Олег Хлевнюк, Йорам Горлицкий
Секретари. Региональные сети в СССР от Сталина до Брежнева

© О. В. Хлевнюк, Й. Горлицкий, 2020, 2024

© Н. Эдельман, перевод с английского, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Вере

Введение

Что такое авторитарные режимы и как они функционируют? Каким образом разные страны переходят от одной формы авторитаризма к другой? В настоящей книге мы рассмотрим эти вопросы на примере одной из самых известных авторитарных систем XX века, но под определенным углом зрения. Авторы большинства работ о личной диктатуре, складывавшейся в Советском Союзе с 1930‐х годов, ставят в центр внимания ее вождя И. В. Сталина, имея для этого серьезные основания. Сталин на протяжении более чем двадцати лет обладал беспрецедентными возможностями, позволявшими ему определять политический курс, производить подбор кадров и контролировать систему надзора и репрессий. Однако при этом Сталин не был единственным автократом в СССР. Он опирался на значительный корпус низовых руководителей, прежде всего партийных секретарей в республиках, входивших в состав СССР, и региональных структурах (краях, областях, автономных образованиях)[1].

В свою очередь, и первые секретари местных парткомитетов, которые являются главными героями этой книги, не действовали в одиночку. Они опирались на сети, имевшие одновременно формальный и неформальный характер. С одной стороны, эти сети складывались из руководителей партийно-государственных структур, должностное положение которых во многих случаях определяло их место в сетевой иерархии. С другой стороны, сети строились на основании патрон-клиентских отношений и руководствовались в своих действиях не только формальными директивами, но также неформальными нормами групповой солидарности, иерархии и лояльности. Иначе говоря, такие сети не были простой совокупностью чиновников определенного уровня. Выступая в качестве руководящей группы, сети складывались как результат формальных назначений и неформальных предпочтений первых секретарей. В отдельных случаях из сетей исключались функционеры, занимавшие высокие должности, но включались представители менее значимых структур. Сети могли разделяться на конкурирующие фракции, но чаще всего консолидировались вокруг первых секретарей. В этой книге мы обращаем особое внимание на несколько аспектов этого явления. Первый – механизмы и методы формирования сетей. Во-вторых, нас интересуют, прежде всего, сети доверия, которые распространялись в условиях низкого уровня доверия, особенно характерного для сталинской эпохи. Наконец, мы исследуем проблему в динамике постепенного перехода от небольших асимметричных сетей в позднюю сталинскую эпоху к более разветвленным при Брежневе[2].

По своему положению первые секретари, возглавлявшие сети, существенно отличались от верховного лидера. Они находились под жестким контролем сверху. Они не располагали такими же, как Сталин, неограниченными возможностями принимать решения и применять массовые репрессии. Тем не менее они выступали как авторитарные руководители, имевшие немалое самостоятельное значение. Каждый из них управлял либо страной (советские республики формально являлись независимыми), либо регионом, порой достигавшим размера европейского государства. На протяжении ряда лет, нередко очень долго, они распоряжались судьбами миллионов людей и фактически имели широкие возможности для подавления недовольства и поощрения лояльности. Вместе с тем и региональная политика Сталина, и действия местных руководителей постепенно менялись. Военный и послевоенный этапы советской истории, как будет показано в книге, в этом отношении заметно отличались от 1930‐х годов.

Такие перемены приобрели новое качество в периоды, традиционно определяемые по именам новых лидеров, возглавлявших страну, – Н. С. Хрущева и Л. И. Брежнева. Именно эти три этапа – сталинский, хрущевский и отчасти брежневский – охватывает эта книга. Такое разделение не является искусственным. Как мы увидим, это были действительно разные стадии развития местных руководящих сетей. Хотя в той или иной мере они связаны некоторыми общими чертами, коренящимися главным образом в сталинском наследии.

Авторитарные местные руководители встречаются в разных современных политических системах, но отличительной чертой низового диктатора (автократа) служит то, что он действует в контексте центральной диктатуры (авторитарного режима)[3]. Это позволяет использовать для анализа низовых авторитарных сетей в числе прочего общие положения теории диктатур. Среди подходов, которые были особенно полезны для этой книги, нужно назвать исследование методов авторитарного контроля (сдерживания угроз со стороны масс) и авторитарного разделения власти (предотвращение угроз со стороны высших руководителей, окружавших авторитарного лидера)[4]. Мы полагаем, что для акторов, действующих внутри сетей, эта двойная задача – контроля и разделения власти – решалась не только в центре, но и на низовом уровне, хотя и претерпевала в последнем случае некоторые изменения.

Одним из краеугольных камней сталинской власти был страх, порождавшийся неприкрытыми репрессиями, но большинство низовых секретарей не могли позволить себе такую стратегию. Вместо этого они нередко были вынуждены прикладывать огромные усилия, чтобы подчинить руководящие сети более тонкими методами, чем сталинские. Что касается более широкого социального недовольства и антиправительственных выступлений, то они подавлялись силовыми ведомствами, подчинявшимися центральному руководству[5]. В большей или меньшей степени эти различия между центральными и местными методами контроля и подчинения наблюдались как в сталинский, так и в хрущевский и брежневский периоды.

