# Театр тающих теней. Словами гения

Елена Афанасьева

Убийство в элитном жилом комплексе с пугающим названием «Барракуда», расследование которого приводит к старым, спрятанным в глубине семидесятых годов ХХ века тайнам. Бурлящая перестроечная Москва и драма в личной жизни юной журналистки Татьяны. Португалия времен Салазара и потрясающей Революции гвоздик с ее загадками и неожиданными трагедиями… Все это и многое другое в долгожданной заключительной книге трилогии Елены Афанасьевой «Театр тающих теней»!
А еще – интервью Гения, которое даст ответы на все вопросы и раскроет все тайны и этой, и двух первых книг романа. Но кто же этот Гений?

© Е.И. Афанасьева, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

> Третья книга романа «Театр тающих теней», дорогой читатель, начнется не там, где я оставила вас в конце второй книги.

> Теперь вас ждут уже не взбаламученный Гражданской войной Крым, не Делфт времен расцвета малых голландцев и не интриги при дворе Габсбургов, а бурлящая перестроечная Москва, Португалия времен Салазара и Революции гвоздик и таинственное убийство в элитном жилом комплексе с пугающим названием «Барракуда».

> И интервью Гения, которое расставит все точки над i и даст ответы на все вопросы.

> Очень надеюсь, что и новые герои не оставят вас равнодушными, и герои первых двух книг вернутся в самый нужный момент.

> Ваша Е.А.

## Убийство в «Барракуде»

Сценаристка

Португалия. Алгарве. Недавно

Распластанное в бассейне тело напоминает крест.

Женское тело. Лицом вниз.

В бассейне элитного жилого комплекса «Барракуда». На берегу океана в Алгарве. В Португалии.

Где я сняла апартаменты на пару недель. Вырваться из суеты, оставить в покое сыновей, которым летний лагерь под относительным присмотром отца уже интереснее, чем пляжный отдых с мамой, в кои веки провести время с дочкой, которая неожиданно сама вызвалась приехать. И просто писать. В тишине. До сентября и сценарий, и роман нужно сдать…

За пять минут ДО консьержка Мануэла гостеприимно встречает меня около ворот. Запускает мою арендованную машину на аллею апельсиновых деревьев, ведущую к главному входу, рядом с которым на постоянных парковочных местах жильцов этого комплекса одно авто дороже другого. Бедные в «Барракуде» не живут. Мой «Мини Купер» единственный со значками аренды на лобовом стекле. Здешние жильцы ездят на собственных дорогих машинах, между которыми теперь томно прохаживается холеный черный кот с белыми лапками и белым треугольничком вокруг рта.

– Маркус – общий любимец, – комментирует Мануэла, жестом приглашая пройти. – Это наш главный вход. Рядом с бассейном и зоной вилл есть калитка, ведущая к пляжу. От нее вот этот брелок. Иногда заедает, дергайте сильнее.

За три минуты ДО по пути на верхний этаж Мануэла успевает рассказать, что частное жилье в таком роскошном месте на берегу океана возводить запрещено и что разрешение на строительство было дано для пятизвездочного отеля с основным зданием и виллами и якобы под отель все и строилось.

– Поговаривают, что наш хозяин «по смешной цене» продал некоторые апартаменты и виллы «нужным людям», а те помогли решить все проблемы, – с порога выдает местные тайны консьержка. – Так вместо отеля оказался «приват хаус». На оставшиеся апартаменты и виллы сразу выстроилась очередь. И не только португальцев, но и британцев, голландцев, американцев и… разумеется, ваших русских! Но у нас очень строгий отбор жильцов!

Двери лифта открываются на нужном этаже, и говорливая дама жестом предлагает мне пройти вперед, в традиционный для южных строений коридор-галерею, вдоль одной стены которого двери в апартаменты, а вторая стена отсутствует – коридор как открытый балкон.

– На нуворишей разных мастей мы, уж простите, насмотрелись! – не умолкает Мануэла. – Проблем с ними не оберешься! Но с вашими друзьями мы до сих пор лично не знакомы. Только по электронной почте.

– Друзьями? – не понимаю я.

– Друзьями! – подтверждает Мануэла. – Владельцами апартаментов, в которых вы будете жить.

– С владельцами мы не друзья и даже не знакомы. Мне нужно было уехать в тишине поработать, муж увидел интересное предложение об аренде, списались с владельцами, и все сложилось.

– Да, русские у нас не частые гости. Хотя русскийoligarkhкупил пентхаус – весь Extra Level, почти восемьсот квадратных метров, но за все годы ни разу его самого не видела. Из вашей Москвы не налетаешься, зачем, спрашивается, было покупать?!

Миниатюрная деловитая женщина продолжает мониторить чужие деньги и чужие намерения. И вряд ли стоит ее расстраивать уточнениями, что восемьсот квадратов в общем жилом комплексе для русского олигарха мелковато и что их жилец, скорее, какой-то чиновник или средней руки бизнесмен, и только.

– В блоке «В» на третьем этаже англичане, семья отставного адмирала, на втором голландцы, там же в блоке «А» американка сегодня должна приехать, – не умолкая вводит меня в курс здешней жизни Мануэла.

За две минуты ДО консьержка открывает дверь арендованной мною квартиры, протягивает мне ключ, я машинально прикрепляю его на свою связку с брелоком-волчонком и кладу в карман. Консьержка гостеприимно приглашает войти, попутно инструктируя меня по всем вопросам одновременно: вот вам пульт, открывающий тяжелые металлические ставни, их обычно опускают, когда не живут, но и от солнца тоже можно, а это встроенный пылесос, у которого в наличии только труба с насадкой и длиннющий шланг, а все остальное прячется где-то в недрах умного дома, а на сушилке сэкономили, слива, увы, нет, придется самой сливать этот бачок…

За минуту ДО «мажордомша» распахивает шторы, раздвигает стеклянные двери и решительно заявляет, что я счастливица:

– Приехали ровно в час заката! Кто видел закат в Алгарве, тот считал послание Господа!

С этой тирадой Мануэла выходит на широкий балкон. Обводит рукой всю панораму сочной зелени деревьев, пронзительно-синего океана и невероятного одновременно пурпурного, песочного, иссиня-синего и светлого, почти прозрачного неба. Опускает руку ниже, намереваясь рассказать о прелестях просторного бассейна на первом уровне…

…и истошно кричит.

Похоже, с рассуждениями о посланиях Господа придется повременить. Если это и послание, то весьма неоднозначное.

Подавшись вперед, смотрю, что же так напугало консьержку.

Внизу в четком голубоватом свечении бассейна плавает тело. Лицом вниз. Женское тело. В коктейльном платье. Руки в стороны крестом.

Представить, что кто-то из изрядно выпивших жильцов или гостей «Барракуды» в полной вечерней амуниции нырнул в бассейн и решил на спор задержать дыхание, сложновато. Логичнее предположить, что купальщица мертва.

– Звоните в полицию! – Растерявшуюся Мануэлу приходится трясти за плечи, чтобы привести в себя. – Звоните! И нужно спуститься, посмотреть, вдруг еще чем-то можем помочь.

Пока бежим по длинному коридору-балкону, спускаемся в лифте, идем к бассейну, консьержка лопочет по телефону, что-то объясняя полиции. КромеBarracuda, mulherи morta[1] ничего не понимаю, но можно догадаться, о чем речь. Мануэла возмущается на родном языке, попутно выдавая комментарии для меня на своем португальском английском.

