# Черная изба

Анна Лунёва, Наталия Колмакова

Семнадцатилетняя Катя из Барнаула мечтает учиться в консерватории в Новосибирске, но проваливает экзамен. Ехать домой не хочется, и Катя наугад поступает в аграрный колледж. Певицей там, конечно, не стать, зато – новая жизнь в большом городе, новые подруги, комната в общежитии. Вот только соседка Леночка ведет себя странно: пропадает посреди учебного года и через два месяца возвращается совсем другой, замыкается в себе. Однажды она решает довериться Кате и рассказать, что же произошло в глухой сибирской деревне в ночь зимнего солнцестояния.


Для кого эта книга

Для поклонников современной российской прозы.

Для читателей мистики и магического реализма.

Для тех, кому интересна культура российских регионов.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.


© Анна Лунёва, Наталия Колмакова, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *


## Предисловие

Анну Лунёву и Наталию Колмакову впору сравнить с Бабой-ягой, пусть на первый взгляд это вовсе не похоже на комплимент. Однако авторы «Черной избы» одной ногой стоят в мире реальном, а другой – костяной – как раз-таки в потустороннем, и постоянно водят читателя по межпространственной границе. Это и определяет весь текст, колеблющийся между «тут» и «там», но никогда не пересекающий роковую черту до конца. Вся чертовщина, все хтонические элементы постепенно проникают в привычную действительность, однако не замещают ее. Реальное и сказочное здесь уравновешены, оттого «Черная изба» не становится ни сказкой, ни фэнтези, оставаясь в серой зоне магического реализма.

Путь потустороннему, волшебному (хоть и все волшебство тут исключительно мрачное) открывает главная героиня, Катя Чернова, которая оказывается проводницей между мирами – студенчеством со всеми его атрибутами: лекциями, пересдачами, жизнью в общежитии, спонтанной влюбленностью – и деревенской паранормальщиной – с темными лесами, таинственными обрядами и странными местными жителями. Авторы – бабы-яги берут героиню себе в подмастерья, так что роковую роль Катя начинает играть буквально с первых страниц: с того самого момента, как, приехав в Новосибирск поступать в консерваторию и провалив экзамен, садится на тринадцатый трамвай и едет в колледж – поступать уже на ветеринара. Там ее как бы в шутку предупреждают, что подписывать документы не вчитываясь – плохая затея: мало ли чем это может обернуться. Оборачивается это, с одной стороны, совершенно обычной учебой, а с другой – чередой странностей, которые связаны прежде всего с Леночкой, Катиной одногруппницей, приехавшей из глухой деревни Лебяжье. Действительно ли виной тому типовой контракт на «предоставление образовательных услуг» или дело в жутком черном пере, которое Катя подобрала в зимнем лесу, когда с соседкой отвозила болеющей Леночке конспекты? Найти это Лебяжье, кстати, оказалось не так уж просто. Существует ли вообще такая деревня или зря подруги мерзли и стирали ноги в кровь?

Иллюзии, миражи, отражения – авторы пускают синий туман сомнений – он, как известно, похож на обман – и мастерски водят читателя за нос, подтасовывают карты, до последнего не давая понять, где правда, а где выдумка, где бредни персонажей, а где – факты, которые не оспоришь. Каждый из героев «Черной избы» – это своего рода ненадежный рассказчик: поверишь одному так, что не останется сомнений в логичности происходящего, а уже через несколько страниц от другого услышишь совсем другое, мистическое, объяснение – и… тоже поверишь. Здесь приходится во всем сомневаться, ведь чье-то восприятие искажено стрессом, чье-то – внешними факторами, а кто-то, может, просто нагло врет ради собственной выгоды. Да и сама Катя в конце концов перестает понимать, что же творится вокруг. Она – козел отпущения: все сваливают на нее свои проблемы, и под их грузом уже тяжело разобраться и во внутреннем, и во внешнем мире. Оставаясь главной героиней романа, Катя Чернова становится и главной его жертвой.

Жертвенность в «Черной избе» тоже играет немаловажную роль. Авторы выворачивают наизнанку мифологемы священного брака и умирающего и воскресающего бога – оба этих, если угодно – этнических, сюжета традиционно связаны между собой, а уж в рамках «Черной избы» связь между ними только крепнет. Каждый из героев здесь умирает и воскресает – не буквально, конечно, лишь символически, – отбрасывая тяжелый груз прошлого: будь то неудачный ранний брак или травматичные отношения в семье. Студентки колледжа и их знакомые пытаются начать новую жизнь, приносят себя старых в жертву, чтобы возродиться. И только семья Кати не готова пройти этот «ритуал»: мать постепенно скатывается в безумие – вызванное не потусторонними, а вполне бытовыми причинами, – а несовершеннолетний брат чуть не оказывается за решеткой, разве что бабушка, подарившая героине на день рождения белое платье (стоит ли в этом искать символ? решать читателю) вырывается из порочного круга. И так уж происходит, что, распутывая историю таинственных жертвоприношений – которых, может, и не было вовсе, – Катя сама оказывается жертвой, но в «бытовом» смысле. Реальность скалится страшнее иных сказок, а черт может оказаться куда добрее родственников – особенно в мире, где, как верно подмечает Катя, все построено на горе. Так жить она не готова. Для этого ей тоже придется умереть, сбросить шкуру прошлой себя, слишком мягкой, позволяющей чужим управлять ее собственной жизнью. А вот кто поможет осознать это – чудные старухи, черные духи, мерзкие преподаватели или бывшие подруги, – уже не так важно.

Конечно, роман, существующий в тумане междумирья, на грани правды и лжи, собранный из миражей и отражений, нельзя сам не поставить перед зеркалом – только так удастся увидеть, что «Черная изба» напоминает читателю на уровне ощущений. Так уж повелось, что все вокруг соткано сплошь из референсов. В романе чувствуется постепенно нарастающая, гнетущая и сводящая с ума атмосфера Vita Nostra Марины и Сергея Дяченко, проникает сюда ритуальное студенческое безумие «Тайной истории» Донны Тартт, да и не лишним будет сказать, что «Черная изба» – словно одна из книг-страшилок Татьяны Мастрюковой, но для взрослых, а потому этот омут с чертями психологически глубже. Однако дебют Анны Лунёвой и Наталии Колмаковой – ни то, ни другое, ни третье. Это, пусть и полная мрачных чудес, все же очень заземленная в реальности история о социальных трагедиях нестоличных городов и микроскопических деревень и, конечно, о поиске точки опоры в мире, который с каждой минутой все упорнее работает против тебя. Нужна ли для этого помощь потусторонних сил? Каждый решает сам. И платит соответствующую цену.

> Денис Лукьянов, писатель, книжный обозреватель, комьюнити-менеджер «Литрес»

## 1

Телефон противно зудел в кармане расстегнутой ветровки. Катя сидела сгорбившись на мокрой от недавнего дождя скамейке и тщетно пыталась игнорировать вибрацию на бедре. Когда мобильный после короткой паузы опять зажужжал, девушка, вздохнув, аккуратно подцепила его двумя пальцами за края – не принять бы случайно вызов! – и вытянула наружу. Конечно, опять мама… Четвертый раз за утро. Да сколько можно? Ну что она ей должна ответить?

Не поступила.

Да, этого можно было ожидать. Даже в родном Барнауле ее преподавательница по фортепиано, пожилая высохшая тетка, услышав, что Катя собирается покорять Новосибирск, презрительно скривила накрашенный рот.

– Консерватория? Да какая тебе консерватория, ты не с ума ли сошла? Ты что, не в курсе, что надо сначала в музучилище идти? А какое тебе музучилище, когда я тебе раз в минуту говорю не трясти запястьями?

– А я на вокал! – храбрилась Катя. – Там даже без музыкального образования принимают, не то что с дипломом музыкальной школы!

– Ага, конечно, – скептически отозвалась Мария Андреевна. – Всех берут, кто по утрам в душе поет. Кать, ты это брось! Если уж решила выбрать стезю музыканта (услышав такое, Катя еле удержалась от хрюкающего смешка), то подготовься хорошенько, потом сдай выпускной экзамен как следует, а там уже подавай документы в АГМК…

Катя не собиралась идти в АГМК. Серое унылое здание на соседней с домом улице ничем ее не привлекало. К тому же эдак придется еще несколько лет жить в опостылевшей двушке вместе с мамой и братом-девятиклассником, отжавшим себе хоть и проходную, но отдельную комнату. Катя и мама обитали в оставшейся: мама спала на диване, Катя – на раскладном кресле. Кате вечно было душно, маме – холодно. Макс часами занимал сортир, а на кухне было так мало места, что есть приходилось по очереди.

То ли дело консерватория! Даже звучит серьезно, впечатляюще. Екатерина Чернова – студентка консерватории! Катя вертелась перед зеркалом в узкой темной прихожей, так и сяк примеряя к себе этот статус. То убирала длинные каштановые волосы за спину и изгибалась в томной позе, то собирала хвост, перекидывала его на лоб и туманно смотрела на себя из-под импровизированной челки. Настоящую мама ей не разрешала. «Ой, Катюха, настрадаешься потом с этой челкой, девчонки стригут – а потом всю жизнь плачут, отрастить не могут». Катя не верила, но стричь сама не решалась, а денег на парикмахера мама не давала.

Мама и в Новосибирск ее долго не хотела отпускать. Это ж целых сто километров на поезде, а город-то какой большой – миллионник! Мало ли что? Когда стало понятно, что от своей мечты Катя не отступится, мама вздохнула и собралась сама везти ее на экзамены.