Вместе с тем секретарям приходилось решать еще одну важную проблему, которая по определению не стояла перед центром: как отвечать на нажим сверху, касающийся как напряженных плановых заданий, так и интервенций с целью кадровых перестановок. Конечно, в советской централизованной системе существовали многочисленные способы противодействия центру и смягчения его требований при помощи неформальных соглашений и компромиссов[6]. Однако все это требовало немалых усилий.

В конечном счете типичная стратегия решения задач, встававших перед секретарями, заключалась в создании руководящих сетей, в той или иной степени основанных на доверии. В СССР это не было простым делом, поскольку взаимоотношения между людьми (в большей мере при Сталине, но и позже) нередко отравлялись подозрениями и недоверием. Такое возможное решение этой проблемы, как опора на клиентские, а тем более родственные связи, пресекалось формальной системой назначения кадров – номенклатурой[7]. Номенклатурные правила не допускали значительных групповых переводов кадров, связанных общностью карьеры и жизненного пути. Соответственно, секретарям обычно приходилось создавать свои сети с нуля. Выбиравшиеся ими стратегии имели нечто общее с формированием групп в иных общностях, характеризующихся низким уровнем доверия. Задача заключалась в том, чтобы обеспечить структурную зависимость своих сторонников и тем самым заложить фундамент их долгосрочной лояльности.

В данной книге описаны основные стратегии создания сетей. Во-первых, секретари могли воспользоваться контролем над региональной партийной организацией для применения различных степеней исключения – классического способа создания сетей. Исключения могли варьироваться от неформальных вариантов – изоляции и игнорирования в процессе принятия решений, недопущения на заседания – до партийных выговоров и исключения из партии. Во-вторых, секретари могли воспользоваться компрометирующей информацией в качестве рычага воздействия на своих коллег. Дефицит доверия иногда был настолько велик, что обладание компроматом парадоксальным образом становилось сравнительно надежной основой доверия[8]. Третья стратегия заключалась в карьерном продвижении работников через головы их коллег, имеющих большее право претендовать на освободившуюся должность. Многие секретари имели склонность окружать себя клиентами из числа работников, получивших такое внеочередное повышение. Нередко такие выдвиженцы, подвергавшиеся критике как своеобразные номенклатурные парвеню, в большей степени, чем другие, зависели от защиты со стороны патрона. В институциональном плане партия и ее исполнительное звено, региональный партийный аппарат, были хорошо приспособлены к решению всех этих задач в интересах секретаря.

Авторитаризм и институциональные изменения

Институтами называются регулярные практики (правила), определяющие взаимоотношения между людьми. Институты бывают более и менее значительными по масштабам, формальными и неформальными, политическими и экономическими и т. д., но для того, чтобы институт функционировал эффективно, нужно, чтобы его механизмы были четко определены и приняты (добровольно или вследствие принуждения) всеми вовлеченными в поле его действия акторами.

Если одна из целей данной книги – понять, как работали институты в СССР, то другая – выяснить, как они изменялись с течением времени. В центре внимания большинства работ об институциональных изменениях в условиях диктатуры находится переход от авторитаризма к демократии. Вместе с тем существует и такое новое направление исследований, как объяснение переходов (трансформаций) внутри авторитаризма[9]. Советский Союз в рассматриваемый в книге период демонстрировал пример серьезного внутрисистемного сдвига. С 1940‐х по 1970‐е годы в стране произошел переход от репрессивной автократии к олигархии с относительно невысоким уровнем репрессий. При этом встает вопрос более широкого плана: почему автократический режим, изначально отличавшийся резким дисбалансом власти между автократом и его окружением, эволюционировал в компромиссную автократию?[10]

Большинство исследователей, рассматривающих этот вопрос, как правило, ставят во главу угла смерть или устранение автократа. Согласно этой точке зрения, фактором, способствовавшим институциональному переходу от единоличного к коллективному правлению в Советском Союзе, послужила смерть Сталина наряду с другими изменениями – такими, как, например, расширение селектората, от которого зависят политики[11]. После открытия архивов у историков появилась возможность исследовать политические процессы, происходившие сразу после смерти Сталина, более предметно, с опорой на документы[12]. Однако таких документов все еще недостаточно, что тормозит комплексное изучение механизмов перехода, политических намерений и практик.

В одной из своих предыдущих книг мы показали, что ряд важных институциональных изменений на верхних этажах системы произошел еще при жизни Сталина. Они были результатом делегирования Сталиным ряда полномочий своим соратникам, прежде всего в Совете Министров СССР, руководящие комиссии которого работали достаточно автономно, не находясь под постоянным контролем вождя. Конечно, такое делегирование имело условный характер, поскольку Сталин оставил за собой право вмешиваться в работу любых органов и подвергать их реорганизации всякий раз, когда считал это нужным. В то же время делегирование было реальным и вполне институционализированным, поскольку подчинялось набору правил, понимавшихся ключевыми акторами и соблюдавшихся ими. Вряд ли это входило в намерения Сталина, но именно такие структуры выработали (или возродили) практику коллективного принятия решений, ставшую стабилизирующим фактором транзита после смерти вождя[13].

В данной книге мы изучаем аналогичный процесс, происходивший на региональном уровне. Диктатор условным образом делегировал власть своим представителям в регионах и союзных республиках. Условность делегирования заключалась в том, что секретари по истечении установленного срока расставались со своими должностями, а также в том, что диктатор при желании имел возможность снять любого из них и разрушить соответствующую сеть. Вместе с тем, как и в случае с высшими эшелонами власти, делегирование было институционализировано. Это повлекло за собой последствия, проявившиеся после смерти Сталина.