– Говорят, они не та полиция! ОниPSP – Policia де Segurança Pública –«Общественная безопасность полиция», – неуклюже переводит на английский Мануэла, – а на убийство вызывать нужноPJ – Policia Judiciária –судебную полицию. Откуда же нам знать, убийство или сама утонула?! Или еще жива…

Выбегаем к бассейну. Мануэла не выпускает из рук телефона, продолжает ругаться с правильной и неправильной полицией. Приходится мне как есть, в шортах и футболке – купальника на мне нет, только телефон на край бортика положить, по ступенькам спуститься в бассейн. Подплыть к распластанному телу, нащупать вену рядом с бархоткой на шее, зажать ее пальцем. И, повернувшись к Мануэле, покачать головой.

–Morta!– восклицает та, и продолжает лепетать в телефон.

Подплываю к лестнице, выхожу, отжимая волосы, оглядываюсь по сторонам в поисках полотенца. И пока консьержка все еще разговаривает с полицией, объясняя, как быстрее доехать до «Барракуды», издали рассматриваю тело.

– Женщина. Судя по корочкам на локтях, уже не юная. Хотя тело подтянутое.

– Это американка из блока «А». – Мануэла успевает разговаривать и с полицией, и со мной. – Вчера звонила, говорила, что должна прилететь, просила подготовить апартаменты. У нее свой брелок от ворот, DHL ей все ключи отправляла, я не заметила, как она приехала. Может, все ж еще жива?!

Отрицательно качаю головой. И вижу, что началось движение: кто-то из жильцов заметил произошедшее со своих балконов, машут руками, кричат, о чем-то спрашивают Мануэлу, на что та отвечает понятным мне словомmorta.Кто-то уже на лестнице – пролеты двух открытых лестниц между тремя блоками жилого комплекса просматриваются насквозь, по ним уже бегут люди. Аншлаг этому печальному представлению обеспечен.

– Собиралась на свидание, ждала кого-то, кто за ней заедет. – Продолжаю свои наблюдения. – Жила одна. Недавно начался остеохондроз. Полотенца поблизости не найдется?

– Откуда знаете?! – удивляется Мануэла и семенит к окошку своей будки консьержки за полотенцем.

– Детективы давно пишу. Наблюдать научилась, – отвечаю, пытаясь хоть как-то отжать края шорт и футболки.

Мануэле мои детективы ничего не объясняют. Возвращается с полотенцем в руках, в таком же недоумении, как прежде.

Приходится объяснять:

– Платье на ней коктейльное, не дешевое. Шпильки. Ближайшие заведения, как я успела заметить по дороге сюда, недорогие, в таком платье, еще и с бархоткой с органзой, в них не пойдешь,overdressedполучится, и на таких каблуках пешком не доцокаешь. Арендованных машин на стоянке, кроме моей, нет. Если вы говорите, что она только-только приехала из Америки, то вряд ли успела купить машину, а в аренду не брала. Значит, доехала на такси и ждала, что за ней кто-то заедет и повезет в более пафосное место. Винтажная бархотка на шее – явно не на рядовую встречу собиралась.

Вытираю протянутым Мануэлой полотенцем руки, подбираю свой телефон с края бассейна, подхожу ближе, делаю несколько фото на всякий случай.

– А остеохондроз? И что жила одна? – хлопает глазами консьержка, не понимая, как такие выводы можно сделать от одного вида спины.

– Платье с молнией сзади. Всегда застегивала молнию сама, некого было попросить, привыкла. Но сейчас до конца не застегнула. Видите, верхний край молнии болтается – рука не дотянулась. Левой снизу протянула язычок застежки сколько могла, дальше нужно было сверху перехватить правой рукой и застегнуть до конца, но правая не дотянулась. Вывод – или рука повреждена, но ни повязок, ни следов на руке не видно, или, что скорее, остеохондроз. Началось это недавно, иначе она бы придумала, как застегивать, или перестала покупать вещи с такими молниями сзади. А так как раньше справлялась, не заметила, что не дотянула до конца, а посмотреть на нее и помочь было некому – значит, была одна.

– Точно, она одна должна была приехать. Отца позже ждала, завтра-послезавтра, – подтверждает Мануэла.

Но я уже не слышу консьержку. Увеличив фото на телефоне, невольно машу головой – быть такого не может!

Пробую еще увеличить, не получается. И, едва успев отжать на себе одежду, снова иду к лестнице, оставляю телефон, спускаюсь в бассейн. Подплываю к мертвой женщине с другой стороны в попытке ближе рассмотреть ее руку.

И едва не захлебываюсь. Глотаю воду, судорожно гребу руками, чтобы удержаться на поверхности. Выплываю на мелкую часть. Откашливаюсь. Поворачиваюсь снова, не в силах поверить своим глазам.

Так не бывает.

На правой руке у мертвой женщины кольцо. Старинное. С особой вязью и кроваво-красным камнем.

Кольцо, которое я видела много лет назад.

На женщине из моего далекого прошлого.

– Говорите, она американка? – спрашиваю Мануэлу, снова выходя из бассейна.

Консьержка часто-часто кивает.

– По телефону она сказала, что из Америки должна прилететь.

На непонятном никому здесь русском бормочу:

– Так не бывает!

Уже отовсюду бегут люди. Кричат! На всех языках. Требуют немедленно достать несчастную из воды и откачивать.

Пытаюсь остановить соседей погибшей, сказать, что женщина мертва и трогать тело нельзя, нужно все оставить как есть до приезда полиции. Но слушать меня не хотят.

Красивый подтянутый мужчина, по виду слегка за сорок, прыгает в воду, подталкивает тело к бортику, где его принимает старичок с кривоватым носом, похожий на постаревшего мистера Бина. Около бортика суетятся дама в летах с внушительным бюстом, едва прикрытым намокающим парео, и темнокожая женщина моих лет.

Пожилой мужчина с отличной, скорее, армейской выправкой на хорошем британском английском говорит, что откачивать бесполезно. Но его не слушают, как и меня.

Тело переворачивают. Стараюсь не смотреть, но все же не могу отвести взгляда от некогда знакомого, разумеется, постаревшего за столько лет лица. Интересно, я так же постарела? И если бы это она увидела меня, то первым делом тоже подумала бы, что годы никого не щадят?

Дама с внушительным бюстом неуклюже и суетливо пытается делать искусственное дыхание рот в рот, но собственный бюст не дает ей дотянуться до рта потерпевшей. «Мистер Бин», похоже, говорит ей на португальском, что это бесполезно, но дама машет руками, отгоняя его и темнокожую женщину, мол, не мешайте. Выбравшийся из бассейна красивый мужчина отодвигает даму в парео, начинает делать искусственное дыхание сам, командуя, чтобы теперь уже темнокожая дама делала массаж сердца в такт с ним.

– Um – Dois – Três! Um – Dois – Três! Um – Dois…

Еще через несколько минут все же обреченно разводят руками. Все мокрые, все растерянные.

А я все это время, как зависшая на ноутбуке программа, смотрю на кольцо с кроваво-красным камнем на руке мертвой, не в силах пошевелиться. И поверить, что Так Бывает.

Что это она.

Женщина, которая сломала мне жизнь.

Morta.

## Двенадцать минут

28 июля 1966 года

Двенадцать минут до конца основного времени.

Челка прилипла ко лбу. И тошнота подошла к горлу. В такой-то духоте.

– Белая как смерть! – Второй режиссер повернулся в ее сторону. Странно, что ее кто-то сейчас заметил. – Еще двенадцать минут. Шансы есть!

– Конечно есть. Мутит меня как-то.

– Нервы. Какой день подряд без обеда. Кофе, кофе, сигареты, кофе.