Но тут вмешался случай. Мама ушла в аптеку на ночную смену, Катя осталась ночевать у лучшей подруги Иры, с которой они взахлеб обсуждали блестящее будущее после окончания школы (Ира поступала на факультет туризма и была уверена, что теперь уж точно объездит весь свет и выйдет замуж за иностранца). А Макс не придумал ничего лучше, чем позвать одноклассников и закатить дома вечеринку. Курили на балконе, чтобы квартира не пропахла дымом, горящий пепел сыпался вниз, прямо на соседкины веревки с бельем…

Утром маму, только что пришедшую с работы, вызвали в отдел по делам несовершеннолетних. Вернулась она красная и злая, надавала напуганному Максу затрещин и голосом гремучей змеи пообещала, что теперь-то он без присмотра ни на полчасика не останется. Из школы его будет забирать бабушка – на смех всему классу, – и ночевать ему тоже придется у нее, а гулянки в выходные заменит чтение книг по школьной программе и давно задуманный мамой ремонт. В эти грандиозные планы поездка в Новосибирск не вписывалась, и мама скрепя сердце позволила Кате первое в ее жизни самостоятельное путешествие.

До вступительных экзаменов Катю допустили, в общежитие поселили, и сольфеджио она определенно сдала хорошо. Но уже в коридоре, у экзаменационного класса, слушая выступления других абитуриентов, она поняла, что затея с самого начала была провальной. Да, ее голос хвалили мама и бабушка, и Катя, самостоятельно освоившая гитару, даже срывала аплодисменты, исполняя радиохиты в кругу друзей, но… Здесь было нужно совсем другое. Стискивая потные ладошки в кулаки, она пропела любимый бабушкин романс, выполнила требуемые задания и выскочила из класса, даже не запомнив лиц экзаменаторов.

Закрывая за собой дверь, она услышала женский голос:

– Галина Евгеньевна, а справку от фониатра эта Чернова приносила? Где? Дайте-ка посмотрю… Ну какое «годна», что за коновалы там у них в Барнауле сидят? Ну связки же не смыкаются, какой тут может быть вокал? Зачем гоняли девушку за сто верст? Звукоизвлечение…

Наивная надежда на то, что ей все-таки дадут шанс, не оправдалась. Спустя несколько дней, ранним утром, Катя стояла перед вывешенными на двери списками поступивших и не находила своей фамилии. Буквы Ч вообще не было: после Харламовой О. Г. сразу шел Яшкин Л. С. Катя на всякий случай перечитала весь список. Дважды. Трижды. Нет.

Яркое солнце пробивалось сквозь покрытую мелкими капельками листву. На рассвете прошел дождь, и скамейка в парке была все еще мокрой, когда Катя, ватная от какой-то внезапной усталости, приземлилась на нее и ссутулилась, обняв голову руками. Образ студентки консерватории уплывал вдаль, таял в тумане. Оставалась растерянная и несчастная Катька-авантюристка – как дразнится бабушка.

«Авантюристка ты моя, – ласково скажет баба Зоя и взъерошит Катины волосы сухой морщинистой лапкой. – Все-то у тебя не как у людей». Мама только тяжело вздохнет и велит на будущий год поступать в медицинский, как до этого и планировалось. «И будет у нас династия», – невесело думала Катя, вертя в руках замолчавший ненадолго телефон. Фармацевт Екатерина Чернова. Тут стриги челку – не стриги, все равно полжизни проведешь в белом колпаке. Еще и Макса небось навялят – следи теперь за его уроками, друзей из подъезда гоняй, будто других забот нет! Знакомые смеяться будут. Певица из погорелого театра! Все небось поступили в институты, одна она как самая тупая…

Поток невеселых мыслей прервало появление компании подростков. Две девчонки и один парень, все года на два-три помладше Кати. Они уселись на соседнюю лавку, смахнув с нее капли, и синхронно достали сигаретные пачки. Послышались щелчки зажигалок, вонючий дым поплыл в Катину сторону. Она сморщилась и уже собиралась встать и уйти…

– Не поступила?

Катя вздрогнула, обернулась. Парень обращался не к ней.

– Не поступила, – спокойно кивнула одна из девчонок. – Ну, она не особо и надеялась, что поступит. У ней средний балл – четыре и два, а проходной – четыре и шесть.

– И че она?

– Да ниче, пошла в колледж.

– Ветеринарный?

– Ну да. А че?

– Да ниче. Хвосты коровам крутить?

Вторая девчонка рассмеялась. Катя жадно прислушивалась. Она почему-то никогда не думала, что можно стать кем-то, кроме певицы и фармацевта. Вот бабушка еще – она была учительницей, но учителям мало платят, и дети нынче пошли вредные…

– Сам ты корова! Знаешь, сколько сейчас ветеринары получают? И работа у них всегда есть! А ей и стипендию, и общагу дали, комната классная такая, я фотки видела! Там даже экзаменов нет, аттестат принеси, собеседование пройди – и готовый студент! Три года отучится – и иди работай! А в городе вон, все ветеринары на джипах ездят. Как думаешь почему? Да потому что тут народ над своими чихуями и мопсами аж трясется, бешеные деньги отваливают за… ну… за лечение прыщика на морде!

Катя, не в силах больше сдерживаться, придвинулась ближе к ним:

– Скажите, пожалуйста, а где находится этот колледж?

– А? – Все трое повернулись. На лицах было написано непонимание.

– Ну, ветеринарный, – пояснила Катя, немного покраснев. – Мне тоже надо.

– Э-э-э, ну, где-то там… за барахолкой, – неопределенно махнув рукой, пояснила одна из девчонок.

– Далеко?

– Далеко. Ты что, не местная?

– Нет, – призналась Катя.

– Ну, тогда вон… трамвайная остановка, там до барахолки, до конечной. От барахолки идет автобус, номер не скажу, потому что не помню. Там биатлон, потом кладбище… Или наоборот… Ну, короче, тоже конечная. И там эта шарага будет, сразу на пустыре.

– А номер трамвая не подскажете, случайно?

– Да он тут один, – фыркнул пацан. – Тринадцатый, счастливый.

– Спасибо большое!

Катя поднялась со скамейки, чувствуя спиной напряженное молчание. Когда она отошла шагов на пять, тишину снова взорвало гыгыканье. Но Катю это уже не волновало. Ее вообще мало что волновало, когда в голове складывался четкий план.

* * *

Путь от скамейки до ветеринарного колледжа занял два с лишним часа. Наверное, Катя могла бы управиться и быстрее, но заблудилась на огромном, размером с целый район, вещевом рынке, который ребята назвали барахолкой. Она просто хотела взглянуть хоть одним глазком на такое интересное и необычное место и не меньше сорока минут проблуждала в тесных проходах между палатками с джинсами и сумками, поддельными духами и горячей самсой, пока какая-то сердобольная тетка не вывела ее на остановку.

Катя несколько минут стояла на крыльце, пытаясь успокоиться и сообразить, что говорить приемной комиссии. Потом взялась за ручку, потянула тяжелую деревянную дверь и оказалась в совершенно пустом на первый взгляд здании.

Нагретую жарким полуденным солнцем улицу сменили холод и сырость. Голубые стены, видимо, были выкрашены совсем недавно: в воздухе еще чувствовался запах масляной краски. Гардероб прямо напротив входа был закрыт. Стул – наверное, предназначавшийся для вахтера – одиноко стоял в углу. Слышно было только жужжание мухи, бившейся в высокое окно где-то под потолком. И куда же идти?

В глаза бросился пришпиленный к закрытому окошку гардероба белый лист бумаги с красной стрелкой. Жирные черные буквы внутри стрелки складывались в надпись: «ПРИЕМНАЯ КОМИССИЯ ВТОРОЙ ЭТАЖ». Сбоку простой синей ручкой было добавлено: «Кабинет 206». Катя на цыпочках, стараясь не шуметь, прокралась к лестнице. Муха ненадолго смолкла, а потом зажужжала еще громче.

На втором этаже было светлее и теплее. Слышались звуки радио и невнятные голоса, ноздри щекотал запах кофе, где-то пискнула микроволновка…

– Девушка, вы к кому?

Катя чуть не подскочила от неожиданности. Из боковой двери внезапно появилась высокая худая блондинка в светлой юбке и накинутом на плечи черном кардигане. В руках она держала растрепанную папку, на картоне черным фломастером толсто написано: «В-21». Катя никогда не видела, чтобы прическа у живого человека была настолько идеальной: ни одна волосинка не торчит, не выбивается из тугого узла на затылке.

– Я… я поступать! – замялась Катя. – А куда мне?

– Кабинет двести шесть. – Голос у женщины был чуть хрипловатый, не вязался с ее идеальной, почти модельной внешностью.

– Да, с-спасибо… А где это?

Блондинка молча приподняла тонкие угольно-черные брови и взглядом указала в ту сторону, куда Катя как раз и направлялась. Чувствуя неловкость, Катя еще раз поблагодарила женщину и быстро пошла по коридору, уже не стараясь приглушать шаги.

Дверь кабинета номер двести шесть была открыта. Катя постучала по косяку и вошла. В просторной угловой комнате было даже жарко – солнце било прямо в незашторенное окно. Возле окна на офисном стуле стоял грузный пожилой мужчина в синей рубашке. Пыхтя и ругаясь себе под нос, он боролся с заевшими жалюзи.

– Здравствуйте, я…

– Сюда, пожалуйста!

Обернувшись на голос, Катя увидела в углу кабинета большой стол, а за ним – женщину чуть старше ее мамы, лет сорока пяти. Два места сбоку от нее были свободны.

– Здравствуйте, – затараторила Катя, – я хочу поступить в ветеринарный колледж!

– Здравствуйте, тут такого нет. – Женщина улыбнулась. В ее черных волосах пробивалась седина, вокруг темных глаз залегли морщинки. В красивом лице было что-то неуловимо чужое: черты тонкие и резкие, как у северной костяной статуэтки. Засмотревшись, Катя не сразу поняла смысл ответа.

– Как нет?

Женщина подняла глаза на лист бумаги над столом. «Новосибирский аграрный колледж. Приемная комиссия», – прочитала Катя, и ее лицо залило краской. Да как же так! Сразу облажалась, даже аттестат не успела достать. Кажется, собеседование провалено не начавшись…

– Садитесь, пожалуйста!

Катя снова посмотрела на женщину, и та внезапно ей подмигнула. Окончательно смутившись, Катя плюхнулась на стул, поставила сумку себе на колени и дрожащими руками принялась копаться в ней в поисках документов.

– На какую специальность собираетесь поступать?