Зачем высшие советские лидеры делегировали власть? Большевики выстраивали государство, которое отличалось высоким уровнем централизации: ресурсы в нем распределялись центром, партийные функционеры вплоть до самого низкого, районного уровня формально назначались Москвой, а местным кадрам приходилось осуществлять регулярные кампании, инициированные сверху. Однако этот высокий уровень централизации ставил перед центром дилемму, которую обществоведы называют проблемой агентности[14]. В теории агентности проводится различие между формальными и реальными механизмами власти. Пусть диктатор восседает на вершине грандиозной властной структуры, но информация о возможностях и успехах функционеров на местах остается преимущественно на нижних уровнях[15]. Первые секретари, которых московские лидеры могли непосредственно контролировать, не обязательно обладали способностью добиваться нужных результатов, в частности потому, что не имели нужных связей в регионах и знания местных условий.

Делегирование власти было призвано решать такие проблемы и при Сталине, и в последующие годы. Типом делегирования была, например, коренизация – поощрение в определенных менявшихся рамках национальных элит, языков и культур. К разряду делегирования можно отнести терпимое отношение Сталина (не говоря уже о Брежневе) к сетям и покровительству, несмотря на периодические обличения подобных явлений. Эти тенденции развивались на протяжении всей советской истории, отличаясь на каждом ее этапе своеобразием.

Делегирование власти в пользу секретарей обставлялось различными институциональными предохранителями, включающими репрессии, нерепрессивные ротации, региональные выборы и сложную систему мониторинга и контроля. Эти предохранители служили причиной институциональных изменений, шедших десятилетиями и не прерывавшихся из‐за смены власти в Москве. В литературе в целом лучше всего исследованы механизмы и последствия репрессий, прежде всего сталинских. В центре внимания большинства работ стоит вопрос о том, каким образом репрессии использовались для решения проблемы авторитарного контроля[16]. Диктаторы прибегают к насилию с целью предотвращения угроз, исходящих со стороны масс, а после консолидации своей власти – для достижения иных приоритетных целей[17]. В то же время дальнейшего изучения требует вопрос о воздействии репрессий на правящую коалицию[18]. В числе прочего речь идет о переоценке своеобразного экономического подхода к пониманию диктатур, который предполагает, что ключевые взаимоотношения между диктатором и его ближним кругом сводятся к «договоренностям» или «сделкам» на основе добровольного обмена[19]. Имеющиеся на данный момент факты позволяют утверждать, что страх перед диктатором подавляет возможность формирования организованных группировок, способных на коллективные действия. Соответственно, не всегда стоит говорить о фракциях и тем более о торге между ними[20]. С точки зрения диктатора это может быть одним из главных преимуществ насилия.

Даже те исследователи, которые в целом признают воздействие репрессий на правящую коалицию при авторитаризме, зачастую рассматривают их как постоянный, неизменный внешний фактор, играющий роль «непременного и финального арбитра конфликтов»[21]. Однако уровень насилия может изменяться с течением времени, что как раз и наблюдалось в советской системе. В данной книге снижение размаха репрессий против номенклатуры, включая республиканских и региональных секретарей, связывается с институциональными инновациями, проявившимися еще при жизни Сталина.

Еще одним фактором институциональных изменений были региональные партийные выборы. Выборы по сей день остаются одним из самых загадочных и наименее изученных авторитарных институтов. В большинстве работ, посвященных этой теме, разбираются преимущественно случаи либерального авторитаризма, когда проводятся выборы на альтернативной основе, но при этом правящая элита складывается из четко обозначенных соперничающих группировок[22]. Применительно к советской истории анализу в основном подвергаются выборы в Верховный Совет или иные формы поощрения специфической советской фасадной демократии[23]. Мы также уделим внимание партийным выборам. Как и на государственных выборах, избиратели на региональных партийных конференциях не могли выбирать между несколькими кандидатами или устранить действующего партийного секретаря, особенно на областном или республиканском уровне. Однако одна из причин, по которой нужно относиться к таким выборам серьезно, – применявшаяся с определенного момента процедура тайного голосования[24]. Благодаря этому у делегатов конференций появлялась возможность определенной анонимности и протестного голосования против неугодных руководителей, включая первых секретарей.

Таким образом, партийные выборы занимали свое место в практиках советского управления регионами. Они позволяли Москве получать информацию об эффективности ее региональных представителей, о степени сплоченности региональных сетей и, соответственно, способности секретарей проводить в жизнь решения центра. Вместе с тем, как мы покажем, секретари научились использовать выборы в своих целях, что также стало источником определенных институциональных изменений.

Изучение институционального развития на региональном уровне полезно в двух отношениях. Во-первых, оно демонстрирует, что институциональные изменения не были полностью связаны с политикой центра. Во-вторых, исследуя разновидности институциональной эволюции, мы получаем возможность включить советский случай в контекст сравнительного анализа институтов. Эти новые подходы ставят в центр внимания не столько внешние потрясения (революцию, военное поражение или смерть вождя), сколько медленные эндогенные формы институционального развития[25].

