пристально следившему за ней, Ирина всё же подошла.

– Вы опять ничего не съели? – не своим голосом сказала она, указав подбородком на поднос. – Вам нужно есть, чтобы поправиться.

Дальше всё произошло слишком быстро, чтобы Ирина успела среагировать. Она отмечала чуть снизившуюся температуру Фомина, и он вдруг сгрёб её и рванул ворот халата. Ирина закричала, в палату вбежала Тамара, следом Анатолий Евгеньевич… Уже в коридоре Ирина услышала потрясённый возглас Тамары:

– Он чуть не укусил меня!

– Сумасшедший дом! – раздосадовано отозвался Анатолий Евгеньевич.

– Я же говорила, он бешеный, его собаки покусали!

– Не несите ерунду, Тамара.

– Вам хорошо говорить. А нам как работать?

– Успокоительное подействует – проспит, как медведь, до весны.

– Знаете ли, медведи в дикой природе просыпаются, когда голодные!

– Мы с вами не в дикой природе, Тамара, а в больнице. Ириния, как вы? – врач подошёл к Ирине, застывшей у подоконника с прижатыми к груди руками. – Он вас ударил?

Она покачала головой и крепче сжала борта халата.

– Вы что-то сделали или сказали ему?

Она снова покачала головой.

– Тома, накапайте Ирине валерьянки.

– Нет… Всё нормально… Я просто испугалась.

Всю ночь в реанимации горел свет. Персонал суетливо сновал по этажу: кто-то оказывал помощь лежачим, кто-то встречал новых пациентов и бежал в операционную. В районе двух часов скорая привезла мужчину в крайне тяжёлом состоянии. После операции его поместили в палату Фомина. Ирина попросила младшего ассистента хирурга подождать, пока она проверит подключенные приборы. Но присутствие Лёни не избавило её от ощущения чего-то тёмного и холодного рядом. Оно преследовало Ирину до конца смены. В женском туалете она настороженно прислушивалась к каждому шороху. Мигающая лампа, к которой она давно привыкла, теперь нагоняла на неё жути. Ирине беспрестанно мерещились шаги и тени.

Тяжелее всего ей дались предутренние часы – неподвижные и чёрные. В это время чаще всего умирали больные. К этой обыденности Ирина приспосабливалась с трудом. Её коллеги настолько свыклись со смертью, что могли готовить труп к отправке в морг, болтая на отвлечённые темы. Ирине же становилось плохо. Нет, она вытаскивала катетеры, трубки и провода, связывала руки и ноги скончавшегося без обмороков, но внутри неё всё замерзало. Особенно гнетущей смерть становилась зимой, когда густая мгла пожирала время и пространство, и снежные просторы утрачивали свою чистоту, становясь похожими на мёртвые чёрные пустоши.

В это дежурство обошлось без покойников. Оно закончилось бы легко, если бы не Фомин: он бесследно исчез из палаты прямо под носом Ирины. Его искали по всей больнице, но так и не нашли. После сдачи пациентов следующей смене Ирине пришлось задержаться до приезда полиции. Сидя в кабинете главврача вместе с Анатолием Евгеньевичем, она осоловело описывала историю больного и трудовой распорядок, которого придерживалась ночью. Полицейский равнодушно записывал её слова и настырно задавал одни и те же вопросы:

– Вы говорите он только после операции и сам уйти не мог?

– Нет… Ну, вставать-то он уже мог… и ходил немного.

– Так мог или нет? Может, он ушёл в другое отделение и спит где-нибудь на кушеточке?

– Спать он должен был в палате. Минимум до девяти часов, – вмешался Анатолий Евгеньевич. – Вечером Фомин напал на медсестёр, и ему ввели успокоительное.

– Что значит напал?

Ирина провела ладонями по лицу, словно так могла снять усталость.

– Я проверяла его показатели… и заметила, что он ничего не ел. Я сказала, что ему нужно есть, чтобы поправиться. После этого он кинулся на меня и чуть не повалил на койку. Тамара и Анатолий Евгеньевич оттащили его, и он чуть не укусил Тамару…

– Чуть не укусил?

– Да.

– Что ж вы не вогнали в него осиновый кол? – с ухмылкой поинтересовался полицейский.

– Что?

– Успокоительное на вампиров не действует.

Ирина несколько секунд смотрела на мужчину, не понимая, правильно ли она его расслышала.

– Он псих…

– Психи не взрываются, когда на них падает солнечный свет, даже если они неизлечимо больны[9]. Надо было вывести его на дневную прогулочку освежиться.

– Если у вас всё, мы можем отпустить Ирину? – Анатолий Евгеньевич прервал этот неуместный приступ веселья. – Человек не спал всю ночь…

– Вот ночью нас и надо было вызывать, когда этот голубчик тут куролесил, – посерьёзнел полицейский. – Это наш постоянный клиент. У него в послужном списке пять разбойных и два изнасилования…

Только в троллейбусе Ирина спохватилась: она не рассказала о посетителе, которого выгоняла Тамара. Воспоминание о нём ударило её, как током, она мгновенно очнулась от дремоты и зябко поёжилась. Почему-то сейчас ей казалось очевидным, что тот мужчина приходил к Фомину. Вдруг это он вытащил его ночью? Но как бы он смог? Их обязательно бы заметили и остановили. Это только в кино переодевшийся в медицинскую форму герой беспрепятственно вывозит другого на каталке… И всё же рецидивист-Фомин был на свободе и разгуливал по городу. Ирина пугливо огляделась, словно он мог оказаться рядом, но никого похожего на него не увидела.

Во дворе её дома было пусто и тихо. Проходя мимо припаркованного серебристого «лексуса», Ирина заранее вынула из кармана пальто ключи и повернула к подъезду. Уже внутри него она на всякий случай затворила за собой дверь и в темноте узкого тамбура натолкнулась на человека. Испуганно взвизгнув, она прижалась к стене, затем извинилась и чуть сдвинулась, пропуская мужчину вперёд. На долю секунды ей показалось, что он чего-то ждёт. Она решила, что он хочет что-то сказать, но незнакомец торопливо выскользнул на улицу, оставив после себя сгустившийся аромат свежего мужского парфюма. Ирина вдохнула его, и что-то жгучее защемило у неё в груди, затем разлилось по телу чем-то сладостным и жутким.

Оторвавшись от опоры, Ирина выскочила из тамбура и побежала наверх. На одной из площадок она остановилась и сделала глубокий вдох. Воздух всё так же был пропитан чужим приятным запахом. Подымаясь на свой этаж, Ирина ненасытно вбирала его в себя и не могла утолить свой странный голод. Это помешательство грозило ей гипервентиляцией[10], но она не останавливалась. Она наслаждалась мучительной, нежной болью, которую он ей причинял. Она была такой острой, такой знакомой… На пороге квартиры, когда Ирину окутал безопасный запах её дома, это сумасшествие прекратилось. Волнение померкло, трепет сменился давящим ощущением одиночества и усталостью.

Едва голова Ирины коснулась подушки, как сознание тут же провалилось в запутанный лабиринт… Человек с обезьяним лицом бросал Ирину в тюремную клетку под странной театральной сценой – поворот. Её вели в по сырому холодному подземелью, её бил озноб – поворот. Она сидела в узенькой камере, а вокруг неё загорались красные глаза. Крик Ирины немел и тонул в пронзительном вое. Пространство заполняли уродливые человекоподобные существа с вытянутыми черепами и тонкими конечностями… Они тянули к ней свои когтистые лапы – поворот. Букет ромашек вяз в чёрной, похожей на кровь, жиже… она бежала от кого-то, спотыкалась, летела в заросший лог – поворот. Её сжимали чьи-то тёплые руки, она снова оказывалась в клетке, а вокруг неё выли звери.

– Тише, тише… не бойся, – шелестел над ухом чей-то голос.

Она зажмуривалась, но от сиплого дыхания зверей не могла спрятаться.

– Моя отважная нежная девочка, тише… С тобой ничего не случится. Мы переживём эту ночь… и вернёмся домой.

Проснулась Ирина в ранних вечерних сумерках. Она долго лежала, глядя в потолок и слушая, как бьётся её обезумевшее сердце. Ей хотелось встать и сбросить с себя липкую паутину кошмара, но в то же время хотелось удержать другое, что-то еле уловимое и щемящее. Вспоминая обрывки сна, она искала тот, который волновал её сильнее всего. Она слышала голос, но снова не видела лица. Когда сон окончательно размылся в её памяти, Ирина зажгла светильник. Глубоко и прерывисто вздохнув, она поплелась на кухню.

Пока в микроволновке грелся ужин, она позвонила своей сменщице и спросила её:

– Известно что-нибудь про Медведева?

– Про кого? – удивилась Ульяна.

– Ну, про пациента, который пропал, – Ирина выглянула в окно – на месте «лексуса» перед подъездом стояли «жигули» соседа.

– Про Фомина, что ли?

– Угу.

– А я думаю, какой Медведев. Ещё что ли один испарился.

– Ой, я ошиблась… Только проснулась.

– Тишина. Слушай, тут Надежде Сергеевне за тебя влетело…

– Влетело?

– Аркадий Геннадьевич вызывал её к себе. Говорят, устроил разнос по полной программе.

– Из-за Фомина?

– Из-за него, из-за жалобы ещё какой-то. Ну и вообще, говорит, что, мол, студентка в реанимации делает. В общем, готовься.

– Понятно…

## Из записок Владимира Чернова

1 декабря 2019 года

Она здесь. Я видел её. Слышал её голос. Демьян не обознался.

В пятницу он прощупывал почву и следил за мной. Я видел, что он держит какие-то слова в чёрном кармане. Он обдумывал и не решался сказать. Определённо он не мог отказать себе в этом удовольствии. Оставалось только ждать. И я ждал. Внутренне я раздражался, полагая, что Мстислав Иванович продолжает свою опеку. Но я заблуждался. Когда Демьян сказал, что встретил Ирину в лифте – я не поверил.

Два года назад Мария увезла её от меня. На этом всё закончилось. Я не знал, где она, мы не должны были встретиться. Но в марте… Я не должен был ехать на метро. Но весь день мелочи цеплялись друг за друга – и привели меня к ней. Мы встретились. Она не увидела и не услышала меня. А я смотрел ей вслед и не верил, что это она, что эта печальная девочка – Ирина. Могла ли она вернуться в этот город? Могла ли быть снова рядом со мной? Нет. Но Демьян не лгал. Только тут я понял, к чему были все его остроты и намёки – он думал, что Ирина приехала ко мне, что мы морочим всех. Значит, она и Демьяна не узнала. Значит, всё-таки забыла.

Он смеялся, говорил о её холодности и строгости. Но я не разбирал этих слов. Я не мог сладить с собственным счастьем. Она была тут, совсем рядом. Дышала со мной одним воздухом. Всего несколькими этажами ниже смотрела на кого-то, кому-то улыбалась, что-то говорила… Я помнил её голос – мягкий, нежный, чуть глухой и шершавый. Я мог закрыть глаза и воскресить каждый его звук и полутон. А теперь он звучал где-то рядом. Это было невозможно!

Валентина подтвердила, что на семнадцатом были гости. Но рыжую девушку она не помнила. Из меня как будто выпустили всю кровь. Что, если Демьян обознался? Я не мог найти себе места. Ходил из угла в угол. Вечером поехал к ней. Да, я дал Мстиславу слово. Она просто человек – и ей позволили прожить свою тихую человеческую жизнь. Я не собирался нарушать слово. Я хотел издали увидеть её, убедиться, что это правда.

Но её не было. Окна её квартиры были черны. Я просидел в машине всю ночь. Ирина не появилась. Тогда новая мысль стала изъедать меня изнутри. С каждой минутой она становилась настойчивее, оттого как будто и реальнее. Мне казалось, что с Ириной что-то произошло. Я ходил кругами у её дома. Изредка садился на лавочку, на которой мы говорили в последний раз. Но не мог усидеть. Вскакивал и снова ходил. Убеждал себя, что всё с ней в порядке, уличал себя в хитрости и подлоге. Торговался с совестью.

К утру я поддался слабости и поднялся на третий этаж, позвонил в её дверь. В висках тяжело стучала кровь. А я представлял сонное лицо Ирины, её сипловатый спросонья голос. Готовился спросить Марию Вишнякову – это первое, что пришло мне на ум. Я должен был увидеть её, спросить Марию, извиниться за ошибку и уйти. Но никто не открывал. Я позвонил снова. В квартире было тихо. Не помню, как слетел вниз, как налетел на девушку в дверях. Но это была она. Это была ты. Слышишь? Снова ты, ты, ты!

Ты прижалась к стене, пропуская меня вперёд. Но твой испуганный голос пригвоздил меня к месту. Я узнал его, узнал твой запах. Так пахнет летняя ночь на цветущей липовой аллее, ею пахнут твои волосы и твоя кожа. Помнишь, я говорил, что знаю его наизусть, что всюду найду тебя? И этой зимой я снова нашёл тебя, Ирина. Я чувствовал твоё живое молодое тепло и не мог пошевелиться. Ещё миг – и я сделал бы какую-нибудь глупость и напугал бы тебя. Не знаю, что спасло тебя от моего безрассудства. Но я выскочил из подъезда, как из горящего, заполненного жаром дома. Я не мог дышать рядом с тобой, не мог доверять себе.

На улице я глотал воздух, но он не мог заполнить мои лёгкие. Он не мог смыть твой запах, Ирина. Не помню, сколько я просидел в машине, прежде чем очнуться от этого дурмана. Кажется, даже сейчас голова моя тяжела и не совсем трезва. Но не тревожься, я помню, что не должен ворошить прошлогодний снег. Я разберу документы Демьяна и уеду на объект, в «Скандинавию».


28 декабря 2019 года

Совесть не торговка на базаре. Её не уговоришь и не подкупишь. Сколько хочешь столковывайся с нею, спорь, бранись – всё пустое, Ирина. Весь месяц я этим только и занимался. Я подкупал собственную совесть – и оказывался под твоими окнами. Видел свет, видел тебя – задумчивую, отрешённую. Если бы я только мог знать, чем заполнены твои мысли, что занимает тебя сейчас. Да, я знаю, что ты учишься под покровительством Павла Фёдоровича и работаешь в больнице, я знаю расписание твоих занятий и график смен. И этого мне мало. Видишь, какой я? Видишь?

Ты была права – я всё делаю только для себя. Я снова переступаю через правила ради самого себя. Но разве я делаю что-то дурное, Ирина? Разве посягаю на твой покой? Мне достаточно только видеть тебя… Враньё! Я выгораживаю себя, Ирина. Я нагло и бессовестно лгу самому себе. Я хочу знать, о чём ты думаешь, что ты чувствуешь, я хочу большего и в тайне от самого себя лелею надежду, что наша встреча в метро – это не случайность, а знак. Я продал собственную совесть.

Знаешь, Павел Фёдорович однажды сказал, что совесть подобна ребёнку: предать её – значит совершить самое страшное преступление против жизни. И вот я продал её в угоду собственной слабости. Я откладывал поездку, чтобы ещё раз, в очередной последний раз увидеть тебя. И не мог остановиться – мне было мало. Так бывает, когда пробуешь живую кровь и ощущаешь всем своим омертвелым существом чужие живые чувства – отказаться от этого с каждым разом становится тяжелее. Слабость превращается в неутолимую жажду, а затем в безумие. Стоит лишь раз поддаться соблазну, переступить черту – и рассыплешься. Я вовремя одумался и понял это.

Я благодарен человеку, приведшему меня в чувства. Помнишь, утро двадцать восьмого декабря? Ты вышла из подъезда, когда твой сосед отвоёвывал у кого-то своё парковочное место. Ты вышла и лишь мельком взглянула на них. Ты не узнала, не увидела меня, Ирина. И это тоже отрезвляюще подействовало на меня. Я образумился. Чего этим я хотел добиться? На что надеялся? Я чужой и лишний не только в твоём дворе, но и в твоей жизни. Я не имею права занимать чужое место.

## Глава 4. Впотьмах

Новый год Ирина встретила в больнице. Была не её смена, но она согласилась выйти на работу. Дома она бы просто жевала салаты перед экраном ноутбука и после полуночи легла спать. Поэтому она охотно отозвалась подменить коллегу, собравшуюся с семьёй в «Скандинавию», грандиозный парк-отель, разрастающийся вокруг озера на территории бывших советских баз отдыха. В порыве благодарности Ульяна всучила Ирине два билета на «Фестиваль особенного кино».

– Нет, нет, – отказывалась Ирина. – Не надо. Правда! Мне не сложно. Я рада, что могу хоть кого-нибудь выручить. А то все только меня…

– Возьми, Ира, мне неудобно, – упорствовала Ульяна. – Мы с Никитой всё равно не любители.

– Да мне и идти-то не с кем!

– До марта полно времени, найдёшь, – Уля отвернулась, показывая, что спорить с ней бессмысленно.

Настаивать на своём значило бы обидеть её. А у них и без того были натянутые отношения. Ульяну раздражало, что всему младшему медперсоналу приходится подстраивать свои графики под студентку. Она часто говорила: «Ты либо учись, либо работай. У нас тоже свои планы!». Ирина миролюбиво сдалась и поблагодарила за билеты. Но про фестиваль пришлось забыть, как и про другие праздники и важные события. То, что обрушилось на Ирину после сессии и каникул, заставило её забыть даже о себе самой.

Зародившееся в провинции Китая новое заболевание раскинуло свои щупальца по всему миру. Не сегодня-завтра они должны были доползти и до родного города Ирины. При всей своей очевидной неотвратимости вирус всё же застал россиян врасплох. О нём слышали, читали, смотрели новости, но его не воспринимали всерьёз. Его ждали, но к нему не готовились. Слово пандемия, прогремевшее в марте, как первый военный выстрел, перестало быть чем-то далёким и чужим. Слова локдаун, дистант, масочный режим угнездились в буднях. Пока одни тщетно пытались отыскать в аптеках маски и антисептики или тележками скупали продукты, а другие демонстративно фыркали, не веря в опасность, медики приняли основной удар на себя. Они оказались в эпицентре событий, и для них границы между днём и ночью, рабочей сменой и выходным стёрлись на многие месяцы.

За несколько суток больницы и отделения, перепрофилировавшись, возвели новые перегородки и стены, устроили шлюзы, в которых сотрудники могли переодеться перед входом в «красную зону», и шлюзы для возвращения из неё. В первую же неделю реанимация заполнилась до отказа – рук катастрофически не хватало, дальше было хуже. Многие медики уволились из-за перегрузки и страха заразить родных, а пожилые сотрудники оказались в группе риска. Начался добор из студентов и специалистов всех мастей. Для них разрабатывались специальные инструкции. Ушедшая на дистанционное обучение Ирина практически жила в больнице. Она надевала защитный костюм, в котором было жарко, плохо видно и постоянно хотелось пить, заходила в «красную зону» и растворялась в работе.

Перед её глазами всё мелькало, как в бешеном сюрреалистичном калейдоскопе. От прилива адреналина она носилась по отделению, не замечая усталости, потребностей своего тела и хода времени. Ирина стала роботом, чётко и своевременно выполняющим заложенные в его программе задачи. Она перестилала больных, проводила их санобработку, меняла бельё и повязки, возила их на томографию, переворачивала на живот для облегчения дыхания, измеряла давление, пульс, сатурацию, вводила препараты и выполняла другие назначения врачей. Она мыла аппарат КТ с хлором, опрыскивала помещения из пульверизатора, вывозила отходы и сдавала бельё в прачечную, прежде дезинфицируя его. Это была лишь малая доля всего того, что нужно было делать в защите, которую нельзя было ни расстегнуть, ни снять, без возможности поесть и сходить в туалет.

К концу шестичасовой смены многим становилось плохо. Тамара, которую нельзя было назвать изнеженным созданием, однажды упала в обморок, но, придя в себя через несколько секунд, снова пошла работать. Ирина всё переносила стоически, её выносливости удивлялся весь персонал. Анатолий Евгеньевич, называвший пандемию войной, разглядел в молодой медсестре верного крепкого бойца и стал полагаться на её силы. Ирина заслужила его доверие и стала главной опорой, когда другие выпадали из системы. Она видела особое отношение к себе и старалась оправдать его. Анатолий Евгеньевич пользовался её беззаветной преданностью, но никогда без серьёзных оснований не злоупотреблял ею.

Если Ирина брала на себя ещё больше обязанностей и задерживалась, он принуждал её окончить дежурство. Он знал, что у всего есть предел и даже самый сильный человек без передышки мог сломаться. Ирина убеждала его, что она в порядке, но он, нецензурно бранясь, выставлял её за дверь. И только в шлюзе, снимая защиту и падая на пол от переутомления, Ирина понимала, насколько он был прав. Она отрешённо смотрела на своё одутловатое в воспалениях лицо и каждой клеточкой тела ощущала тяжесть, которая могла раздавить её кости и мозг. Пересилив себя, она вставала и плелась в чистую зону: пациентам с другими заболеваниями по-прежнему требовалась экстренная помощь.

Однажды после смены Ирина отдыхала в ординаторской и случайно стала свидетельницей разговора Анатолия Евгеньевича и заведующей отделения. Она только дослушала лекцию и сняла наушники, собираясь поесть, но осталась сидеть в кресле, когда Горбачёв сказал:

– Если поток увеличится, мы захлебнёмся, – он потёр указательным пальцем межбровную складку, – перестанем справляться. У нас не будет возможности нормально осмотреть всех при поступлении. Приедет – ляжет, а если ухудшится состояние – хватай и под ИВЛ его.

– Думаешь, нас ждёт итальянский сценарий? – с тревогой спросила Надежда Сергеевна. – С точки зрения этики мы не можем выбирать между молодым и пожилым. Не можем…

– Как поступают на войне, когда столько раненых? Сортируют по состоянию. Что же люди такие… – Анатолий Евгеньевич крепко выругался. – Сидите вы дома, не общайтесь ни с кем! Нет же!

– Мне кажется, Толя, люди не понимают степень опасности…

– А откуда ему взяться? Этому пониманию, Надя. Откуда? В ящике засилье конспирологов и малышевых. Какую же дичь они несут, Надя! Уму непостижимо! Очевидно же: это мутирующий вирус, и он приводит к реальному летальном исходу. Всё. Дальше действуем по инструкциям. Нет, у нас на коне отрицатели и разоблачители! Разливаются соловьём!

– Зато тут под ИВЛ с трахеостомой они уже молчат.

– Что толку?.. А! – Анатолий Евгеньевич махнул рукой. – Мы все оказались на войне и двигаемся впотьмах.

И он был прав. Ирина и сама повсюду видела непростительную беспечность людей. Они не осознавали, что новый вирус скашивает жизни целыми снопами. Он не разбирается, хороший человек или нет, молодой или пожилой, сгребает всех, до кого дотянется. И дотягивался он и до медперсонала. Когда повально один за другим стали заболевать сотрудники, в больнице началась паника. Ульяна не выдержала двухмесячной изоляции от своей пятилетней дочки и написала заявление об уходе. Надежда Сергеевна отчитала её и других, потянувшихся следом.

– Успокойтесь и не порите горячку! Главное – соблюдать инструкцию! Не снимайте маску в «красной зоне», не нарушайте правила трёх перчаток.