Катя наконец нащупала тощую пластиковую папку с аттестатом, медицинской справкой и прочими важными штуками и потянула ее за корешок. Бесполезно. Судя по всему, папка зацепилась за подкладку – и вот сейчас придется, извиняясь и краснея, вывалить все содержимое сумки прямо на стол перед этой элегантной дамой.

– На ветеринара… ой, то есть на ветеринарного врача, – поправилась Катя, решив, что так будет выглядеть солиднее.

– У нас такого нет.

Катя, решив, что над ней издеваются, подняла глаза на собеседницу. Краешек папки выскользнул из вспотевших пальцев. Лицо женщины было совершенно серьезным, но Кате почему-то казалось, что она посмеивается – не обидно, не зло.

– У нас не готовят врачей-ветеринаров. Только фельдшеров.

«А в чем разница?» – хотела спросить Катя, но устыдилась своего невежества. Вот сейчас точно скажет, что незачем сюда поступать, если даже почитать о колледже и будущей специальности не удосужилась…

– Для ветеринарного врача, – тем временем продолжала женщина, – требуется высшее образование, а для ветеринарного фельдшера – среднее специальное. В городскую клинику с таким дипломом возьмут только медсестрой. Но наши выпускники обычно востребованы в сельской местности. В любой деревне, на любой ферме, в любом большом хозяйстве нужен ветеринар. И там работа фельдшера ничем не отличается от работы ветеринарного врача, только животные другие – не морские свинки, кошки и собаки, а коровы, свиньи, овцы, лошади… К нам и учиться-то приезжают чаще всего по направлению из села. Вы к нам откуда приехали?

– Из Барнаула. – Катя почувствовала себя еще глупее, чем на прослушивании в консерватории. Господи, ну почему все так сложно? Теперь оказалось, что нужно какое-то направление. Свиньи, овцы, лошади…

– Разве в Барнауле не готовят ветеринаров? – удивленно спросила дама.

– Я… я не… Я вообще в консерваторию хотела поступать! – вырвалось у Кати. Скрежет и пыхтение из другого угла стихли – мужчина в синей рубашке снова возник в поле зрения и, протиснувшись за стол, уселся справа от Катиной собеседницы.

– Консерватория? А при чем здесь ветеринары? – Мужчина положил огромные ручищи на столешницу и навалился на нее. Та жалобно скрипнула под его весом. – У нас тут из предметов хирургия, патанатомия, фармакология, – загудел он, перечисляя.

– Я… я просто узнала, что здесь учат на ветеринаров… Я люблю животных…

Катя смущенно опустила глаза. Больше всего на свете ей хотелось вскочить и убежать. Никогда еще она не чувствовала себя такой неуместной и странной. Она кожей ощущала недоумение членов приемной комиссии и вполне понимала его: не знает названия учебного заведения, не отличает врача от фельдшера, зачем-то приперлась на окраину соседнего города, чтобы поступить на специальность, которую наверняка можно получить и в родном Барнауле… Еще и папка эта дурацкая!

– Меня зовут Елена Алексеевна, я директор этого колледжа, – мягко представилась женщина, протягивая руку к Катиной сумке. – Это ваши документы, так? Могу я вам помочь?

Она перегнулась через стол, высвободила кончик папки из вялой Катиной руки и потянула на себя. Папка легко выскользнула из сумки. Катя сидела ни жива ни мертва.

– Екатерина Андреевна, верно?

Катя молча кивнула, глядя, как изящные пальцы с аккуратно подпиленными ненакрашенными ногтями перебирают содержимое папки.

– Диплом музыкальной школы… У нас в актовом зале есть пианино, конечно, мы его даже иногда настраиваем… Справка о здоровье… Сколиоз, ВСД – ну, это у всех, это нестрашно… Аттестат… Средний балл четыре и три – очень неплохо… Иногородних мы, конечно, селим в общежитие, если студент изъявляет такое желание. Оно у нас небольшое, двухэтажное. На первом этаже парни, на втором – девушки, вахта находится у входа на лестницу, разумеется. В комнатах живут по четверо, туалет и душ в конце коридора. В общежитии сухой закон, для курения нужно идти на улицу и отходить от здания не меньше чем на десять метров. В поселке имеется магазин с товарами первой необходимости, нет нужды постоянно выезжать в город, но если это по какой-то причине необходимо, то можно оформить студенческий проездной. Платного отделения у нас в колледже не предусмотрено – все студенты учатся бесплатно. При условии учебы на четыре и пять выплачивается стипендия, если будут одни пятерки – стипендию повысим. У вас, я так понимаю, неполная семья – значит, вам полагается еще и социальная стипендия. Раз в полгода можно писать заявку на материальную помощь, ее рассмотрит деканат. Для учебы потребуется купить белый халат, несколько пар перчаток, шапочку и защитные очки, но если в данный момент нет возможности, то разрешается пользоваться фондом клиники – у нас здесь есть собственная. А потом получите матпомощь – и купите! – весело закончила Елена Алексеевна, наконец подняв глаза от Катиных бумажек.

Катя не понимала.

– Какие-то вопросы? – Мужчина сменил позу, отчего хлипкий офисный стол снова отчаянно заскрипел.

– Н-н-нет… Я что, принята? – тупо спросила Катя у них обоих.

– Ну, если вы передумали… – начала женщина.

– Нет! Я не передумала! – Сердце бешено стучало, мозги отказывались переваривать полученную информацию, но реакция не подвела. – Я готова!

– Тогда берите и подписывайте, – усмехнувшись в курчавую черную бороду, сказал мужчина, протягивая Кате стопку распечаток.

Катя взяла листочки. На первом большими черными буквами было набрано: «Договор о предоставлении образовательных услуг».

– В верхней строчке – фамилия, имя, отчество в именительном падеже, серия и номер паспорта, кем выдан, дата выдачи, код подразделения. Потом на последней странице все то же самое в поле «реквизиты», дата прописью, подпись и расшифровка. Повторить дважды: один экземпляр нам – другой себе.

Катя, не читая, подписала оба экземпляра.

– Отлично! Согласие на передачу всей стипендии в фонд колледжа тоже есть, – ухмыльнулся мужчина, просматривая заверенные Катиной рукой бумаги.

– Что? – Катя побледнела.

– Да ничто! – Мужчина громко захохотал, не очень-то вежливо толкая в бок Елену Алексеевну. Та тоже рассмеялась, заметив Катину растерянность. – Вот вечно подписывают не глядя, ни о чем не задумываются. Вот молодежь, а? А если бы я тебе и правда такой документ подсунул? Читать надо, что подписываешь! Так и квартиру уведут, и деньги, и еще черт знает что! Ладно, молодец, все грамотно подписала. И почерк у тебя красивый, будешь стенгазету готовить!

Катя кивала и моргала. Это собеседование совершенно сбило ее с толку.

– Приказ о зачислении будет готов двадцать пятого августа, но это, конечно, формальность, – снова спокойно заговорила Елена Алексеевна. – Заселение в общежитие – с двадцать девятого. Если хочешь выбрать комнату, советую приехать двадцать девятого с утра, а если решишь задержаться на выходные дома – придется брать что дают. Посуду и постельное белье нужно будет взять с собой. Еще советую взять свои подушку и одеяло, у нас очень старый фонд. Желаю хорошо провести лето и в сентябре благополучно приступить к учебе! Все!

– Все? – Внутри у Кати рос и ширился какой-то необъятный ком.

– Все! Не заблудишься? Выход налево и вниз по лестнице.

Мужчина встал, задев животом стол. Тот покачнулся, бумаги посыпались на пол и с шорохом разлетелись от сквозняка. Он охнул и присел на корточки, пытаясь все собрать.

– Нет-нет, не надо помогать, я сам! Идите, идите! – замахал он свободной рукой на Катю, которая, наклонившись, уже тянулась к документам. – Хорошей дороги!

Катя посмотрела на него, потом на Елену Алексеевну. Директриса сосредоточенно читала что-то с экрана ноутбука, но, почувствовав Катин взгляд, подняла глаза и тепло улыбнулась ей.

– Не беспокойтесь, Игорь Николаевич справится. Счастливого пути и до встречи!

Катя как можно спокойнее вышла из кабинета, но по лестнице бежала так, что чуть не скатилась с нее кубарем, – перепрыгивая через три ступеньки сразу.

С топотом миновав холл, она выскочила на крыльцо и увидела, как на пустыре за воротами колледжа разворачивается автобус. Катя отчаянно замахала руками, сигнализируя водителю. Тот остановился и подождал, пока она, запыхавшаяся и растрепанная, добежит до задней двери и запрыгнет на сиденье. Мотор старенького пазика взревел, и автобус медленно покатил по пыльной деревенской дороге к выезду на трассу, мимо помойки, сельского магазина и козла с семейством, безмятежно ощипывавшего какой-то куст у его входа. Из двери выскочила толстая тетка с веником и с нецензурным криком огрела козла по хребту. Катя засмеялась, не в силах сдержаться, и, даже когда в кармане снова зажужжало, она не перестала хохотать. Смахнув вверх зеленый кружок, поднесла телефон к уху.

– Ма-а-ам, – давясь смехом, начала она. – Да-да, извини, но тут такое было! В общем, я поступила, но не совсем туда, куда думала…

## 2

Утром двадцать девятого августа Катя ехала в колледж на задней площадке переполненного автобуса, зажав огромный баул между трясущимися коленками. Сумка вышла не такая уж и тяжелая: одеяло, подушка и немного посуды, но к ней прилагался еще большой рюкзак, набитый одеждой по сезону. Тетради и постельное белье планировалось купить на месте.

«Зимнюю одежду заберешь как-нибудь на выходных, когда навестить приедешь, – как бы невзначай сказала мама, помогая Кате собирать вещи. – Тут недалеко, всего сто километров». Катя хотела спросить, как это за месяц с небольшим расстояние от Барнаула до Новосибирска сократилось от «дура ты набитая, Катька, в такую даль поперлась, это кошмар, немедленно едем забирать документы» до «всего каких-то там сто километров», но промолчала. Она догадывалась, что мама и так чувствует себя виноватой. Билеты на междугородний автобус взяли еще неделю назад, но вечером перед отъездом мама неловким, извиняющимся тоном сообщила, что сдала свой.