Мультиэтническое государство

И Советский Союз, и предшествовавшая ему Российская империя объединяли многочисленные этноязыковые и этнорелигиозные общности. Советская политика в отношении этих групп являлась новым словом. По-видимому, ее самой заметной чертой являлось то, что в СССР так и не была сформулирована доктрина советской нации на общегосударственном уровне. Понятия нации и национальности институционализировались главным образом посредством создания национальных республик и других национальных образований[26]. Из этого не следует, что большинство территориальных единиц в СССР было сформировано по этническому принципу. Но там, где это происходило, местные руководители действовали с учетом национального фактора.

Чтобы разобраться в этом, следует принять во внимание два принципа советской национальной политики, направленной на контролирование национальных меньшинств. Во-первых, для предотвращения угрозы национализма, вызвавшего катаклизмы в европейских империях в эпоху Первой мировой войны, большевики предоставили крупным этническим меньшинствам Советского Союза собственные национальные территории. Во главе этих территорий были поставлены этнотерриториальные элиты; поощрялся национальный язык титульной этнической группы в качестве языка начального и среднего образования, а на первых порах и государственного языка. Эта политика во всей ее совокупности подпадает под зонтичный термин «коренизация»[27]. Второй принцип советской национальной политики был связан с классификацией граждан. Во внутренних паспортах, решение о введении которых было принято в конце 1932 года, имелась графа «национальность». Личная национальность определялась исходя из происхождения, а не места жительства. Аналогично системе территориальных наций личная национальность в СССР была институционализирована исключительно на низовом уровне: советские граждане поэтому не могли причислять себя к единой общности, которую можно было бы назвать советской нацией.

После Великой Отечественной войны эти две линии национальной политики слились воедино. В то время как в 1920‐х и в начале 1930‐х годов коренизация навязывалась центром – нередко к раздражению местных функционеров, особенно этнических русских, – постепенно она получала более значительную социальную поддержку со стороны титульных наций. «Коренизация сверху» постепенно сменилась «коренизацией снизу».

Каким образом эти тенденции могли сказаться на секретарях? Во-первых, коренизация подразумевала не только квоты на этнический состав местных элит, но и все более настойчивое требование, чтобы республиканские первые секретари принадлежали к титульной нации. В этом случае они располагали более широкими возможностями для консолидации местных сетей, могли общаться с населением на его языке. К середине 1950‐х годов имелось уже достаточно кадров из рядов титульных наций, чтобы эта политика стала возможной. В неславянских республиках в дополнение к первому секретарю, принадлежащему к титульной нации, назначался второй секретарь из славян. Второй секретарь контролировал расстановку кадров, контактировал с госбезопасностью и присматривал за первым секретарем, несколько ограничивая его полномочия[28].

Как и всем другим, руководителям национальных республик приходилось решать двойную проблему – авторитарного контроля и авторитарного разделения власти. Советская национальная политика давала им определенную фору в этом отношении. Руководители в национальных республиках могли решать проблемы авторитарного контроля и разделения власти, разыгрывая национальную карту и используя партию в качестве агента мобилизации[29]. Реагируя на потенциальные угрозы этой политики, центру приходилось действовать аккуратно, соглашаясь на различные уступки «допустимому национализму», а также местным сетям в случаях избрания новых первых секретарей[30].

Сопоставления

Советский Союз представлял собой однопартийное государство, принадлежавшее к той категории режимов «господствующей партии», которая во второй половине XX века охватывала около 60 % недемократических государств мира[31]. Их характерными чертами являлись долговечность, стабильность и устойчивость по сравнению с другими формами авторитаризма – такими, как военные или монархические диктатуры[32]. Существуют два конкурирующих объяснения такой устойчивости. Первое ставит во главу угла роль институтов[33]. Эмпирический анализ однопартийных государств показывает, что они менее подвержены путчам, организованным ближайшим окружением верховного руководителя, и восстаниям населения в целом[34]. На уровне авторитарного разделения власти малое число путчей объясняется существованием таких институтов, как политбюро, позволяющих вождю контролировать своих соратников[35]. На уровне авторитарного контроля незначительное количество народных восстаний приписывается институциональной способности правящих партий кооптировать инсайдеров, связывать их зависимостью от партийной службы и партийного старшинства, следствием чего становится долгосрочная ставка на выживание режима[36].

Конкурирующий набор объяснений связан с историческими корнями революционных режимов[37]. Самые долговечные однопартийные режимы складываются в период длительного насилия – во время гражданских или освободительных войн. Идентичности, нормы и организационные структуры, сформировавшиеся в ходе продолжительных конфликтов, имеющих идеологическую основу, способствуют консолидации партийных границ, мобилизации массовой поддержки и сплочению правящего слоя. В случае Советского Союза было не одно, а два потрясения такого рода. Вслед за Гражданской войной после большевистской революции последовала Великая Отечественная война, сыгравшая критическую роль в продлении жизненного цикла советской власти.

Факты, представленные в данной книге, указывают на ряд возможных способов уточнения обоих подходов. Мы показываем, что своей устойчивостью советская система во многом была обязана адаптируемости институтов, их способности к изменениям. Власть регионального партийного секретаря опиралась как на политические исключения, так и на разные формы кооптации, делавшие ее более устойчивой.