– Может, двух или одних? У нас не хватает ни перчаток, ни масок! Почему мы одноразовые СИЗы стираем, сушим и заново надеваем?! – горячилась Ульяна. – Аркадий Геннадьевич разве не знает об этом?

Возмущение Ульяны не родилось на пустом месте. Ирина внутренне соглашалась с ней: уже многие недели им не хватало защиты, они были вынуждены сами шить маски и покупать перчатки.

– Знает. Он делает всё, что может…

– Что-то он ни разу не спустился в «красную зону»!

– Может, нам обратиться в какие-нибудь волонтёрские организации? – предложила обычно не вступавшая в подобные споры Ирина.

– И кто этим будет заниматься? Ты? – набросилась на неё Уля.

– Нет! – испугалась заведующая. – Поднимется скандал, шумиха в СМИ! Успокойтесь. Работаем в прежнем режиме. Если тебе совесть позволит, Ульяна, – уходи. Но знай, ты подставляешь под удар остальных. У нас каждые руки на счету. У меня тоже – семья, дети, внуки. Я тоже устаю. Но кто, если не мы? Сейчас, главное не паниковать и не совершать ошибки.

Но соблюдение правил не спасло от вируса Надежду Сергеевну. Сразу после ухода Ульяны она попала в реанимацию под аппарат ИВЛ с шестьюдесятью процентами поражения лёгких. В день её смерти Ирине позвонила Люба и сказала, что не может встать с кровати.

– Ирина… у меня температура, – испуганно всхлипывала она. – У меня сил… как у мышки.

– Люба, срочно вызывай скорую!

– Она не приедет… Люди по пять дней ждут…

– Тогда на такси! Маску на нос и вперёд! Пусть Андрей едет с тобой.

– Если я его заражу?

– Вы живёте вместе – ты уже могла его заразить. Так что поезжайте в больницу. И пусть он сделает тест.

В груди Ирины, вытесняя из лёгких воздух, стал разрастаться страх. Она ощутила признаки физического недомогания: озноб и дрожь. Натягивая на себя защитный костюм, она поминутно останавливалась и, часто-часто дыша, сжимала и разжимала немеющие пальцы. У неё кружилась голова.

– Ты не заболела? – с тревогой спросила переодевающаяся рядом Аля.

Ирина закрыла глаза и помотала головой.

– Давай помогу!

– У меня сил, как у мышки…

Впервые за долгое время Ирина испытала приступ панической атаки. В этом огромном мире, полном хаоса и изоляции, она была совсем одна. Жалкая, бессильная, бесполезная… Все её старания бессмысленны, ведь она борется с законами естественного порядка вещей. Этот больничный хаос – лишь осколок общего вселенского хаоса. Он поглотит и переварит её, потому что она – песчинка, слишком маленькая и незначительная, она ничего не может изменить. Ирина медленно вобрала в себя воздух и с болью в груди выпустила его из лёгких. Экран, закрывавший её лицо, запотел от горячего дыхания. Ей нужно было успокоиться. Нужно было успокоиться. Успокоиться – её ждали пациенты. И особенно один очень слабенький, мнительный дедушка, лежавший в реанимации в сознании.

«Ириша, я боюсь умереть…» – признавался он ей, когда она заходила в палату. Это повторялась из раза в раз в течение всей смены. Чтобы отвлечь его, Ирина терпеливо объясняла, какой катетер у него установлен и зачем нужна та или иная трубка. Она изо дня в день на протяжении полутора месяцев подбадривала его, не зная, сможет ли он дышать без кислорода. Она изобретала какие-то утешения и обещала, что вот сейчас что-нибудь ещё для вас придумаем. Но методы заканчивались, а лучше ему не становилось. И хотя совсем недавно стала прослеживаться положительная динамика: больной увереннее разговаривал, сатурация была хорошая, – страх смерти не оставлял его. Теперь Ирина не знала, как справиться с этим, ведь внутри неё сидел её страх. Он парализовал её мозг, тело и язык.

– Идём! – позвала её Аля.

Едва они вошли в заражённую зону, Тамара сообщила Ирине, что её пациент скончался. Это была не единственная чёрная новость: не стало и заведующей отделения, Надежды Сергеевны, верящей в своё призвание, такой же волевой и упёртой, как Люба. Эмоциональная опустошённость на секунду обездвижила Ирину. Но окрик врача и хрипы задыхающегося на койке уходящего пациента вернули её в реальность.

В условиях бесконечной гонки и цейтнота, когда ситуация бежит впереди усилий, а смерть становится будничным фактом, опускать руки было нельзя. Внутренне мобилизовавшись, Ирина заковала себя в броню, она снова выполняла свои задачи, как хорошо отлаженный станок. Но в горле её сидел тупой шершавый камень, который она никак не могла проглотить. Когда она после изнурительной смены сидела в ординаторской и слушала онлайн-лекцию, ей позвонил Андрей: Любу госпитализировали. В эту же минуту в комнату зашла Аля. Её лицо было перекошено от ужаса. Она несколько раз сглотнула, прежде чем прошептать:

– Анатолий Евгеньевич заболел.

Руки Ирины вонзились в волосы, затем безвольно упали на колени.

– Его жена сейчас у Мушникова. Хочет перевести его в частную клинику. В нашем Мозамбике ведь ничего нет для нормального лечения…

Иступлённая волна ярости накрыла Ирину. Она свернула лекцию и, открыв документ, напечатала: «У меня сил, как у мышки». В порыве злого, отчаянного вдохновения она написала статью, в которой рассказала о нехватке медиков, о дефиците СИЗов, о сверхурочной работе, о хронической усталости и стрессе, о больных, о вирусе, о смертях, смертях, смертях. Завершив текст просьбой о помощи, она опубликовала его в «Розетке» и переслала нескольким волонтёрским организациям. Её подписчики – одноклассники и знакомые – за час расшарили пост на своих страницах и в других соцсетях.

Текст Ирины попал в местную газету, о ней заговорили по областному телевидению. Несколько волонтёрских союзов собрали для их отделения маски, перчатки, экраны и комбинезоны. Но их машину не пустили на территорию больницы. Когда волонтёры попросили прислать кого-то из медиков, чтобы забрать средства индивидуальной защиты – никто не вышел. Ирина в это время была на очном практическом занятии в университете. Только на следующий день она узнала, что главврач под страхом увольнения запретил сотрудникам «принимать участие в этой провокации». СМИ он сообщил, что в больнице всего достаточно, что медсестра – неопытная студентка, которая в ситуации стресса поддалась массовому психозу.

В отделении с Ириной провели воспитательную беседу. Старшая медсестра Людмила Яковлевна передала ей слова Аркадия Геннадьевича, который не пожелал допускать работающую в «красной зоне» Никитину в свой кабинет:

– Если ты не прекратишь сеять панику, тебя уволят по статье.

– Уволят? – вспыхнула Ирина. – Когда у нас на всё отделение осталось два с половиной человека?! А он не хочет сам надеть постиранный одноразовый костюм, заклеить дырочки скотчем и в тряпичной маске зайти в «красную зону»? Хотя бы на минутку? Нет?!

– Не ори, Никитина! – осадила её медсестра. – Моё дело – предупредить. Не подливай масло в огонь!

– Ну спасибо большое. Только если я уйду, вам, Людмила Яковлевна, больше достанется.

– Знаю я, Ирина. И прошу тебя, по-человечески прошу: не лезь в политику! Ты же умная девка, ну должна хоть немного соображать, что делаешь. В такое-то время! Расшатываешь половицы под нашими ногами! Зачем? Для кого стараешься? Вместе с ними роешь нам яму, только сама ведь в неё и угодишь. Уж ты-то должна быть с нами, поддержать своих.

– Не понимаю. Вы о чём вообще говорите?

– Делай своё дело. И всё. Игрульки закончились! Перед нами разворачивается самая масштабная трагедия человечества – мы стали частью эксперимента. Ты ещё слишком молода, не понимаешь, что всё это спланировано. Мы противостоим биологическому оружию, созданному в лаборатории. Нельзя, чтобы…

– Вы сошли с ума?! Вы… Вы что несёте? Вы же медик!

– Мушников уволит тебя! Поняла? И это в лучшем случае. На тебя могут и дело завести за это… как его? – Людмила Яковлевна, взяла листочек и, вытянув руку, прочитала: – «За распространение заведомо ложной информации».

–Я правду написала!

– У Мушникова другая правда. Не тебе с ней мериться!

Ирина стиснула зубы и направилась к двери.

– Удали этот текст! – крикнула ей вслед старшая медсестра.

***

Ирина не сделала этого, но до суда дело не дошло. Волна шумихи растворилась в информационном потоке. Больница поэтапно закупила новые противочумные костюмы и другое медицинское снаряжение. Летом количество больных уменьшилось, но из-за жары работать в полной защите всё равно было невыносимо. Лежачие стали тяжелее: к вирусу примешивались сопутствующие патологии. Для того, чтобы поднять такого пациента, приходилось отдавать больше времени и сил. Сессия выгребала из внутренних резервов Ирины остатки энергии. Готовясь к экзаменам и закрывая долги за пропуски, Ирина балансировала на грани.

Она чувствовала, что вот-вот – ещё смена, ещё отработка, ещё задание – и она не выдержит. Но какая-то стальная пружина не давала ей обмякнуть и упасть. Выздоровление Любы и Анатолия Евгеньевича, неожиданное денежное вознаграждение мецената за работу в «красной зоне» должны были приподнять дух, но на радость у Ирины не осталось сил. Погасив кредит за ноутбук, она попыталась сбить градус своего напряжения, но только ощутила, как сухо скрипнула внутри неё эта пружина.

Нервное истощение Ирины заметил даже Анатолий Евгеньевич. Узнав после выздоровления о её протестных подвигах, он при встрече подшутил над ней, весело пропев:

– Дайте новеньку винтовку,

Вороного мне коня,

Мы поедем бить буржуев

И буржуйского царя![11]

– У Царькова сатурация – девяносто два… – в ответ пробормотала Ирина, слепо уставившись в тетрадку с лекциями по биохимии.

– Ириния! Вы когда в последний раз спали?

Сон. Она и забыла, что это такое. Она готова была поклясться, что не спала больше трёх месяцев. Работая сутками на износ, она не позволяла себе отдыхать после дежурства: как зомби, шла к ноутбуку слушать лекции или ехала на практические занятия в университет. Приходя домой, она падала на кровать и мгновенно отключалась. Сон казался ей всего лишь секундной передышкой. Она возненавидела мелодию своего будильника, заставлявшую её вздрагивать и холодеть. Разлепляя глаза и садясь на край постели, Ирина долго приходила в себя, свыкаясь с тупой болью усталости и недосыпа. Голова отказывалась работать, и Ирина всё делала на автомате.

– Немедленно в комнату отдыха – спать! – скомандовал Анатолий Евгеньевич. – Спать, Ирина!

Она хотела возразить, но вместо этого опустила плечи и захлопнула тетрадь.

Свернувшись калачиком на одной из кроватей, Ирина ухнула в беззвучную темноту. Ей снился незнакомый ночной город, пустой и мертвенно тихий. Ирина шла по каменной, облитой лунным светом площади и потерянно озиралась. У неё не было с собой телефона и денег. Она не знала, куда пойти и к кому обратиться за помощью. Страх, дыша ей в затылок, ледяным грузом висел на спине. Приблизившись к пустой чаше фонтана, Ирина увидела на земле покойника. К нему со всех углов стали тянуться люди. В пьяном угаре они громко и зло кричали, грубо и пошло сквернословили и хохотали. Ирина задержала дыхание, словно это могло спасти её от чужих глаз. Она должна была юркнуть на какую-нибудь узенькую улочку и спрятаться – Ирина чётко это осознавала, но не могла сдвинуться. Она злилась на себя, но почему-то продолжала стоять.

Потом она отчего-то упала на брусчатку и кровь мелкими капельками засочилась из разбитой коленки. Один из мужчин по-звериному резко вскинул голову и, принюхиваясь, поворотил бледное неживое лицо к ней. Ирина попятилась, вскочила на ноги и побежала. Впотьмах, не разбирая дороги, но чувствуя преследование, она бежала до тех пор, пока не очутилась в застывшем саду. Чей-то голос позвал её, и она бросилась вперёд по припорошенной дорожке. Скоро перед ней раскинулась величественная яблоня с кроваво-красными листьями и такими же плодами. В её корнях боролись два человека. Одержавший вверх брюнет исступлённо наносит противнику удар за ударом. Узнав в его жертве таксиста, подвозившего её, она хотела что-то крикнуть, но слова пересохли в её горле. Оторвавшись от изуродованного тела, брюнет посмотрел на неё и процедил:

– Ты этого хотела? Видишь, что ты сделала?

Он поднялся на ноги и отступил в тень. Ирина опустилась на колени и склонилась над Александром. Но это был не он… Перед ней лежал брюнет. Он как будто спал или бредил… На его белой щеке алел длинный, от глаза до щетинистого подбородка, порез. Трясущимися пальцами Ирина коснулась его губ, и что-то запертое в ней вырвалось на волю, – она заплакала.

– Я хочу, чтобы ты лечила, – глухо прошептал он. – Ирина, я боюсь умереть.

Она зарыдала в голос. Брюнет очнулся и принялся целовать её ладони и запястья. Он торопливо целовал её глаза, нос, губы, подбородок и шею, пока не остановился в месте, где пульсировала артерия. Его зубы с болезненной нежностью прокусили тонкую кожу, и Ирина обмякла, теряя кровь.

– Не уходи, – шептал он, – не уходи.

Она оказалась прижатой к кровати.

– Пожалуйста… не уходи. Пожалуйста, не уходи. Я один не смогу…

– Мне надо на работу, – она сердито отстранилась.

Ирине было совестно, что её отпустил ненадолго поспать, а она задерживается. Выскользнув из-под него, она стала слепо шарить вокруг.

– Где моя форма? – спросила она.

– Опять ты выводишь меня из себя? – от этого звенящего голоса она обмерла. – Тебе нравится это? Нравится, да?! – Влад сорвался на крик. – Тогда не жалуйся потом! Ты сама во всём виновата!

Ритмичный звонок телефона оборвал её кошмар. Спросонья Ирина попыталась отключить будильник, но это оказался входящий вызов.

– Привет. Это Юля, – раздалось в трубке.

– О-о… Привет…

– Ты не отвечаешь на сообщения, поэтому звоню.

– М-м-м… Прости, я не сижу в «Розетке» сейчас. Что-то случилось?

– Ты не могла бы вернуть мне платье?

– Какое платье? А-а-а… о, да. Прости! Я совсем забыла. Когда тебе удобно?

Они договорились увидеться на следующий день в центре. Но в последний момент у Юли изменились планы. Она сообщила об этом, когда Ирина уже ехала в метро. Пришлось переносить встречу на конец недели. Но она опять не состоялась, на этот раз из-за Ирины, ей пришлось подменить заболевшую Тамару. Весь остаток июня она разрывалась между работой и экзаменами, попутно состыковывая время с одноклассницей. С каждой неудавшейся попыткой она всё сильнее ощущала недовольство Юли, разговаривавшей с ней тоном деловой женщины, оскорблённой неуважением к её занятости. Казалось, Юля нарочно, из упрямой вредности отказывается от удобных Ирине вариантов и настаивает на своих. Лёгкий пакетик с чужим выстиранным платьем начинал тяготить и раздражать.

Одним поздним вечером Ирина решила раз и навсегда избавиться от него. Весь день она упорно и въедливо готовилась к экзамену по физиологии, последнему в её списке. На закате, разминая онемевшую спину и затекшие ноги, она прервалась на отдых. В глазах у неё уже темнело, кончики пальцев болели от конспектирования. Повторяя материал вслух, Ирина пошла на кухню пить чай. В зале её внимание царапнул этот пакетик. Досадливо вздохнув, она попробовала не думать о нём и вернуться к основным теоретическим положениям. Но не вышло, этот триггер уже запустил ответную бессознательную реакцию в её мозге.

Помассировав напряжённые от застоявшейся усталости плечи и шею, Ирина налила себе чашку улуна и высунулась из окна. Сырой, вязкий после недавнего дождя ветер приятно остудил её лицо. Ирина сделала глоток и уткнулась невидящим взглядом в синие «жигули». Пока она пила чай, в её голове далеко за гранью осознания блуждали пустые гнетущие мысли. Когда донёсшийся из глубины соседнего двора многоголосый хмельной смех вывел её из задумчивого оцепенения, решение уже созрело. Не теряя времени, она набрала Юлю и пообещала привезти платье ей домой.

Через час она уже стояла у железной ограды и набирала на домофоне номер квартиры. Когда ей никто не открыл, Ирина позвонила консьержке, но та не ответила – время было позднее, её смена, должно быть, давно закончилась. Трубку Юля тоже не брала. Переминаясь с ноги на ногу, Ирина размышляла, как ей поступить. Она жалела, что на ночь глядя сорвалась в такую даль и сердилась на одноклассницу. Погода портилась. Ветер ярился, становясь неприятно резким и грубым. Зябко поёжившись, Ирина поправила на шее ворот водолазки и снова нажала на кнопку домофона. Долгий тонкий звон ожидания – и тишина.

Ирина собралась уже уходить, когда рядом с ней у ворот остановился запылённый серый «лексус». Воспрянув духом, она решилась проскользнуть во двор вместе с ним, чтобы дождаться Юлю в подъезде на том мягком диванчике с плюшевым котом или повесить пакет на ручку её двери. Но едва Ирина сделала шаг к машине, как её окликнул весёлый голос. Она обернулась – Юля, зажимая борта куртки в кулаке, бежала к ней.

– Мы тут! – замахала она рукой. – Извини, мы задержались у мамы.

– Хорошо, что не разминулись. Прости, что раньше не смогла вернуть, – Ирина отдала пакет.

К девушкам подошёл немолодой, похожий на помятый сдутый мячик, мужчина, это был муж Юли. Ирина поздоровалась с ним, и он, прикрыв глаза, сдержанно кивнул.

– Рада, что оно пригодилось тебе, – ласково улыбнулась Юля.

И тут Ирина вспомнила, почему в школе остерегалась и избегала её дружбы: Карпова легко меняла маски и мнение. Ещё в начальной школе, обидев человека, она через урок беззастенчиво просила его помочь, а в средней – защищая одну сторону конфликта, легко переходила на противоположную, обретшую поддержку большинства. Ирина так и не разгадала, что стоит за этой чертой – природная недалёкость или расчётливая хитрость, лишь игра в глупость. Даже сейчас, будучи молодой женщиной, Юля успела побыть для Ирины и благодетельницей, расточающей щедрость, и занятой важной дамой, добивающейся возврата «долга», и милой приветливой подружкой. Никакого противоречия в соединении этих ролей она не видела, они были удобны ей.

– Твой? – муж Юли повёл подбородком в сторону открытых ворот, у которых задержался «лексус».

Ирина обернулась, скользнула взглядом по кузову и покачала головой.

– Нет, я предпочитаю классику: метро, троллейбусы, маршрутки. Ладно, мне пора.

– Может, чаю? – предложила Юля, прижимаясь к плечу супруга.

– Уже поздно, – с нажимом заметил он и оценивающе поглядел на сдающий назад автомобиль. – Твоей подруге пора домой.

– Мне с утра на смену, а послезавтра ещё экзамен, – безразлично ответила Ирина. – Так что я пойду. До свидания, – она следом за «лексусом» двинулась к шоссе.

В полупустом громыхающем вагоне Ирина отогрелась и задремала. Она чуть не прозевала свою остановку, но вовремя очнулась. Она подошла к двери и сквозь наушники услышала шум. Поодаль от неё двое рослых мужчин с яростной враждебностью о чём-то спорили. Один из них, сутуловатый, оттеснял длинными руками собеседника к сидению. Тот противился: напирая на голос, он ругался матом и угрожающе тянул голову вперёд. От напряжения на его лбу и шее вздулись вены. Ирина сделала музыку погроме, чтобы заглушить безобразные крики. Но закравшаяся в душу тревога не давала ей сосредоточиться на «Вольме». Прижимаясь к поручню, Ирина старалась не смотреть на попутчиков и с обманчивым любопытством изучала объявление на стенде.

Когда двери разъехались, она выдохнула и шагнула на перрон. Но на станции она зачем-то обернулась – и желудок её свело. Бранившийся мужчина освободился от тисков товарища и направился к выходу. В его обращённых к ней глазах блестело какое-то тёмное животное возбуждение. Двери преградили мужчине путь, и он не успел сойти. Поезд тронулся и потянулся во мрак тоннеля. В какую-то неуловимую долю секунды Ирина успела поймать взгляд второго попутчика – тупой и удивлённый. Только на эскалаторе её с силой электрического разряда поразило узнавание.

Сутуловатый с длинными руками мужчина был тем зимним скандальным посетителем. Кажется, его фамилия Медведев. Хотя как Ирина могла знать его фамилию? Она ведь даже не разговаривала с ним… А вот второй, разгневанный пассажир, – это точно Фомин! Тот бритоголовый пациент со шрамами, который напал на неё, а после исчез. Очевидно, он был жив и здоров, хотя полиция не могла его найти. Ирину обдало холодом, поёжившись, она опасливо огляделась. Но на эскалаторе она была одна.

Всю дорогу она не могла отделаться от назойливых мыслей о Фомине и Медведеве. Её нервозность дошла до того, что Ирине стали мерещиться тени и голоса. Чтобы чувствовать себя увереннее, сворачивая на сумрачную «кошачью» аллею, она вынула из ушей «вкладыши». Когда она убрала их в карман джинсов, её слух уловил еле различимый шорох. Спиной Ирина ощутила движение, от которого по коже побежали мурашки, а в ногах появилась слабость. Кусая губы, Ирина лихорадочно соображала: её дом был всего в нескольких минутах ходьбы, но сорваться на бег она побоялась.

Сжимая в одной руке телефон, Ирина стянула с плеча рюкзак и залезла в передний кармашек. Едва она нащупала ключи, как сзади её обхватили крепкие руки. Она успела только испуганно пискнуть перед тем, как ей зажали рот. Кто-то потащил её с тропинки в густую черноту яблонь. Брыкаясь и извиваясь, Ирина яростно сопротивлялась. В беззвучной борьбе под деревьями она смогла укусить мужчину за руку и пнуть в пах. Грязно выругавшись, верзила с оттяжкой ударил её по лицу, и она свалилась на землю. В эту же секунду впотьмах ей померещились длинные белые клыки. От ужаса она не смогла ни закричать, ни пошевелиться.

Не то зверь, не то человек одним движением перевернул Ирину на живот и навалился всем весом. Он шарил по её животу, отыскивать ширинку на джинсах. Ирина отталкивала его руку и пыталась выползти из-под него. Сцепив зубы, она вытягивалась всем телом, упиралась в землю носками и выворачивалась. Но мужчина сломил её и придавил к траве. Дыхание Ирины сбилось, во рту пересохло, тело обессилело. Втягивая сырой могильный запах земли, Ирина заплакала. Липкое прикосновение обожгло кожу под пупком, и она глухо закричала, исступлённо выкручиваясь. Но этим она только раззадорила насильника. Смеясь, он обвил её тело и завалился на бок.

– Сейчас, сейчас, – нетерпеливо зашептал он, шершавым подбородком сдвигая ворот её водолазки.