В аппаратную набились все, кто только может. Разгоряченные, мокрые, потные, почти как парни на поле. Взглядами, молитвами и криками завораживая мониторы, на которые идет прямой сигнал из Лондона.

– Двенадцать минут до конца основного времени исторического матча, первого в истории нашей национальной сборной матча за медали чемпионата мира по футболу. Наши парни уже сделали невозможное, во что до начала чемпионата не верил никто, – дошли до полуфинала! И вот теперь бьются за бронзовые медали!

Вновь и вновь повторяет комментатор. И то же самое одними губами повторяет ее муж, дежурящий здесь, в студии, на случай обрыва связи с Уэмбли.

– Сборная Португалии – сборная Советского Союза. Счет по-прежнему один – один. Эйсебио на двенадцатой минуте с пенальти открыл счет… один – ноль.

Можно подумать, кто-то сейчас этого не знает!

– Эдуард Малофеев на сорок второй минуте сравнял… Двенадцать минут. Двенадцать минут!

Будто в целой стране сейчас найдется человек, который не знает, какой счет и сколько минут осталось. Даже мама, которой она звонила незадолго до перерыва спросить, уснули ли малышки, бросила трубку, закричав, что «нам чуть не забили». Называется, купили маме телевизор, чтобы на зятя смотрела и меньше на него ругалась!

Страна с восхитительным наслаждением сходит с ума.

Она и сама окунулась бы в это волшебное помешательство, если бы от духоты ее так не мутило. И если хоть кто-то, кроме нее, в этой насквозь прокуренной аппаратной мог бы трезво соображать, то понял бы, что после этих двенадцати минут, нет, уже одиннадцати минут, им придется выйти в эфир. И кроме футбола не забыть про ситуацию в Анголе и про заявление, только что переданное «сверху». И что этот выпуск новостей нужно готовить прямо сейчас. В духоте, тошноте и помешательстве.

Мужу придется что-то говорить в прямом эфире, а не просто кричать «Гооооол!». И текст для этого выпуска должен кто-то написать, потом показать такому же сходящему с ума главному редактору, завизировать у службиста, в котором и то проснулись человеческие реакции – и он прибежал из своего дальнего кабинета в аппаратную вместе со всеми смотреть трансляцию. Пиджак снял, но его толстый синий карандаш для вычеркивания недопустимого торчит из нагрудного кармана прилипшей – как у всех – от пота рубашки, того и гляди начнет на рубашке оставлять визы: «Сократить! Убрать! Не позволять!»

Хорошо еще, что никуда не придется бежать с текстом, все здесь! А еще бы переписать текст на большие листы бумаги, чтобы потом стоять за камерой и держать эти листы, муж в таком состоянии точно не сможет читать по эфирной папке. Но на переписывание времени нет, написать бы и завизировать успеть!

Секундомер бежит.

Десять минут.

Тошнота волнами, как атаки на наши ворота. Вся надежда на дополнительное время. Но перед дополнительным временем будет перерыв, и новости должны выйти в эфир через эти несколько минут. И это могут быть три совершенно разных выпуска. Но все три – и победный, и траурный, и нейтральный – должны быть готовы за эти десять минут.

Что мужу придется сегодня выходить в эфир одному, без партнерши, стало понятно еще до начала матча, когда главный редактор выгнал из студии их главную телезвезду. Мужу до ее популярности еще жить и жить, но сегодня главный ее выгнал. Увидел, с какими капризами их великая звезда выбирает наряд.

В капризах звезды перед эфиром не было ничего особенного. Вешалки с одеждой, летающие по гримерке и по студии, крики на парикмахершу и костюмершу – не то принесли, не так причесали, – все как обычно.

– В белом выйду, если выиграем, в красном – если проиграем, по телевизору будет смотреться вполне траурно…

И нельзя сказать, чтобы звезда была не права. Полтора часа назад перед матчем на мониторах прямой трансляции уже шла картинка разминки с Уэмбли, и красная форма советской сборной, конечно, казалась черной. И только на одном ближнем к ней небольшом экране тестового цветного вещания черное превращалось в алое, пульсировало и било по глазам, добавляя головокружения.

Кажется, их звезда была единственной в целой стране, кого ее внешний вид интересовал больше, чем исход матча. Но главный редактор, обычно боящийся лишнее слово звезде сказать, в этот раз на нее заорал:

– Ты не в кадре! Только не сегодня!

И, глядя на изумленно открытый рот звезды, из которого еще не успел вырваться визг, быстро пробормотал:

– Женщина на корабле к беде! Закон мореплавателей. На футболе тем более! Только не сегодня.

И исчез. Визги звезды, обычно слышные всем, на этот раз достались одной костюмерше, оставляющей следы красной помады на выкуренных едва ли наполовину сигаретах. Не до звезды всем сегодня.

– Девять минут до конца основного времени, если главный арбитр англичанин Кен Дагналл не добавит еще несколько минут…

Стук ее пишущей машинки в таком шуме не слышит никто. Текст на победу. Нейтральный текст для перерыва перед дополнительным временем. Текст на поражение. Она одна сейчас соображает, что на поражение тоже нужен текст?! Как он был нужен два дня назад, когда они проиграли в полуфинале, сам выход в который страна воспринимала как чудо.

– Эйсебио! Невероятный Эйсебио, имеющий все шансы стать лучшим бомбардиром этого чемпионата, рвется к воротам сборной Советского Союза, но Лев Яшин блистательно играет на выходе. И немедленно возвращает мяч в игру…

«Исторический матч национальной сборной, Команды нашего сердца!» – печатает она. Проиграют они или выиграют, они уже команда нашего сердца.

На экране монитора болельщики на трибуне Уэмбли. Толпы орущих британцев, хотя им-то что орать, они уже в финале. Наших почти не видно, откуда им там быть, в Лондоне. Хотя комментатор говорит про такую важную для команды поддержку наших болельщиков, пусть их так немного на трибунах.

– И этот там?! – подает голос службист. Кто это нашего соглядатая так удивил?!

Поднимает голову. На экране крупным планом болельщик с нашим флагом в левой руке, а на указательном пальце нет одной фаланги. Кричит, нет, орет так, что вены на шее вздулись. Щека расцарапана. И глаза сумасшедшие. А кто в эту минуту нормален!

Рядом с ним еще один наш болельщик. Помельче, тоже с флагом. Но этот нормальный даже слишком для такого матча. Ничего не выражающий взгляд. Как амеба, которую в школе изучали.

В диком шуме в аппаратной кто-то еще умудряется услышать телефонный звонок. Директора и здесь нашли. Но никто вокруг даже и не думает почтительно умолкнуть, пока начальник разговаривает с кем-то очень важным – с неважным секретарь бы не соединила, директора во время такого матча беспокоить не стала. Да и сам директор у аппарата вытягивается по струнке. Тараторит. Мешает ей печатать и следить за матчем одновременно.

– Нет… Нет… Не мы. Международная трансляция… Сигнал формирует съемочная бригада ФИФА. Мы только получаем отдельно картинку, отдельно звуковую дорожку от нашего комментатора. Есть не акцентировать внимание! Слушаю! Слушаю! Будет сделано!

За двадцать секунд разговора рубашку директора можно выжимать. Прилипла к спине.

– Канал связи с нашим комментатором у кого?! Передайте, не акцентировать внимание на наших болельщиках! Категорически!

Уже и за болельщиков директору досталось?! С болельщиками-то что не так?! Поддерживают как могут.

Восемь минут.

Два дня назад за такие же восемь минут после забитого пенальти родилась надежда! Еще чуть, и сравняют, а там дополнительное время, серия пенальти и… Позавчера секунда за секундой надежда таяла. Мужчины в аппаратной, почти забывшие про кофе и сигареты, на глазах серели. И зверели.