К числу политических исключений относилось прежде всего лишение членства в партии. В первые два десятилетия советской власти происходили значительные партийные чистки, часто связанные с масштабными арестами. Наиболее значительные исключения наблюдались в 1933–1935 годах, когда партийные билеты потеряли соответственно 10,2, 7,8 и 12,7 % коммунистов, числившихся на начало года[38]. В 1939 году массовые чистки были формально прекращены[39]. Тем не менее исключение отдельных членов партии продолжалось, хотя теперь оно происходило на индивидуальной основе. Конец массовых чисток и резкий рост численности коммунистов – с 2,3 млн в 1939 году до 5,76 млн в 1945 году и 14 млн в 1970‐м – привел к тому, что после 1939 года из партии никогда не исключалось более 3 % ее членов в течение одного календарного года[40].

Динамика исключений из партии, как и массовых репрессий, значительных в 1930‐х годах и сокращавшихся в последующие, может служить индикатором появления условий для формирования региональных сетей. Большие чистки предвоенного периода привели к уничтожению целого поколения партийно-государственных функционеров[41]. Второе поколение сталинских секретарей, получивших свои должности в результате чисток, начинало карьеры в ситуации дефицита доверия и слабости институтов, служащих опорой в карьерном росте[42]. Для того чтобы понять стратегию региональных партийных функционеров, полезно обратиться к работам, посвященным сотрудничеству в других ситуациях слабого доверия. Одно из решений состояло в том, чтобы допускать в свое ближнее окружение лиц, явно скомпрометированных в каком-либо отношении[43]. Это можно было делать при помощи внеочередного продвижения по должности, обеспечивая лояльность таких награжденных не по заслугам работников, или путем манипулирования компроматом, «темными пятнами» в их биографии[44]. Важной основой построения региональных сетей могла служить круговая порука, складывавшаяся в результате совместного нарушения правил и законов для достижения определенных целей[45]. Это предполагало неформальное исключение из сетей тех функционеров, которые не пользовались необходимым доверием, несмотря на то что продолжали занимать должности в аппарате. Соответствующие случаи также будут рассмотрены в книге.

Региональные аспекты советской политической истории

Содержательно наша книга пересекается с корпусом работ, посвященных советской политической истории и охватывающих несколько направлений исследований. Еще в 1958 году появилась известная книга Мерла Фэйнсода, основанная на материалах Смоленского архива[46]. Она показала сложность и определенную автономность социально-политических процессов на уровне региона в довоенные годы. В дальнейшем эти наблюдения были радикализированы. Ряд исследователей в разной мере развивали идеи о независимости и политическом влияния местных секретарей, о роли патрон-клиентских сетей[47]. До крайних пределов эти утверждения были доведены в работах, представлявших массовые операции НКВД СССР 1937–1938 годов как дело рук региональных руководителей, возобладавших над Сталиным, который так и не смог реализовать свое намерение демократизировать страну и покончить со злоупотреблениями чиновников[48].

Ради краткости укажем только на один из тезисов, отличающих нашу книгу от этих публикаций. Исходной точкой указанных построений о слабом диктаторе и сильных секретарях, как правило, являются высказывания Сталина на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года, осуждающие подбор кадров «с точки зрения личного знакомства, личной преданности, приятельских отношений», что порождало «независимость от местных организаций… и некоторую независимость от ЦК»[49]. В этом упреке усматривают признак неприязни Сталина к региональным политическим сетям и свидетельство силы этих сетей, которая реально беспокоила вождя. Мы же полагаем, что заявления Сталина о непотизме и семейственности были формальными дополнительными обвинениями против старой партийной гвардии, уничтожение которой началось накануне февральско-мартовского пленума и с новой силой продолжилось после него по иным политическим причинам[50].

Наш подход к этой проблеме основывается не только на собственных исследованиях, но также и на значительной историографической традиции. После открытия архивов появилось большое количество работ, демонстрирующих централизованный характер массовых операций НКВД и чисток партийно-государственного аппарата, в том числе в регионах, а также политическое бессилие секретарей, неспособных защитить от уничтожения ни себя, ни свое окружение[51]. Что касается неформальных сетей и связей, то, как показано в литературе, Сталин относился к ним вполне терпимо и осознавал неизбежность их появления. После каждой волны политических чисток, как до, так и после войны, происходило восстановление руководящих сетей на традиционных для советской системы патрон-клиентских принципах[52].

В целом, не прельстившись сенсационными (а поэтому всегда выигрышными) построениями о «слабой диктатуре» и всесильных секретарях-олигархах, историки, следуя источникам, занимались изучением реальных феноменов региональной политики и развития. Условно эту литературу можно разделить на несколько тесно взаимосвязанных и постоянно пересекающихся направлений. Одно из них составляют работы о механизмах взаимодействия центра и регионов, о динамике номенклатурной и региональной политики, о формировании корпуса региональных кадров и ротациях в их рядах[53]. Активно продолжается детализация этих процессов посредством обращения к практикам административно-политической повседневности в отдельных областях и республиках, к деятельности их руководителей и т. д.[54] Изучаются характеристики советской номенклатуры и ее регионального корпуса как социальной группы: состав, образ жизни, материальные привилегии (формальные и присваиваемые), злоупотребления и т. д.[55] На основании материалов прокуратуры и партийного контроля исследуется феномен судебного иммунитета членов партии в целом и руководителей в особенности[56]. Давнюю традицию имеют исследования регионального управления экономикой, взаимодействия периферии с центром по экономическим вопросам, роли секретарей как координаторов междуведомственного взаимодействия на подчиненных им территориях[57].