Сердце Ирины бешено колотилось, готовое вот-вот разорваться. Она была не способна одолеть мужчину. Как ни старалась – она не могла справиться с его звериной сущностью. И эта обречённость ошеломила её. Совершенно обездвиженная, она страшно завизжала.

– Заткнись, – прорычал он.

Она не замолчала.

– Заткнись! – повторил он, сдавив её шею.

Ирина захрипела. Она хватала губами воздух, но он не попадал в лёгкие. Боль туго сдавливала её грудь и опутывала сознание, пока в голове билось изумление. Неужели это всё? Это и есть её смерть? В стороне послышалась чья-то сиплая брань. «Беспредел… Громова…» – это последнее, что Ирина смогла различить, прежде чем её тело дёрнулось несколько раз и обмякло.

## Глава 5. Кольцо

Пышные, полные молодой силы ветви в тусклом желтоватом свете фонарей отражались на дорожке причудливыми тенями. Медленно переставляя ноги и покачиваясь, как пьяная, Ирина шла по этим чёрным отпечаткам в сторону проспекта. В её мутном взгляде не было жизни, она двигалась механически, как заведённая кукла. Следом за ней неспешно, стараясь не делать резких движений, ступал человек. Неся перепачканный рюкзак Ирины, он неотрывно следил за ней, но всё же соблюдал безопасную дистанцию. Так вместе и порознь они дошли до автобусной остановки. Когда Ирина опустилась на лавочку под навесом, он сел рядом. Судорожно вздрогнув, она расширенными глазами посмотрела на него.

– Ирина, идём домой, – осторожно попросил он.

– Мне… надо на работу, – с трудом выговорила она.

Боль удавкой стянула ей горло, Ирина схватилась за шею. Ощущения, мысли и чувства возвращались к ней, словно кто-то поднял рубильник и включил питание. Она была жива. Ирина закрыла лицо руками и заплакала. Человек рядом скрипнул челюстью и тяжело и медленно выдохнул. Ирина не знала его, но он был первым, кого она увидела, очнувшись. Он испуганно ощупывал её, что-то спрашивал, но она не понимала его вопросов…

– Мне же завтра на смену, – рыдая, с укором просипела Ирина и закашлялась. – Анатолий Евгеньевич отправит Архипову на КТ… Надо успеть в «окошко»… до обеда…

– Ирина? Давай я провожу тебя домой?

По «кошачьей» аллее они шли в полной тишине, только Ирина время от времени всхлипывала. Она не знала идущего рядом с ней человека, но чувствовала себя в безопасности рядом с ним. Когда в коридоре, не решаясь пройти дальше, он протянул ей рюкзак, она не взяла его. Она замерла, уставившись в сбитые костяшки незнакомца. На большом пальце его руки блестело чёрное кольцо с серебристой полоской. Ирина уже видела такое. Она скользнула взглядом выше – его кожаная куртка и рубашка были забрызганы кровью. Передёрнув плечами, Ирина инстинктивно попятилась в зал. Мужчина опустил протянутую руку.

Разувшись, он пошёл за ней. Когда он вошёл в комнату, Ирина сидела на диване, ссутулившись и обхватив голову. Бросив рюкзак на пол, мужчина опустился перед ней на корточки.

– Как мне помочь тебе? – сведя брови, утробным голосом спросил он.

Ирина удивлённо разогнулась. Его губа была разбита, а мертвенно-бледная кожа покрыта грязными ссадинами. Она должна была предложить ему помощь, но не могла оторваться от его лица. Жёсткое, но с плавными, правильными чертами, оно казалось ей невыносимо знакомым. Даже тонкий неровный шрам вдоль всей щеки кого-то напоминал ей. Но больше Ирину потрясли его глаза – светло-синие с жгучим живым блеском. При электрическом свете под ниспадающими на лоб чёрными чуть курчавыми волосами в них мерещилось что-то сверхъестественное и властное.

– Надо позвонить в полицию? – наконец опомнилась она.

– Я решу этот вопрос.

В поисках телефона Ирина ощупала карманы своих джинсов.

– Их было двое! – она застыла от ужаса воспоминания.

– Я знаю.

– Один пришёл уже потом…

– Знаю, Ирина.

Она растерянно посмотрела на мужчину и вдруг сказала:

– Садитесь.

Он сел на диван, и она сходила за аптечкой.

– Надо… Давайте я… – она неуверенным жестом указала на его ссадины. – Или, если хотите, в ванной есть зеркало.

Мужчина молча выпрямился и сложил руки на коленях, давая понять, что не против её вмешательства. Устроившись на полу между его ног, Ирина стала бережно обрабатывать его раны. Когда она коснулась ваткой его губы, ей обнесло голову. Его запах… Зрение затуманилось, опора покачнулась под ней. Медленно отстранившись, Ирина откинулась назад и, оттолкнувшись ногой, отодвинулась от незнакомца. Тяжёлое и пугающее ощущение повторного проживания оплело её грудь.

– Что с тобой? – настороженно спросил мужчина, подавшись вперёд.

– Сейчас пройдёт, – Ирина носом втянула воздух и тихо выпустила его через рот, острый приступ дежавю мало-помалу отпускал её. – Кажется, я потеряла телефон. Вы можете мне позвонить?

– Гудки идут… – сказал мужчина, когда она продиктовала свой номер.

– Наверно, он остался там.

– Я принесу.

Закрыв за ним дверь, Ирина ушла в ванную. Упершись руками в раковину и низко склонившись, она долго слушала, как шумит включенный кран. Пережитый кошмар объял её, и она не могла справиться с ним. Ирина сложила ладони чашей и, набрав в них воду, окунула лицо. Это не помогло. Она почти физически ощущала присутствие Фомина (в том, что это был он, она не сомневалась). Содрогаясь от беззвучного рыдания, она умывалась до тех пор, пока не смогла посмотреть в зеркало. В нём стояла осунувшаяся девушка с синяком на бескровной скуле.

Ирина закрыла кран и брезгливо стянула с себя грязную водолазку. Она хотела бросить её в корзину, но увидела в отражении синяки на шее. Тёмные, с фиолетовым отливом, они вбирали в себя и багровый отсвет гранатов её серебряной цепочки. Ирина понимала, что скрыть их тональным кремом не получится. Ей нужна была кофта с длинным воротом, чтобы избежать расспросов на работе. Такая в её гардеробе была лишь одна. Набрав в раковину воды, Ирина постирала водолазку. Когда она повесила её над ванной, в дверь позвонили. Это был её новый знакомый.

– Вот, – сказал он, протягивая телефон.

– Спасибо, – Ирина взяла его и вытерла экран о штанину. – Земля…

– Земля… – странно повторил мужчина, глядя на её шею. – Болит?

– Немного… – Ирина поёжилась и неловким движением прикрыла вырез на майке. – Может, всё-таки вызвать полицию, как думаете?

Он, как заворожённый, продолжал смотреть на неё, но теперь его заинтересовал чокер.

– Я знаю их. Тот… его фамилия Фомин. Он лежал в реанимации, где я работаю. Он… м-м… и тогда напал на меня. А потом пропал. А второй – Медведев, он приходил навестить его, в-вроде…

– Если хочешь, – мужчина встретился с ней взглядом, – я отвезу тебя в отделение.

– Спасибо! Сейчас, я только оденусь! – Ирина кинулась в зал, но в дверном проёме остановилась и обернулась. – А как вас зовут?

– Владимир.

– Меня Ирина.

– Знаю.

Она ответила ему слабой полуулыбкой.

– Ирина, – серьёзно обратился к ней уже в машине Владимир, – у меня будет к тебе одна просьба. Хорошо?

Она напряглась и сосредоточилась на нём.

– Обо мне ни слова. Меня там не было.

Ирина невольно покосилась на его костяшки и поджала губы.

– Как свидетель я бесполезен. В судебных тяжбах участия не приму. Я почти не живу тут. Мне бы не хотелось… Не хотелось бы проблем и внимания.

– Конечно! Вы и так мне очень помогли! Спасибо.

Ночь обратилась в нескончаемую волокиту. Ирина и Владимир часами сидели в облезлых грязных коридорах с мигающими лампами и всё время чего-то ждали. Долгие повторяющиеся беседы с разными сотрудниками полиции, переходы из одного серого кабинета в другой, оформление бумаг, поездка в травмпункт, очередь в больнице, снятие побоев… Когда казалось, что они могут быть свободны, находилась новая требующая «минутки» формальность. Ирине было неловко. И она намекнула своему провожатому, что справится сама – подпишет протокол и вызовет такси. Она не могла не заметить его обручального кольца и частых звонков, которые он из-за неё игнорировал. Скинув очередной вызов, Владимир дал ясно понять, что как привёз её сюда, так и увезёт. Настаивать на своём она не стала.

Когда Ирина ушла в уборную, Владимир всё-таки ответил на звонок. Выходя в коридор, она застала его у окошка и убедилась, что трубку обрывала вовсе не взволнованная супруга – Владимир спорил с мужчиной.

– Нет, – давил он на собеседника. – Мстиславу ни слова. Ты меня понял? Оставь это мне. Я сам с ними разберусь. Сам.

Эти слова и угрожающий тон, с каким они были сказаны, напугали её. Отчего-то она сразу подумала о Фомине и Медведеве. Вернувшись на лавочку, она издали поглядела на спину Владимира и пресекла своё фантазирование. Это было глупо и пошло! И всё же, когда он вернулся к ней, она несмело спросила его о работе.

– Я архитектор, – коротко сказал Владимир.

Больше она ни о чём его не спрашивала.

Ирина так вымоталась, что отключилась по пути домой. Проснулась она в машине Владимира от звона собственного будильника. Когда она разлепила ресницы и выключила звонок, летнее солнце уже обливало парковку её двора невесомым светом. Влажный от недавнего дождя, но уже пронизанный лучами воздух вползал в салон через приоткрытое окошко. Вместе с ним внутрь заливалось и голосистое птичье пение. Ирина удивлённо повернулась к Владимиру. Сложив руки на груди и повернув голову к ней, он тихо спал. Его непослушные волосы, казавшиеся ночью чёрными, теперь отливали мягким каштановым цветом. Ощутив в затёкшем теле волну колючей боли, Ирина поморщилась и медленно потянулась.

– Уже утро? – прохрипел Владимир, разводя плечи.

– Я не помню, как уснула… Простите! Надо было меня разбудить. Вас ведь жена, наверно, потеряла!

Владимир пристально посмотрел на неё и машинально потёр кольцо.

– Не потеряла.

Он был очень бледен, под его глазами пролегли серые болезненные круги. Что-то ещё странное и неясное в его лице беспокоило Ирину. Она пыталась разглядеть и понять это, но так и не смогла.

– Мне пора на работу собираться. Вы…

– Обращайся ко мне на «ты», Ирина.

– О, ладно… Я хотела… В общем, спасибо вам… тебе… Спасибо огромное. Мне очень неудобно, что тебе пришлось возиться со мной всю ночь. И я очень надеюсь, что у вас из-за этого не будет проблем в семье. И… – вся красная, она запустила руку в рюкзак. – Возьмите, – Ирина вытянула помятые билеты, с декабря дожидавшиеся своего часа. – Вдруг вам понравится. Будут показывать авторские фильмы. Ну, там артхаус, нуар…

– Нуар?

– Д-да… Наверно. Правда, фестиваль из-за пандемии всё время переносят… Но он точно будет! Возьмите.

Он не взял протянутые билеты.

– Сходи сама.

– Да я всё равно постоянно работаю.

– В этом мы похожи.

– Ну, может, ваша жена…

– Моя жена меня не помнит, – резко оборвал её Владимир.

Она совсем сбилась и от растерянности неуклюже сунула билеты обратно. Владимир прочистил горло и добавил мягче:

– Мы разошлись.

Не поднимая глаз, Ирина заправила короткую прядку за ухо, но та соскользнула ей на лицо.

– Иди, – смятым голосом сказал Владимир. – Иди домой, Ирина.

Ей стало стыдно за свою жалкую и, наверно, совершенно неуместную попытку благодарности.

– Спасибо ещё раз, – торопливо выговорила она. – До свидания.

Владимир, не глядя на неё, кивнул и завёл машину.

Рабочая смена прошла в тумане. За свою медлительность и вялость Ирина получила замечание. Приехав домой совершенно разбитой, она думала только о том, как заберётся под одеяло. Готовиться к физиологии она была не в состоянии. Всё, чего ей хотелось, – спать, спать, спать. Но крафтовый пакетик на дверной ручке растормошил её. Внутри него оказался газовый баллончик. Ирина догадалась, чей это подарок, но написать благодарность Владимиру решилась не сразу.

После душа она поставила будильник и рухнула на кровать. Она хотела встать пораньше, чтобы перед экзаменом повторить билеты, но сомневалась, что сможет это сделать. Задумчиво вертя телефон, она поглядела на вздымающиеся прозрачные занавески. Сквозь них в комнату просачивался мягкий свет дотлевающего дня. Над окном с пронзительным визгом носились стрижи. Что-то острое и щекочущее шевельнулось в её груди. Ирина отыскала в вызовах последний номер и отправила сообщение со словом «спасибо». Сунув телефон под плюшевого крокодила, она повернулась на бок и обняла вторую подушку.

Тяжёлые чёрные кошмары погребли её под собой. В них звероподобные мужчины облепляли её со всех сторон. Ирина не могла разомкнуть губ, чтобы закричать. Она тянула на себя обветшалую серую ткань, но та рвалась, оголяя тело, липла к пальцам отдельными волокнами, не защищая от чужих рук и челюстей. Кровь горячими струями текла по её плечам, груди, животу и ногам… Она пропитывала ткань и подымалась всё выше, и выше, и выше, словно Ирина лежала в ванной, медленно заполняющейся до краёв. Когда на её шее сомкнулись чьи-то пальцы, она забарахталась. Она сбросила с себя одеяло и отскочила к изголовью. Ещё не вполне отделяя реальность от сна, Ирина подобрала под себя ноги и сжала ворот пижамы. Влад… Он был среди этих жутких существ.

– Куда ночь, туда и сон… – суеверно прошептала она.

Звон будильника привёл её в чувства. Увидев, который час, Ирина спрыгнула с кровати и натянула водолазку. Кое-как причесав волосы, она включила ноутбук и зашла в программу видеочатов. Экзамен уже подходил к концу. Если бы она подключись позже, то осталась бы без оценки.

Билет ей достался лёгкий, на днях Ирина как раз повторяла и рефлекторные теории, и физиологические особенности сна, и вкусовой анализатор. Но события прошлой ночи и кошмары дали о себе знать – Ирина тяжело собирала мысли, сбивалась и забывала детали. Преподаватель была недовольна. Увидев в журнале частые пропуски Ирины, она засыпала её дополнительными вопросами о правилах переливания крови и порядке проведения биологической пробы. Тут Ирина ответила блестяще.

– Ладно, поставлю вам четвёрку, Никитина, – сухо сказала Лариса Владимировна. – Но, когда вы будете стоять за операционным столом, вы поймёте, что ваш главный помощник не богатый покровитель, а знания, которых у вас нет.

Ирина опешила. Она не хотела из-за тройки потерять стипендию, но она не просила о снисхождении. Зная характер Ларисы Владимировны, она проглотила обиду и не стала спрашивать, при чём тут человек, оплачивающий её обучение. Уже закрыв ноутбук, она задумалась. Работающие в «красной зоне» студенты должны были встретиться с меценатом и получить из его рук благодарственные письма и выплаты, но из-за карантина мероприятие отменилось. Возможно, попечитель обратился к преподавателям и попросил их быть мягче с теми, кто оказался, как говорил Анатолий Евгеньевич, на передовой.

– Пофиг! Всё закончилось, и слава богу.

Выдохнуть у неё не получилось. Справиться с разбуженным синдромом самозванца[12] было не так просто. Заправляя постель и прибираясь в комнате, Ирина прокручивала в голове слова Ларисы Владимировны и анализировала свои ответы. Её одолевали сомнения, и она пыталась оправдаться. Она искала веские доводы в свою пользу, чтобы убедиться, что она занимает место, которое заслуживает и что Лариса Владимировна просто придирается к ней. Но фокусировалась Ирина не на успехах, а на своих слабостях. У неё ведь действительно было слишком много пробелов: она недостаточно компетентна, умна и быстра, она заслуживала «тройки».

Если бы не новые тревоги, Ирина так бы и провела весь день в этих сокрушениях. Скинув в ванной надоевшую водолазку, она боковым зрением зацепила своё отражение. Медленно повернувшись к нему, она открыла рот, глядя на свою чистую кожу. Ни одной фиолетовой или хотя бы жёлтой отметины. Они все исчезли. Ирина трогала шею, рассматривала с разных углов – ничего. И только тут она поняла, что смутило её вчера утром: на лице Владимира не было ссадин. И на его костяшках. Никаких следов драки! Или… Или это уже ложные воспоминания?

Ирина ещё раз проверила себя. Синяков не было! Но они не могли так быстро сойти. Это просто невозможно! Ирина перебрала в уме всё, что знала о гематомах. Логичное обоснование так и не нашлось. Тогда она, не особо веря себе, предположила, что это возможные последствия вируса. Она могла переболеть бессимптомно: за несколько месяцев в «красной зоне» нельзя было не заразиться. Может, она перенесла заболевание на ногах и без осложнений. Может, и у Владимира была похожая реакция. Во всяком случае радиоактивные пауки её точно не кусали. Ирина присела на край ванны. Кусали… клыки… Она видела их в темноте под деревьями и в кошмаре.

Нет! В такую ерунду она не верила. Тогда что? Ирина похолодела от страшной догадки. Что, если от усталости и постоянного стресса она тронулась умом? Что, если ей всё это привиделось, и она перенесла сон в реальность? Ирина схватила телефон – она должна была убедиться, что Владимир не плод её больной фантазии. Если реален он, значит, всё это правда, и Ирина не рехнулась. Она открыла сообщения и увидела новое входящее. Оно следовало ответом после её вчерашнего «спасибо».

«Будь осторожна. Не ходи одна так поздно».

– О-ох! – Ирина потёрла лоб, она нуждалась в передышке.

Ей надо расслабиться и отдохнуть. Экзамены закончились, практику можно было спокойно пройти на работе. Всё. Наступили каникулы.

Разогрев овсяную кашу, Ирина села за стол и перечитала сообщение Владимира. Ей хотелось спросить про его ссадины и рассказать про свои синяки. Но все её вопросы звучали нелепо, и она сфокусировалась на предостережении Владимира. Первая пришедшая в голову шутка выглядела как банальный флирт. Засунув ложку с кашей в рот, Ирина стёрла написанное и крепко задумалась. Так ничего оригинального не сочинив, она отправила ему: «Хорошо. Спасибо». Затем стала копаться в интернете: там точно могло быть что-то про подобные аномалии.

Следующее сообщение от Владимира пришло поздно вечером. Оно застало Ирину за чтением книги (утренние поиски в сети не увенчались успехом, и она бросила их, решив осторожно поговорить о последствиях вируса с Анатолием Евгеньевичем).

«Как экзамен? Сдала?»

Она отложила Панчина, и с улыбкой набрала:

«Угу. На четвёрку».

Нажав на кнопку отправки, Ирина нахмурилась. Когда она успела проболтаться о своей учёбе? Ей ко всему прочему ещё и память отшибло?

«Чем займёшься на каникулах?»

«Впаду в спячку! Выспаться – это единственное, чего я хочу. Очень устала за этот год. А ты? Чем займёшься летом?»

«Тем же, чем и всегда, – работой. Собираюсь в дорогу».

«Счастливого пути и удачи!»

«Спасибо, Ирина».

На этом их переписка оборвалась. Владимир больше не напоминал о себе. Это было логично, он ведь был из другого мира. Иномарка бизнес-класса, неброские, но дорогие качественные одежда и обувь, эксклюзивные часы… Холодные глянцевые слова. Но они были из его жизни. Он был человеком иного круга, он был представителем того класса, который, поднявшись на ступеньку выше, мыслит уже иначе. Вряд ли, у них могли найтись темы для общения. Так Ирина думала до августа.

***

Привыкнув к бешеному ритму, она никак не могла войти в тихую размеренную колею. Она отвыкла расслабляться, забыла, как это делать. Впервые за год у неё появилось время на полноценный отдых, сон и мысли о себе, а она по инерции продолжала жить в режиме непрерывной гонки. Ирине казалось, что ей срочно нужно что-то сделать, а поскольку неотложных дел не находилось, она тревожилась. Внешне даже для самой себя она оставалась спокойной, но напряжение внутри неё не переставало расти. Все эти ощущения прятались так глубоко, что она почти не чувствовала, как они ловко дёргают нервы за ниточки.

В августе она ушла в отпуск и придумала себе занятие, которое вернуло её в привычное состояние. Распланировав ремонт в спальне, Ирина заказала на сайте стройматериалы и детали интерьера. Обои, краску, шторы, тюль и люстру она выбрала в таёжном, тягуче зелёном и белом цветах. Она собиралась перенести из своих снов атмосферу воздуха, зимы и леса. В ожидании доставки она освободила комнату от вещей и мебели. Нетронутыми остались только двуспальная кровать и шкаф-купе. Ирина позвонила отцу своей бывшей подруги Оли, но он из-за пневмонии не мог ей помочь. Тогда Ирину озарила идея написать Владимиру.

Но радость, с которой пришла эта мысль, очень быстро померкла. Это было странно – просить помощи у малознакомого мужчины Вряд ли, Владимир знал, что такое делать ремонт самому. Наверняка он пользовался услугами специалистов и мог только подсказать их телефон. Ирина зашла в «Розетку» и написала Яруллину. Айдар ответил только на следующий день. Он обещал выручить через неделю, когда вернётся со сплава. Но Ирина не могла так долго сидеть без дела.

Нервно кусая губы, она бродила по загромождённому залу, взвешивая доводы «за» и «против». Наконец решившись, она отыскала номер Владимира. Прижимая телефон к уху, она мысленно продолжала уверять себя в том, что ничего предосудительного в её поступке нет. Ну отделается он советом, она поблагодарит его и обратится в какую-нибудь компанию. Немного потратится, конечно, но потом на чём-нибудь сэкономит. Она сможет, она справится, «джаст дуит», как сказала бы Люба. Но эти аффирмации не срабатывали. Волнение росло с каждым необычайно долгим гудком. Ладони Ирины взмокли, в горле пересохло. Она хотела уже сбросить вызов, как услышала глухой знакомый голос.

– Да?

– Эм… Привет! Владимир, это Ирина. Никитина. Помнишь меня? Ну… Мы познакомились месяц назад, ты ещё помог мне.

– Я не забыл тебя, Ирина. Здравствуй.

– У меня сохранился твой телефон… Вот, – она провела пальцем по пыльному столу. – Если честно, я не знала, удобно ли звонить тебе. Ой, я не отвлекаю? Ты можешь говорить?

– Что случилось? – встревожился Владимир.

– Нет! Всё хорошо. Просто я тут задумала делать ремонт, – она нервно хихикнула. – А это такое дело, ну, сам понимаешь, муторное. В общем, я хотела попросить тебя… Если у тебя, конечно, будет время! У меня там шкаф гигантский и кровать, я не могу их сдвинуть. Стол, стулья, даже комод я вытащила сама! Обратилась к знакомым, а они не могут.