– Кретинка! – Муж швырнул протянутые ему страницы текста для эфира, который она писала, пока все только «болели». С трудом в этом дыму дышала, боролась с горечью в горле от тошноты и горечью от подступавшего поражения, но печатала текст для эфирной папки. – Чтобы я читал это?! МЫ проиграли! Дура!

Что возьмешь с мужчины, когда сборная страны потеряла шанс на, возможно, единственный в его жизни Финал Чемпионата Мира, а ему сразу после этого надо выходить в эфир и что-то говорить всей стране.

Но вышел же. Несчастный. Красивый. Прочел все, что она написала. Многие сочли, что это было достойно. И только мама конечно же сказала, что от такого зятя одни несчастья!

– Витает, как коршун над бедой.

Она сейчас одна женщина в аппаратной, полной мужчин. Похоже, за женщину ее здесь никто не считает, звезду выгнали, а ее не заметили. Сочувствуют мужу – такой популярный, зрительницы сходят с ума, под дверями телецентра дежурят, мог бы и получше себе кого-то найти, чем это безликое, плохо одетое, растрепанное существо. Или она себе все придумывает?

Пять минут.

* * *

– Не наши прокололись. Сигнал идет из Лондона, формируют организаторы. Они просто болельщика показали, безо всякой задней мысли.

За пять минут до конца матча человек в штатском кладет трубку, поворачивается к старшему коллеге, который маятником раскачивается около телевизора.

В здании одной из самых пугающих и закрытых спецслужб мира сегодня тоже смотрят футбол. Но профессиональной хватки не теряют.

– Просто болельщика?! Показали?! С ума все посходили?!

Человек-маятник пятерней треплет волосы, частички перхоти падают на ворот рубашки, пиджак он давно снял.

– Как он на стадион попал?! Куда же ты бьешь, мазила!!! Он когда о выполнении доложил?

– Вчера, двадцать седьмого июля, в восемнадцать двадцать четыре прошел условный звонок «Выполнено». Он эффективный профессионал, сами знаете.

– По плану операции этот «эффективный профессионал» когда должен был вылететь из Лондона?

– Ночным рейсом в день выполнения задания.

– Почему же сегодня весь мир видит нашего секретного агента в Лондоне?! Крупным планом?! Да еще и с нашим флагом в руках?

– Футбол, наверное, хотел посмотреть… А кто не хочет…

–Четыре минуты до конца основного времени в матче сборных Португалии и Советского Союза. Ничья. Один – один,– несется из телевизора.

* * *

Четыре минуты.

Живот свело, как от схваток во время родов. Еще чуть-чуть. Сейчас текст допишет, свисток раздастся, эфир начнется, эфир закончится, дополнительное время стартует, и можно будет убежать в туалет.

Она, конечно, не звезда. Без нарядов от лучших портных города, без шпилек и манто. После родов так и не пришла в прежнее состояние. Мать говорит, живот теперь останется навсегда, как у самой матери остался. И у бабушки. У них в роду у всех так – девочками они стройные и хрупкие, а после родов разносит. Ее не то чтобы разнесло, вроде такая же стройная, живот даже уходить стал, но не суждено…

Мать ее волнений по поводу веса не понимает: не все же ей быть голодной тощей пигалицей без форм – и взгляд остановить не на чем. Но, слава богу, теперь она замужняя дама. Повезло! Такая серая мышь, и подцепила видного мужчину, даром что мать его не любит, но что зять мужчина видный, признает. Теперь-то что переживать. Рожай себе, а не сиди днями на работе. Муж на то и муж, куда он денется!

Муж делает карьеру стремительно. Несколько лет назад они вместе оказались на телевидении на практике от университета. Она как лучшая студентка курса, он – просто как он. Главный парень на потоке. Красавец. Все всегда знали – ему дорога на телевидение! А тексты для мужа она пишет лучше, чем он. С первого его тракта, когда стало понятно, что написанное им самим ни один нормальный человек произнести не в силах. У него тогда паника началась – такой шанс, такой шанс, а он выговорить ничего не может, на каждом слове сбивается. Она села за печатную машинку, за три минуты набрала текст, встала за камеру, показывая крупно написанные сложные слова с проставленными правильными ударениями. И все получилось.

Господи! Хоть бы нам не забили за эти четыре минуты!

Мужу нужно быть уже в студии. Но даже напоминать ему сейчас страшно – заорет же. Пусть кто-то другой напоминает, если еще помнит о чем-то, кроме этих четырех минут. Но кто-то же включил лампы в студии – на первом мониторе видно, что студия уже освещена. Ведущему пора на свое место.

Три минуты.

Никто не напоминает. Муж потный, волосы взмокли, дай бог гримерше успеть хоть чуть расчесать и лаком залить. Взмокшую на спине рубашку переодевать уже некогда, но под пиджаком ее видно не будет.

Выдернула нейтральный вариант текста из печатной машинки. Повернулась к главному редактору – визировать будете? Отмахнулся. Быстро подсунула службисту. Надо же – читает, даже в такой ситуации читает, не пропуская ни слова!

Абзац. Другой. Третий… Пошла атака на наши ворота. Поднял глаза и опять опустил в текст. Читает. Но за ней исправлять ничего не надо. Она знает, что писать и чего не писать.

Жестом показала главреду на монитор с кадром пустой студии и на часы. Главред опомнился. Кричит громче комментатора в трансляции:

– В студию! Ведущий! В студию быстро! Где пиджак? Пиджак ему скорее. И текст! Где текст?

Выхватывает текст у службиста, который спешит шлепнуть разрешительную печать – не забыл не только синий карандаш, но и печать в аппаратную захватить. Текст в папку, папку в руки мужу. Нейтральный вариант про дополнительное время и продолжение борьбы за бронзовые медали…

Две минуты.

Муж кубарем слетает по лестнице из аппаратной в студию. Она с пиджаком в руках за ним.

– Трансляцию на монитор дайте! – кричит муж.

Как же две минуты не досмотреть!

Муж падает в кресло, никак не попадая левой рукой в рукав пиджака. Гримерша, она же костюмерша, в студию еще не добежала, а виновата конечно же она, жена, не так пиджак держит.

Картинка с Уэмбли на боковом мониторе. Эйсебио начинает последнюю в основное время атаку.

Минута.

Костюмерша, она же гримерша, отчаянно пудрит мужу мокрый лоб. Не глядя. Все глаза на монитор с трансляцией.

– Эйсебио. Пас Марио Коллуна. Снова Эйсебио! Команда Глорио Отто атакует!

– Вставить! Вставить им за Анголу, за Мозамбик! – кричит сбежавший со своего места осветитель!

– Восемьдесят девятая минута основного времени. Фешта приближается к воротам Льва Яшина! Эйсебио! Не дают ударить.

Сигаретка в зубах гримерши впервые прогорает больше, чем наполовину, пепел падает на эфирный стол. Успеть бы сдуть.

– Фешта! Пас на Жозе Аугушто Торриша… Гоооооооол!!!

– Гоооооол! Тооооориш!

Студия, в которой к монитору сбежались все, кто вынужден работать в такую минуту, набитая битком аппаратная, вся улица, весь город, вся страна, и все метрополии в долю секунды вскакивают! Как не вскочить!

Гол! 2:1.

Они бронзовые призеры! Португалия впервые выигрывает бронзу!