Чтобы четче обозначить отличие нашей книги от этих важных исследований, рассмотрим один конкретный пример: подходы Джерри Хафа в его пионерской книге «Советские префекты».

При чтении этой книги спустя более чем полвека после ее издания (1969) невозможно не поражаться амбициозности исследования, а также глубине и тонкости проникновения в смыслы текстов, публиковавшихся в центральной и провинциальной советской печати[58]. Хотя формально работа Хафа посвящена роли местных партийных органов в управлении промышленностью, автор в действительности ставит перед собой более широкие задачи, включая объяснение природы политической власти и источников политических изменений в СССР. Хаф полагает, что действия первых секретарей обкомов определялись необходимостью выполнения плана[59]. При этом он раскрывает не только структуру этих стимулов, но и причины изменений в составе самих кадров. Он показывает, как потребность в кадрах, обладавших технической и административной квалификацией и владевших навыками взаимодействия и согласований, вела к росту среднего уровня образования секретарей обкомов.

Несмотря на проницательность Хафа, мы отступаем в ряде существенных моментов от подхода, используемого в его книге. Хаф изображает партию как арбитра в столкновениях между ведомствами и координатора их усилий[60]. Нас больше интересует вопрос, как поддерживалась власть местных партийных структур, как формировались сети, позволяющие решать те задачи, которые анализируются в его книге[61].

Во многих отношениях наша книга продолжает традицию исследования формальных и неформальных практик конструирования региональных сетей, часто в политически опасном окружении; взаимодействия первых секретарей с различными группами региональных руководителей; патрон-клиентских отношений на местном уровне и т. д.[62] Опираясь на новые источники, мы пытаемся сделать шаг вперед в этом направлении, исследуя механизмы формирования долгосрочной лояльности и трансформацию сетей на протяжении нескольких десятилетий, от Сталина до Брежнева.

Метод

Отправной точкой данного проекта служило предположение, что стратегия региональных и республиканских секретарей основывалась на установлении определенных отношений в зависимых от них внутренних сетях. Однако уловить эти процессы методами исторического исследования непросто. Конечно, стратегии и результаты формирования и работы сетей были в той или иной мере известны уже современникам событий. Они находили отражение, например, в художественной прозе и публицистике, в специфических сатирических изданиях, обличавших некоторых низовых руководителей. Открытые источники позволяли распознать некоторые практики регионального руководства – в частности, использование многочисленных уполномоченных, выступавших движущей силой регулярных кампаний, которые составляли важную часть административной повседневности аппарата. Однако для более глубокого понимания проблемы, как и в других случаях, необходимо было обратиться к архивной служебной документации соответствующих структур. Этим историки и занялись после того, как архивы оказались в какой-то мере открыты.

Поиск соответствующих документов облегчает высокий уровень бюрократизации советской системы, в результате чего от нее остался обширный бумажный след. Среди многочисленных документов особое значение для изучения реальных, как правило неформальных, процессов развития сетей имеют свидетельства о конфликтных ситуациях[63]. В конфликтах проявлялись те черты институтов и акторов, которые обычно скрыты от посторонних наблюдателей, не проявляются до тех пор, пока внутренними пружинами обострения противоречий не выносятся на поверхность. Особое значение в этом смысле имело вторжение в конфликты внешних сил, в нашем случае московских контролеров. Они опрашивали участников конфликтов, составляя объемные докладные записки и справки для своего руководства в столице. Противоборствующие стороны в такие моменты пускали в ход все возможные аргументы, не стесняясь раскрытия ранее скрываемых фактов о жизни и взаимодействии в сетях. Именно поэтому сами секретари старались не доводить дело до конфликтов. И именно поэтому историки могут быть благодарны тем секретарям (а таковых было немало), которым это не удавалось. С учетом упора на конфликты как отправную точку для изучения сетей мы обращали особое внимание на обстоятельства, при которых первые и вторые секретари региональных и республиканских комитетов лишались своих должностей.

Вместе с тем очевидная опасность сосредоточения на источниках, отражающих конфликты, состоит в том, что в поле зрения историка попадают преимущественно сети определенного рода, то есть главным образом конфликтные. Для элиминирования этой односторонности мы изучали регионы, занимающие разные положения на своеобразной шкале скандалов, включая те, где разного рода неизбежные конфликты не перерастали в открытое противостояние. Для изучения всего разнообразия сетей или одних и тех же сетей, находящихся в состоянии конфликта и бесконфликтности, использовались традиционные источники: рутинная документация партийных комитетов, мемуары, справочные биографические материалы. В целом, для того чтобы избежать ошибки отбора, мы ориентировались на сравнительный подход, в рамках которого сетям, склонным к конфликтам, противопоставлялись спокойные (как и сети, занимающие в этом смысле промежуточное положение), крупным регионам – мелкие, этническим – различные типы неэтнических территорий, преимущественно городским – преимущественно сельские.

Если бы наша единственная цель заключалась в определении признаков низового авторитаризма, у нас бы получилась искаженная картина различных типов руководства в масштабах страны. Чтобы более точно отразить характер региональных сетей, мы противопоставляем региональному авторитаризму две другие модели. При этом с самого начала необходимо отметить, что все три модели представляют собой идеальные типы, состоящие из набора различных элементов. С абсолютной точностью им не соответствует ни одна из изученных сетей, хотя большинство из них явно тяготеет к той или иной из сконструированных нами систем.