«Понимаешь, у меня работа в ночь… Выходной не дали… Я тебе денег на такси переведу! Выйдешь из автобуса – сразу иди на стойку информации, там закажешь машину. К бомбилам не подходи – они тебя облапошат. Поняла? Запомнила? На стойку информации!»

Катя слушала и кивала. Она знала, что дело не в выходном. Макс за лето окончательно отбился от рук. Поначалу матери удавалось держать его в узде угрозами («В сентябре будешь ходить в школу с бабушкой за ручку») и обещаниями («Хорошо закончишь девятый класс – купим тебе новый компьютер»), но уже к августу Максу все надоело. Он хамил маме и Кате, хлопал дверью, возвращался домой за полночь, воняя пивом и табаком. Говорить по телефону уходил на балкон, а за пару дней до Катиного отъезда мама, стирая одежду, нашла в его джинсах тугой сверток денег, перетянутых резинкой. Крик стоял на весь дом. Макс сначала отмазывался, говорил – не его, друзья просили передать, потом вызверился, выхватил деньги у мамы из рук и ушел. Всю ночь мама просидела на кухне с телефоном в руках, рыдая. «Позвонить в полицию, Катьк, – беспомощно спрашивала она, – или не надо? Ну ведь всю жизнь парень себе рушит… Катьк, позвонить?» Кате казалось, что она сходит с ума. В полпятого утра в замке повернулся ключ. Макс вошел, стащил кроссовки и бросился на диван, накрывшись одеялом с головой. Мама облегченно выдохнула и снова заплакала, теперь уже беззвучно. Катя пошла спать, малодушно бросив мать наедине с ее горем. Теперь она еще больше радовалась предстоящему отъезду.

На вокзале стало жалко денег на такси, тем более остановка была совсем недалеко. Самым сложным оказалось протащить разбухшую от ватного одеяла царь-сумку сквозь узкую автобусную дверь. Потом пришлось немножко поругаться с билетершей, яростно доказывая, что баул, хоть и занимает весь проход, на самом деле очень маленький и, если ужать его ногами, прекрасно впишется в параметры бесплатного провоза багажа. После демонстрации сжатия тетка презрительно фыркнула и убралась в начало салона. Катя, довольная победой, воткнула наушники в телефон и откинулась на спинку сиденья.

Почему-то она ожидала, что автобус будет пустым, как в июне. Но на каждой остановке заходили парни и девушки, у многих тоже были рюкзаки и баулы. На барахолке в салон набилось столько народу, что билетерша только беспомощно кричала со своего кресла: «Оплачиваем за проезд, передаем, показываем проездные!» – не имея возможности что-то по-настоящему проверить. Наконец автобус прибыл на конечную. Катя, с трудом разогнув ноги, вылезла последней, кое-как протолкнув в дверь сумку. Отошла от остановки и сбросила ее на пыльную пожухлую траву на обочине. Теперь нужно было закинуть рюкзак на плечи и как-нибудь дотащить все это до общежития – длинного двухэтажного здания слева от колледжа.

– Давай помогу!

Чья-то смуглая рука в россыпи темных родинок проворно скользнула мимо и ухватилась за клетчатую ручку. Катя вздрогнула и, тут же ухватившись за вторую, потянула сумку на себя.

– Да ты чего дергаешься? Не украду, не бойся! – захохотала неожиданная помощница. – Тебе ж тяжело, вон сколько набрала! Меня Вика зовут, а тебя?

– Катя…

Она подняла глаза от сумки. Вика оказалась полненькой невысокой девушкой примерно ее возраста. Гладкие черные волосы были заплетены в две толстые косы, небольшие карие глаза приветливо смотрели на Катю.

– Ну тогда пошли, Катя! Ох, ну и сумка! Что у тебя там?

– Посуда.

– Посуда – это правильно, посуда – это хорошо! Мы посуду на машине довезли, еще час назад приехали с мам-папой. Как раз проводила их, и тут автобус… А ты чего одна? Тебя не провожали?

– Не провожали… – Кате стало неловко, и она пыталась сообразить, как объяснить, почему так вышло, но Вика прервала ее размышления новым вопросом.

– А ты сразу хотела поступить сюда? Или были еще варианты?

– Ну… – Катя старалась звучать беспечно. – Я хотела поступить в консерваторию на вокал. Не поступила, вот и пошла сюда.

– Интересный выбор, – опять хохотнула Вика. – Ты у нас певица, значит? А я вот в нархоз поступала. Но у меня средний балл четыре и два, а там надо…

– …Четыре и шесть, – перебила ее Катя, вспомнив о подростках в парке.

– Точно! Так что я и не расстроилась особо, сразу сюда пошла! У моей тетки тут сын учился на тракториста, ну она мне и посоветовала. Не на тракториста, конечно, ха-ха! Я сначала хотела на бухгалтера, но потом подумала, что на ветеринара будет интереснее! Бухгалтеров вон сколько! А ветеринарам, говорят, платят хорошо! А ты на кого поступила?

– Я тоже на ветеринара. – Даже неплохо, что Катя не знала, что здесь учат еще на кого-то, кроме ветеринаров. А то окончательно запуталась бы в приемной комиссии.

– А ты тоже после одиннадцатого? Ну да, раз в консерваторию, это же вроде как институт для музыкантов. Значит, в одной группе будем!

За этими разговорами они успели дойти до общежития.

– Давай, ищи себя в списке! Вахтерше надо группу назвать, – деловито сообщила Вика, ставя сумку на землю и выпрямляясь.

Катя смотрела на список первокурсников, вывешенный на двери. По позвоночнику пробежал противный холодок. Ее фамилии на листе не было. Но почему? Она же подписала эти документы… Вдруг все-таки нужно было сдавать экзамен, а она чего-то не поняла? Пропустила? И теперь она с этой уродской сумкой поедет домой, в Барнаул. Или она не объяснила, что ей нужно общежитие, и теперь – что? Денег снимать ей квартиру в Новосибирске у мамы нет… Господи, ну как так-то, а?

– Ты чего? – Голос Вики донесся до нее как будто издалека.

– Меня тут нет… – растерянно сказала Катя, пробегая список вновь и вновь. – Не понимаю как…

– Так ты куда смотришь? – снова захохотала Вика. – На первый курс? Ты же после одиннадцатого, так? Значит, надо второй курс смотреть! Второкурсницы мы с тобой! Как твоя фамилия?

– Чернова…

– Чернова Екатерина! Вот она ты, сразу после Хорошиловой Елены! А я – вот, в серединке, Ермоленко Виктория! Кать, ну ты чего? Напугалась? Ну ты чего такая бледная? Вот она ты! Не знала, на какой курс поступила, ну ты даешь!

Катя уставилась на коротенький и толстый Викин палец. Он указывал прямо на ее фамилию. Список с заголовком «В-21» был недлинным.

– Да, в двадцать второй народу побольше. Ну, это те, которые в прошлом году после девятого поступили, не теряли два года в школе, – продолжала Вика, рывком открывая тяжелую деревянную дверь, выкрашенную синей краской. – У нас пятнадцать человек… Кать, ты сумку-то бери, не стой! В общежитии из наших всего десять будут жить, а пять – здешние. Всего пятнадцать, а там аж двадцать три! Ну это даже хорошо, да? Значит, преподаватели станут с нами возиться, будет время что-то спросить, если не поймешь.

– Фамилия, номер группы? – Крошечная седая бабушка в махровом халате с розами выскочила из темного коридора и подбежала к вахте.

– Чернова, вэ-двадцать-один! – Бодро отрапортовала за Катю Вика. – А она у нас еще и поет, представляете?

– Это хорошо, – усмехнулась бабушка, делая пометку в толстом растрепанном журнале, – пусть поет. А ты у нас активистка, Ермоленко? Поди, в старосты метишь? Вот здесь, девушка, распишитесь. За сохранность материальных ценностей, за распорядок и за комнату. – Она ткнула в журнал ярко-красным ногтем.

– Каких материальных ценностей? – догадалась поинтересоваться Катя, вспомнив о выговоре, устроенном ей в приемной комиссии.

– Одеяло, подушка, матрас… Ну что еще там… Что окна бить не будешь и на унитаз ногами вставать. – Бабушка поправила очки и недовольно уставилась на Катю. – Как положено!

– Так я одеяло и подушку с собой привезла! – Катя показала вниз, на многострадальную сумку. Та успела разъехаться по шву, и одеяло торчало из прорехи выцветшим голубым уголком.

– Вот и хорошо! Сначала распишешься, потом отнесешь мне на склад все, что не понадобилось, и снова распишешься – за сдачу имущества. Все понятно?

– Понятно, – пожала плечами Катя, ставя подпись в журнале там, где ноготь суровой бабушки выдавил отметину. Ей было непонятно, к чему такие сложности, но и ругаться в первый же день ни с кем не хотелось.

– Молодец! – Бабушка отошла в сторону, закрыв журнал. – Иди, ищи комнату, пока все хорошие места не заняли! А то вон за тобой уже очередь какая собралась.

Катя оглянулась. Несколько парней и девушек со скучающим видом стояли позади нее, сбросив рюкзаки и сумки на пол и ковыряясь в телефонах.

– Пошли! – Вика снова схватила сумку, и Кате пришлось догонять новоиспеченную подругу, чтобы уцепиться за свою ручку. – Если хочешь, давай вместе жить! Комната правда классная, вид на закат будет! Я там на второй этаж кровати залезла сразу, мама говорила мне на первый ложиться, но я люблю второй, высоко сижу – далеко гляжу, так говорят! Фу-у-ух, наконец-то лестница кончилась, аж запыхалась, не люблю лестницы! Теперь направо. Кать, смотри, в конце коридора душ, а если в туалет – то это налево. Вот хорошо, что у нас направо, меньше будет канализацией вонять, так ведь? О, вот и наша дверь, номер двести восемнадцать!