– Ирина, я не в городе. Я сейчас в другой стране…

– О, ну да! Извини, что отрываю! Ну, я так и думала, что ты, скорее всего, занят, но позвонила на всякий случай…

– Я приеду через три дня, – торопливо перебил её Владимир. – Может, через два…

– О. Ну, мы со шкафом готовы тебя ждать!

– Хорошо.

– Хорошо. Тогда до встречи?

– До встречи.

– С меня какие-нибудь вкусняшки.

– Хорошо. До встречи, – Владимир повесил трубку.

– Уф! – улыбнулась Ирина. – Не так уж это и страшно.

Минутная радость сменилась опустошением. Ирине приходилось писать и звонить чужим людям, потому что у неё никого не было. Ни родителей, ни братьев-сестёр, ни друзей… С коллегами она так и не сблизилась, Люба жила далеко. Когда-то у Ирины была бабушка. Холодная, упрямая, даже властная, но родная. С ней Ирина научилась относиться к своему сиротству как к данности. Она никогда не выставляла его как трагедию. В детстве ей не хватало тепла, но она к этому привыкла. С возрастом она научилась смотреть на эту неполноту как бы с расстояния, не подпуская близко. Но иногда, как сейчас, Ирина давала слабину, и её захлёстывала тоска. Но скоро эта тоска спадала, и она продолжала жить.

К приезду Владимира она испекла пирожки с морковью, которые сама любила с детства. Когда он позвонил в домофон, Ирина в старых шортах, футболке и косынке уже возилась с клеем для обоев.

– Добро пожаловать! – взволнованно улыбнулась она, открыв гостю дверь.

– Здравствуй… – растерянно пробормотал Владимир, застыв на пороге, он тоже нервничал.

– Нет! Не разувайся, пожалуйста! – остановила его Ирина. – Тут такой кавардак. Проходи так. Я в обуви…

Владимир прошёл в зал и огляделся. Не зная, куда деть руки, он сунул их в карманы, но тут же вынул.

– Я же говорю, кавардак. Может, чаю?

– Нет, спасибо, – он прочистил горло. – Что делать?

– А! Проходи в мою спальню. Я пока только тут делаю ремонт. Правда, небольшой. Сегодня по расписанию – обои. Я вчера сама загрунтовала стены! Хотелось бы, конечно, поменять полы в квартире. Слышишь, какие скрипучие? Но это уже потом. Пока просто перекрашу в белый.

– Можно притянуть их шурупами, – сказал Владимир, осматривая комнату Ирины. – Ненадолго поможет.

– О, здорово! Надо подумать, как это провернуть. Я в этой теме не очень… Но спасают всякие обучающие ролики.

– Я могу притянуть, если хочешь.

– О! Правда? Ты в этом разбираешься?

– Я архитектор. Но кое-что умею делать руками. Есть шуруповёрт?

– Нет… У меня вообще почти никаких инструментов нет. Что-то дедушкино оставалось в кладовке. Но там всё уже ржавое.

– Завтра подъеду и сделаю.

– Круто! – не без удивления восхитилась Ирина. – Спасибо большое.

Когда Владимир перенёс разобранные шкаф и кровать в зал, Ирина снова предложила ему чай, но он отказался.

– Я хотела тебя угостить пирожками. Ну, в благодарность, – огорчённо призналась она. – Деньги как-то неудобно предлагать.

– Благодарить не за что. Ты одна собралась клеить обои?

– Угу.

– Давай помогу тебе. А потом напоишь меня чаем.

– О… Я даже не знаю, удобно ли это. У меня нет для тебя одежды. Ты ведь не будешь в этом… – Ирина оглядела Владимира.

– В машине есть форма с тренировки.

– М-м-м.

– Ирина? Если тебе некомфортно, я уеду. В этом нет проблемы.

– Нет, что ты! Просто я не ожидала… Ну, ты не похож на человека, который, ну, всяким таким занимается, – она виновато улыбнулась. – Здорово, если ты останешься!

До вечера они клеили обои, обсуждая только длину лоскутов, стыки и морщинки. Сначала Ирине казалось, что она как хозяйка должна разредить частые неуютные паузы, она несла всякую чушь и шутила. Но Владимир слабо реагировал на её остроты. Увлёкшись работой, он сосредоточенно мерил, разрезал, сводил. Она приняла его правила и замолкла. Молчать с Владимиром было легко. Это удивило и порадовало Ирину, она не любила бессмысленный трёп. Он всегда, опустошая, вытягивал энергию. Его она и опасалась, думая о возможных отношениях с Яруллиным.

Окончив работу вечером, они с чаем и пирожками уселись на полу в спальне. Заходящее солнце ярко освещало обновлённые стены, оживляя на тёмно-зелёном фоне мелкие снежные розочки, салатовые листики и тоненькие изогнутые стебельки. Ирине нравилось то, какой становилась её комната, она как будто превращалась в спрятанное в тайге тихое гнездо.

– Почему ты решила стать врачом? – вдруг посреди тишины раздался голос Владимир.

Ирина перевела на него взгляд и наморщила лоб.

– Сложный вопрос. Я не хотела. Это бабушка настояла, чтобы я поступила в колледж. А потом… Как-то так сложилось, я уже и не помню, стала работать в больнице. Не знаю… Как объяснить? Мне нравится, что я делаю что-то и сразу вижу результат. Вижу, что человеку, например, стало лучше. Но я пока медсестра. А когда стану врачом, смогу… – она осеклась.

– Спасать? – догадался Владимир.

– Ну, да, – Ирина покраснела. – Это, наверно, звучит высокопарно или наивно… Я знаю, что доктора не всесильны, да и не факт, что я стану хорошим специалистом. Но сама мысль… что вот я своими руками, – она раскрыла перед собой ладони, – смогу делать что-то важное – меня будоражит. Понимаешь? Я смогу немного, ну типа улучшать мир. Сама. Круто, если я буду полезна другим.

Прислонившись к стене, Владимир внимательно поглядел на неё.

– А почему ты стал архитектором?

– Сложный вопрос.

Ирина усмехнулась этому повтору.

– Архитектура – это наслаждение, – задумчиво начал Владимир, – с ней моя жизнь становится полноценной. Я создал идею, придумал что-то, дальше это построили – и моя идея стала реальностью. Её можно увидеть и потрогать. По ней можно пройти. Пройдёт время – она обрастёт своей историей и станет посланием, которое кто-то сможет прочесть. Так, как читаю их сейчас я, – в глазах его появился живой блеск. – Вот я приезжаю в европейский, американский или азиатский город, и всё понимаю: что это, как и когда построено, я наслаждаюсь формами, пропорциями, решениями. Я читаю через линии и детали историю. Это как будто вторая жизнь, в которую только я могу заглянуть. Я и сам могу создать эту жизнь, эту историю, это послание в будущее. Понимаешь?

Ирина изумлённо кивнула. Она сама сейчас как будто заглянула в какую-то скрытую от других историю. Та страсть, с которой Владимир говорил о своей работе, была очень близка и понятна ей. Только Ирина стеснялась и не умела так говорить.

– Мне нравится моя профессия. Она тяжёлая, потому что я всю жизнь свожу несводимое. Продумываю всё, до мельчайших деталей, все возможные риски. Вот мы построили самый большой торговый комплекс на территории СНГ. А как люди будут эвакуироваться? Нельзя одной лестницей объединять все уровни. Нужно сделать так, чтобы люди со всех этажей эвакуировались быстро и безопасно. Я должен просчитать это. Решить. Это тяжело. Но мне это нравится.

Остаток вечера они проговорили о работе. Владимир рассказал о странах, в которых трудился над объектами. Объясняя тонкости готической архитектуры, он показывал любопытной Ирине фотографии замков и соборов. У Ирины сложилось впечатление, что Владимир живёт кочевником: он исколесил всю Европу и половину земного шара. Кроме работы, ничто не интересовало его, только о ней он мог говорить полно и вдохновенно. На другие вопросы он отвечал односложно и уклончиво, жену и вовсе не упоминал. Ирина и не спрашивала. Она тоже многим поделилась с ним, даже своей мечтой: после учёбы уехать на практику в Германию. О Дюссельдорфе она узнала от одного украинского блогера-медика, и с тех пор загорелась идеей. В тот вечер Ирина обнаружила, что архитектура и медицина очень похожи: и та, и другая создавали, боролись и сохраняли.

На следующий день Владимир приехал притягивать доски. Чтобы не болтаться без дела, Ирина освобождала для него новые участки, перетаскивая с места на место вещи. Владимир просил её не носить тяжести, но она не могла сидеть сложа руки. Когда она в очередной раз поволокла в угол туго набитый мешок, Владимир раздражённо повторил:

– Ирина, пожалуйста, ничего не трогай, я сам.

Мешок лопнул, и содержимое высыпалось наружу. Ирина ойкнула и виновато посмотрела на Владимира. Он ничего не сказал ей и продолжил заниматься работой. Она принесла новый мешок и сгребла в него весь хлам, затем плюхнулась на диван с найденной коробкой из-под обуви.

– Это моя детская сокровищница, – объяснила она, – я складывала в неё разные памятные, дорогие мне вещи.

Заинтересованный Владимир сел напротив неё.

– О, анкета! Я её в пятом классе вела, – она взяла мятую тетрадку за корешок и веером перелистала страницы. – У вас, наверно, тоже девчонки вели такие? Или песенники.

– Нет.

Ирина извлекала из коробки разные мелочи и описывала события, связанные с ними: потрёпанная синяя заколочка-бабочка, этикетка от мороженого, радужная фенечка с бусинами, значок с пацификом, письмо от Оли, вырезки из журналов с «Вольмой», билет с их концерта и много всякой мелкой ерунды. Лишь одна вещь, спрятанная на дне коробки, показалась незнакомой – это была сложенная в несколько раз открытка. Когда Ирина развернула её, на пол упало кольцо. Со звоном ударившись, оно отскочило в сторону и покатилось к двери. Пока Владимир ловил его, Ирина прочла написанный угловатым почерком текст.

– Твоя ступа припаркована у ворот. С днём рождения.

Сердце её с глухой болью толкнуло кровь, в ушах стало звонко и плотно. В приступе дежавю она узнала и эту щемящую печаль, и эту открытку с нежным акварельным подсолнухом, и эти строчки. Но она не могла вспомнить событие. Голова пошла кругом, Ирина на мгновение прикрыла глаза. Когда комната перестала ходить ходуном, она прошептала:

– Не помню… – затем поглядела на Владимира и запнулась.

Он был бледен. Со смесью ужаса и изумления он смотрел на кольцо.

– Что это? – Ирина подошла к нему.

Он молча протянул ей серебристое кольцо, и она надела его на левый безымянный палец.

– Я не помню, откуда оно, не помню, от кого эта открытка. У меня была травма головы, и я столько всего забыла. Но мне говорили, что ничего страшного, что это незначительные вещи. Ну, знаешь, люди же не помнят всего, что с ними происходило раньше, мозг освобождает место.

Владимир ошарашенно посмотрел ей в глаза.

– Ничего страшного, – заверила его Ирина. – Возможно, со временем всё восстановится. Жить можно.

## Глава 6. Против ветра

В воздухе витал мягкий аромат акварели, смешанный с запахом талого льда и прелых яблок. Ирина в расстёгнутом пальто брела по безлюдной аллее парка. Она прижимала к груди стаканчик кофе и щурилась, любуясь пёстрым куполом, пронзённым слепыми солнечными лучами. Ветер бросал матовые листья на дорожки, и они приятно шуршали под её ногами. Ей было спокойно и хорошо тут. Из-за отменившейся последней пары у неё появились свободные полтора часа, которые она рассчитывала потратить на прогулку. Она обещала себе, что в этом учебному году будет отдыхать чаще.

Отпивая кофе маленькими глотками, она улыбалась своим мыслям. Его сливочный вкус, оставляя на языке нежную горечь, напоминал о Владимире. Она встретила его на парковке по пути сюда. Он шёл к перекрёстку, как всегда погружённый в себя и отстранённый. На нём был необычный чёрный глухой костюм с тонким красным узором на стоячем воротничке. В нём он выглядел суровее и угрюмее обычного. Ирина хотела догнать его, поздороваться и поблагодарить за присланный месяц назад подарок, но на светофоре загорелся красный, и она осталась на противоположенной стороне.

Хорошо, что они разминулись. Едва Владимир приблизился к дверям французского ресторанчика, как из него выпорхнула высокая красивая брюнетка в молочном тренче. Увидев Владимира, она улыбнулась ему, они заговорили. Когда Ирина перешла дорогу, они направились вглубь сквера. Болтая без умолку, брюнетка обхватила локоть Владимира и прижалась к его плечу. Её плавные очертания и гибкие движения наводили на мысли о хищной кошке. Ирина посочувствовала Владимиру: если это была его бывшая жена, которую он, как она догадывалась, не мог забыть и отпустить, то он пропал.

– Мы хотим одного и того же, – сахарным голосом ворковала спутница Владимира.

– Только способы выбираем разные. Не тяни из меня кровь, Маша. Говори прямо.

Ирина не хотела подслушивать их разговор. Она замедлила шаг, затем свернула на проулок, ведущий к парку.

С Владимиром она не виделась больше месяца. Он помог ей с ремонтом и исчез. Ирина не понимала, как к этому относиться: то ли он был слишком занят работой, то ли вовсе не планировал продолжать их общение, то ли она сама отпугнула его. В августе после покраски пола он предложил ей переночевать у него, она испугалась и отказалась. Заметив её реакцию, он смутился и объяснил, что уедет, и квартира всё равно будет пустовать. Но она отговорилась неудобством и переждала сутки у родителей Оли. Они жили в соседнем дворе. Остаться у них было уместнее и всё-таки безопаснее.

В начале сентября он прислал ей подарок, как гласила записка, по случаю завершения ремонта. Сначала Ирина подумала, что это ошибка, что коробка предназначается её неполной тезке. Но курьер уточнил данные и подтвердил, что посылка для неё. Ирине случайно приписали фамилию заказчика – Чернова Владимира. Он купил для неё восхитительный светильник. Когда Ирина включала его, перерождающаяся мраморная луна горела, как настоящая, превращая её спальню в живой ночной лес. Ирина написала Владимиру восторженное сообщение, но оно дошло до него только спустя сутки. По всей видимости, он снова был в отъезде.

Ирина хотела при встрече ещё раз поблагодарить его. Но было бы неправильно делать это при его жене, пусть и бывшей. Она могла помешать им, может, у них всё налаживалось. О том, насколько уместен тогда его подарок, она старалась не думать. Она интерпретировала это как приятельский жест. Они ведь много говорили о ремонте, архитектуре и дизайне. Владимир любил коллекционировать осветительные приборы. Вероятно, он по-дружески поделился с ней чем-то, что нравится ему. Люба, конечно, видела в этом скрытый умысел.

Ирина села на лавочку и позвонила ей.

– Природа очистилась настолько, что в каналы Венеции вернулись дельфины, а Никитина вспомнила обо мне! – захохотала в трубку Люба.

– И тебе привет, – улыбнулась Ирина. – Как у вас дела? Как Андрей?

– Гоняет голубей.

– Что случилось?

– Ничего.

– Поссорились?

– Нет… Не знаю, Ирин… – Люба помолчала, собираясь с мыслями. – Не могу понять, что с ним. Он стал рассеянный такой, тревожный. Спрашиваю, он говорит, всё нормально, ты придумываешь. А я же вижу! У меня такое уже было. Бывший так же молчал-молчал, а потом свалил в закат. Вот и тут такая же хрень. Спросила напрямую, так он… Как будто испугался.

– Что расстанетесь?

– Угу. Мне кажется, он сам об этом думал, решался. Но, когда я произнесла это вслух, испугался. Вцепился в меня, я думала, задушит. Он мне такие вещи говорил, Ирина… А у самого в глазах слёзы.

– Какие вещи?

– О том, как он любит меня. Ирина, я никогда ничего подобного не слышала! Мается он, мается, только не рассказывает почему.

– Может, дело не в тебе, Люб? Может, это из-за родных?

– Я тоже так думала. Да разве от него добьёшься чего. Не полезу же я в его телефон!

– Ну да…

– Ой, Иринка! Я уже и себя винила. Мне показалось, что он замкнулся после того, как я предложила поехать к тебе на новогодние праздники.

– Что-о?

– Ну, я хотела тебе сюрприз устроить. Не волнуйся, согласованный. В декабре я бы написала тебе. Ну вот, я предложила Андрею поехать, и он весь побледнел, как будто я в Минск его к родственникам мириться тащу.

– Так, может, тогда и не стоит вам ехать?

– Я сразу сказала: не хочешь – не поедем. Он ничего, говорит, Иринка тоже, наверно, соскучилась, посмотрим, времени ещё много. Не знаю я, что с ним… Ладно, не бери в голову. Ты-то тут ни при чём! Это наши заморочки. Сама-то как? Что там твой Владимир? Были какие-то новые подношения?

– Он не мой.

– Но ты интересна ему. Тут к гадалке не ходи.

Ирина запрокинула голову и, упершись затылком в спинку лавочки, поглядела на небо: ясно-голубое, как его глаза.

– Его интересует только бывшая жена.

– Он сказал?

– Нет. Они развелись, а он не снимает кольцо.

– Рэд флаг, Ирина. Рэд флаг. Никакая она не бывшая! Это всё враньё, чтобы переспать с тобой.

– Люба, он ничего такого не делает, никаких намёков, – только Ирина сказала это, как внутри неё шевельнулось сомнение. – Нет! Мы просто общаемся, – убеждая саму себя, подытожила она.

– В этой жизни ничего не бывает просто.

– Ну не знаю. Да мне всё равно, разведён он или нет. Мне это не нужно. Мне хорошо одной сейчас. Вот правда, спокойно и легко.

– Что не нужно? Отношения? Пф! Ирина! А кто сказал, что ему это надо? Так, ни к чему не обязывающий секс. Полезно для здоровья. Но ты так не умеешь. Поэтому смотри, как бы не наступить на те же грабли. Закончено свидание, это был увлекательный аттрак-цион.

– Какой аттракцион?

– Да такой, что он тебе навешает лапши про «дружбу» без обязательств, а ты втюришься, и привет новые зависимые отношения.

– Да ну тебя! Он об этом даже не думает! И вообще мы с ним разные. Ты бы видела его машину, как он одевается! Он мотается по всему свету, а я не могу накопить, чтобы приехать к тебе. Этот светильник стоит почти как половина моей квартиры. О-о-о! – Ирина уже жалела, что приняла этот подарок. – Короче, мы из разных миров. Так что всё равно, женат он официально или нет, любит он её или нет – меня это не касается.

– Вот именно, – не унималась Люба. – А я тебе о чём? Они в любовницы выбирают именно таких, как ты. Сама посуди! Ты сирота, живёшь очень скромно, ты привлекательна, не идиотка, вроде.

– Ну спасибо.

– Всегда пожалуйста, душа моя. Он прекрасно понимает, что ты видишь разницу между вами и чувствуешь себя ниже его. А значит, тобой уже можно управлять! Ему легко тебя впечатлить. Он будет одаривать тебя, особо не заморачиваясь и не тратясь, а ты будешь видеть в этом что-то невероятное, будешь рассыпаться в благодарностях, потому что тебе неловко. Он приручает тебя. Между мужчиной и женщиной, Ирина, должно быть равенство, иначе кто-то обязательно будет зависимым. Это база!

– Ладно уж, не нагнетай, база! Я всё это знаю. Люба, мне правда кажется, что ему это не нужно. Ну, вот чувствую я. Да и вообще он не мой типаж. Мне всегда нравились светленькие парни. Правда, оказываются, они всё время какими-то козлами.

– Ну-у-у, ты уж не обобщай. Мой краш чего-то чудит, конечно, но к животным этой породы не имеет отношения.

Они засмеялись.

– Надеюсь, ты права, я просто нагнала саспенса и твой Владимир не окажется последней свиньёй. И всё равно, Иринка, смотри в оба. Мы так легко себя обманываем! Между мужчиной и женщиной не бывает дружбы.

– Хорошо. Да я, может, вообще никогда его не увижу больше.

Но она увидела его. В ноябре.

***

День рождения Ирина провела на «Фестивале особенного кино». Чтобы не пропал второй билет, она пригласила свою коллегу Алю, но они не совпали сменами. Услышав их разговор, Лёня вызвался составить Ирине компанию, он как раз был свободен. После сеанса, провожая её на остановку, он взахлёб делился с ней всем, что знал о кино: биографии любимых режиссёров, их стили, награды, бюджеты, кассовые сборы… Ирина теребила медицинскую маску и хмурилась, стараясь вникнуть в суть этого монолога и не запутаться в ответвлениях.

Лёня не давал вставить ей ни слова, даже когда сам спрашивал о просмотренных фильмах. Стремясь растолковать элементарные в его представлении вещи, он перебивал её и уходил в разъяснение деталей и аналогий. Потеряв в конце концов нить его рассказа, Ирина поняла, что Лёне нужны лишь её уши. Это удивило её: на работе он всегда был суховат и несловоохотлив. Сейчас же он превратился в болтуна, которому необходимо было выплеснуть из себя всё, что до краёв заполняло его ум. Мнением, чувствами и настроением собеседника он пренебрегал, они ускользали от его внимания. Ирине оставалось только терпеливо «угукать».

Когда они проходили мимо фитнес-центра, она отвлеклась, разглядывая прозрачный стеклянный фасад, за которым сиял бирюзой огромный бассейн.

– Здесь абонементы, наверно, золотые, – вслух подумала Ирина: она скучала по спорту, но времени и денег на него сейчас не было.

– А? – не понял Лёня. – Ну да, ага… Так вот, у Кубрика… – телефонный звонок прервал его.

Они остановились на дорожке. Переступая с ноги на ногу, Ирина изучала центр и парковку, пока Лёня озабоченным голосом с кем-то говорил.

– Понял. Без проблем. Сейчас подъеду.

Ирина ощутила прилив сил и оживилась: она была рада распрощаться с Лёней прямо тут.

– Мне надо в больницу, – сухо сообщил он, перевоплотившись в сдержанного ассистента хирурга.

– Ничего страшного! Я всё равно думаю перекусить где-нибудь.

– Хорошо. До встречи.

– Пока. Удачи!

Оставшись одна, она сунула мятую маску в карман куртки и вскинула голову. Вечерний морозный воздух приятно заполнил её лёгкие. Ирина решила не ехать на троллейбусе. До её дома было всего несколько остановок. По пути она могла бы зайти в «Клубок» и вкусно поесть, как никак у неё был день рождения и можно было позволить себе скромный праздничный ужин. Она уже повернулась идти, но тут что-то на парковке перехватило её внимание. Она пригляделась и узнала неторопливую уверенную походку Владимира. Он шёл со спортивной сумкой к своему автомобилю. Когда он открыл багажник, что-то подтолкнуло Ирину вперёд. Не понимая, зачем делает это, она подошла к Владимиру.

– Привет!

От неожиданности он вздрогнул. Его плечи заметно напряглись. Медленно и даже как-то недоверчиво он оглянулся и растерянно обронил:

– Здравствуй…

Наступила неловкая пауза.

– А я мимо проходила, смотрю ты идёшь, – оправдалась Ирина.

Он рассматривал её так, словно видел впервые. Она откашлялась и поправила шарф.

– Хотела ещё раз поблагодарить за светильник. Он потрясающий.