Оператор обхватил ее и кружит! Главред скачет, как первоклассник! Костюмерша висит на груди у мужа, пачкая своей красной помадой и сигаретным пеплом его эфирный пиджак – не прожгла бы! Муж выуживает из потайного кармана фляжку – откуда взял, перед матчем проверяла, а сейчас, когда пиджак несла, прощупать успела! – и залпом делает несколько больших глотков за победу!

– Сына моего будут звать Жозе Аугушто!!! Жозе Аугушто! В честь Торриша! – пятерней растрепывает только что причесанные волосы муж.

И только она, выбравшись из рук оператора, бежит обратно наверх в аппаратную, чтобы успеть за две минуты добавленного времени заменить нейтральный текст на победный, снова получить разрешительную печать службиста, распечатать для эфирной папки и положить ее на стол перед мужем.

Бежит, чтобы вдруг оступиться на крутой лестнице, покатиться по ступенькам, падая, почувствовать резкую боль, будто что-то внизу живота надорвалось.

И еще до того, как потерять сознание, понять, что бронза чемпионата мира по футболу стоит ей сына. И Жозе Аугушто родиться не суждено.

Эва

Португалия. Лиссабон. 28 июля 1966 года

## После матча

Монтейру

Лондон. Уэмбли. 28 июля 1966 года

На выходе со стадиона образовывается давка. Толпа поперла, кто-то упал, кто-то на кого-то наступил, крики, свистки, ор… Сектор быстро отсекают живым щитом конных полицейских, а перед ним отрядом подготовленных бойцов, обученных сдерживать толпу. Лошади, перетаптываясь, ржут.

Человек с расцарапанной щекой, которого только что показали на весь мир с португальским флагом в левой руке (без одной фаланги указательного пальца), выходит со стадиона молча.

Проорав на крещендо последние минуты матча, на победном ударе Торриша он сорвал голос. Но в давку не попал. Он же счастливчик! Ему всегда везет. Их места с коллегой Тиензу были в середине восточной трибуны с двумя выходами. Коллега зачем-то суетливо пошел налево. И застрял. В том проходе и началась давка. А он спокойно свернул флаг, вытер им вспотевший лоб, повернул направо и через несколько минут уже вышел за ограждения из лошадиных хвостов и привязанных к задницам воняющих мешочков.

Оглянувшись, он быстрым шагом пошел в сторону от основной толпы, которую еще долго как стадо баранов будут гнать до следующих станций метро сквозь ряды полицейских «во избежание беспорядков», как будто беспорядков, если они реальные, можно избежать.

Теперь он шел, настроившись на долгую дорогу, радуясь, что сегодняшняя игра еще раз подтвердила – он счастливчик. Это он принес своей команде победу.

Ему всегда везет. В самый последний момент, на краю пропасти жизнь всегда выбрасывает ему флеш-рояль.

Позавчера бы тоже повезло, вышла бы его команда в финал, если бы за восемь минут до конца матча его не вывели со стадиона. Выволокли, идти он не хотел, волоком тащили, в единой куче с давним знакомым, с которым лет пятнадцать назад вели здесь всякие дела. Дела вели, накануне даже встретились, в пабе выпили и решили вместе на футбол идти. Но не учли, что один из них португалец, а другой брит и что за выход в финал играет Португалия с Британией.

И ему опять везло – полуфинальный матч с англичанами должен был пройти в Ливерпуле, куда он доехать не успевал, но вдруг матч чудом перенесли в Лондон, и он успел с рук купить два билета! И если бы не этот брит, его удача передалась бы и сборной! Уже начала передаваться! Эйсебио с пенальти сократил разрыв в счете, еще чуть… Но ближе к концу второго тайма при ничейном счете они с так называемым приятелем уже молотили друг друга насмерть. Вот их и выволокли со стадиона, а вместе с ним и удачу его сборной.

Непрофессионально? Возможно! Но такой футбол, который еще и совпал с его заданием в Лондоне, бывает раз в жизни!

Сегодня он умнее. Британским фанатам сегодня все равно. Красные Советы или его верная салазаристская Португалия для этих чопорных себе на уме говнюков одно и то же! А он ради этого и летел в Лондон – те, кто отправлял его, думают, что ради другого дела, но он летел ради футбола.

Сегодня он все рассчитал, никуда не лез, на провокации не реагировал. Делал вид, что не понимает, что кричат эти гребаные бритиши, хотя каждая кричалка в адрес португальцев больно резала по сердцу. Но он терпел. Ради своей удачи, которую должен был передать своей команде. И передал!

Теперь может спокойно идти вдоль железной дороги, не обращая внимания на унылые улицы и дома. Он не был в Лондоне целых четырнадцать лет, но здесь ничего не изменилось. По крайней мере, в этих окраинных районах. Все такие же серые, сливающиеся с туманом длинные двухэтажные дома с узкими входами.

В Лондон не по своей воле он попал больше двадцати лет назад, в самом начале войны. Войны, на которую смотрел другими глазами, нежели все эти исходящие патриотическим психозом островитяне. Пайки́ они ввели! За продуктами очередь. В очереди никого не обойти – смотрят, как на душевнобольного, не принято, видите ли, у них без очереди. Ни хлеба, ни мяса нормально ни купить, ни продать. Газеты захлебываются от восторга – принцессы Елизавета и Маргарет служат в армии! Королевскую семью угостили окороком, но королева отправила его в госпиталь, заявив, что в такое трудное для страны время королевская семья вместе с народом и так же получает положенные по пайкам продукты. Положение обязывает… И все вокруг, включая его тестя, кипятком ссут от счастья – королевская семья с ними… Было бы с кем там быть.

В дом тестя, точнее, в его мясную лавку, он попал с голодухи. В Лондон его отправили и задание дали, а деньгами не снабдили. Но выбирать в его положении не приходилось. А голодать и мерзнуть он не привык.

Лондон невзлюбил. Холодно. Туман. Зимой хоть на улицу греться выходи, все внутри промерзает насквозь. В Португалии в холодные зимы, говорят, тоже промерзает, но ему, опять-таки, везло. В материковой Португалии он, считай, и не жил, а в Португальской Индии, на Гоа, где он вырос, всегда тепло. Это англичане в своей Вест-Индии жаловались, что им жарко, что влажность, климат тяжелый. Поэтому они со своей Индией ничего сделать и не смогли! То ли дело португальцы – прирожденные колонизаторы для таких стран!

Лондон ему не родной. Прожил здесь десять лет, дважды женился, завел детей, много чего в этом городе повидал, а уехал и забыл. Как ничего и не было. Даже не вспоминал. А их желтый дом на Гоа, со скрипучим рассыхающимся шкафом, большим вентилятором на потолке с лопастями, как крылья у стрекозы и белыми чуть колышущимися москитными сетками над кроватями, в хмари и холоде лондонских окраин приходил ему на память очень часто. Гораздо чаще, чем до или после Лондона. Но сам Лондон никогда. Ни первую свадьбу с венчанием, ни рождение двоих детей, ни работу в лавке тестя, ни походы с детьми в цирк шапито, ни задания, ни налеты авиации, ни другие налеты, ни арест, ни уход жены – ничего, что было до, после и во время, что составляет для добропорядочного англичанина всю жизнь, он не помнил.

И сейчас, быстро шагая вдоль домов со ступеньками на высокий цокольный этаж и стыдливо скрывающимися уродливыми лесенками вниз в полуподвал, удивился, что воспоминания вдруг прокручиваются перед ним, как в загадочном ящике, который он в детстве видел у бродячего фокусника, – смотришь в дырочку в том ящике, и картинки сменяют одна другую перед глазами.

По своей воле никогда в такой город бы не приехал. По своей воле бы не вернулся. Разве что футбол. Как предлог.