Комната оказалась именно такой, как Катя себе и представляла. Две двухъярусные кровати по обе стороны от окна. Перед окном письменный стол и два стула, у стены, возле одной из кроватей, еще один стол и два стула. Под каждым столом угадывались по две маленькие тумбочки. Около двери прибита вешалка, напротив – раковина и что-то вроде мини-кухни: небольшой столик с электрическим чайником и настольной двухконфорочной плиткой.

– Снимай обувь, Кать, мама тут все помыла перед уходом. Смотри, как чисто! Мы спрашивали у баб Тани, это Татьяна Федоровна, вахтерша, в общем, плитку и чайник можно, если аккуратно и мы будем все прятать во время проверок. Она будет предупреждать когда. Парням не разрешают, они на кухне готовят. Кухня тут тоже есть, но сама же знаешь, общее – значит, ничье, значит, будет грязно и вечно занято! Скоро шкаф привезут. Кстати, шкаф вот здесь будет – отгораживать кровати от двери, чтобы если кто случайно зайдет… Он тут раньше был, но совсем сломался, а привезут новый. Правда здорово? Тебе какая кровать нравится?

Катя сняла босоножки, поставила их в угол и протопала к кроватям. Поразмыслив пару секунд, решительно закинула ветровку на незанятый верхний ярус.

– Вот эта! Тоже люблю высоко сидеть и далеко глядеть! – Катя радостно улыбнулась. Все страхи покинули ее. Она студентка аж второго курса, ей дали общежитие, скоро начнутся занятия!

Вика ответила на ее улыбку своей, не менее восторженной.

– Я тоже так счастлива, Кать! Ничего лучше не видела! Дома у меня никакой своей комнаты не было, да у меня даже кровати не было, спали с младшей сестрой на раскладном диване, а мама с папой на полу, на матрасе. Он учитель, ему все обещают дать жилье побольше, но что-то никак пока. Вот я уже уехала – теперь им, глядишь, полегче станет. А тут своя кровать, настоящая, без пружин, которые в спину впиваются, да еще и без Людки…

Викин монолог прервала приоткрывшаяся за ее спиной дверь.

– Девочки, тут есть свободные места? – спросили из коридора.

– Конечно! – с готовностью откликнулась Вика, кидаясь к двери и открывая ее пошире. – Кать, ну ты чего вещи-то свои бросила? Вон, человеку пройти негде! Здравствуйте!

Катя метнулась к двери и подхватила свою разваливающуюся сумку. Вошедшая студентка явно была старше их с Викой, светловолосая, в очках, с большой спортивной торбой через плечо.

– Вы ветеринары? Вэ-двадцать-один?

– Да, – подтвердили Катя и Вика хором.

– Хорошо. Я тоже поступила. Меня зовут Надя. Какая кровать свободна?

– Обе нижние. – Катя махнула рукой в сторону кроватей.

Такая взрослая – и поступила?

– Ничего себе, – усмехнулась Надя, стаскивая ногами кроссовки. – Вы, девочки, высоту любите? Это даже хорошо, мне после второго кесарева лазить тяжело стало: голова кружится.

Она подошла к кровати, верхний ярус которой заняла Вика, и аккуратно присела на незаправленный матрас, поставив свою торбу на пол.

– У тебя… у вас есть дети? – удивленно спросила Катя. В ее картину мира это не укладывалось. Как так – дети и вдруг студентка, общежитие… Она что, будет жить с детьми? Но здесь всего две кровати осталось!

– Есть, – улыбнулась Надя. – Васе шесть, Наташе почти четыре. Я в этом колледже училась раньше, но даже второй курс не закончила. Вышла замуж, уехала на севера. А теперь развелась и вернулась. Дети у бабушки с дедушкой, тут, в области. Васька в школу пойдет первый год, Наташу уже в садик пристроили по знакомству. А мне надо доучиться, на ноги встать. Но вы меня не стесняйтесь, я еще не старая кляча. Мне только двадцать пять. Давайте на «ты»?

– Да мы не стесняемся, – бойко вставила Вика, наливая в чайник воду из большой пластиковой бутылки. – Давай на «ты», конечно! Меня Вика зовут, а вот это Катя.

В дверь тихо постучали.

– Войдите! – громко крикнула Вика.

Через несколько секунд дверь открылась. На пороге стояла темноволосая девушка в бледно-розовой майке и джинсовых шортах. Ростом она была с Вику, но из Вики при желании можно было сделать двух таких – худых, нескладных, зажатых. Вырез майки открывал тощие ключицы и угловатые плечи, жидкая косичка была перекинута через плечо и перетянута линялой зеленой резинкой. Большие и круглые голубые глаза растерянно оглядывали комнату, ни на чем особо не задерживаясь. У ног лежала сумка – очевидно, девушка уже какое-то время простояла перед дверью, собираясь с духом.

– Вэ-двадцать-один? – недоверчиво спросила Вика.

– Да! – Голос был на удивление высоким и звонким, и Катя в очередной раз поразилась: она ожидала услышать шепот или невнятное бормотание. А показалось, будто кто-то изо всех сил дернул перетянутую гитарную струну.

– Тогда добро пожаловать! – Вика, уже вжившись в роль хозяйки, гостеприимно пригласила девушку в комнату. – Меня зовут Вика, это Катя, а там Надя сидит. Твоя кровать прямо под Катиной. Устраивайся поудобнее и рассказывай, кто ты, откуда и зачем!

Девушка нерешительно переступила порог и принялась снимать кроссовки. Затем, вдруг спохватившись, выскочила из комнаты в одном носке и вернулась уже с сумкой. Вика и Катя смотрели на новую соседку, ожидая, что та назовет свое имя, но она, кажется, забыла или не поняла вопрос и все возилась с застежкой баула. Наконец она вытащила оттуда поношенные голубые тапочки с мехом и переобулась. Взяла раскрытую сумку и, шлепая по вытертому линолеуму, пошла к последней свободной кровати.

В открытую дверь постучали.

– Ну как, девочки, устроились?

Катя узнала директрису Елену Алексеевну, которая принимала у нее документы, и поздоровалась. То же самое сделали Надя, Вика и худенькая девушка, причем последняя как будто немножко смутилась.

– Ну что, Кузнецова, вернулись? – приветливо обратилась к Наде Елена Алексеевна. – Я очень рада! Вы талантливая студентка, у вас легкая рука. Надеюсь, в этот раз все получится.

– Спасибо, Елена Алексеевна! Только я теперь Савельева. Забыла спросить, вы все так же фармакологию ведете?

– Конечно, куда ж я денусь! – весело ответила директриса. – Теперь еще и руководство колледжем прибавилось, но справляюсь помаленьку. Это чье? – Посуровев, она кивнула в сторону плитки и чайника. Вика густо покраснела.

– Это мое, Елена Алексеевна! Я буду очень аккуратно, мама поговорила уже…

– Ну, раз уж мама поговорила… – усмехнулась директриса. – Ох, Ермоленко, еще поступить не успели, а уже свои порядки наводите! Татьяна Федоровна вас предупредила насчет проверок?

– Да, конечно! – Вика немного смутилась, но позиций не сдала. – Я все буду прятать в сумку, как только мне скажут! Уж очень не хочется на общей кухне возиться…

– Ладно, ладно. Чернова!

– Да? – Катя невольно выпрямилась.

– Я вам в тот раз не дала заявление на общежитие подписать. Забыла. Вы уж простите меня. – Директриса опять улыбнулась и подмигнула. – Я его за вас подписала и сдала. Все правильно сделала?

– Да, конечно! Спасибо. – Катя набралась храбрости и спросила: – А мне точно на второй курс?

– Прав был Игорь Николаич, – засмеялась Елена Алексеевна, – вы действительно не читаете, что подписываете. Да, все выпускники одиннадцатого класса идут сразу на второй курс. Так что не волнуйтесь, все хорошо! Сейчас всей комнатой получите учебники в библиотеке, а потом гуляйте, отдыхайте, можете съездить посмотреть город, кто не видел. А в понедельник приходите на занятия, у вас первой парой как раз моя фармакология. Потом анатомия, латынь и физкультура, у кого освобождение – можно будет сразу сдать преподавателю. Без освобождения девушки имеют право пропустить подряд два занятия в месяц, если кто-то не знает. А теперь быстренько доставайте тапочки, не ходите босиком! Линолеум тонкий, пол под ним бетонный.

Студентки как по команде раскрыли свои сумки. Елена Алексеевна тем временем присела на кровать девушки, которая заселилась в комнату последней.

– Ну как ты, Леночка? – тихо спросила она. – Осваиваешься?

Катя, продолжая копаться в вещах, напрягла слух.

– Все в порядке, – тем же натянутым тонким голосом ответила Леночка, доставая из сумки постельное белье.

– Я понимаю, это не то, о чем ты мечтала, – вздохнула Елена Алексеевна, – но…

– Все нормально, – повторила Леночка еще более напряженно, – это хороший вариант. Мне мама уже сто раз об этом сказала.

Елена Алексеевна грустно вздохнула.

– В любом случае, если у тебя что-то не будет получаться или что-то будет непонятно – сразу иди ко мне. Куратор вашей группы – Светлана Геннадьевна, ты ее знаешь, можешь и к ней обращаться.

Леночка промолчала, только еще ниже склонилась над сумкой.

Елена Алексеевна поднялась и снова заговорила громко:

– Куратор вашей группы – Федорова Светлана Геннадьевна. Она ведет хирургию. Надя Савельева должна ее помнить, вы учились вместе.

– Ничего себе. – Надя отвлеклась от застилания постели и повернулась к директрисе. – Это что же, Светка-крыска теперь тут преподает? Я многое пропустила…

– Прошло восемь лет, – мирно ответила Елена Алексеевна. – Я надеюсь, вы обе уже достаточно взрослые женщины, чтобы не вспоминать старые недоразумения и не портить отношения в коллективе. Все это осталось в далеком прошлом. Светлана Геннадьевна – очень хороший хирург, и для нас большая удача, что она не осталась работать в клинике при университете, а согласилась преподавать у нас, когда Виктор Степаныч вышел на пенсию. Она многому может вас научить. Давайте начнем с чистого листа, ладно?