– Я рад.

– И за помощь спасибо. Ты мне очень помог летом.

– Я ничего особенного не сделал.

– Сделал. Спасибо.

– Это я должен благодарить тебя.

Ирина посмотрела на свои ботинки и стукнула носочками, стряхивая соринки. Не зная, что ещё сказать, она стала неловко прощаться.

– Ну ладно, я пойду. Рада была увидеться.

– И я…

Не успела она сделать и нескольких шагов к проспекту, как Владимир окликнул её. Ирина обернулась.

– Давай я подвезу тебя? – скомканно предложил он.

Медленно пятясь, она покачала головой.

– Не нужно. Я же рядом живу.

– Уже поздно. Я провожу тебя. – Владимир захлопнул крышку багажника.

– Я не домой сейчас.

Его взгляд внезапно потускнел, с лица сошла вся решимость. Владимир облизал губы и медленно кивнул. Ирина остановилась и объяснила:

– Я в «Клубок». Если ты голодный, присоединяйся. Тут рядом совсем.

Она не знала, зачем зовёт его с собой, она ведь хотела побыть одна. Но, к своему удивлению, сожаления по этому поводу Ирина не испытывала.

– Как учёба, работа? – спросил Владимир, когда они вышли с парковки на продуваемую со всех сторон улицу, пронизывающий колючий ветер ледяным порывом распахнул борта его тонкого пальто.

– Ну-у… – задумчиво протянула Ирина, наблюдая за тем, как Владимир застёгивает пуговицы. – Если коротко, то полный завал. Как обычно: ничего не успеваю, вся в долгах. Завтра после пар надо на отработку по микробиологии… Неохота так. У тебя как? Ты уезжал в сентябре?

– Да. Уезжал. Семейные дела.

– Блин! Погода портится! – она зябко поёжилась.

– Снег пойдёт.

– Тебе не холодно? Не простудишься без шапки?

– Нет. Я привык к зиме.

Они шли против ветра по безлюдному проспекту и обменивались короткими замечаниями. Погода стремительно менялась, с неба посыпал редкий рваный снег. Миновав остановку, они нырнули в тепло ресторанчика. Помогая снять куртку, Владимир склонился к Ирине, и она ощутила его запах – свежий и терпкий, как будто с шершавым лесным оттенком. Летом ей не показалось: Владимир тоже пользовался одеколоном, который будто бы преследовал её.

Хостес проводила их в дальний угол жёлтого зала.

– А я когда-то работала тут, – вспомнила Ирина, листая меню.

Владимир с вопрошающим любопытством посмотрел на неё.

– Недолго. Где я только ни работала…

– Почему ушла из травмпункта?

– Не понравилось. Работа тяжелая и нервная, зарплата копеечная, пациенты… кого там только не встретишь! Ощущение беспросветного мрака, тоски. Особенно зимой, когда из окон дует, холодно… Вокруг всё обшарпанное, дряхлое. Мы же там были. Помнишь?

– Разве в реанимации легче? – Владимир привалился к спинке дивана.

– Не легче, – просматривая разворот с салатами, сказала Ирина. – С возрастом наши вкусы меняются, – она перелистнула страницу и подняла на него глаза: – Теперь мне нравится, что не легче. Мне по силам.

– Что ещё поменялось в твоей жизни? Что ещё ты переосмыслила?

К ним подошла официантка, и они стали заказывать ужин.

– Валентина, простите… Вы можете проследить, чтобы стейк не пережарили? Пожалуйста! – мягко попросила Ирина, молитвенно сложив руки. – Мне очень не везёт с мясными блюдами.

– Вы хотите, чтобы мясо было непрожаренным, более сочным, правильно? – делая пометку в блокноте, вежливо уточнила официантка.

– Верно. Спасибо огромное!

– Хорошо, я вас поняла, – закончив писать, Валентина повернулась к Владимиру.

– Я сейчас, – поднимаясь, бросила ему Ирина.

В уборной она стёрла под глазом осыпавшуюся тушь, смазала сухие губы бальзамом и переплела волосы. Выправив водолазку из-под шерстяной юбки, Ирина глянула на себя в зеркало и убедилась, что теперь всё в порядке.

– Ты не ответила, – встретил её напоминанием Владимир, он придвинул к ней бокал вина, которое сам заказал для них.

– Что ещё поменялось? – она вслед за ним пригубила напиток, затем машинально перекрутила своё кольцо. – Не знаю… Так просто всё не соберёшь. Моя жизнь вообще-то очень скучная и однообразная. Жила себе и жила, училась, работала без всякой цели. Потом наделала глупостей, потом от них сбежала. И вот, кажется, повзрослела: учусь в университете, работаю в реанимации, планирую стать детским хирургом. А ты?

– Что за глупости? – глядя на её пальцы, спросил Владимир.

– Вышла замуж за главу наркокартеля. Ты не ответил на мой вопрос.

– Моя жизнь ужасно длинна и однообразна. Жил себе и жил, учился, воевал и работал, стало быть, совершал глупости ради «великих» целей. Потом наделал новых глупостей, но сбежать от них не смог. Теперь работаю архитектором, ничего больше не планирую. И да, к счастью, жена моя не была главой наркокартеля. Она была всего лишь варщиком.

Ирина зажала зубами нижнюю губу, чтобы не расплыться в улыбке. После нескольких глотков она посерьёзнела.

– Ты воевал? Расскажи?

– Зачем?

Она стушевалась.

– Это неинтересно, Ирина. Это не то, чем можно бахвалиться.

– М-м-м… Я просто тут, ну… книжку читаю… – она достала из рюкзака помятого Ремарка.

– «На Западном фронте без перемен»? – Владимир опустошил свой бокал. – Она так и не стала уроком человечеству… Она бессмертна. Война повторяется и будет повторяться.

– Это меня и поражает. Я не понимаю, как после всего, что здесь написано, она случилась снова. И всего через каких-то… двадцать лет?

– У человека короткая память.

– И настойчивая тяга к саморазрушению. И много чего ещё алогичного, – Ирина повертела ножку бокала. – Может, тебе это покажется неуместным, но мы сравнивали пандемию с войной. Анатолий Евгеньевич, это наш реаниматолог, говорил, что мы на передовой. Было очень страшно, мы ничего не понимали, будто остались в темноте совсем одни, без помощи, без оружия… вокруг хаос, мёртвые и раненые. Их столько, что ты не успеваешь! Время несётся, и ты не успеваешь реагировать, продумывать свои решения. Я вообще не думала, делала всё на автопилоте. Если бы я начала думать, то не выдержала бы и… наверно, уволилась. А этого нельзя было, понимаешь?

– Понимаю.

Ирина смутилась своей многословности и допила остатки вина. Владимир чуть сдвинул брови и всем видом показал, что ждёт продолжения.

– Нам часто не хватало масок, экранов, костюмов… Да, блин, даже медикаментов! И когда… мы забили тревогу, благотворительные фонды согласились нам помочь. Но наш главврач не принял их СИЗы. Он сказал, типа нам всего хватает. Хотя мы одноразовые костюмы стирали, сушили и снова надевали! Разве это не подлость? Ему нужно было создать видимость, и ему было плевать, что люди рискуют жизнями и умирают… У нас от вируса умерла Надежда Сергеевна, у неё семья осталась.

– А ты не боялась? Заразиться, умереть, – Владимир подпёр подбородок скрещенными пальцами.

– Я же говорю, я ни о чём не думала.

– По твоей статье не скажешь, что ты не думала.

– О… Ты тоже читал?.. Ну, это был просто порыв. Отчаяние, а не осмысление.

– Но ведь ты пошла против ветра. Это смело.

– Ты представляешь меня каким-то борцом. А я просто высказала, с чем не согласна. Я описала то, что видела, то, что итак было очевидным.

– Иногда, чтобы назвать вещи своими именами, нужна смелость.

– Ну пусть будет так. Но на самом деле я просто совершаю импульсивные поступки. Потом жалею и реву. Если для тебя это смелость… – Ирина дёрнула плечом.

Им принесли еду и подлили в бокалы вино, они отвлеклись на ужин.

– И всё-таки, ты ведь не могла не думать о смерти, – скоро вернулся к прежней теме Владимир. – Ты привыкла к ней?

– Когда смерть становится рутиной, ты… ну как бы начинаешь тупеть и покрываться коркой. Иногда воспринимаешь её остро. А так… психика человека адаптируется к экстремальным условиям. Включается функция защиты. Но я ещё до пандемии думала о смерти. Наверно, это возрастное.

Владимир опустил голову, чтобы скрыть свою улыбку, но Ирина услышала вырвавшийся сквозь его зубы воздух. Выждав пару мгновений, он неторопливо выпрямил шею и оглядел Ирину внимательно-нежным взглядом. От неловкости она уткнулась в тарелку.

– Ты совсем ещё юная.

Она хмыкнула, решив, что не скажет ему, что сегодня ей исполнилось двадцать восемь, и отхлебнула вина. Оно уже приятно отуманило её разум и расслабило плечи. Ирина ещё сохраняла контроль, но алкоголь раскрепощал её и подталкивал к откровениям.

– Жаль, что люди не задумываются о том, что они смертны, – сказала она. – Может, если бы они понимали, как внезапно это может случиться, то больше бы ценили свою жизнь и время, которого у них так мало. Может, думали бы больше о том, как прожить его счастливо и правильно.

– Что значит правильно? – Владимир пил столько же, сколько и она, но не пьянел, его глаза оставались сосредоточенными на Ирине.

– Ты весь вечер меня расспрашиваешь, – шутливым тоном возмутилась она. – Попробуй сам ответить. Что значит прожить правильно жизнь?

– Спасать людей? Это похвально.

– Звучит как сарказм. Было бы здорово, если бы ты ответил про себя, а не оценивал мои «мечты».

– Это не сарказм, Ирина. Мне интересно, что ты думаешь и чувствуешь.

– А мне интересно твоё мнение. Поэтому отвечай.

– Я не знаю, как правильно жить. – после секунды молчания Владимир мягко надавил на Ирину: – Твой черёд.

– Теперь я чувствую себя глупо.

– Почему?

Ирина посмотрела в сторону, пытаясь сформулировать причину.

– Говори, как думаешь. Не бойся быть откровенной со мной.

– Ладно, – собралась она с духом. – По-моему, всё очень просто. Достаточно быть честным и справедливым, не делать зла, стараться любить людей и приносить пользу. Вот и всё. Мне кажется, иногда сложные вопросы исчерпываются очень простыми ответами.

– Ирина, бывают такие чёрные времена, когда всё вокруг обезображено, вывернуто наизнанку. Выйти из них человеком… – в лице Владимира мелькнуло что-то уязвимо горькое. – Тяжело.

– Но можно попробовать. Постараться сохранить в себе человека. Даже если никто об этом не узнает, даже если не всегда будет получаться. Да, мои слова звучат идеалистично и даже претенциозно. Но я не оторвана от жизни. Я не наивная, это просто моя стратегия. Я хочу попробовать сохранить свои ценности, чтобы остаться собой и умереть с чистой совестью.

– И увидел я мёртвых, малых и великих, стоящих пред Богом, и судимы были мёртвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими[13].

– Не в этом дело. Мне всё больше кажется, что после смерти ничего нет. Важно сделать это для самого себя. А ты боишься его?

Владимир провёл указательным пальцем по виску.

– Самый страшный суд – вот здесь.

– Вот и я примерно о том же. И ещё… Ты вот спрашивал, привыкла ли я к смерти. Может быть. Но я всё равно не могу осознать её. Я могу подробно описать, в какой последовательности органы человеческого тела прекращают функционировать, когда сердце перестаёт качать кровь или когда в головном мозге повреждаются жизненно важные центры. Я знаю, какие физиологические процессы приводят к тому, что на ЭЭГ вместо кривых зубцов появляется прямая линия. Но! Я не могу понять, куда исчезает сама жизнь, понимаешь?

– Объясни.

– Представляешь, вот живёт человек – один такой на свете, похожий на миллионы других и отдельный от них. В его голове – целый мир. И вот однажды этот мир исчезает. Бесследно. Вообще. Его воспоминания, чувства, мысли, его талант, юмор, весь его обретённый опыт становится ничем. Словно его никогда и не было. Вся эта маленькая вселенная просто исчезает и всё. Остаётся только тело. А ведь и я когда-нибудь стану просто телом. Вдруг исчезну. И я думаю, какая у меня короткая жизнь. А тебя не пугает, что ты умрёшь когда-то? Ты не думаешь о смерти?

– Нет. Жизнь пугает меня больше.

– А я вот иногда очень боюсь умереть.

– Ирина? – Владимир резко придвинулся к столу, в его расширенных зрачках отражалось потрясение. – Ты хотела бы стать бессмертной?

Ирина несколько секунд смотрела на него в немом изумлении.

– Не знаю. Цифровое бессмертие не внушает мне доверия. Где гарантии, что в компьютер загрузят меня, а не мою копию? И что, если оно превратится в тюрьму, из которой нет выхода?

– Я о биологическом бессмертии.

– Я слышала, что учёные думают над лекарством от старения. В теории оно помогло бы замедлить этот процесс или остановить его. Но люди всё равно погибали бы – от техногенных катастроф или других болезней. Так что биологическое бессмертие невозможно.

– А если бы такое лекарство было? Если бы у тебя была возможность продлить свою жизнь. Твоё тело не накапливало бы повреждения, не изнашивалось, а само чинило себя. Никаких возрастных патологий, дряхлости, болезней. Но у тебя появилось бы время, чтобы успеть многое сделать, ты могла бы увидеть, как меняется мир: социум, инновации, этика… Ты могла бы стать одним из строителей этого нового мира.

– Уф! Звучит жутковато. Это как-то противоестественно.

– Почему? Чем это отличается от лечения заболеваний, разработки вакцин, пересадки органов? Разве это не вмешательство в естественные процессы?

– Хм! Ну да, ты прав, – Ирина потёрла лоб. – Я никогда не думала об этом в таком ключе. Ты прав, в этом нет ничего плохого.

– Значит, ты согласилась бы принять это лекарство?

– Но такого лекарства не существует.

– И всё-таки.

– Ну, если бы это был постепенный эволюционный процесс – люди успевали бы приспосабливаться, в этом случае, я вижу только плюсы. Но, если бы мне дали какую-нибудь волшебную таблетку бессмертия, я бы отказалась.

– Почему?

– Мне кажется, если бы человек жил веками, он всё равно превращался бы просто в тело. Такой живой труп без желаний, без жажды к жизни и познанию. Он устал бы. Устал бы от одного и того же. Способность испытывать чувства стала бы рудиментом. И что в остатке? Просто тело.

– У меня есть желания. Я чувствую.

– Но ты же не бессмертный, – Ирина засмеялась.

Весь вечер они оживлённо беседовали, споря или соглашаясь друг с другом. Они не замечали никого и ничего вокруг. Время и пространство для них утратили свою значимость. Опомнились они лишь ближе к полуночи из-за официантки, неловко обратившейся к Владимиру:

– Извините. Ваш десерт готов. Мы скоро закрываемся…

– Прошу прощения. Я забыл. Можете выносить.

Через две минуты Валентина вернулась с кусочком тортика. На его верхушке трепетал огонёк свечки.

– С днём рождения!

Открыв рот, Ирина перевела взгляд на Владимира.

– Откуда ты…

– Твоё желание, Ирина?

– Боже… Я не знаю, что загадать!

– Загадай то, о чём мечтаешь.

Она переплела пальцы в замок, прислонилась к ним лбом и, закрыв глаза, сосредоточилась на своих мыслях. «Хочу стать хорошим хирургом. Пожалуйста…» – беззвучно прошептала она и задула свечку. Валентина поставила десерт на стол, и Владимир попросил её принести счёт.

– Поздравляю, – сказал он Ирине, когда они остались наедине.

– Как ты узнал?

– Узнал и всё. Ешь и поедем.

– А когда у тебя день рождения? – прочитав по лицу Владимира, что он прикидывает, как ускользнуть от ответа, Ирина упредила его: – Ну уж нет уж! Нечестно, что ты знаешь про меня, а я про тебя нет.

Он вздохнул и задумался.

– Ты что не помнишь, когда у тебя день рождения? – она рассмеялась.

– Восемнадцатого декабря.

– Совсем скоро. Хочешь попробовать? – Ирина протянула ему тарелку.

– Нет, я равнодушен к сладкому.

– Я тоже. Хотя этот торт изумительный! Спасибо! Просто вспомнила… Это к разговору о вкусах и тому, что поменялось с возрастом. Многая еда стала казаться мне неинтересной, что ли, хотя в детстве я её любила. Вот в школе с подругой мы обожали есть пряники с кефиром, а сейчас мне не нравится. Наверно, с годами и чувства становятся пресными.

– Становятся. Но не все.

Когда Ирина доела торт, Владимир оплатил их общий счёт. Он и слушать не стал её возражения, на корню пресёк протест, заявив:

– Я без подарка, Ирина. Прими это как мои извинения.

– Мне итак неудобно за светильник! Не надо никаких подарков. Пожалуйста!

– Мне будет приятно сегодня поухаживать за тобой.

Она беспомощно пожала плечами и сдалась.

На улице они почти бежали в сторону парковки, на которой Владимир оставил автомобиль. Переменившийся ветер воронками закручивал густой снег и снова дул им в лицо. Запорошенные и замёрзшие, они добрались до «лексуса» и проворно прыгнули в салон.

– Сейчас согреешься, – Владимир завёл мотор и включил подогрев сидений.

– Т-ты т-точно заб-болеешь… – стуча зубами, ответила Ирина.

Владимир стряхнул с волос снежную крошку.

– Я закалённый.

Когда они выехали на дорогу и оказались в центре метели, внутри Ирины проснулось тревожное тягостное чувство, словно она забыла решить какое-то срочное дело. В голове её настойчиво пульсировало имя «Виктор», но Ирина не могла вспомнить, кто это такой и как она с ним связана.

– Я утомил тебя. Поедем по короткой дороге.

Сердце Ирины захолонуло. Она круглыми глазами посмотрела на Владимира. Что-то страшно знакомое, давнее мелькнуло в его строгом профиле. Дежавю, подобно анестетику, в считанные секунды проникло в глубь ткани и парализовало нервные окончания. Ирина стянула с себя шапку и застыла в ожидании, когда это чувство рассосётся.

– Ты не против музыки?

– Нет…

Владимир заговорил о «Вольме», и онемение после очередного приступа страха прошло быстрее, чем обычно. Ирина увлеклась беседой и забыла о нём. Когда они остановились у подъезда, то долго не могли закончить разговор. Они обсуждали альбомы и любимые песни «Вольмы», удивляясь схожести вкусов и пониманию текстов. Давно пора было прощаться, но они медлили и нарочно растягивали диалог, подбрасывая в него всё новые и новые незначительные замечания. Когда после их горячего смеха пауза в салоне стала неприлично длинной, Ирина первой подтолкнула их к расставанию.

– Как быстро пролетело время.

Владимир прижался виском к подголовнику, уголок его губ дрогнул.

– Это был классный вечер!

– Спасибо тебе за него.

– Это тебе спасибо! Я думала, от тоски сегодня помру! Лёня меня замучил! Повезло, что я встретила тебя.

– Лёня?

– Коллега. Мы вместе ходили на фестиваль кино. Он хороший парень, я ничего против него не имею, но это было та-ак утомительно. Время тянулось ужасно долго! А с тобой только, вроде, встретились, а уже… – Ирина посмотрела на экран телефона. – Без двадцати час! Ого!

– Поздно.

– Угу. Это так странно… Я вообще не чувствую себя уставшей. А ещё, знаешь, я заметила, что в последнее время время… – она поймала себя на повторе и закатила глаза. – В общем, оно несётся галопом, не успеваю одуматься. Только вот сдала экзамены, а уже скоро Новый год, снова сессия, а там опять лето. У тебя нет ощущения, что с годами время разгоняется?

– Нет. Я иначе его воспринимаю. Для меня оно застыло, но я понимаю, о чём ты. Это нормально. Ты просто повзрослела и время для тебя стало измеряться не минутами, а событиями.

– Наверно… Ладно, – Ирина решительно хлопнула себя по бёдрам. – Время спать.

– Я задержал тебя, прости.

– Да это я разболталась! Мне нельзя пить. Алкоголь развязывает мне язык.

– Тебе завтра на работу?

– Нет, завтра у меня пары и отработка. А после буду спать. Ничего с собой поделать не могу. С сентября никак не выйду из спячки. Слушай, м-м-м… – Ирина замешкалась, не зная, как обратиться к нему. – Володя… – она подняла на Владимира глаза, проверяя его реакцию и словно бы спрашивая разрешения так коротко называть его.

– Что? – прошептал он.

– Я, наверно, достала тебя со своими «спасибо», – она нервно сдавила шапку. – Но я хочу сказать тебе… спасибо за то, что ты спас тогда меня. Мы сегодня много говорили о смерти, и если бы не ты… Ты знаешь, я думала тогда, что это всё. И это было ужасно.

– Ты потеряла сознание – это и спасло тебя. Я опоздал, Ирина. Это Медведев оттащил того… – Владимир зло выругался.

– Но что было бы дальше, если бы ты не появился? Мне кажется, я бы умерла от всего этого! Не говори, что ты ничего не сделал. Ты был рядом, мотался со мной по этим участкам, и я тебе за это очень благодарна.

Он не стал спорить, но Ирина догадалась, что внутренне он остался при своём мнении.

– Я привыкла жить одна и со всем справляться сама. Поэтому для меня это очень ценно – то, что ты сделал.

– Хорошо, – уступил Владимир. – Можно это засчитать в счёт «правильной жизни»? – он улыбнулся.

– Эта часть вашей биографии не подлежит сомнению, – с шутливым одобрением заверила его Ирина. – Кстати, – припомнила она, – их ведь до сих пор не нашли. Меня пару раз вызывали, снова допрашивали, но как будто просто для галочки.

– Я знаю. Так работает эта система. Но ты не бойся, они тебя больше не побеспокоят.

## Из записок Владимира Чернова

18 декабря 2020

Павел Федорович говорил, что всё прогорит и развеется, как пепел. Отчего же не прогорает, Ирина? Отчего же так жжёт внутри и не гаснет? Он упрекал меня, что я пользуюсь тобой, что живу и чувствую через тебя. Говорил, что это всего лишь вспышки: они погаснут, я пойду дальше, а ты останешься с моей пустотой. Ведь я паразит. Я пью кровь, а вместе с ней чужие живые ощущения. Я покрываюсь коркой и мертвею. Впрочем, Павел ошибался. Видишь, как всё обернулось? Ты наполнена силой, смыслом, свободой. Ты неуязвима в своей вере: знаешь, куда идти. А я нет. Я погряз в пустоте. Я не знаю, как жить правильно.

Но разве я не пытался, Ирина? Разве не искал? Не ломал стены, не строил? Да что толку! На стенах этих чёрная плесень толщиной с тысячелетия – их не сдвинуть, не проломить. А всё, что внутри них достраивается, – обрастает той же гнилью. Ирина, я не хотел быть богом, слышишь? Я не хотел идолопоклонства, как Родослав. Я хотел с тобой построить всё наново, чтобы мы пошли по своему пути. Да, я любил эту идею, но через тебя любил. А ты солгала – этого южанина ты не любила. Разве тогда сберегла бы это кольцо? Какая бессмыслица… Насмешка судьбы, не иначе. Ты носишь это кольцо – и я снова вижу в тебе свою жену. Я снова вижу, как мы похожи.