Унылая размеренность жизни семьи мясника, унылое однообразие будней соседей: «Отличная сегодня погода, миссис Хэйс! Как мистер Хэйс поживает? Вам как всегда? Три отбивных, два фунта говяжьего фарша и фунт лучших свиных сосисок? Передайте мои наилучшие пожелания мистеру Хэйсу». Две пинты пива и две порции виски в субботу в пабе… Повеситься от тоски. Если бы день за днем не повторял себе, что так надо и что он здесь не за этим, вряд ли протянул бы десять лет…

Зачем он сейчас идет к старой лавке тестя, он и сам не знает. Тоска? Точно нет? А что? Зачем идти к тем, кто вычеркнул тебя из своей жизни почти двадцать лет назад?

Позавчера, выбравшись после драки с бритишем из объятий растащивших их полицейских, пошел куда глаза глядят. И с удивлением обнаружил себя около старой колокольни на краю Хэмпстедской пустоши, часы на которой били одиннадцать ночи. Матч закончился в половине десятого. А это значило, что он, сам того не замечая, шел и шел полтора часа, чтобы очутиться здесь, около дома, в котором когда-то жил.

Лавка со старой вывескойKing’s Butcher Shop – «Мясная лавка Кинга», конечно, была уже закрыта, но свет в доме еще горел, за прикрытыми занавесками мелькали тени – бывшая жена, ее новый муж и дети – его дети – и праздновали победу своей сборной над командой его страны?!

Сколько он так простоял, не помнил. И зачем вернулся на следующий день, тоже не знал. Только вчера утром снова оказался здесь.

– Отличная сегодня погода, миссис Хэйс!

Ого! Старуха еще жива?!

– Как мистер Хэйс поживает? Вам как всегда? Три отбивных, два фунта говяжьего фарша и фунт лучших свиных сосисок?

За прилавком стояла его жена. Та, какой он ее впервые увидел, зайдя в 1942 году в мясную лавку ее отца. И не сразу сообразил, что это…

– Передайте наилучшие пожелания мистеру Хэйсу…

– Спасибо, Лора! Поклон мистеру и миссис Почмак…

Почмак?! Кто это, мистер и миссис Почмак? Почему им передают привет в лавке Кинга?!

– Что пожелаете? – Молодая продавщица обратилась уже к нему.

Попятился назад, чуть было не налетел на не успевшую выйти за дверь миссис Хейс, пропустил странно посмотревшую на него старуху вперед – неужели узнала?! Хотел исчезнуть за дверью, как продавщица окликнула:

– Вы у нас впервые, мистер?

Дочка выросла похожей на свою мать. Какой та была в молодости. За двадцать лет его бывшая жена, наверное, растолстела, а дочка стройна. Но кроме материнских черт в темных глазах, темных волосах и в не присущей бесцветным лондонцам смуглости кожи в дочери проступала его собственная мать, ее бабка-гоанка…

Зачем-то спросил полфунта сосисок, запинаясь, что-то сказал о погоде, как у них здесь принято. Лора приветливо отвечала, взвешивая сосиски. Завернула в бумагу, протянула.

– Приходите еще!

– Спасибо… мисс Кинг? Или мисс Почмак? – В горле отчего-то пересохло.

Улыбнулась!

– И да, и нет! Кинги – мои предки, последним из них был отец моей матери, но он уже умер.

Значит, жадный хрыч, бывший тесть, подох. Что за манера рассказывать все первому встречному покупателю? Совсем не британская. Или Хэмпстед-Хит как был деревней внутри Лондона, так и остался. Все про всех все знают, а если встречается незнакомец, то он должен немедленно узнать все.

– Нас все здесь называют Почмак, по фамилии отчима. Но на деле у нас с братом другая фамилия, очень странная.

– А где ваш брат?

– Том на флоте. Служит.

Том… Жена настояла, чтобы крестить сына Томасом. Но при нем все в доме сына всегда звали на португальский манер Томашем.

– Ваши сосиски. Что-нибудь еще?

Посетителей после него не было. Девушке явно хотелось закончить разговор и присесть, с раннего утра на ногах.

– Нет, спасибо. Сосисок достаточно. И какая же странная фамилия у вас с братом?

– Монтейру.

– Португальская, – зачем-то произнес он, глядя на сосиски.

Лора рассмеялась.

– О! Вы знаете, что португальская! Здесь редко кто про Португалию слышал. До вчерашнего дня.

Улыбнулась.

– Вчера, когда Англия с Португалией в полуфинале играла, отец шутил, что только я не знаю, за кого болеть…

«Отец шутил…»

– А вы за кого болели? – спросил он.

– Конечно же за наших! – рассмеялась Лора. – Приходите к нам еще! К вечеру чудесную требуху для пастушьего пирога подвезут.

Вышел. Перешел через дорогу. Выбросил завернутые в серую бумагу и перевязанные бечевкой сосиски в мусорник. Сел в пабе, заказал пинту пива.

«За наших!»

Жена не спасла его, когда могла. Эта гребаная британская честность! Как же можно подтвердить то, чего не было! Подала на развод и отобрала детей, стоило ему один-единственный раз не выкрутиться. Еще и вышла замуж второй раз. Какой-то мистер Почмак занял его место, воспитал его детей, которые теперь болеют «за наших».

Да, он не видел детей двадцать лет, но сейчас это «за наших» его взбесило!

Смотрел в окно, видел, как подъехал забитый ящиками фургон и бывшая жена с мужчиной стали заносить в лавку ящики с мясом – на работников им всегда было жалко денег.

Жена не растолстела, как он предполагал, наоборот, вся усохла и никак не походила на хозяйку мясной лавки. Второй муж рядом с ней выглядел толстяком-здоровяком, хотя был размера на три меньше его самого. Рыжеватые по сторонам от проплешины волосы, красные обветренные руки. Какие были у него, когда он рубил мясо на заднем дворе этой лавки и однажды отсек себе фалангу указательного пальца левой руки.

Лора выбежала из лавки помогать, достала из фургона ящик, понесла в дом. Рыжий Почмак остановил ее, забрал из рук ящик, что-то сказал, подбородком указав на свой пиджак. Дочка подняла на отчима глаза и просто засветилась. Вытерла о передник руки, приоткрыла полу пиджака, достала из внутреннего кармана конверт, распечатала. И обняла рыжего отчима – буквально, как в кино, кинулась на грудь.

Однажды трехлетняя она так же кинулась на грудьему, когда он водил Лору и Томаша в цирк шапито, разбивший свой шатер в южной части пустоши, и ее напугал клоун. Как ни уговаривал он дочь досмотреть представление, она не хотела. Так и сидела, уткнувшись в него, когда клоун со страшной нарисованной улыбкой появлялся на арене.

Что принес Почмак дочери, он не знал. Но чувствовал – ему не нравится, что это принес не он и дочка бросается на грудь не ему.

В день между полуфиналом и матчем за третье место он работал. Выполнил задание. Доложил. Но не улетел, как был должен. Начальство не может не понять – из-за такого футбола!

Но кроме футбола оставалось еще одно дело.

От Уэмбли он снова шел часа полтора. Не хотел брать кэб. Не хотел спускаться в метро.

Лавка закрыта. В окнах темно. Почмаки явно спят. В этом доме всегда ложатся рано, чтобы с пяти утра разделывать мясо. Только Лора с друзьями еще в соседнем пабе. Проходя сейчас мимо, видел ее силуэт в окне – выпила ли она сегодня «за наших»?!