– Ладно, – с сомнением пробормотала Надя, и Катя вдруг почувствовала, что она и правда не какая-нибудь взрослая тетка, а такая же студентка, как и она.

– Вот и хорошо! – хлопнула в ладоши Елена Алексеевна. Катя заметила, что Леночка, все еще рывшаяся в своей сумке, вздрогнула. Ей казалось, что и в сумке-то Леночка роется для вида – чтобы не продолжать диалог с директрисой. – Как разберете вещи, приходите в библиотеку. Надя вам покажет, где это. Учебники оберните в пленку, чтобы не истрепались. А потом можете ехать в город, погода сегодня отличная!

Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Вика, за время этого разговора успевшая разобрать вещи, кинулась к чайнику.

– О, уже закипел! Девчонки, садитесь за стол! Я пирожки привезла – с капустой, с луком и яйцом, с мясом даже есть, надо их прикончить поскорее, пока не испортились на такой жаре! Кстати, пап-мам мне пообещали купить в комнату холодильник, ну, маленький такой, у нас соседка вроде как продает. Вообще зашибись будет, да? Кать, давай свою кружку, я тебе чаю налью! Ты с малиной будешь? Надя, а ты?

– Да я сама себе налью, не волнуйся. – Надя встала и пошла к столу, держа в руке желтую высокую кружку. Из нее уже свисал на нитке ярлычок от чайного пакетика.

– А ты, Лена?

Леночка наконец подняла подозрительно красные глаза. Она, судя по всему, даже не начала раскладывать вещи – просто перебирала пальцами край старого пододеяльника, такого вылинявшего, что невозможно было различить изначальный узор на ткани.

– Я?

– Ой, Лена, ты почему плачешь? – спросила Вика и присела к ней на край кровати. – Ну ты не плачь, Лен! Ты не здесь хотела учиться, да?

Глаза Леночки опять налились слезами.

– Лен, – панической скороговоркой забормотала Вика, – смотри, я вот хотела в нархоз, но по баллам не прошла, ну почему бы и не сюда? Я даже думала на бухгалтера в колледж, чтобы потом все равно в нархоз, а потом передумала, ветеринаром же интересно быть! А вон Катя, – Вика ткнула в Катю пальцем, – она вообще в консерваторию поступала, представляешь? И не поступила! И тоже сюда пошла! Ну что поделаешь, бывает! Может быть, потом возьмет да и поступит в консерваторию все равно! И ты… Ты куда хотела?

– В художественный институт в Красноярске, – шмыгнув носом, ответила Леночка. Ее голос теперь еще и дрожал, подтверждая сходство с гитарной струной. Машинально она ухватилась пальцами за серую ниточку, висевшую у нее на шее, и вытянула из-за ворота небольшой кусок дерева. Сначала Кате показалось, что это ладанка, вроде той, которую носила на груди ее преподавательница по фортепиано, ревностная католичка. Но потом она поняла, что это просто цельный кусок дерева, причудливо изогнутый и покрытый лаком. Леночка зажала свою странную подвеску в кулаке и продолжила тем же напряженным тоненьким голосом: – Но у моих родителей нет денег, чтобы платить за жизнь в другом городе, а стипендия там небольшая… Еще же нужно краски покупать, холсты, кисточки, этюдник… Община не будет платить за обучение художника, им художник ни к чему. Поэтому мне предложили на выбор – ветеринар или швея. Шить я совсем не люблю, поэтому… вот…

Она теребила свой кулон все отчаяннее, ни на кого не глядя.

– Какая община? – удивленно спросила Вика. – Церковная?

– Церковная? – не менее удивленно отозвалась Леночка, впервые посмотрев на Вику прямо, а не искоса. – Нет, почему ты так решила? Сельская община. У нас три деревни рядом: Лебяжье, Старица и Камень. Вот из них и получается община. Они мне дали сюда направление, заплатили за общежитие, купили все для учебы и будут выделять стипендию на еду и одежду. А я взамен должна буду пять лет отработать там ветеринаром, когда выучусь. Наш ветеринар уже совсем старенький дедушка, скоро на пенсию уйдет.

– А большие деревни-то? – подала голос Надя, сидевшая с кружкой на кровати напротив.

– Да нет, не очень. Примерно дворов пятнадцать каждая.

– И скотины много?

– Не очень… Ну, то есть в каждом дворе есть птица, у кого-то коровы, у кого-то кролики, свиньи… Вот одна женщина держит овец, их стригут и потом шерсть прядут. – Леночка явно не понимала, к чему клонит Надя.

– Получается, работы у тебя будет не очень много, – резюмировала Надя, шумно отхлебывая горячий чай. – В свободное время сможешь подготовиться, отложить денег и через пять лет рвануть в свой художественный институт.

– И мама так говорит, – вздохнула Лена, – но это ж три года здесь, пять лет там… Мне уже двадцать шесть будет.

– Ну и что? Мне вот в феврале тоже двадцать шесть будет. А я снова на втором курсе, как видишь. Двадцать шесть – это не конец жизни, уж поверь старой бабке.

Девочки рассмеялись. Засмеялась и Леночка.

– Так что вытирай слезы и кушай пирожок. – Вика вынула из сумки большую кастрюлю, обмотанную махровым полотенцем. – А я тебе чаю налью. Ты с клубничным вареньем будешь?

* * *

В город с ними Леночка не поехала. Вика и Катя, конечно, пытались ее уговорить, но Надя неожиданно их не поддержала.

– Не хочет – и не надо, что вы пристали к человеку? Пусть отдохнет, осмотрится, вещи разберет в тишине и покое. Успеете еще пообщаться.

Сама Надя, получив учебники, собралась ехать в свое Черепаново.

– Дети, – пояснила она. – Я их никогда надолго не оставляла, а теперь, получается, буду только по выходным видеть. Так что субботу-воскресенье буду с ними проводить. Дороговато ездить – ну а как иначе? Хорошо, что мои родители еще не старые, взяли такую обузу – меня с детьми…

Проводив Надю на вокзал, Вика с Катей пошли гулять по городу. Вика была из Болотного и в городе до того бывала нечасто – по пальцам одной руки можно перечесть. Катя тоже не знала ничего, кроме окрестностей автовокзала и консерватории. Поэтому они бесцельно прошатались по улицам до позднего вечера и едва успели на последний автобус до Раздольного.

Когда они вернулись в комнату, то увидели, что Леночка сидит за столом, спиной к двери. Она не то чертила, не то рисовала в большом блокноте на пружине. Когда она услышала, что кто-то зашел, то затравленно обернулась и прикрыла рукой то, чем занималась.

– Ты рисуешь? – спросила Катя, снимая босоножки с гудящих от усталости ног. – Покажешь нам?

– Ну, если хотите. – Леночка заметно напряглась, но руку все же отодвинула.

Катя только восхищенно ахнула. С белого листа на нее глянули совершенно живые глаза. Девочка-подросток, подперев щеку рукой, задумчиво смотрела вдаль и немного вверх. Волосы мягко обрамляли круглое лицо и тоненькую шею. Кого-то она Кате неуловимо напоминала.

– Ух ты!!! – завопила Вика, вглядевшись. – Ничего себе! Это кто?

– Это моя младшая сестра Марина. – Леночка явно была польщена такой восторженной реакцией. – Я ее по памяти рисовала. Хочу повесить у себя над кроватью.

– Ты ее очень любишь, наверное, – протянула Вика, разглядывая рисунок. – Я свою Людку еще бы год не видела, а ты прямо над кроватью хочешь повесить…

– Очень люблю, – серьезно согласилась Леночка, продолжая тщательно заштриховывать локон, спадающий на плечо. – Она мне самая близкая и родная. Жалко, мы не можем учиться вместе. Она сейчас в девятый класс пошла. Я предлагала маме отправить и ее со мной, но мама не согласилась. Два ветеринара нам вроде бы и ни к чему, а бухгалтер из нее никакой: с математикой нелады. Наверное, отправят в пед. Будет учителем младших классов или предметником…

– В пед тоже неплохо! – Катя щелкнула кнопкой чайника. – У меня бабушка учительница. Правда, дети сейчас вредные пошли…

– Да они всегда вредные, – отмахнулась Вика. – Вон Людка моя. Из кого хошь душу вынет, если ей что надо… Лен, а ты нас нарисуешь?

– Нарисую, если хотите. – Леночка отвлеклась от портрета и внимательно посмотрела на Вику. – Только я сама решу, как рисовать. Ну, в какой позе.

– Только не голой! – в притворном ужасе замахала руками Вика. – Я такое никуда выложить не смогу!

– Не голой, – согласилась Леночка. – Я такое не умею, очень сложно. Вот лица я неплохо рисую, это да.

Она сделала еще пару движений карандашом и решительно отложила его. Еще немного порассматривала рисунок, словно оценивая, а затем аккуратно вырвала страницу из блокнота. Достала из своей тумбочки двусторонний скотч и тщательно прикрепила на него портрет к стене у изголовья кровати.

– А откуда ты знаешь Елену Алексеевну? – вдруг поинтересовалась Катя. Она тут же пожалела о вопросе, потому что уши у Леночки моментально покраснели.

– Она из моей деревни, – ответила та, не поворачиваясь и делая вид, что поправляет рисунок на стене. – Ну, сейчас она здесь живет. Но родом оттуда. Они с моим папой в одном классе учились.

– А-а-а, понятно, – протянула Вика, успевшая налить себе чаю и выложить на стол оставшиеся пирожки. – Значит, у тебя тут мохнатая лапа.

– Да какая мохнатая лапа. – Леночка, наконец отцепившись от рисунка, повернулась к ним лицом. Ее голос снова стал тонким и напряженным: – По-твоему, общине нужен плохой ветеринар? Они же меня для себя готовят. С меня и спросу будет больше всех, вот увидите!

– Ну да, и правда, – пожала плечами Вика. – Да ты не дергайся так, я же просто спросила. Тут, наверное, не очень сложно учиться будет, раз даже без экзаменов берут.

– Сложно. – Леночке явно было неловко за свою вспышку. – Хирургия вон одна чего стоит. А я и животных не очень люблю, если честно. Вы знали, что тут есть коровник?