Когда мы клеили эти обои, я представлял, что я обычный смертный, мы семья, мы делаем ремонт. Эта фантазия пьянила моё сознание, от этого голова шла кругом. Ирина! Какое это счастье быть смертным. Чувствовать, как летит время, собирать события, меняться. Влюбляться в людей, в идеи, в мечты, разочаровываться, ошибаться, осмыслять и снова искать. На Севере рядом с тобой я жил идеей, я знал, куда иду, и верил, что со временем ты всё поймёшь. Ведь с первого мгновения, как я увидел тебя в «Хмельном яблоке», я понял – мы похожи, мы будем вместе. Я будто очнулся от долгого зимнего сна и ощутил силу – в теле и в мыслях. Рядом с тобой я смелел, я терялся и робел, сомневался, боялся, я ненавидел и злился. Я испытывал такую невыразимую нежность… Ирина, разве я из тебя всё это вытянул? Разве не во мне оно родилось?

Ведь ты исчезла, а я продолжал чувствовать. Это была тоска, но не та прежняя, мёртвая и неподвижная. У этой был пульс, было сердце. Сколько всего я чувствую! Ирина, ты не можешь себе этого вообразить! Я забываю о голоде, потому что переполнен этим. Сегодня ты написала. Поздравила меня. Ты написала: мечтай и будь счастлив. Смею ли я мечтать? Мне нельзя этого, Ирина. Помнишь вечер твоего дня рождения? Помнишь наш разговор о бессмертии? Он напугал тебя, насторожил. И не напрасно. Не позволяй мне мечтать, я могу снова поверить и забыться…

Хорошо, положим, это всё чушь! Положим, что мы друзья. Но надолго ли? Что будет, когда в твоей жизни появится какой-нибудь Лёня или Саша? А он появится. Я должен буду отступить, оставив тебе твой короткий правильный путь с правильным смертным человеком. Пройдёт всего миг – ты исчезнешь, я останусь. И что тогда? Снова пустота? Снова зима и сон? Когда Мария увезла тебя, я думал о сне как о спасении, очищении от всей этой блажи. Но едва ли это малодушие помогло бы. Я проснулся бы с тем же, с чем уснул. Увидел бы твою могилу – и не поверил. Никогда я не поверю и не приму твою смерть. Судьба подарила мне всего несколько часов с тобой – и я проживу их.

## Глава 7. Новая зима

Ирина стояла у приоткрытого окошка и, очищая мандарин, складывала кожуру горкой возле остывающих овощей. Морозный воздух приятно освежал её лицо и разбавлял душистое тепло кухни. В доме напротив мерцали цветные гирлянды. На улице порошил снег. Он ложился мягким слоем на детскую площадку, машины, лавочки и щупленькую ёлочку. Кто-то ещё днём воткнул её в сугроб и украсил незатейливыми игрушками и мишурой. Ирина сунула дольку в рот и прищурилась, всматриваясь в мужчину у баскетбольной площадки. Это был её сосед. Он выгуливал на поводке толстенькую таксу.

– Давай Андрея отправим?

– М? – Ирина обернулась на вопрос Любы.

– За сметаной. Всё равно бездельничает.

Андрей в окружении бумажных гирлянд и лампочек лежал на диване в зале. Закинув руку за голову, он скроллил ленту в «Пазлфейсе» и покачивал носком в такт Jingle Bells Фрэнка Синатры. Глядя на него, Ирина улыбнулась и подпёрла плечом дверной косяк. Люба прошла в комнату и, убавив звук на колонке, напустила на себя строгость.

– Чего лежишь?

– Да чего-то прокрастинирую.

– Так, прокрастинатор мой великий, а кто будет стол…

– Ту-дут-ту-ту, ту-дут-ту-ту… – напевая мелодию из «Терминатора», Андрей медленно вытянул руки и прогундосил, имитируя дубляж Володарского: – Прокрастинатор – Т-800. Киборг-убийца, – копируя движения робота, он направился к Любе. – И восстали машины из пепла ядерного огня. И пошла война на уничтожение человечества, и шла она десятилетия. Но последнее сражение состоится не в будущем. Оно состоится здесь. В наше время. – Андрей остановился напротив Любы и потянул поясок её фартука. – Мне нужна твоя одежда: твой фартук и твои носочки.

Комнату заполнил девичий хохот.

– Слушай, прокрастинатор Т-800, – Люба обняла Андрея и запрокинула голову, глядя ему в лицо. – Сгоняй в магаз, а? Выручи по-братски.

– Ноу проблэм, бро, – он поправил её афрокосички. – Что надо?

– У нас мазик закончился.

– А ещё мы хлеб забыли и салфетки, – добавила Ирина.

– Диктуйте, – Андрей открыл заметки в телефоне.

Ирина оставила их составлять список и вернулась к плите. Люба присоединилась к ней через несколько минут. Перевязывая фартук, она прошла к раковине и откинула за спину косички.

– Всё, отправила его.

– Про сметану сказала?

– Забыла! – Люба кинулась в коридор.

– Да не беги… – Ирина не успела остановить её. – Люба?

Цокнув языком, она распахнула створку и высунулась из окошка. Дождавшись, когда Андрей выйдет из подъезда, она окликнула его. Он обернулся и растерянно огляделся.

– Я тут! – она помахала ему. – Купи, пожалуйста, ещё баночку сметаны. А то нам этой, кажется, не хватит.

– А-а-а, хорошо.

– Только возьми пожирнее, чтоб торт не уплыл.

– Лады.

На плите сработал таймер. Ирина надела кухонную варежку и достала из духовки противень с шоколадным коржом.

– Дайка я сниму тебя с этим кулинарным шедевром, – появившаяся в дверях Люба включила камеру на телефоне.

Ирина, как в старом вирусном видео, пошатываясь, подошла к ней вплотную и прокричала:

– Здесь съёмка видео запрещена! Камеру вырубай! Камеру вырубай!

– Хахаха! Отлично! А теперь потанцуй.

Подхватив лопатку и ножик, Ирина изобразила танец Мии Уоллес[14]. Она выставляла вперёд то одну, то вторую ногу, приседала и крутилась на месте. Люба подскочила к ней и вытянула руку.

– А теперь селфи…

– Аврора! Сколько можно?

– Окай. Новое имя в копилку?

– Опять? Блин, прости! Я даже не заметила. Как я тебя назвала?

– Авророй. Да забей! – Люба стащила с подоконника чашку с овощами и уселась за стол чистить их. – Я вообще всех мужиков теперь Андреями зову.

– Ну это-то понятно. Но я-то ни с какой Авророй не живу. У меня даже знакомых таких нет.

Люба подняла плечи и развела руками.

– Младшую сестру Андрея Авророй зовут.

Ирина достала из холодильника плитку шоколада.

– Мы к моим ездили в деревню. И он про неё немного рассказал. Его так впечатлила моя семья, что его пробило на откровения.

– Ну, так понятно, у вас не семья, а праздник!

– Угу, праздник! – саркастично отреагировала Люба. – Пришла Коляда накануне Рождества. Но Андрей… Видишь, нас же много, мы все рядом, всегда стараемся друг за друга держаться. Он к такому не привык. Я говорю, ничего ты не знаешь, Джон Сноу. Погоди, вот коснёмся политики и полный дракарис. А он: ерунда это всё, мол, это вас не разъединит. Наивный.

– Почему наивный? – удивилась Ирина, она бывала в гостях у родителей Любы и не замечала разногласий между членами их семьи.

Люба прижалась затылком к стене, затем в мрачном раздумье обвела взглядом потолок и тяжело вздохнула.

– Потому что вопросы сложных нравственных выборов они называют «просто политикой». Они обесценивают мои взгляды, навязывают свой морализаторский конформизм. И я устаю от этого. Не суть, короче, я про Андрея говорила. Ну вот, мы были у моих, он очаровал их, они очаровали его – искра, буря, безумие, всё круто. И как-то мы с ним вдвоём перебирали яблоки на веранде, ну там племянники рядом возились, и Андрей вспомнил о сестре. Он думает, что в детстве мало уделял ей внимания, поэтому её легко настроили против него. Он говорил, что, если бы мог повернуть время вспять, то больше бы общался с Авророй.

– Это было осенью? – спросила Ирина, разрезая коржи на кубики.

– Ну да, когда у него начались эти загоны. Мы съездили в деревню, пожили там недельку, и его чуток отпустило. Он там папе помогал, с братьями скорефанился. Такие дураки! – Люба покачала головой и сморщила носик, улыбаясь своим воспоминаниям. – Напились до чёртиков и на дискач попёрлись, старпёры, блин! Доколупались до каких-то подростков… но ничо, Настасья дала им жару. Андрей пришёл домой никакущий! Котёнка притащил, типа они спасли его, с берёзы сняли. Утром потом баб Маша жаловалась маме, что они все её астры вытоптали ещё и Гуслика упёрли.

– Ха-ха-ха! Общее дело объединяет.

– Да уж. До этого он как-то не горел желанием знакомиться с моими. Я на него не давила. Мои знали про него, всё спрашивали, чего это зять не едет знакомиться. Я врала, типа работает. А потом он сам предложил. Вписался он в нашу семейку идеально, конечно, как будто родился в ней.

– Андрей умеет с людьми общий язык находить. Я, кстати, видела ваши ролики и фотки в «пазле». В подсолнухах – вообще огонь!

– Это который «Вайб 90-ых»? Где мы с племянниками?

– Где вы типа клип снимали, пёс у вас там такой забавный в очках на подтанцовке.

– Персик, старичок наш.

– Где вы столько одежды старой откопали?

– На чердаке. Мы с Коськой полезли сапоги искать Андрюхе. А там в уголке стоят красавицы в рядок – сумки такие, помнишь, китайские, клетчатые. Мы залезли в них. И всё, пошло-поехало.

– Получилось очень круто! Деревня, а так атмосферно. У тебя талант находить в простом красивое и это красиво снимать.

Люба фыркнула и пропела:

– Безумно можно быть первым… Знаешь, сколько в «пазле» таких же талантов, снимающих красивое красиво?

Ирина потрясла руками в воздухе, беззвучно призывая всевышнего «вразумить эту глупую женщину». Некоторое время они работали молча. Люба крошила овощи для салата, Ирина обмакивала «кубики» в сметанном креме и складывала их горкой. Уже убирая чашку с оливье в холодильник, Люба не удержалась и озвучила мысли, которые растравляли её нутро.

– Андрей считает, что у меня «живой незамутнённый взгляд на мир», – эту цитату она намеренно произнесла театрально, чтобы скрыть то, насколько та будоражит её. – Он говорит, что я умею схватить и передать в фотографии настоящую красоту. Говорит: «у тебя тонкое чувство света и тени, ты умеешь это поймать и запечатлеть в кадре». Ха-ха-ха. Какие ваши доказательства? – последнее предложение она исковеркала английским акцентом, отсылая к герою Шварценеггера из старого боевика.

– Я согласна с ним. Ты могла бы заняться этим профессионально. Сейчас фотографы со своим стилем в коммерческой индустрии востребованы. Людям нравятся атмосферные снимки, а не перефотошопленные портретики в листве.

Люба присела на подоконник и сдавила нижнюю губу указательным и большим пальцем.

– Я думала об этом, – выдержав паузу, призналась она. – Не раз. Я бы хотела плёночную съёмку попробовать. Коська когда-то баловался ей, даже учил меня проявлять плёнку. Это было круто… После всего этого трэша я не хочу оставаться в больнице. Перегорела.

– Если не твоё – уходи. Андрей тебя поддержит.

– Он говорит: пальто у тебя уже есть, теперь можно и на звёзды посмотреть. Но я не хочу закрывать свои гештальты, сидя на его шее!

– А кто говорит сидеть?

– Висеть предлагаешь?

Ирина, прищурившись, скорчила недовольно-язвительную мину.

– Ты же будешь учиться. Начнёшь снимать, и появится доход. Да ты даже сейчас можешь начать. Вот попробуй, напиши анонс или смонтируй видеорекламу в своём стиле. На тебя столько людей подписано. Знаешь, сколько желающих наберётся!

– Было бы славно…

– Люба, – тихо и вкрадчиво заговорила Ирина. – Андрей тот человек, рядом с которым можно побыть немножечко менее требовательной к себе.

– О! Явился! – Люба отвлеклась на шум в коридоре.

Раскрасневшийся от мороза Андрей прошёл на кухню и передал покупки Ирине.

– Нельзя так просто взять и накануне праздника найти жирную сметану. Я все магазины в округе оббежал. Надеюсь, эта подойдёт?

– Пойдёт, конечно! – Ирина достала из пакета баночку. – Ты молодец!

– Оо, я шерстяной волчара, боже, как я хорош, как мощны мои лапищи!

Люба засмеялась и поцеловала Андрея в нос.

– Новая сводка погоды. Ударила молния! Повторяю: ударила молния! Иринка считает, мне надо уволиться и заняться съёмкой.

– Вот это поворот! – Андрей эмоционально изобразил удивление. – Ты умеешь фотографировать? Не знал. Что ещё ты от меня скрываешь?

– Ну-у-у… Если меня разбудить не вовремя, то у меня могут проявиться садистские наклонности.

– Сильное заявление. Проверять я его, конечно, не буду.

– А ловко ты это придумал!

Люба и Андрей снова затеяли свою любимую игру. Ирина знала, что это может продлиться очень долго. Вытряхнув из баночки сметану в полупустую чашку, она с трагичным выражением вставила свои пять копеек:

– Остановитесь! Остановитесь, пока не поздно!

– У тебя здесь нет власти, – нашёлся Андрей.

– В этой ситуации я просто… мои полномочия, – драматизировала Люба. – Это самое, мои полномочия всё. Окончены.

– Это грустно или весело?

– Это? Это печально.

– Всё, я устал, я ухожу, – подыграла им Ирина.

После готовки Андрей разложил в зале стол-книжку. От сервировки Ирину почти сразу оторвал телефонный звонок. При виде имени на экране она смущённо поджала губы и, сдерживая радость, мягким голосом ответила:

– Да?

– Кхм!.. Здравствуй, Ирина, – глухо отозвался Владимир.

– Привет, Володя… – Ирина вынула из пачки салфетку и мельком глянула на Любу, замершую с приборами в стойке дозорного суриката.

– Получил твоё поздравление. Я был рад. М-м… Я, наверно, не вовремя?

– Нет-нет! Мы ещё готовимся, скоро будем садиться за стол.

– Ты дома?

– Да. Ко мне приехали друзья. А ты? – Ирина загнула край салфетки.

– Я?.. Да… Скоро поеду домой, к семье.

– Здорово.

– Хотел перед отъездом поздравить тебя. Потом возможности не будет.

– Но ты же вернёшься?

– Вернусь.

– Позови его с нами на каток! – требовательно прошипела Люба. – Составит Андрею компанию.

Ирина свела брови к переносице и критически покосилась на неё.

– Позови! Скажи же, Андрей?!

Андрей поставил на стол вазу с фруктами и пожал плечами.

– Слушай, Володя… – нерешительно начала Ирина, указательным пальцем выглаживая бумажный угол. – Мы хотим сходить на каток. Числа третьего или четвёртого. Если ты вернёшься, может, пойдёшь с нами?

Владимир ответил не сразу. Он обдумывал её предложение.

– Если не можешь, ничего страшного…

– Нет! Нет. Я приеду. Да. Давай сходим. Я вспомню, что это такое.

– О, супер!

Скрываясь от всевидящего ока Любы, Ирина вышла на балкон. Слушая густой, тёплый голос Владимира и улыбаясь его словам, она теребила крылья самолётика, который незаметно сложила из салфетки. Они проговорили не меньше четверти часа. Когда озябшая Ирина вернулась в зал, стол был уже накрыт. Не отвечая на испытующий взгляд Любы, она бросила в её сторону самолётик и ушла переодеваться. Но Люба не собиралась отступать.

– Ну что? – нетерпеливо поинтересовалась она, когда Ирина достала из шкафа малахитовое бархатное платье.

– Что?

– Сама знаешь «что»!

– Он будет с нами. Если вернётся в город.

– И-и-и?

– Что и-и-и-и?

– Ты за меня придурка не держи. Что между вами?

– Ничего, – Ирина стянула с себя футболку с эмблемой «Вольмы», которую на день рождение ей прислала Люба.

– Не пудри мне мозги, Иринка. Ты слышала свой голос? Стоило ему нарисоваться и сразу – ми-ми-ми.

– Что, правда? – Ирина испуганно высунулась из горловины. – Я не заметила.

– Он тебе нравится.

– Ничего подобного! Да, мне нравится с ним общаться. Но как на мужчину я на него вообще не смотрю! – взбунтовалась Ирина.

Она лукавила. С недавнего времени ей стали сниться путанные и невозможно красивые сюжеты, в которых она чувствовала прикосновения и поцелуи Владимира.

– Нет! – воскликнула она. – Я ни о чём таком не думала!

И это была правда – она не фантазировала о них. К своим снам она относилась с лёгкой иронией, а фокусы собственного подсознанию объясняла банальным воздержанием. Ирина была молодой здоровой женщиной, а Владимир – единственным близким в её окружении мужчиной. Немудрено, что мозг, обрабатывая информацию и впечатления, рождал эти бессмысленные (но, откровенно признаться, жутко приятные) сны.

– Надеюсь, он пойдёт с нами, – нарочито беспечно изрекла Люба и сняла с плечиков свой атласный комбинезон. – Посмотрю хоть, что там за баклажан.

– Сама ты баклажан.

Праздничное застолье прошло за просмотром блогеров и игрой в интерактивные настолки. Люба урывками снимала происходящее, чтобы потом смонтировать ролик для «Пазлфейса». Когда до полуночи оставалось не больше двадцати минут, в Ирине неожиданно всколыхнулось какое-то ностальгическое чувство. Она посмотрела на телевизор, который не включала уже несколько лет. Раньше с бабушкой ей приходилось смотреть скучные новогодние концерты, а затем слушать обращение президента и загадывать под бой курантов желание. Она предложила вспомнить эту традицию, но неожиданно напоролась на гнев Любы.

– Без меня! – вспыхнула та. – Если хотите – пожалуйста, но я выйду из комнаты. Не хочу, чтобы у меня атрофировался мозг.

Ошеломлённая Ирина перевела взгляд на помрачневшего Андрея.

– Буся, не жести, – мягко, но с нажимом сказал он Любе.

– Я-не-хо-чу это тащить в новый год.

– Можем не включать, – Ирина беспомощно обернулась к Андрею. – Я просто вспомнила. Это же традиция…

– Понимаешь, – начал было он, но запнулся, подыскивая правильные слова. – Люба придерживается оппозиционных взглядов.

– Мы не смотрим зомбоящик.

– Да и я не смотрю. Я не знала, что ты… ну, настолько интересуешься политикой. Ты никогда об этом не рассказывала.

– Не рассказывала, потому что ты аполитична. И хотя мне это не близко, я не собиралась тебе ничего навязывать. Но сейчас… мне от всего этого так тошно, что я отказываюсь быть терпимой.

Тишина, острая и ядовитая, вытеснила всё праздничное настроение. Воздух заискрил и затрещал от невидимого замыкания. Андрей вздохнул и попробовал разрядить атмосферу новым этапом игры.

– Это фиаско, братан…

Безуспешно. Люба проигнорировала его.

– Я давно стала замечать всё это. Ещё в колледже, когда папа заболел и его вышвырнули с работы, – её голос звучал тише, но по-прежнему оставался жёстким. – С чем он остался? С инвалидностью и пенсией в десять тысяч? А у него пятеро детей и жена. Ха-ха-ха, – неестественно изобразила она смех. – Чего не смеётесь? Не смешно? Не поняли? Это Россия! А я смотрю не только на свою семью. Про женщин, которым мы помогали, я даже говорить ничего не буду! Знаете, что я вижу каждую пятницу, когда иду с работы мимо магазина? Как пенсионеры копаются в просрочке на мусорке. Я смотрю на них и понимаю: это наше будущее. Папа был бы там же, если бы не братья и мама. Только мои этого не понимают. Все наши споры сводятся к манипуляции возрастом. Удобненько. Молодой – глупый. Сколько бы мне ни было лет, я для них вечный несмышлёныш, особенно для Наташки. А по мне, возраст – это сомнительное преимущество и вообще не показатель ума.

– Люба, она человек другого поколения, – деликатно заметил Андрей. – Не надо обижаться на сестру. И не надо ей ничего доказывать и объяснять. Ты её не переделаешь.

– У неё комплекс учительницы! Она одна всегда права, а вы все – говно! Сама живёт в пузыре, в котором субъектностью и не пахнет!

– Это её право.

– Да знаю я, что это её право. Но зачем она меня воспитывает? Я взрослый самостоятельный человек! Она нарочно извращает и высмеивает все мои слова, хотя ни на один логичный вопрос не может ответить. Повторяет одни и те же шаблоны и не слышит, что сама себе противоречит! Говорит чужими мыслями.

– Ты же умница и понимаешь это. Будь снисходительнее, будь мудрее.

– Вот мы были маленькие. Да? – Люба всем корпусом повернулась к Ирине. – Нас учили в школе, дома, рассказывали, что такое хорошо и что такое плохо. А потом мы повзрослели и поняли, что мир совсем другой: «хорошо» и «плохо» здесь поменялись местами. Простым смертным всучили веру в пятое-десятое, и они с ней носятся, ничего под носом своим не видят! И не хотят видеть. Как Наташа! Она говорит, что я инфантильная, а сама за всю свою жизнь ни разу не сходила на голосование. У неё одна отговорка: ой, за нас уже всё решено. И вот она с этой истиной сидит на горе Фудзияма и с высоты своего положения смотрит на людей, которые пытаются что-то изменить, как на детей в песочнице или дураков. А на деле у неё просто нет никакой гражданской позиции. Она, как и мама с папой, не хочет ни в чём разбираться и ничего решать. Им проще приспособиться к ненормальному, потому что другие называют его нормальным. И раз я с этим не соглашаюсь, они считают меня … поехавшей.

– Нет, Люба, – категорично отрезал Андрей. – Твоя семья любит тебя. Никто не считает тебя поехавшей. Они лишь иначе смотрят на мир.

– Они инертны! Им годами внушали, что они ничего не понимают, ничего не решают, и они привыкли быть далёкими и бессильными. Это же выученная беспомощность[15]. Это бегство от ответственности и свободы.

– Это их выбор, Люба. Им нужна их идеология. Это костяной доспех, который бережёт их устоявшийся мир и…

– Но это же…

– Люба! Не пыли, дослушай сначала. Я не берусь судить твоих родных и не собираюсь разбирать сети когнитивных искажений, в которые они попали. Я веду тебя к другому. Представь: они живут в мире, где всё просто и понятно, где всё имеет своё узаконенное временем, традицией, предками место. Что-то их тревожит и волнует, но в целом есть простая и понятная система ценностей и норм, есть какая-то вера – и это почва под их ногами. Ты своей правдой хочешь выбить из-под них почву, хочешь содрать с них доспех и оставить их голыми в мире хаоса. Эта правда раздавит их, разрушит систему координат. Им будет страшно, они ведь поймут, что жили в иллюзии, они поймут, что слабы, что ничего не знали и не знают о мире. И как им жить?