В основу второй категории сетей и, соответственно, возглавлявших их секретарей положено понятие спорного автократа. Различие между низовым диктатором и спорным автократом примерно вписывается в более широкую теоретическую рамку различения между утвердившейся и оспариваемой автократиями. В то время как в первой лидер приобрел достаточную власть для того, чтобы не опасаться серьезной угрозы со стороны своего ближнего окружения, вторая представляет собой качественно иную форму разделения власти, при которой лидер все еще подвержен такой угрозе[64]. Но при этом, конечно, между оспариваемой автократией на общегосударственном и региональном уровнях существовала кардинальная разница. В первой правящая коалиция способна сместить вождя (что произошло в СССР с Хрущевым). Во второй члены сети могут чинить лидеру помехи и причинить фатальный ущерб его репутации, но не в состоянии избавиться от него без санкции центра.

Каковы эмпирические признаки секретаря, которого мы относим к категории спорного автократа? Такой секретарь, обычно воспринимаемый как пассивный и слабовольный деятель, нередко вынужден вести в своем регионе борьбу с влиятельными альтернативными сетями. Нередко он не в состоянии назначать и избавляться от работников из числа собственной номенклатуры, настоять на принятии определенного решения. Руководители районного уровня способны успешно добиваться от него снижения плановых заданий. Он не умеет «решать вопросы», то есть лоббировать интересы региона в Москве. Более или менее открыто его критикуют на партийных заседаниях и в кулуарах. Покидая свой пост, он редко сохраняет место в номенклатуре.

Низовые диктаторы и спорные автократы являлись двумя ключевыми типами секретарей в конце сталинской эпохи. Однако уже тогда наблюдаются признаки формирования третьего идеального типа секретаря, получившего распространение при Хрущеве и особенно при Брежневе. Таких секретарей мы будем называть партийными губернаторами. В противоположность спорным автократам, партийные губернаторы контролировали свои сети и назначения в пределах своей собственной номенклатуры. В отличие от низовых диктаторов, партийные губернаторы возглавляли организации, скреплявшиеся системой норм. Во-первых, норм старшинства, в силу чего функционеры росли в чинах постепенно, нередко в соответствии с продолжительностью пребывания в рядах номенклатуры. Хотя партийные губернаторы были способны избавиться от отдельных подчиненных, укоренившиеся нормы старшинства ограничивали их возможности, когда речь шла о продвижении одних чиновников через головы других или о проведении увольнений. Во-вторых, партийные губернаторы, в отличие от низовых диктаторов, действовали в среде, где в большей мере укоренились нормы компромиссов и «товарищеского отношения» к кадрам как важные инструменты скрепления сетей.

Источники

Как известно, характерная черта современных исследований различных проблем советского прошлого – привлечение широкого круга ранее недоступных источников, прежде всего архивных. Эта книга также использует эти преимущества. Она построена, прежде всего, на материалах партийного делопроизводства. Большое значение имели документы отделов ЦК ВКП(б) – КПСС, прежде всего тех, которые контролировали местные партийные организации и их кадры[65]. Сотрудники ЦК периодически проводили проверки и составляли соответствующие отчеты, разбирались в конфликтных ситуациях и в связи с этим давали развернутые характеристики местных руководителей, их взаимоотношений и методов работы[66]. Наряду с этим изучались сотни стенограмм и протоколов заседаний партийных конференций и пленумов обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик, бюро соответствующих партийных комитетов. Эти документы в обязательном порядке высылались в Москву и откладывались в секторе информации организационно-инструкторского отдела и других отделов, наследовавших ему[67]. Выявление иных документов, отражавших повседневную деятельность обкомов, было проведено в ряде региональных архивов[68]. Широко использовались документальные публикации и справочные издания последних десятилетий, в которых содержится важная информация о деятельности партийных структур, о важных кампаниях, влиявших на региональную политику центра, биографические данные региональных руководителей[69].

Все это позволило не только исследовать взаимодействие центра и региональных сетей, но и, что было особенно важно в нашем случае, собрать достаточно материалов для изучения самих сетей, механизмов их формирования и функционирования, внутренних конфликтов и эволюции.

Мы понимаем, что к партийным материалам, как и к другим источникам, нужно подходить с осторожностью. Многие из них были сильно формализованы и нацелены на сокрытие реальных фактов от вышестоящего руководства[70]. Они подвергались редактированию в соответствии с политическим моментом. По возможности мы старались помещать документы в их социальный контекст и интерпретировать их с учетом зафиксированных в исследовательской литературе представлений о том, как работала советская политическая система. Избыточная зависимость от партийных архивов влечет за собой также очевидную угрозу общего порядка. Исследователь может настолько «вжиться» в документы, что начнет смотреть на события глазами партийной бюрократии. В качестве некоторого противовеса этой опасности мы дополнили партийные источники документами государственных ведомств – Совета Министров и Прокуратуры СССР, мемуарами, написанными в посткоммунистическую эпоху, и небольшим количеством интервью.