Соседки дружно замотали головами.

– Вот! А он есть. И у нас будут в нем дежурства. Коровы все время гадят. И это нужно убирать. Все воняет, кругом мухи… А когда наступит зима, лепешки будут примерзать к полу! И мы будем лопатами их скрести, и так будет каждый день. А еще есть овцы, их надо стричь – ну, это по весне… И лошадь – она кусается и может дать копытами так, что голову проломит…

– Твои родители не держат скот? – догадалась Вика.

– Нет. Мама у меня как раз учительница начальных классов. Они с отцом познакомились в педе – он на физкультурном факультете учился. Подружились, поженились. Сперва жили в городе, он в футбольном клубе каком-то играл, подавал надежды… Меня родили тоже здесь, в Новосибирске. А потом отец получил травму и больше играть не смог. До сих пор хромает сильно. Мне тогда семь было. В общем, они уехали в деревню, община помогла с жильем, мама стала учительницей в нашей школе, а отец… – Она покраснела и не договорила.

– Пьет? – догадалась Катя.

– Пьет, – с усилием кивнула Леночка. – Бывает вроде терпимо – тогда его нанимают на всякие сезонные работы. Поле пахать, дом кому-то ремонтировать или строить – ну, всякое такое. А бывает совсем плохо – тогда приходится по соседям плакаться. Община своих не бросает, конечно, но так гадко это все! Если бы он не пил, может… может…

«…Может, мне не пришлось бы идти в аграрный колледж», – додумала за нее Катя.

– Ой, да, это проблема, – вклинилась Вика. – Сейчас много мужиков пьет. Особенно в деревнях. У меня отец бросил, закодировался. Он тоже учитель, кстати: труды ведет и физкультуру. А мама работает кассиром на вокзале. У ее сестры муж капец как пьет, все из дома пропил! Даже люстру вынес! Мама ей говорит: «Уходи от него» – а та ни в какую. То фингал у нее, то два, а вот нет же – живут…

Леночка слушала и кивала. Катю после второго пирожка начало клонить в сон. Она тихонько достала из полуразобранной сумки полотенце, халат и косметичку и вышла за дверь.

В коридоре было тихо и темно. Из какой-то комнаты дальше по проходу доносились приглушенные взрывы смеха. Катя мимолетно пожалела о том, что в их комнате все слишком серьезно и уныло.

Шторы повесить еще не успели, и в незанавешенное окно у входа в душевую заглядывала большая желтая луна. Катя присела на подоконник. Как странно было ночевать в таком месте – не у подруги, не на даче, не дома… Теперь это ее новый дом – на три года. Она сама так решила. Она уже взрослая. Ну как… В начале марта будет восемнадцать. И даже можно будет замуж выходить.

Будущая жизнь виделась ей туманной. Ветеринар… Ну ладно. Муж ветеринара. Тракторист? Катя фыркнула, представив рядом с собой мускулистого, измазанного машинным маслом мужика в спецовке и каске. Или трактористы не носят касок? Они же не строители? Ну, может быть, с монтировкой? Кстати, что это такое? Наверное, какая-нибудь железная палка.

«В конце концов, до этого еще очень далеко», – сказала она себе, поднимаясь с подоконника. Как же спать хочется…

Когда она вернулась в комнату, девочки уже погасили свет. Катя забралась на свою кровать, положила полотенце на подушку, чтобы волосы сохли во сне, и закрыла глаза. Надо будет завтра попросить у… как же ее… у вахтерши штору, ну невозможно же спать…

Через секунду она уже мирно сопела.

## 3

Катя сразу полюбила анатомию. Ее вел Игорь Николаевич – тот грузный черноволосый мужчина из приемной комиссии, который подшутил над ее заявлением. Изучали названия костей, мышц и связок. Параллельно с анатомией шел курс латыни, который тоже давался Кате легко.

Уже в середине октября они сдавали первый зачет, по памяти называя на латыни части скелетов коровы, овцы и лошади, стоявших у них в аудитории. Скелеты Мишка Великанов заранее крупно подписал простым карандашом. Часть группы уже успела сдать на отлично, когда к доске вышел Дима Истомин. Он был близорук, очков из ложной гордости не носил и все испортил своим прищуром. Игорь Николаевич бушевал, стирая уже вписанные в ведомость оценки. Димка молча кипел, начищая до блеска злополучные скелеты, – это было даже не его рук дело, – но Мишку не сдал. После часа мучений зачет возобновился, но Игорь Николаевич уже устал и не особо лютовал, так что все прошло спокойно.

Катя без труда сдала и то и другое.

На вскрытиях ей сначала не нравился тяжелый приторный запах, нервировала вероятность проколоть перчатку, пораниться и заразиться. Но очень скоро она привыкла и даже хвасталась, когда звонила домой: «Ой, я только что со вскрытия, череп пилили». Впрочем, мама в студенчестве тоже присутствовала на вскрытиях, так что ее это не шокировало. Катя научилась точить скальпель, правильно снимать шкуру, пыталась определить причину смерти по виду внутренних органов. В основном причина была одна и та же – острая сердечная недостаточность. На стол в анатомичке обычно попадали бездомные агрессивные животные, которых усыпляли в соседнем приюте. Изредка попадались травма, опухоль или непроходимость кишечника.

На хирургии было не так интересно. Может, из-за того, что пока они ничего интересного и не проходили. Светлана Геннадьевна оказалась той самой прилизанной блондинкой с хриплым голосом, которая указала ей дорогу в приемную комиссию. Когда они впервые пришли на хирургию (занятия шли в корпусе клиники), она первым делом отчитала всех за мятые халаты. Такого студенты не ожидали.

– На мои занятия вы должны приходить в идеально чистых, белых и выглаженных халатах по размеру. У каждого должна быть нашита бирка с фамилией и номером группы, обязательно – шапочка и перчатки… – Светлана Геннадьевна говорила тихо и быстро, холодным взглядом окидывая переминающихся с ноги на ногу второкурсников. – Если мои требования не будут выполнены, то в журнале появится двойка, а студент прямо с занятия пойдет домой – гладить и стирать форму.

– Но ведь первые занятия мы все равно будем только писать… – заикнулся Мишка, но хирургичка сузила зеленые глаза под выщипанными в ниточку бровями и повысила голос:

– За пререкания буду выгонять с пары вне зависимости от степени выглаженности халата. Ваша фамилия?

– Великанов… – растерянно пробормотал Мишка.

– Я вас запомнила, – бесцветным тоном сообщила Светлана Геннадьевна. – Теперь садитесь.

Зачитывая с кафедры список фамилий, она каждый раз поднимала голову и несколько секунд вглядывалась в лицо студента, запоминая. Когда очередь дошла до Нади, хирургичка уставилась на нее, словно не веря своим глазам.

– Савельева?

– Савельева, – вежливо согласилась Надя, но Катя услышала в ее голосе ехидную усмешку.

– Ладно… – Светлана Геннадьевна опустила голову, сверяясь с записями. Кате показалось, что она старается справиться со своими чувствами. – Хорошилова!

– Здесь! – пискнули из-за Катиной спины.

Светлана Геннадьевна подняла глаза от журнала. Катя на секунду вообразила, что она сейчас скажет что-нибудь эдакое, например ласково назовет ее Леночкой, как Елена Алексеевна в день заселения. Но ничего такого не произошло.

– Чернова!

– Я!

* * *

– Слушай, Надь, а что у вас случилось со Светланой Геннадьевной? – решилась спросить Катя, когда они с Викой и Надей в очередной раз вместе шли из клиники в общежитие.

С того занятия прошло немало времени. Стоял конец октября, листья пожелтели и опали, трава пожухла, а пыль под ногами превратилась в жидкую хлюпающую грязь. Студентки сменили босоножки и туфли на резиновые сапоги. Свои Катя купила в городе – пригодились в коровнике, где, как и предупреждала Леночка, они проводили по несколько часов в неделю. Каждый день двое студентов по списку должны были дежурить в клинике. В худшем случае им выпадало чистить коровник, в лучшем – кормить животных, но, так или иначе, домой они возвращались с ноющей спиной и дрожащими руками. Сегодня была очередь Вики и Нади, а Катя пошла просто за компанию, заскучав одна в комнате.

– Да ничего такого, – отмахнулась Надя. И с подозрением посмотрела на Катю: – А тебе зачем?

– Так, просто… – Катя пожала плечами. – Вы друг на друга волком смотрите. Мне она тоже не нравится, вот и интересно. Ты ее еще в первый день крысой обозвала, помнишь?

– Помню, – кисло отозвалась Надя и замолчала. Потом снова заговорила, тщательно подбирая слова: – Знаешь, когда тебе семнадцать, все кажется таким… значительным. Мы поссорились из-за парня. Но это уже неважно. Ну, выводы я тогда сделала, и вряд ли мы с… м-м-м-м… со Светланой Геннадьевной когда-нибудь станем лучшими подругами. Но училась она отлично, так что я верю, что она хороший специалист. Тебе, Кать, от нее ничего не грозит, кроме двойки за мятый халат. Не бери в голову.

– Она у тебя парня увела? – всплеснула руками Вика. – Вот крыска, и правда!

– Не увела, – с некоторой долей самодовольства сказала Надя, – но попыталась, это да. Он на два курса старше учился, мы еще осенью начали встречаться… – Ее лицо внезапно помрачнело. – И что? Стоило оно того? Да лучше бы она его увела. Тогда я доучилась бы и сама сейчас у вас пары вела, а Светка с погодками мыкалась бы по родственникам, алименты по судам выбивала. Ладно, давайте-ка быстренько в общагу, еще надо ужин приготовить и к зачету по английскому подготовиться. Зачем ветеринарам английский, господи ты боже мой…

Английский Кате вообще не доставлял проблем. Многие студенты, особенно те, кто приехал из отдаленных сел, изначально не могли даже составить простенький рассказ о каникулах. Так что на парах и зачетах они в основном читали вслух тексты из учебника, соревнуясь друг с другом в неправильном произношении и пропуске слов или даже целых предложений.