Припёртая к стенке этим вопросом, Люба с разочарованием, будто Андрей предал её, посмотрела на него и побледнела. Но тут Ирина переключила их внимание на себя.

– Но разве Люба не права? – возбуждённо спросила она. – Да, я никогда не интересовалась политикой, но я понимаю, о чём ты. Я тоже видела, как подменяют понятия, как за правду, даже за истину выдают абсолютное враньё. И оно повсюду! Нельзя же с ним соглашаться. У нас так было! Помните? Я рассказывала вам про свой пост. Поработаешь в больнице, и не такое увидишь.

– Вот-вот! – горячо откликнулась Люба. – Ты видел, в каком состоянии наши отделения? Почему деньги на здравоохранение выделяются по остаточному принципу? Куда деваются эти крохи, на которые должны закупаться новые аппараты, медикаменты?

Андрей открыл рот, чтобы ответить, но Ирина опередила его.

– Да хотя бы ремонт! Одни только слова и обещания. Наш главврач сделал себе кабинет, а на остальное – пофиг. Мы просто медленно разваливаемся и стагнируем. Но ему до лампочки, его-то семья лечится за границей. Им не грозит попасть к нам в отделение.

– Потому что избранным не место в этих отхожих местах. Не царское это дело лежать в одной палате со смердами или сидеть в очередях!

– У нас в регионах даже специалистов не остаётся! Потому что тут допотопные условия и мизерные зарплаты. Всех толковых перетягивают в центр, никто не остаётся тут работать за копейки. Только такие принципиальные, как Анатолий Евгеньевич! Но это единицы.

– И это логично! Жизнь у человека одна. Они уезжают, потому что знают, что станут здесь расходным материалом. Отработают свой ресурс и окажутся на помойке. А ты, Андрей, оправдываешь тех, кто принимает всё это, кому своя задница дороже…

– О горе северное! Я никого не оправдываю, – рассердился Андрей. – Я всего лишь…

– Нет, оправдываешь! Ты всегда всех пытаешься понять, всех защищаешь, будто это не сознательный выбор людей, будто они жертвы обстоятельств…

– Да, Люба, я пытаюсь понять людей. И даже тех, кто мне неприятен. Потому что в конечном счёте нам всем придётся разговаривать друг с другом. Я и вас с Ириной понимаю, ваши взгляды мне очень даже близки. Буся, я всего лишь призываю тебя не отрекаться от семьи. Я прошу тебя быть внимательной и осмотрительной. Ты у меня умная девочка, сердобольная, честная. Но будь осторожна в мыслях и действиях. Я просил тебя не вступать ни в какие группы и сообщества, не ходить ни на какие собрания. Тем более закрытые, они в любой момент могут стать запрещёнными. Ты пойдёшь за правдой, а окажешься за решёткой как предательница родины, террористка или сектантка.

– Андрюш, я же обещала, что никуда не буду вступать, – успокаивающе мягким тоном сказала Люба. – Я буду осторожной, не волнуйся.

– Подумай сто раз, прежде чем выходить на улицу с плакатом. Подумай об этом не с позиции «я не пошла, значит, мне плевать». Ты совсем не равнодушный человек, и ты многое делаешь. В том же центре! Подумай об этом с позиции сбережения: что будет с тобой, когда тебя обвинят в том, чего ты не делала. Система живьём проглотит тебя и не поперхнётся…

Они вздрогнули от оглушительного грохота салютов.

– Проморгали Новый год! – опомнилась Ирина.

Андрей выстрелил в потолок пробкой шампанского и под девичий визг быстро наполнил бокалы до краёв.

– Мои солнечные девочки, – сказал он, стоя во главе стола, – какой бы ветер ни дул в нашу сторону, мы устоим, потому что мы не одиноки. Мы есть друг у друга. И это по-настоящему важно.

Звон бокалов сопроводило нестройное «ура».

Когда они переместились на балкон, темнота за окном всё ещё озарялась трескучими всполохами. Залпы салюта горячими искрами рассыпались во мгле. Слетая на землю, эти искры царапали холодное синее небо. Их было столько, что казалось, день пришёл на смену ночи. Ирина смотрела на эти рукотворные зарницы и ей чудилось, что они освещают не городской двор, а тёмный глухой бор, и что стоит она не на балконе с друзьями, а в сумрачном больничном коридоре. От этого ощущения больно сдавило грудь. Ирина закрыла глаза и сделала глубокий вдох. В свежем зимнем воздухе ей померещился тяжёлый стерильный запах медикаментов, хлорки и чего-то ещё, густого и солёного.

– С Новой зимой вас… – произнесла Ирина размывающиеся в её памяти чьи-то слова, но никто не услышал их.

Люба была увлечена съёмкой, Андрей, прислонившись к бетонной стене, теребил бородку и смотрел в пустоту перед собой.

***

Через несколько ленивых и сытых дней они выбрались на каток. Чтобы не толкаться с детворой, в городской парк отправились вечером. Владимир заехал за ними около девяти часов. Ирина спустилась к нему, оставив Андрею ключи от квартиры. Тот терпеливо дожидался Любу в зале, пока она металась по квартире и ругалась сама с собой, не понимая, куда сунула контейнер с линзами. Эта заминка была кстати: Ирина могла без свидетелей отдать Владимиру подарок. Когда она вышла из подъезда, он топтался у машины и курил. Ирина не знала об этой его привычке. Услышав скрип двери, Владимир суетливо обернулся, и она заметила смятение на его лице.

– Здравствуй, Володя! – она приветливо улыбнулась ему.

– Здравствуй…

– Ты куришь?

– Нет… Привычка. Старая, – он подошёл к урне и погасил окурок о её стенку. – Я не курю.

– Не волнуйся, они хорошие ребята.

Эти слова не коснулись его слуха. Выдыхая пар, Владимир вдруг замер всего в нескольких десятках сантиметров от Ирины. Его синие пытливые глаза что-то искали в ней. Он собирался что-то сделать или сказать, но колебался. Ирина поправила шапку и пролепетала:

– Для меня… тебя… подарок у меня. Возьми? – она неуклюже сунула ему в руки перевязанную алой лентой коробочку.

– Что?

– Подарок. С Новым годом и прошедшим днём рождения.

– Я ничего не привёз тебе, – обескураженно пробормотал Владимир.

– Слава богу! У меня есть луна!

– Зачем ты потратилась?

– Я не тратилась. Открывай. Там ничего особенного. Искала Любе и Андрею что-нибудь. И вот увидела его. По скидке. Вечно ты нараспашку. Вот и взяла. Может, польза какая будет.

– Ирина… – Владимир вытянул из коробочки мягкий шерстяной шарф. – Я… не ожидал. Спасибо.

У Ирины больно защемило в груди. Он казался таким потерянным и ранимым… Он был похож на испуганного мальчишку-сироту, который впервые получил подарок и не знал теперь, что с ним делать.

– Как… как ты встретила Новый год? – он догадался перекинуть шарф через шею.

– Неплохо, – Ирина кивнула на детскую площадку, приглашая Владимира пройтись.

Прежде чем пойти за ней, он убрал в машину пустую коробку. Вытаптывая на свежем снегу тропинку и не глядя друг на друга, они шли рядом и обсуждали прошедшие дни.

– А мы тюленили, кино смотрели, доедали салаты, – Ирина остановилась у качелей и рассеянно взялась за перекладину. – А ты? – она толкнула сиденье вперёд.

Жалобно скрипя, пустые качели тоскливо заколыхались.

– Мы работали.

– Ты когда-нибудь отдыхаешь?

– Да. Сейчас.

Ирина улыбнулась и тут заметила пустой сугроб.

– Упёрли. Тут ёлка стояла. Кому она помешала?

Сделав круг по двору, они вернулись к подъезду, из которого как раз вывалилась хохочущая парочка.

– Это Люба и Андрей, – сразу представила друзей Ирина. – Ребята, это Володя, – она обернулась к нему, и радость её погасла.

Владимир с надменным вызовом изучал Андрея и Любу – и это обожгло Ирину стыдом. Беспокойно поглядев на друзей, она обнаружила, что Андрей тоже настроен враждебно. Люба в замешательстве переводила глаза с одного мужчины на другого.

– Вы знакомы? – удивилась Ирина.

Они ответили одновременно.

– Нет!

– Да.

Девушки настороженно переглянулись.

– Могу предположить, – усмехнулся Владимир, – что мы встречались. Где-то на Юге?

Кровь схлынула с лица Андрея.

– Не думаю, – охрипшим голосом сказал он.

– Андрей родом из Минска, – миролюбиво вставила Ирина.

– В Беларуси я не был. Прошу прощения. Ошибся, – губы Владимира вяло скривились. – Едем?

Всю дорогу Ирина и Люба старались вовлечь мужчин в беседу. Но градус напряжения не понижался – они упорно молчали. В парке дышать стало чуть свободнее: взяв на прокат коньки, каждый остался со своей парой. Первыми переобулись и ступили на лёд Люба и Андрей. Пёстрая галдящая толпа смела их, и Ирина потеряла друзей из виду. Владимир стоял на коньках очень неуверенно, поэтому Ирина дала ему время освоиться. Она оставила его у бортика и скользнула в самую гущу. Она должна была убедиться, что Люба и Андрей не обижены на неё. Через несколько минут поисков до неё долетел озорной голос Любы:

– Учишься балету, Поттер? – крикнула она Ирине.

Оглядевшись, Ирина увидела друзей в центре площадки под ёлкой. Они помахали ей, и она, успокоившись, воротилась обратно.

– Володя, держись за меня! – она так резко затормозила возле него, что из-под лезвий полетели снежные крошки.

– Я сто лет не надевал коньки. Чувствую себя…

– Коровкой на льду? Не бойся, держись за меня. Я не дам… – Ирина вдруг покачнулась, знакомое тошнотворное чувство разлилось холодом по её внутренностям. – Я не дам тебе упасть…

– Тебе плохо? – Владимир придержал её за плечи.

Она уткнулась лбом в его грудь.

– Сейчас… пройдёт. Такое бывает. После комы часто.

– Ты должна обследоваться. Я знаю специалиста…

– Нет. Это просто дежавю. Просто кусок кошмара, – Ирина старалась дышать медленно и глубоко, хотя внутри неё нарастала паника. – Я всегда сижу в какой-то клетке. В темноте. И меня окружают монстры. Психолог говорила, что это мои страхи… – отшатнувшись, Ирина прижалась к бортику и посмотрела на жёлтые фонарики, шатром укрывавшие каток. – Уже лучше.

– Завтра едем к доктору.

– Перестань, а? – она с улыбкой поглядела на него. – Ох! Володя! Какие у тебя глаза…

– Что?

– У тебя необыкновенные глаза! То светлые, как лёд, то тёмные. Сейчас синие, как небо ночью.

Он нахмурился.

– Извини, прозвучало, наверно, глупо.

– Не глупо, я…

В бортик рядом с Володей влетела раскрасневшаяся Люба. Развернувшись к Ирине, она радостно отрапортовала:

– Жив, цел, орёл! А вы чего примёрзли к месту? Давайте на перегонки?

– Володя точно пас, а я за. Давай вдвоём? – Ирина бросила короткий взгляд на подкатившегося Андрея.

– Стартуем! – Люба схватила Ирину за руку и проворно заскользила вперёд. – Наталья – морская пехота!

Описав круг, они вернулись к прежнему месту, но не нашли здесь брошенных ими мужчин.

– Хьюстон, у нас проблемы, – вынесла вердикт Люба, пока Ирина, кусая губы, с тревогой вглядывалась в толпу.

– И куда они делись?

– Во-он, – Люба указала на деревянную беседку за ледовой площадкой, Владимир и Андрей сидели на лавке под навесом.

– Разговаривают?

– Угу.

– И о чём, интересно?

– Ну о чём говорят мужчины? О женщинах, конечно!

– Думаешь, нашли общий язык?

– Думаю… – Люба прищурилась, вперившись в Андрея, он поднял голову и подмигнул ей. – Да, криминала не будет.

Через полчаса на выходе их встретил Владимир. Андрей держался чуть поодаль за его спиной. Он выглядел подавленным и отстранённым. Люба заметила это, но он обманул её фальшивой улыбкой, и она взялась допрашивать Владимира. Пока они шли к зданию проката, этот диалог перерос в шутливую пикировку. В дверях она прервалась. Заходя внутрь, Ирина случайно встретилась глазами с Андреем. Это длилось всего мгновение. Андрей сразу отвернулся и дёрнул плечом, словно его кто-то толкнул. Ирина перевела взгляд на Владимира, но он был занят Любой.

– Хах! А ты думал? С самого начала у меня была какая-то тактика, и я её придерживалась!

– Ведьма! – Владимир не угадывал отсылок к мемам.

– Месть – это блюдо, которое нужно подавать холодным.

– Теперь мне известны твои вкусы.

– Мои вкусы очень специфичны, боюсь, ты не поймёшь.

– Откройся мне? – с придыханием попросил Любу вдруг оживший Андрей.

Она прыснула. Это была цитата из того же фильма, что и её последняя реплика. Люба взяла Андрея за руку и потянула к хвосту очереди.

– Ты – мой личный сорт героина.

Игра началась.

– Я самый опасный хищник в мире. От меня не убежать! Меня не победить! Я создан убивать…

– И пусть!

Владимир смотрел на них с таким ошалелым выражением лица, что Ирине стоило большего труда, чтобы не рассмеяться. Она ухватилась его за локоть и повела к друзьям.

– Но я убивал людей…

– Это… Это не важно!

– Но я хотел убить тебя. Я никогда не чувствовал такой жажды крови…

– Я верю тебе!

– Они придуряются, – шепнула Ирина. – Это диалог из «Сумерек».

– Из чего?

– Из фильма.

– А! – хлопнула в ладоши Люба. – Переврал, переврал! Ты проиграл!

– Это их традиция. Привыкай.

– А. Когда мы разговаривали, там было… тоже что-то..?

– Ага!

Пока очередь медленно сокращалась, Ирина достала из рюкзака термос и налила в крышку медово-лимонный чай.

– Если готовы обмениваться бациллами, налетайте…

– Я не брезгливая, – Люба отхлебнула чай. – И вообще у меня иммунитет, я переболела. Андрей – кремень. Ему всё нипочём. А вы как?

– Мне кажется, я бессимптомно перенесла.

– Я никогда не болею, – Владимиру пришлось отреагировать на настойчиво-вопросительный взгляд Любы.

– Прямо-таки никогда? – она насмешливо сузила глаза и передала «кружку» Андрею.

– Никогда.

– Может, ты тоже бессимптомно? – предположила Ирина. – Просто не заметил.

– Нет. Я точно знаю, что не болел и не заболею.

К парковке они пошли через ледовый городок. Ирина и Люба увидели пустую горку и не сговариваясь бросились к ней. Лихо скатившись вниз, они стали агитировать Владимира и Андрея присоединиться к ним. После недолгих уговоров мужчины сдались. Они добыли где-то четыре ледянки, и забава затянулась. Вчетвером, то соединяясь паровозиком, то парами, а то и вовсе съезжая в разброд, они дурачились, потеряв счёт времени. Толкаясь, догоняя друг друга, сваливаясь в кучу и забрасывая за шиворот снег, они веселились, как сбежавшие с уроков дети.

Лёжа на льду и глядя на небо, Ирина с замирающим сердцем слушала смех распластанного рядом Володи и боялась прервать его. Этот живой, мягкий смех всколыхнул в ней что-то тёплое и нежное. Было в этом смехе что-то трогательное и мальчишеское, доселе спрятанное, запертое. Ей было радостно открыть такого Владимира. Наконец он стал для неё обычным человеком, близким и понятным. Приподнявшись на локте, Володя склонился над ней, заслоняя от сыплющейся звёздной пыли, и она увидела его немыслимо красивое улыбающееся лицо.

– Не ушиблась?

Ирина хотела ответить, но слетевшие с горки Андрей и Люба врезались в Володю и повалили его на неё. Всё снова завертелось в горячей кутерьме.

## Глава 8. Пять секунд до смерти

В канун рождества Люба и Андрей улетели домой, им нужно было успеть на праздниках навестить родственников в деревне. Ирина и Владимир проводили их и сразу из аэропорта отправились в кафе. В «Клубке» они заняли угловой столик у светящейся ёлки и заказали завтрак. Обхватив себя руками, Ирина прижалась к спинке дивана. Её одолевала дремота.

– Не выспалась?

– Глаза закрываются, – она прерывисто выдохнула. – Мы встали в три.

– Поешь, и я отвезу тебя домой спать.

– Нельзя спать, надо к экзаменам готовиться. Я итак столько дней потеряла!

– Когда первый?

– Восемнадцатого. Общая хирургия. Четырнадцатого – консультация.

– Успеешь. Выспись хорошенько, отдохни, а днём с лёгкой головой сядешь за учебники.

– Да-а-а… Наверно, ты прав, – подавив зевок, Ирина передёрнула плечами и выпрямилась. – Как тебе ребята? Хорошие, правда?

– Хорошие.

– Думаю, ты понравился Любе, хотя она осторожничает. Андрей хорошо отзывался о тебе. Она прислушивается к нему. Так что рано или поздно она избавится от своего скепсиса.

– Она не доверяет мне?

– Не доверяла, – Ирина невольно задержала взгляд на его обручальном кольце. – Она немножко в другом свете видит наше общение.

– В каком?

Ирина смутилась. Он нарочно вынуждал её откровенно говорить о том, о чём она не хотела думать. Чувствуя на себе его выжидающее внимание, она отвернулась к окошку. Заиндевелый полупустой троллейбус, вытягивая электрическую кровь из проводов, медленно подполз к перекрёстку, на котором догорал красный. Когда светофор моргнул зелёным и троллейбус тронулся, она прямо посмотрела на Владимира и тихо сказала:

– Ты сам всё понимаешь.

Он не стал избегать зрительного контакта, и это выглядело как признание и вызов. В груди у неё стало горячо. Смотреть вот так открыто мужчине в глаза и открыто говорить с ним – было для неё неожиданной смелостью.

– Ей нечего опасаться, – Владимир сосредоточился на изучении ёлочной гирлянды за спиной Ирины.

– Я тоже так думаю, – Ирина сильнее сдавила предплечья.

В повисшей долгой тишине они старались не смотреть друг на друга и в одиночку справлялись с тем, что обнажало их молчание. Им принесли завтрак, и они обменялись пожеланиями приятного аппетита. Когда с омлетом было покончено, Ирина разочарованно отодвинула тарелку: блюдо показалось ей пресным и резиновым, что было странно для «Клубка».

– Володя? – робко заговорила она через секунду.

– Что?

– Почему Андрей скрывает, что вы знакомы?

Владимир помешал кофе, прежде чем ответить.

– Он не хочет вспоминать прошлое. Он его перечеркнул.

– Ты знаком с его семьёй?

– Не близко.

– Но ты же знаешь, что они считают его сектантом? Они хотели сдать его в психушку.

– Его обвиняли в государственной измене.

– Как?

– Это клевета. Он не предатель, не шпион, не сектант. Его обманул и оговорил наш общий знакомый. Поэтому он не был рад мне.

– А ты ему?

– У каждого свой чёрный мешок за плечом. У меня тоже есть прошлое, которое не должно касаться настоящего.

– Понятно. Хм… А как этот «знакомый» его обманул?

– Дал поручение проверить подпольное сообщество. Самым простым способом было тайно завербоваться. Так Андрей оказался не в том месте и не в то время. И был скомпрометирован.

– А что это было за сообщество?

– Сборище студентов-вольнодумцев, обычный философский кружок.

– А причём тут госизмена?

– Виктору нужно было устранить фигуру Леонида, и он воспользовался его сыном. Вот и всё. Кружок не играет роли.

– Виктор?.. – Ирина потёрла забившуюся на виске жилку. – Погоди. Отец Андрея связан с политикой, да?

– Да. Виктору нужно было занять его место.

– Но почему Леонид ему поверил?

– Ему верят многие. Леонид хотел спасти Андрея от тюрьмы, и Обитель тишины казалось ему меньшим злом. Ты поела?

– Угу. Сейчас какао допью, – Ирина прижалась губами к стакану и исподлобья глянула на Володю.

Он не собирался продолжать этот разговор. Видимо, не хотел ворошить прошлое – ни Андрея, ни своё.

– Я просто думала о нём.

Владимир вопросительно вскинул глаза.

– Мне жаль Андрея. И я его, как бы… ну, понимаю. Ему страшно и одиноко. У меня тоже никого нет. Но у меня другое. Я, конечно, скучаю по бабушке, но она умерла. А близкие Андрея живы, и наверняка он тоскует по ним. Люба говорила, у него есть сестра. Аврора? Он вспоминал о ней. Понятно же, что ему не хватает… общения с ними.

– Ты так считаешь? А если кровные родственники не близки ему? Может, они не разделяют его взгляды? Может, ему достаточно того, что у него есть человек гораздо ближе и роднее? Ты проецируешь своё отношение к семье на него.

– А ты своё?

– Может быть, – Владимир усмехнулся и выпил залпом свой чёрный густой напиток.

– У него теперь есть Люба. Она из очень хорошей семьи, – Ирина рассеянно придвинула к себе рекламный журнал и открыла его.

– А бывают хорошие семьи?

– Хорошая – не значит идеальная. В каждой семье есть свои перегибы. У Любы тоже не сходятся во взглядах, но они очень заботятся друг о друге.

– Иногда излишняя забота только вредит.

– Если бы ты их один раз увидел, – Ирина оторвалась от разглядывания театральной афиши, – то сразу бы всё понял. А какая у тебя семья?

Владимир равнодушно дёрнул плечами и покачал головой.

– Дай угадаю? Думаю, с отцом у тебя непростые отношения, у вас разные взгляды и ценности. А мама, возможно, поддерживает тебя, но слишком опекает?

Он невесело рассмеялся.

– Почти. Только всё это великолепие соединяется в моём дяде. У меня нет родителей, Ирина. И воспитывался я в чужой семье.

– О-о…

– Не смущайся. Мы не касаемся больных мест. Это всё так далеко и уже не важно. Но да, ты угадала, Мстислав Иванович слишком опекает меня.

– У меня так с бабушкой было. Она всегда мне всё запрещала. Старалась контролировать каждый шаг.

– Он контролирует, но даёт воздух. Это выгодно – иногда давать человеку свободу. Это делает его преданным и покорным.

– Почему? Может, наоборот? Свобода делает человека непокорным. Зная, какие возможности она перед тобой открывает, ты от неё уже не откажешься. И вообще, чем больше у тебя свободы, тем ты сильнее, увереннее и… непослушнее?

– Я же сказал «иногда». Как в дрессировке: поощрение – наказание.

– Да уж… У вас правда всё непросто.

Они ещё долго говорили о своих семьях. Ирина узнала, что Владимир тоже рано лишился родителей, он не помнил их. Но у него было счастливое и полное детство в семье интеллигентов-предпринимателей. Они относились к нему как к родному, а их сын Григорий стал ему братом. Мальчиками они много времени проводили вместе. Летом на даче их компанию нередко разбавлял третий товарищ – соседская дочка Ольга. Володя даже вспомнил, как они играли в «пять секунд до смерти». Смысл игры заключался в том, чтобы успеть добежать до какого-нибудь места, прежде чем истечёт время. Они бегали наперегонки до сада, до пруда, до веранды и всегда успевали. Прошли годы, и никого уже не осталось в живых. На вопрос Ирины о том, что с ними случилось, Владимир нехотя ответил: у каждого своё.