Обошел со стороны сада, пальцем нащупал крючок калитки – все тихо, собак в доме мясника никогда не водилось. Подошел к заднему крыльцу, протянул руку к горшку с гортензией у порога – запасной ключ и через двадцать лет на своем месте. Тихо открыл дверь, спустился в подвал для рубки туш. Посветил зажигалкой. Все на своих местах. Топор, которым он отсек себе фалангу пальца. Еще топор. Большой нож. Веревки, на которых подвешивают туши. Взял одну из веревок. Поднялся наверх. Вышел в сад. Тишина. Как в сельской глуши. И темнота – ничего вокруг не видно.

Для страховки подождал еще какое-то время, принюхиваясь к тонкому аромату цветов, которых в его пору на заднем дворе еще не разводили.

Уронил таз, в котором в хозяйственной части двора промывали разделанные части туш. Следом швырнул в железный короб еще пару камней. Грохот сработал – в спальне зажегся свет, открылось окно. Почмак в полосатой пижаме выглянул – что случилось? Но на заднем дворе света никогда не было и теперь нет, ничего не увидишь.

Прижался к стене, неслышными шагами вернулся через приоткрытую заднюю дверь в дом. Уронил тумбу для инструментов. Зашел за лестницу, по которой уже спускался его рыжий сменщик и… приказал сердцу не биться. Он это умел. Сердце, громыхнув в груди в полной тишине, сделало еще пару ударов все тише и тише и замерло.

Почмак только поставил ногу на нижнюю ступеньку и потянулся рукой к выключателю, как накинутая сзади веревка уже затянулась на его шее. Даже не успел закричать, только сдавленный хрип повис в воздухе и звук падающих вешалок и тумбы. Сердцу можно разрешать биться вновь.

– Что там?!

Сбегающая по лестнице бывшая жена в темноте еще не успела понять, что того, на кого она его променяла, больше нет. Но уже чувствовала, что-то не так. И, не включив свет, стала склоняться над телом, когда он сзади быстро накинул на шею веревку, затянул ее и стал душить, не давая схватить себя руками и не ослабляя хватку, пока тело не обмякло.

Удивительно легко. Со вчерашним заданием пришлось куда дольше возиться. Объект никак не хотел умирать. Даже щеку успел ему расцарапать. А здесь все так тихо и быстро.

Бросил веревку. Осторожно перенес через труп жены одну ногу, развернулся, чтобы перенести другую и уйти, и…

…во вспыхнувшем свете выглянувшей из-за туч луны в окошке увидел, что переступил через Лору, которая успела вернуться, пока он был в подвале.

## Женщина, которая сломала мне жизнь

Сценаристка

Португалия. Алгарве

– Ну, мать, ты даешь! Из каталажки в Португалии мы тебя еще не вызволяли, – усмехается дочь. – Куда ехать-то?

Ее можно понять, в кои веки приехала провести время с матерью, а ту забрали в полицию.

– Руа Вашку да Гама. Но здесь навигаторы заводят не туда, я днем уже накручивала круги, пока консьержке не позвонила. Лучше показывать буду. Сейчас налево.

Это я должна была встретить дочку в аэропорту, но полицейские не отставали, пришлось ехать с ними в участок. Мануэла впустила доехавшую на такси дочку и ключи от арендованной машины ей отдала. В итоге не я встретила ее в аэропорту, а дочка приехала меня из полицейского участка забрать.

– Все в сценарий пойдет?

Дочка посмеивается над моей привычкой все жизненные передряги переваривать в сценарии и романы.

– В сценарий не пойдет. Нашему зрителю португальские трупы неинтересны. А в роман, может быть… Тем более… – замолкаю, не зная, как все объяснить.

– Что «тем более»? – переспрашивает дочка. – И за что они тебя в полицию забрали?! Ты же только прилетела, никого убить еще не успела. Надеюсь.

– Это и есть «тем более». На светофоре прямо. Мертвую женщину из бассейна я в юности знала.

– Жесть! – Новое любимое словечко у поколения детей. – Только ты так можешь! Прилететь на другой конец света и найти труп подруги юности!

– Она мне не подруга! Попыталась объяснить полицейскому комиссару, что видела утопшую всего пару раз в жизни, еще в начале восьмидесятых, и все! Но все равно прицепились.

– Зачем ты вообще полиции сказала, что ее знала. На следующем светофоре тоже прямо?

– Прямо. Не я сказала. Мануэла проговорилась, консьержка. Я при ней охнула, что эту мертвую знаю. Непроизвольно, сдержаться не могла. Налево. Она и выпалила полицейским.

– Н-да. Патологическая честность у европейцев в диагнозе? – то ли спрашивает, то ли выносит вердикт дочка. – Опять налево? Ты только прилетела! У тебя билет с точным временем прилета, на пограничном контроле штамп со временем прохода, аренда машины – все подтверждает, что, когда она утонула или что там с ней случилось, тебя в «Барракуде» еще не было. Она сама утонула или помогли?

– Скорее, помогли. Бассейн не лучшее место, чтобы топиться.

– Странно подозревать тебя. Тихо прокрасться, убить, а потом исчезнуть и торжественно въехать – встречайте меня! Где логика?

– Логики нет. Все это я объясняла. Но Мануэла говорит, что полицейские здесь хорошо умеют только штрафы собирать, так что лучше не гони. А в остальном они просто тормоз.

– Вечно у тебя как в плохом кино! И что теперь?

– Круговое движение, второй съезд. А меня отпустили под расписку.

– Домашний арест?

– Не то чтобы арест, но «Барракуду» до особого разрешения приказано не покидать. Иначе грозили аннулированием пятилетнего шенгена с занесением в черные списки.

– Поездили мы с тобой по Португалии! – недовольно хмыкает дочка. – Поузады. Коимбра с университетской библиотекой. Саброза…

– Ты сама поездить можешь…

– Что я одна в Саброзе делать буду?! Там же твой Магеллан родился…

– Такой же мой, как и всех.

– Ты же про него писала. Тебе и на Сагреш было нужно, где его Навигацкая школа. Потом в Лиссабон. Когда тебя отпустят? На светофоре куда?

– Прямо. Кто его знает, когда отпустят.

Обидно-то как! До невозможности обидно! В кои веки с дочкой можно было время провести, и на тебе! Стоит ли надеяться на этих неторопливых полицейских, что они найдут убийцу за пару дней или за неделю?

– Зато издатели и продюсеры твои будут счастливы. Взаперти ты все допишешь. А на пляж тоже нельзя?

– Не спросила. Но, думаю, океан в зону разрешенного пребывания в Барракуде не входит.

– Остается только бассейн…

– …но и тот после трупа. Мануэла обещала за ночь воду слить, утром все отмыть и заново наполнить. Но как вспомню этот крест мертвого тела на воде – не тянет. Почти приехали. Пульт от ворот у тебя на связке.

– Ты мужу звонила?

Качаю головой – нет.

– Что вдруг? Обычно вы всегда вместе, а как под домашний арест, так ты одна? – дочь не упускает возможности подколоть то ли меня, то ли отчима.

– Это не арест. И я не одна. С тобой. А ему лучше пока не знать, не то прилетит, а его еще, не дай бог, арестуют.

– Его-то за что?!

– Долгая история…

Думаю – сказать или промолчать. Решаю сказать. Лучше сразу начистоту.

– Эта мертвая женщина из бассейна когда-то сломала мне жизнь.

Дочка поворачивается, смотрит не на дорогу, а на меня, ждет объяснений. А как объяснить, я и сама не знаю.

– Но без этой женщины не было бы тебя…

## Предновогодний эфир

Эва

Португалия. Лиссабон.