Зато фармакология, которую вела Елена Алексеевна, была Кате совершенно непонятна. У директрисы было много дел, помимо преподавания, и она часто пропускала собственные занятия. Тогда вся группа сидела и конспектировала учебник, главу за главой. А когда Елена Алексеевна все же приходила, то чаще всего вместо предмета они занимались решением всяких насущных вопросов.

– А когда можно будет писать заявление на материальную помощь?

– В декабре напишете.

– У меня в общежитии матрас плохой, воняет! А Татьяна Федоровна говорит: хороший, не воняет! У нее от старости нос не дышит, а я полночи не сплю, духами все брызгаю!

– Хорошо, после занятий зайдите в деканат, сходим к Татьяне Федоровне и вместе понюхаем матрас.

– А можно мне отпроситься с занятий на три дня? Мне на свадьбу нужно!

– Колесникова, вы выходите замуж уже четвертый раз за этот семестр.

– Мне не на свою! У меня брат женится!

– Опять?

– Другой брат, двоюродный!

– Пусть ваши родители позвонят на мой рабочий телефон, и мы решим этот вопрос. Почему вы не обращаетесь к Светлане Геннадьевне?

Елена Алексеевна обвела студентов взглядом.

Первым решился Мишка Великанов:

– Она злая какая-то, Лен Алексевна! Шипит все время, как проколотая шина. Ты хоть сдохни, а если халат неглаженый или, не знаю, учебник забыл, то на помощь можешь не рассчитывать.

– Да, да, – понеслись выкрики со всех сторон, – не слушает! Никогда не поможет! Бешеная какая-то!

– Так, ну-ка хватит! – строго приказала Елена Алексеевна. – Без оскорблений, пожалуйста. Вы у Светланы Геннадьевны первый опыт кураторства, не судите ее слишком строго. Давайте так: я с ней поговорю, попрошу ее быть к вам помягче и повнимательнее. Но и вы, – директриса повысила голос, – не распускайтесь. В общежитии есть прачечная, если вы до сих пор не в курсе, а в прачечной есть гладильная доска и утюг. Мне бы тоже хотелось видеть у себя на занятиях опрятных студентов. А теперь давайте займемся предметом… Пять минут осталось? Хорошо, тогда домашнее задание – законспектировать седьмую главу и ответить на вопросы для самопроверки.


Очень скоро Катя с удивлением обнаружила, что учеба ей нравится. «Знаменитая певица Чернова» в ее воображении уступила место «ветеринару Черновой», строгой, но доброй и чем-то неуловимо напоминающей Елену Алексеевну. Катя даже жалела, что совсем не похожа на директрису внешне. Иногда она старалась перед зеркалом скопировать ее выражение лица, но ничего не получалось: зеленые глаза карими не сделаешь, а Кате почему-то казалось, что без этого никак. Она с усердием конспектировала главу седьмую, восьмую и девятую, надеясь поразить любимую преподавательницу тягой к знаниям. Заголовки подчеркивала зеленой ручкой, подзаголовки отмечала оранжевыми кружочками – но понимания предмета это, увы, не прибавляло.

Рядом с ней сопела над рефератом по физкультуре Вика. Она едва ли не единственная была освобождена от унылых занятий, на которых студенты под руководством отставного военного бегали по кругу, отжимались и качали пресс: девочки – от скамеечки, мальчики – от пола. Катя физкультуру ненавидела: пыхтела, задыхалась, старалась отсидеться в раздевалке и тщетно пыталась выдумать причину, по которой ей должна была достаться заветная справка. Она твердо решила на каникулах пойти к участковой докторице, бухнуться ей в ноги с протяжным воем и не вставать, пока та не смилостивится и не шлепнет печать на бланке.

Надя физкультуру, наоборот, любила. Все свободное время она проводила на стадионе: бегала, подтягивалась, висела на турнике. В комнате очень скоро появились гантели и коврик для йоги.

– Хочу привести себя в форму, – объясняла она. – Вам не понять, вы не рожали. Хочется снова ощутить радость движения, когда все тело тебя слушается…

А вот Леночке в колледже не нравилось ничего. В начале семестра она еще хоть как-то старалась, промежуточные зачеты сдала, но к середине ноября ее усердие сошло на нет. На парах она теперь дремала или задумчиво черкала что-то на последних страницах тетради. Если ее спрашивали, она вздрагивала и выпрямлялась, будто кол проглотила, но чаще всего не понимала, чего от нее хотят, и в журнале появлялась очередная двойка. Катя сначала думала, что Леночку заинтересует что-нибудь из предметов: хирургия, анатомия, ну хотя бы безобидная латынь. Потом надеялась, что хотя бы двойки ее проймут, но соседка, кажется, вообще не интересовалась своими оценками.

Очень скоро их так завалили домашними заданиями, что впору было сутками сидеть над книгами. Но Леночка после уроков обычно уходила гулять в поля за колледжем и возвращалась только к вечеру, иногда – с красными опухшими глазами. При этом она не прекращала рисовать. В ее блокноте были по большей части наброски. Вот Вика жует пирожок, листая учебник. Вот Надя выгибается на коврике для йоги – в плане фигуры Леночка соседке явно польстила, но получилось красиво и вполне похоже. А вот Катя, согнувшись над столом, что-то пишет в толстой тетради. Нарисовано было наскоро, быстрыми скупыми штрихами, но девочки выглядели прямо живыми. Вика даже выпросила листок со своим портретом и отправила маме.

Попадались и пейзажи, они были более подробными. Леночка рисовала карандашом, и ей здорово удавалось штриховкой передавать тени и полутона. Деревенская улица, по которой приезжает автобус из города, вид из окна на сельские домики… А однажды Катя, перелистнув очередную страницу, увидела, что следующий рисунок еще не закончен. На густо заштрихованном фоне выделялось странное черное строение. Больше всего оно напоминало избушку на курьих ножках – был у Кати дома такой сборник сказок с иллюстрациями. Разлапистые толстые «ноги», а на них – дом не дом, какая-то лачуга, похожая на бревенчатый вигвам или чум. Окон не видно, только дверь. На косых бревнах, которые держат крышу, намечена грубая резьба. Ракурс был взят снизу – строение недобро нависало над зрителем всей своей темной массой. Было ясно, что художнице оно совсем не нравится.

– Это не надо смотреть, оно не получилось! – Леночка, неслышно подойдя сбоку, резко выдернула лист из блокнота. Треск сминаемой бумаги слился с удивленным восклицанием Вики.

– Лен, ты чего? Можно же закончить было! Это что за домик такой?

– Никакой это не домик, – отрезала Леночка, комкая листок.

Катя удивленно посмотрела на нее. Никогда прежде она не слышала у соседки такого тона. Леночка отвернулась и пошла к двери. Накинув заношенную розовую куртку, она сунула бумажку в карман, влезла ногами в резиновые сапоги у входа и вышла, хлопнув дверью.

– Чего это с ней? – Катя обескураженно смотрела на блокнот на столе. Дальше были пустые листы. – Ну дорисовала бы потом… Или сказала бы, чтоб не трогали, если ей неприятно, что на незаконченное смотрят. Как там – полработы дуракам не показывают?

– Фиг знает, – пожала плечами Вика. – Она вообще в последнее время странная. Раньше просто нервная была, а теперь еще как будто ее пыльным мешком по голове ударили. На имя-то свое отзывается с четвертого раза.

– Станешь нервной, если тебя на каждой паре ругают, – откликнулась Надя, все это время молча сидевшая на кровати с учебником английского. – Я же с ней за одной партой, ну вы в курсе. Так она вообще на лекциях записывать перестала, только рисует какие-то узорчики в тетради да деревяшку свою на шее теребит. Ох, девки, боюсь, сессию ей не сдать. Поедет обратно в свою Старицу или, как его там, Лебяжье, и навесят ей дома люлей… Поговорила бы ты с ней, Вик, как-никак староста группы.

– Да как же я с ней поговорю? – покраснела Вика. – Она ж на занятия ходит, домашку кое-как делает… Что я ей скажу? Ну если хочет она художницей быть, не выходит из нее ветеринар? Давай лучше ты с ней поговори, Надь. Ты тут самая старшая, может, она тебя послушает.

– Ох, не знаю я, девчонки. Она как будто… – Надя задумалась. – Ну, вроде как ждет чего-то. И от этого дергается.

Когда Леночка вернулась, соседки уже готовились ко сну.

– Лен, выключи там свет, когда разденешься, – сонно попросила Вика. – Мы без тебя не выключали…

– Хорошо, спасибо большое. – Голос Леночки был неживым и безучастным. – Я быстро!

Она и вправду очень быстро разделась, щелкнула выключателем и легла в постель. Скрипнули пружины матраса, зашуршало одеяло. Катя, наполовину вынырнувшая из сна, повернулась на другой бок и зажала край одеяла между коленями. Коленка тут же замерзла. Черт, закроешь форточку – душно, откроешь – леденеешь…

Сон куда-то подевался. Катя лежала и смотрела в потолок, на который из неплотно зашторенного окна ложился рыжий отсвет уличного фонаря. Вика уже давно похрапывала у себя наверху, спала и Надя… Что же такое творится с Леночкой? Может, у нее кто-то заболел? Но почему она тогда молчит, никому ничего не рассказывает?

Леночка вообще говорила немного. Лучше всего она себя чувствовала, когда сидела со своим блокнотом и не издавала никаких звуков, кроме скрипа и шороха карандаша. В такие моменты она расслаблялась и рассказывала что-нибудь будничное: о семье, о деревенской школе. У нее даже голос становился более уверенным и спокойным. Рассказывает-рассказывает – и вдруг хоп, и замолчала, и клещами из нее слова не вытянешь, только «да» и «нет». Ни с кем из группы не сблизилась, гуляет всегда одна, в город с девчонками никогда не ездит и домой вроде бы не звонит… Ну или звонит, когда гуляет, но там, в поле, и связи-то никакой нет. Катя убедилась в этом, когда на дежурстве косила там вместе с ней траву для кроликов. Хотела включить музыку, чтобы было повеселее, но телефон упрямо показывал одну полосочку, даже загрузить приложение не удалось…