Из монолога Володи Ирина поняла, что, будучи мальчиком, он был очень привязан к родному дяде. Но Мстислав Иванович, обеспечивая его всем необходимым, приезжал редко и почти не принимал участия в его воспитании. Когда Володя стал юношей, Мстислав Иванович решил взять опеку на себя, и тогда появились первые разногласия – дядя и племянник на одни и те же вещи смотрели иначе. Это рождало споры и ссоры. До сих пор они не могли найти безопасную для обоих золотую середину: каждый гнул свою линию.

Ирина тоже поделилась с Владимиром своим детством. Она рассказала о пожаре, после которого её забрали в приют, о совместной непростой жизни с бабушкой, о похоронах матери, которую убил собутыльник, об отце, пропавшем в тюрьмах. Ирина думала, что это шокирует Володю и образует пропасть между ними. Но она ошиблась: он замечал лишь то, в чём они были похожи. И он, и она избегали людей и чувствовали себя чужаками. Они и друзей находили с трудом, но при этом оставались слишком привязчивыми и тяжело переживали разрывы.

Время уже подходило к обеду, когда Владимир, попросил счёт.

– Что там у тебя? – дожидаясь официанта, он вытянул из-под сложенных рук Ирины журнал, о котором она уже забыла.

– Да так, смотрела, что в театре идёт.

– Часто ходишь в театр?

– Не-е-ет… Куратор в колледже один раз водила нас. Вот я и вспомнила. Мне, вроде, понравилось. Не помню, правда, что мы смотрели.

– На что бы ты хотела сходить?

– Не знаю. Ну, вот… – Ирина ткнула в столбик с описанием, – «Обыкновенное чудо».

– Шварц?

– Звучит интересно. Как думаешь?

– Премьера весной. Мы сходим на неё, если ты хочешь.

Всю дорогу Владимир с болезненной сосредоточенность размышлял о чём-то. Только свернув во двор, он нарушил молчание.

– Ирина, тебе нужна семья. Ты не думала, что можешь сама её создать? Такую, какую захочешь. Это будет твоя крепость и твой мир. Ты будешь не одна.

– Сейчас я хочу только учиться.

– Разве семья – преграда?

– На это всё нужны силы и время. А у меня их нет. Володя… А можно я тоже задам личный вопрос?

Лицо Владимира застыло в напряжённом ожидании. Пытаясь скрыть это, он ответил, не глядя на неё:

– Задай.

– Почему ты развелся с женой? Если не хочешь, можешь не говорить.

Владимир не спешил говорить. Он медленно и недоверчиво, словно в унисон своим мыслям, парковался напротив соседнего подъезда. Он оборачивался, выкручивал руль, то выезжая вперёд, то сдавая назад. Когда они вписались между двумя машинами, он глухо сказал:

– Я не знаю, что тебе ответить. Почему мы разошлись? – его голубые глаза потемнели, глядя на неё в упор. – Почему? – от этого вопроса в груди Ирины всё сжалось. – Может, мы ошиблись? Может, не поняли друг друга. А может, мы из разных миров? Так сложилось. Что есть, то есть.

– Ты не снимаешь кольцо…

– Это заставляет твою подругу сомневаться во мне? Она считает, что я женат и морочу тебе голову?

– Я ей говорила, что это не важно. Мы же просто…

– Нет, это важно, Ирина. Но, уверяю тебя, она ошибается. Я не преследую тех целей, о которых могла подумать Любовь.

– Ладно. Хорошо, – Ирина нервно выдохнула через рот, её бросало то в холод, то в жар.

– Ты задержишься ещё на несколько минут? – Владимир убавил звук на радио. – Я хочу с тобой поговорить.

Ирина с пугливым ожиданием поглядела на него из-под ресниц.

– Ты говорила, что у тебя часто кружится голова. И эти кошмары… Я хочу, чтобы ты прошла обследование у хорошего доктора.

– Зачем? Володя, всё нормально. Голова у меня не болит и не то чтобы кружится. Просто бывает ощущение дежавю. Оно неприятное, но оно у многих бывает. А кошмары? Так они всем снятся.

– Я уже обо всём договорился. В понедельник мы поедем в клинику.

Ирина расширила глаза. Её поразило не только это неуместное вмешательство Владимира, но и его приказная интонация, словно он был отцом, который имел право решать за неё.

– Я не поеду.

– Почему?

– Потому что не хочу. Не вижу в этом смысла.

– Я вижу.

Она открыла рот, но не сразу нашла, что сказать.

– Но мы же говорим обо мне? – возмутилась Ирина. – О моём здоровье. Я не вижу смысла. Со мной всё нормально. В последние несколько лет я вообще не болею! Зачем мне ехать к какому-то специалисту, отдавать деньги… И не говори, что оплатишь всё! Мне это совсем не нравится. Да и что я ему скажу? «Здрасьте. У меня дежавю. Это лечится?»

– Денег не нужно, – с досадой ответил Владимир. – Это клиника моей семьи. Павлу Фёдоровичу можно доверять. Расскажешь всё как есть. Про сны, ощущения, про воспоминания…

Она в знак протеста сложила руки на груди.

– Ирина, это просто консультация. И, возможно, небольшое обследование.

– А-а-а! А я думала, сова.

– Что? Какая сова?

– Это мем! Ты что, не видел?

– Что такое мем?

– Просто вирусный прикол.

– Причём тут сова?

– Это просто мем, – Ирине стало неловко. – Это я у Любы понабралась. Извини. Спасибо за заботу, Володя, но я не хочу никаких консультаций. Мне ничего не нужно. Я чувствую себя пре-кра-сно.

– Я скоро уеду, Ирина. Сделай это для меня? Пожалуйста? Мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты в порядке.

– Ты с дяди пример берешь? Что это за гиперопека? Я ведь тебе не племянница, не сестра, не жена.

Скрипнув зубами, Владимир откинулся к спинке. Ирине стало не по себе и от его злости, и от своего резкого тона, и от этого странного противостояния, от которого неприятно веяло чем-то знакомым.

– Ну и что там за специалист? – проворчала она.

– Он разбирается в таких вещах, – голос Владимира казался деревянным. – Он тебе поможет. Ты согласна?

– Не знаю, – Ирина насупилась.

Она не знала, что больше её раздражает: бесцеремонность, с какой Владимир принимал решения за неё, или эта его странная пугающая опека. Она никак не вязалась с их «приятельскими» отношениями и его привязанностью к бывшей жене.

– Ты надолго уезжаешь? – перевела Ирина тему.

– Вернусь не раньше весны.

– О… – из Ирины как будто весь воздух выпустили, внутри стало пусто и холодно.

– Я вынужден уехать, Ирина. Мстислав Иванович ждёт меня, – Владимир упёрся локтями в руль и, сцепив пальцы в замок, задумчиво прижался губами к костяшкам. – Я бы хотел остаться, но должен уехать. Я буду на Севере. Там нет связи… Не смогу писать тебе. И звонить.

– О-о… Так далеко… Когда ты уезжаешь?

– Во вторник, – Владимир выпрямился. – Мы уедем с Павлом Фёдоровичем вместе. Поэтому тебе надо успеть попасть к нему. В понедельник, Ирина?

– Ух, ну ладно.

Владимир не смог скрыть облегчения.

– Отлично! Путь неблизкий. Выезжаем в пять. Встанешь?

– А куда я теперь денусь…

***

Родственник Владимира оказался приятным пожилым мужчиной с добрыми дымчатыми глазами за стёклами очков-половинок и суховатым, скрипучим голосом. Павел Фёдорович Чернов в своём немного старомодном клетчатом костюме создавал впечатление человека другой эпохи, говорил он под стать этому впечатлению – витиевато и размеренно.

– Должен признаться, ворошить прошлогодний снег чрезвычайно неприятно, – с печальным смирением ронял он слова, сдвигая жалюзи на панорамном окне своего кабинета и открывая вид на разлапистые накрахмаленные деревья. – Но вам не следует тревожиться.

Ирина сидела в кресле, стиснув от волнения пальцы. Реабилитационный центр «Анна», куда она приехала, находился в соседней области в нескольких десятках километров от небольшого горного городка. Со всех сторон здание обступал густой заснеженный ельник. И от этого казалось, что центр застыл в стальном холодном покое, отрезанный от шумного и горячего живого мира.

– Ирина, голубушка, – доктор обернулся к ней. – Вы без стеснения можете рассказать мне обо всём, что вас заботит.

– На самом деле меня ничего не беспокоит, – доверительно призналась она и покосилась на дверь, за которую доктор выпроводил Владимира. – Это Володя раздул из мухи слона.

Павел Фёдорович поставил на деревянный круглый столик две фарфоровые чашки с золотистым чаем и сел на диван напротив Ирины.

– И всё же муха есть? – проницательно заметил он.

– Ну, может, небольшая.

– Не держите слова в чёрном кармане – выкладывайте как есть. А я уж пособлю вам сколько-нибудь.

Что ей оставалось делать? Пришлось копаться в прошлом, в котором её сбила машина и она потеряла часть воспоминаний. Даже сейчас она не могла восстановить последовательность и связь событий, многие из которых давно рассыпались на фрагменты и истаяли.

– Но с другой стороны, – рассуждала Ирина, – разве это не нормально? Мы ведь и в обычной жизни забываем кучу мелочей и не можем вспомнить даже то, что было месяц или неделю назад.

– Владимир говорил о головокружениях и болях, – Павел Фёдорович отпил чай.

– Он преувеличивает! Голова у меня не болит. Ну, кружится… не знаю. Это скорее похоже на очень сильное ощущение дежавю. Это как вспышка и волна: в какой-то момент я вдруг вспоминаю что-то, вернее, ощущаю и угадываю, но дальше не идёт – и поэтому становится не по себе.

– Как часто вы испытываете это?

– Не знаю, я не вела какую-то статистику. Но мне кажется, что в последнее время всё чаще.

– Вы связываете это с чем-то определённым?

– Да нет, наверное.

– Припомните что-нибудь из последнего. Что послужило толчком?

Ирина задумчиво посмотрела на потолок.

– Ну вот на катке. Мы стояли у бортика, и в какой-то момент я что-то сказала, и мне показалось, что я это уже слышала. Именно что слышала, а не сама говорила!

– Вас тогда сопровождал Владимир, верно?

– Угу.

– Так. Что ещё? – доктор поставил чашку на стол.

– Мой день рождения. Мы С Володей ехали в машине, была небольшая метель. И мне показалось, что я вот так уже когда-то ехала. Именно с ним! И ещё! В голове у меня вертелось какое-то неприятное мужское имя. На «В»… Виталий, что ли?.. Ой, нет! Виктор! Но я не знаю, по крайней мере, близко, ни одного Виктора. Во второй группе учится Витя, но мы с ним не общаемся.

– А ещё какие-нибудь имена вы вспоминали?

– Вроде, нет. Но, знаете, бывает такое, что я как будто на автомате называю подругу чужими именами. То Лизой, то Авророй… Женщин, с такими именами в моём кругу общения нет. Не знаю, имеет ли это вообще какое-то значение… Ещё иногда мне кажется, будто я узнаю запахи. Вот, например, одеколон Володи, я чувствую, что с ним что-то связано, у меня внутри аж всё замирает, но я никак не могу вспомнить. С другой стороны, может, я это придумала? Наверно, просто многие пользуются этим парфюмом.

– А я не кажусь вам знакомым?

– Кажетесь, – Ирина поникла: когда она только вошла в кабинет и увидела худую фигуру и лысый затылок доктора, её обдало волной дежавю. – Думаете, у меня с головой не в порядке?

– Разумеется, я так не думаю, – встрепенулся Павел Фёдорович. – Ангел мой, расскажите про свои сны.

Ирина путанно расписала красную яблоню, чёрный старинный замок, оберегающего её человека без лица, клетку и жутких человекоподобных существ. Она умолчала лишь о новых снах, пронизанных нежностью и страстью: в тех же местах она теперь видела и чувствовала Владимира. В этой утайке не было ничего страшного, ведь эти видения пришли гораздо позже. Вероятнее всего, они не имели отношения к первым, повторяющимся. Павел Фёдорович слушал её очень внимательно, лишь изредка он прерывал Ирину, чтобы уточнить некоторые детали. Но в ходе их беседы его лицо всё больше принимало озабоченный вид. Доктор покачивал головой, задумчиво жевал губами или вздыхал – и это пугало Ирину.

– А снился ли вам… – Павел Фёдорович запнулся и, чуть поразмыслив, изменил свой вопрос: – Ирина, с вами случались внезапные приступы неконтролируемого страха?

Сглотнув сухость в горле, Ирина кивнула.

– Один раз мы ходили с друзьями Влада в кино. На какой-то триллер. И мне прямо посреди сеанса стало плохо. Меня как будто приморозило к креслу. Сердце так зашлось, знаете, как при тахикардии: забилось-забилось и ощущение кувырка в груди. И дышать трудно… Я ничего не могла сделать, не могла это контролировать. Знаете, когда человек тонет, он не может даже кричать. Вот что-то подобное было со мной. Но Влад мне не поверил! Он думал, что я привлекаю к себе внимание. Он говорил, что мне надо к психиатру. Думаете, он прав?

– Нет, я не согласен с этим мнением, – Павел Фёдорович поднялся и, заложив руки за спину, стал мерить шагами кабинет.

Ирина не сводила с него глаз. У своего рабочего стола доктор неразборчиво пробормотал себе под нос:

– …предупреждала… не могло… – затем порывисто развернулся. – А кто тот человек, которого вы упомянули?

– Э-э-э… – Ирина растерялась, пытаясь понять, кто такой Влад. – Мы… Мы, вроде, были в отношениях.

– Всё, о чём вы рассказали, случилось с вами, когда этот человек был рядом?

– Да. Влад был единственным, кто пришёл ко мне в больницу. Он уговорил меня решить всё в досудебном порядке, ну с той девушкой. Он общался с её представителями. Они выплатили нам компенсацию, но я не помню, когда и куда мы её потратили…

– Почему же вы прежде о нём не вспомнили?

– Не знаю… У нас были ужасные отношения. Это была моя ошибка. Я хочу его забыть, будто его никогда не было в моей жизни. Может, поэтому?

– Ах! – с досадой воскликнул Павел Фёдорович. – Маша, Маша!

Ирина хотела поправить его, напомнить, как её зовут, но не решилась. Вернувшись на диван, Павел Фёдорович попросил её поделиться тем, что она помнила из жизни до комы. Когда она очертила примерный круг, он поинтересовался:

– Бывало ли у вас что-то подобное в детстве? Дежавю, забывчивость, приступы страха, объёмные сны?

– Нет. Никогда. Ну, сны мне всегда снились очень яркие и необычные. А приступов, таких ощущений не было.

– Стало быть, Ирина Анатольевна, нам с вами следует признать правоту Владимира Вячеславовича.

Ирина испуганно посмотрела на доктора, она даже не обратила внимания на то, что он неверно назвал её отчество.

– Но не тревожьтесь, голубушка, – сердечно улыбнулся Павел Фёдорович. – Пейте чай, он уже остыл.

Она взяла чашку, но не смогла сделать ни глотка.

– Откровенно говоря, основания для беспокойства есть, пусть и небольшие. Посему прошу вас до завтра остаться в центре. Мы проведём все необходимые исследования, возьмём анализы, проведём электроэнцефалографию сна. Посмотрим, что нам скажет МРТ. Мы должны исключить даже малейшие патологические изменения в структурах мозга, которые могли бы приводить к ощущению «уже виденного».

– Павел Фёдорович, я читала, что причиной этого, ну, когнитивного искажения может быть травма мозга и заболевания. Но ведь чувствую себя я хорошо, – Ирина ухватилась за соломинку. – Меня выписали из больницы без осложнений. А в последние годы я вообще не болею!

– Даже в период эпидемии? Вы ведь работали в «красной зоне».

– Ну, может, я перенесла бессимптомно. У меня очень сильный иммунитет. Раньше да, я болела часто, но сейчас… окрепла, что ли. С меня даже синяки сходят быстрее.

Павел Фёдорович дотронулся кончиками пальцев до своих губ.

– Какие-нибудь другие изменения в своём организме вы наблюдали? Может, у вас появилась аллергия на что-то?

Под пристальным взглядом доктора Ирина машинально поправила чокер и помотала головой. Павел Фёдорович собирался что-то спросить, но отвлёкся на её руку.

– Это Владимир вам подарил? – спросил он посуровевшим тоном.

Она не сразу поняла, о чём он.

– Вы о кольце? – удивилась Ирина. – Нет. Это моё. А что?

– Нет… Нет, ничего… Простите, – Павел Фёдорович от неловкости засуетился. – Мне нужно побеседовать с Володей. Вы… Вы, может, голодны?

– Нет, мы пообедали в городе.

– Тогда я распоряжусь, чтобы вас зарегистрировали и проводили в личную палату. Как только я освобожусь, мы начнём работу. Согласны?

– Не знаю… Вы мне так и не объяснили, что со мной, – Ирина поставила чашку на стол и вытерла вспотевшие ладони о джинсы. – Опасно это, пройдёт ли… Я ведь хочу стать хирургом! Если я…

– Хирургом вы станете. Даже не сомневайтесь, – строго одёрнул её Павел Фёдорович. – Как вам это всё теперь объяснить? М-м-м… – он снова заходил по кабинету. – Вообразите. Человек вырастил в саду яблоню. Она цвела, плодоносила, роняла листву – всё в своё время. Её крона дарила птицам убежище, а хозяину спасительную тень в зной. Но однажды плоды её стали кислыми. Человек озлился, ибо много труда и любви вложил в яблоню. И решил во что бы то ни стало заставить её исчезнуть. В силах ли он это сделать?

– Её можно срубить, выкорчевать.

– Положим, человек вырвал яблоню с корнями, разбил на щепы. Но исчезла ли она?

– Д-да…

– Не совсем, ласточка моя. То, что родилось однажды, нельзя заставить не родиться.

– Не понимаю!

– Прошлое, Ирина, нельзя заставить исчезнуть: срубить, вырвать, спалить. То, что уже случилось, никогда не вернётся назад и не «не случится». Более того, если вы попытаетесь его уничтожить, оно жестоко отомстит вам, став призраком, следующим за вами попятам. А с призраками в здравом уме не живут. Как видите, у всего есть свои последствия.

Ирина подозрительно покосилась на Павла Фёдоровича. Сейчас он напоминал ей мудрствующего коуча или псевдопсихолога. И это пошатнуло доверие к нему. Словно разгадав эти мысли, он отошёл от притчевости.

– Я полагаю, тот «инцидент на перекрёстке», о котором вы говорите, всё же привёл к проблемам памяти, он не уничтожил, а лишь исказил и сломал, некоторые ваши воспоминания. Поскольку они не могут исчезнуть, подсознание хранит знакомые образы и ощущения под замком. Временами они вырываются, но это всего лишь бесплодные призраки. Их не поймать, не удержать. Отсюда ваше «дежавю». Без подробного исследования я не могу поставить вам диагноз. Не пугайтесь, ангел мой. Я не вижу сейчас большой беды. Мы вас понаблюдаем и посмотрим, что нам скажет материя.

Вышла из кабинета Ирина с полным сумбуром в голове. Хоть Павел Фёдорович и казался странным, хоть и вызывал противоречивые чувства, всё же он располагал к себе. На каком-то интуитивном уровне она хотела верить ему и верила, потому и испугалась, осознав, что все её ощущения и сны объединены заболеванием, поломкой её мозга. Тот факт, что вопреки играм подсознания и стрессу ей удалось сохранять баланс и контроль (с работой и учёбой она справлялась), немного утешал. Но никто не мог обещать Ирине, что её «расстройство» не будет прогрессировать дальше.

# Примечания

1

Неглерия Фаулера – Ирина имеет в виду микроорганизм Naegleria fowleri (Неглерия фоулери), в быту известный как «амёба, поедающая мозг». Он назван в честь австрийского патологоанатома Малкольма Фаулера. Naegleria fowleri может вызывать неглериаз, смертельную инфекцию головного мозга. Заболевание сопровождается повышением температуры, галлюцинациями, припадками и даже слепотой.

2

Пальпация – метод обследования больного путём ощупывания поверхностных тканей и некоторых внутренних органов. Аускультация – метод обследования больного, заключающийся в выслушивании звуков, образующихся в процессе функционирования внутренних органов (с помощь уха или фонендоскопа).

3

И ровно тысячу лет мы просыпаемся вместе

Даже если уснули в разных местах.

Мы идём ставить кофе под Элвиса Пресли,

Кофе сбежал под PropellerHeads, ах! – текст песни группы «Сплин» «Моё сердце».

4

Просто здравствуй, просто как дела – строчка из песни группы «Не пара» «Плачь и смотри».

5

Работа до жаркого пота – строчка из стихотворения Валерия Брюсова «Единое счастье – работа».

6

А мы остаёмся зимовать – доктор вплетает в свою речь строчку из песни группы «Сплин» «Остаёмся зимовать».

7

Клуб 27 – название феномена, который объединяет культовых музыкантов, умерших в возрасте 27-28 лет. Термин стал популярен после смерти Курта Кобейна. Со временем в «клуб» стали «принимать» и других видных деятелей искусства: кинематографистов, художников, писателей.

8

Джим – герой сериала «Офис».

9

«Психи не взрываются, когда на них падает солнечный свет, даже если они неизлечимо больны» – цитата из фильма Роберта Родригеса «От заката до рассвета».

10

Гипервентиляция – интенсивное дыхание, которое превышает потребности организма в кислороде. Неконтролируемая гипервентиляция может привести к потере сознания.

11

Дайте новеньку винтовку,

Вороного мне коня,

Мы поедем бить буржуев

И буржуйского царя! – народная частушка о Гражданской войне.

12

Синдром самозванца – психологическое явление, при котором человек сомневается в своих достижениях, успехах, интеллекте. Он считает, что ему повезло, что так сложились обстоятельства, он просто попал в нужное место и нужное время. Человеку кажется, что он обманщик, который вводит окружающих в заблуждение, создавая образ более умного и компетентного человека, чем есть на самом деле. Во многом его тревога обусловлена перфекционизмом, низкой самооценкой и воспитанием.

13

«И увидел я мёртвых, малых и великих, стоящих пред Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть Книга Жизни; и судимы были мёртвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими» – Владимир приводит неполную цитату из «Откровения Иоанна Богослова» (Откр.20:12–15).

14

Мия Уоллес – персонаж фильма Квентина Тарантино «Криминальное чтиво», которую сыграла Ума Турман; речь об эпизоде, в котором Мия Уоллес и Винсент Вега танцуют твист.

15

Выученная беспомощность – устаревшая концепция в психологии, сформулированная Мартином Селигманом и Стивеном Майером в 1967 году; сейчас термин часто используется для обозначения состояния, мышления или поведения человека, который пассивно встречает трудности и отказывается решать проблемы и сложные дилеммы, обосновывая это тем, что у него всё равно ничего не получится; выученная беспомощность нередко приводит к депрессии и тревожным расстройствам.