31 декабря 1973 года

Последний эфир года закончился достаточно рано – в начале одиннадцатого вечера.

После команды «Стоп. Вышли из эфира!» Эва чувствует, что улыбка, будто приклеенная, не хочет сходить с лица. Губы застыли в нелепой растяжке.

Видит свое отражение в неотключенном мониторе – глаза погасли, плечи опустились, вся как выключенная елка, а улыбка осталась чудовищной маской. Невольно хватается за лицо руками, будто пытаясь стянуть губы вместе… Не получается. Улыбка прилипла. Как гримаса у страшного клоуна.

– Великолепно!

– Блистательно! Блистательно!

– Эва! Неподражаемо! Какой финал!

Все выдохнули! Обычная эйфория окончания очень важного эфира, когда всем хочется брататься. Даже главный редактор Родригеш лезет обниматься, обдавая терпким запахом пота – за время такого эфира его рубашка всегда становится мокрой, как костюм того самого клоуна после представления. Откуда она знает, что у клоунов после представления костюм мокрый от пота, она же и в цирке, кажется, никогда не была?

– Туфли для пыток! Сами бы столько часов на таких каблуках постояли!

Губы от улыбки болят. Три часа трансляции гости приходили и уходили – актеры, футболисты, писатели, военные, а она стояла. На этих шпильках. С этой улыбкой. Никаких брючных костюмов, никаких туфель на удобной платформе – только шпильки, только парча, только талия, затянутая в рюмочку пыточным корсетом.

– Нация смотрит! Нация ждет Торреш! – увещевал главный редактор утром во время тракта.

Нация ждет Торреш!

Мужа утром на студию не пустили.

Сменилась охрана телестанции, потребовали на входе пропуск. За безопасностью телецентра в последние недели следят как-то особенно внимательно. Прежняя охрана, пожилые дядьки, помнившие мужа еще звездой, пускали по старой памяти без пропуска. Новые – суровые, в форме, с оружием – ни в какую.

– Не понимаете, кто я такой! Вас отсюда в два счета выгонят! Только позвоню!

Муж вел себя как обычно. Выкрикивал имена известных людей, с которыми он якобы на короткой ноге, угрожал. Она, как обычно, дергала его за рукав, пытаясь утихомирить. Испытывая дикий стыд. Только бы он замолчал.

Пропуск Луиша особым распоряжением директора аннулировали год назад, когда пришлось переставлять камеры в студии и снимать Эву сбоку, подсвечивая контровым. Луиш тогда ввалился после тракта и… В тот раз ему показалось, что она кокетничала в эфире с приехавшим на гастроли солистом балета, и муж заехал ей в скулу. Синяк расплылся под глазом так, что костюмерша, она же гримерша, ничего сделать не смогла. Тому солисту балета, по слухам, что она, что все женщины мира без разницы, но Луиша это не остановило! Хоть бы ревновал к нормальным мужчинам, способным женщинам нравиться, не так обидно было бы, а то…

– Порой хочется тебе изменить, чтобы твои припадки ревности терпеть хотя бы не напрасно! – не выдержала она тогда. В пьяном угаре муж не расслышал.

– Куда пошла?! Не видишь, как твоего мужа не пускают! – Луиш пытался остановить ее сегодня утром. Но год и для нее не прошел зря. Научилась отвечать.

– У меня через двадцать минут тракт.

– Тракт?! У нее тракт! Испортила мою карьеру! Подсидела! И теперь у нее тракт! Кому такая жена нужна!!!

Развернулась и пошла по коридору, ведущему от проходной к главной студии. Собрав все силы, чтобы не слышать его крики.

– Уйду! На коленях молить будешь, не вернусь! Да кому ты нужна!!!

Ничего нового в летящем ей вслед потоке брани нет. Но от этого не менее стыдно так идти по коридору телестанции и видеть, как злорадно или как сочувствующе смотрят на тебя все – от директора до костюмерши с ее вечно наполовину выкуренной сигареткой.

Кто-то деликатно делает вид, что не заметил криков мужа, кто-то старается подбодрить. Но и от показного незамечания, и от поддержки стыд ее только усиливается.

– Мужики – все козлины! Не обращай внимания! – Окурок со следами красной помады уже в пепельнице среди десятков таких же, костюмерша прижимает ее к своей необъятной груди, попутно раскуривает новую сигаретку. Что за странная у этой женщины привычка выкуривать каждую лишь наполовину!

Сказал бы кто в университете в Коимбре, когда ее, книжную девочку, угораздило влюбиться в первого парня на потоке, что все так будет, не поверила бы. Что все случится лучше, чем она могла даже мечтать, – она выйдет за первого красавца замуж, он станет звездой телевидения, но…

Никто не сказал, что после свадьбы, которой заканчиваются все сказки и кинофильмы, единственное чувство, которое она будет испытывать, это жуткий стыд.

С того выпуска новостей после матча за бронзу футбольного чемпионата мира в карьере мужа начался спад. И, по убеждению Луиша, виновата была конечно же она, Эва.

В том, что упала с лестницы, не успев переписать ему текст с нейтрального на победный. Что началось кровотечение. Что потеряла сознание. Что очнулась только в больнице. Что победный эфир мужа едва не превратился в его личный позор – все, что Эва успела написать, муж читал как обычно, но на текстах, которые она не успела дописать и исправить, Луиш мычал, запинался, путал имена, минуты и даты. Не говоря уже о более сложных, чем футбольные, новостях.

Пока она лежала в больнице, после неправильно прочитанного текста правительственного сообщения Луишу пришлось объясняться в ПИДЕ, а вызовы в пугающую Службу государственной безопасности мало способствуют развитию карьеры.

– Если бы одной твари тогда не приспичило на пустом месте упасть и выкинуть моего сына! – замахнулся на нее и сегодня муж. Но новая охрана телецентра быстро скрутила его где-то там за ее спиной.

– Это был и мой сын…

Пока она лежала в больнице, на телестанции с ее «золотого мальчика» слетела вся позолота. Последний младший редактор догадался, что сам Луиш не в силах связать двух слов и что за всем его умом и красноречием стояла жена и редактор Эва.

После ее возвращения ничего не наладилось – ни на работе, ни дома.

Луиша все реже ставили в эфир, ей все чаще давали писать тексты для других – отказаться она не могла, уволили бы обоих, и на что тогда жить, а плохо писать не умела. И все чаще приходилось просить в гримерной наборы театрального грима, списывая на детские представления в воскресной церковной школе, куда уже водили малышек, а на деле чтобы замазать синяки от его ударов.

– Тексты мне дрянные подсовывала! Другим писала правильные, а мне дрянные! Все ждала, чтобы подсидеть меня. Змею пригрел…

Где он успел выпить с утра, пока они с матерью и девочками ходили к причастию? Или с вечера не останавливался?

Как-то все совпало. Ее выкидыш, его запои, его карьерный спад, его ревность на пустом месте, его скандалы, доходящие до… «Порой хочется тебе изменить, чтобы хотя бы понимать за что!»

И так по нарастающей. Пока однажды четыре года назад в такой же предновогодний эфир в последний день 1969-го вошедший в студию директор Гонсальвеш, почесывая ладони, не сказал:

– Хватит другим тексты писать. Сегодня сама будешь вести программу.

Луиш на мгновение протрезвел:

– Нация ждет Торреш!

– И получит Торреш. Без паров алкоголя, – продолжая чесать ладони, ответил директор и вышел. Редактору титров осталось поправить только имя.

– В студии Эва Торреш.

Нация ждет Торреш…

# Примечания

1

«Барракуда», женщина, мертвая (порт.)