Следует сказать, что при этом остаются важные лакуны. Главная из них связана с материалами госбезопасности, которые за редким исключением (Балтийские государства, Украина) недоступны и, по всей видимости, останутся таковыми в обозримом будущем. В том, что касается работы органов госбезопасности и их взаимодействия с партией, нам приходилось использовать немногочисленные косвенные свидетельства из партийных документов. При всей ограниченности такой подход позволил зафиксировать некоторые важные тенденции взаимодействия партии и госбезопасности на местном уровне. Хотя более широкий доступ к соответствующим документам является важным резервом для углубления наших знаний об исследуемом в книге предмете.

Обзор книги

Три из четырех частей нашей книги (I, III и IV), расположенные в хронологическом порядке, относятся к периодам правления сменявших друг друга вождей в Москве, а часть II посвящена короткому междуцарствию после смерти Сталина.

В первой главе рассматривается процесс формирования и некоторые общие характеристики когорты партийных секретарей, выдвинувшихся к власти после террора 1930‐х годов. Политические траектории и опыт этого второго поколения сталинских секретарей определялись стремительным выдвижением на руководящие посты, решением сложнейших задач в условиях войны, относительной послевоенной стабилизацией номенклатуры, только периодически прерываемой отдельными акциями репрессивных чисток и устрашения. Во второй главе представлен тип секретаря-диктатора сталинского периода, изучаются методы, при помощи которых такие секретари создавали свои сети.

В третьей главе мы покажем, что, несмотря на значительную власть, которой обладали секретари, они были ограничены различными институциональными сдержками. С одной стороны, они разделяли полномочия управления с директорами крупных предприятий, региональными руководителями советских органов, госбезопасности и т. д. С другой – периодически подвергались давлению снизу, со стороны актива[71], что наглядно проявлялось в периоды выборных кампаний, но не только. Низовые автократы так или иначе адаптировались к этим вызовам.

В четвертой главе на основании документов о материальном положении местных руководителей и их неформальном судебном иммунитете углубляются представления о номенклатуре как особой социальной группе в советском обществе.

Хотя в первую очередь мы уделяем внимание региональному уровню, в какой-то момент – после смерти Сталина – повествование ненадолго переключается на события, происходившие в центре. Пятая глава посвящена борьбе за власть в Москве и ее влиянию на политическую среду, в которой действовали секретари. В шестой главе мы возвращаемся на региональный уровень с целью изучения различных способов, которыми секретари и сети реагировали на новые импульсы, поступавшие сверху в послесталинское время.

В седьмой главе мы обратимся к национальным республикам. В ней будет показано, каким образом принципы советской национальной политики использовалось республиканскими руководителями для решения проблем авторитарного контроля и разделения власти путем этнической мобилизации. Важная часть этой главы – реакция Москвы на эти тенденции.

В восьмой главе анализируются последствия хрущевского способа решения проблемы агентства в условиях кампаний, пропагандирующих экономические скачки, и в контексте определения административно-политических приоритетов управления экономикой. В ответ на «эпидемию» фальсификаций и приписок в 1960–1961 годах последовала радикальная кадровая чистка. Она стала важным моментом во взаимоотношениях между центром и регионами и заложила предпосылки более уступчивой политики Брежнева, сменившего Хрущева.

Девятая глава посвящена ходу и воздействию на сети разделения аппарата по отраслевому принципу, предпринятого в последний период правления Хрущева. В ней утверждается, что сформировавшиеся до реорганизации сети продемонстрировали заметную устойчивость, несмотря на формальное разделение. Воссоединение аппарата, как показано в десятой главе, было одной из первых контрмер, проведенных новым руководством страны. Одновременно в русле новой политики отношения к кадрам, проводившейся при Брежневе, принципы коренизации были распространены на славянские республики, изменилось соотношение между кооптацией, репрессиями и политическим исключением. Эти процессы изучаются с точки зрения развития местных сетей и их руководителей.

В последней главе мы увидим, что старые методы решения проблем авторитарного контроля и разделения власти на низовом уровне не могли работать в новых условиях. Вместо них в сетях получили поддержку формальные и неформальные нормы, ориентированные на рутинные способы поддержания кадровой стабильности – в частности, выверенную систему старшинства, основанную на постепенном повышении в чинах, и сокрытие разногласий.

В заключительной части мы показываем, каким образом используемые в нашем исследовании подходы можно применить для сравнения Советского Союза с другими политическими системами.

Эта книга является переработанной версией издания: Gorlizki Y., Khlevniuk O. Substate Dictatorship: Networks, Loyalty, and Institutional Change in the Soviet Union. London, New Haven: Yale University Press, 2020.

Часть I. Сталин

Глава 1
Второе поколение сталинских секретарей

Во второй половине 1930‐х годов в СССР была проведена масштабная чистка номенклатурных руководителей, которую вполне можно назвать кадровой революцией. Герои этой книги – партийные секретари – были одной из первых ее жертв. На смену действовавшему в 1920‐х – первой половине 1930‐х годов поколению местных руководителей пришло следующее. Этих секретарей, прямых выдвиженцев Сталина, с большим основанием, чем предыдущих, можно называть сталинскими.

Массовая ротация кадров, проведенная с помощью репрессий, затронула все слои руководящих работников как в центре, так и на периферии. Эти события, ставшие трагедией для одних и открытием новых горизонтов для других, имели свою специфику в различных звеньях партийно-государственного аппарата, но одинаковую для всех общую предпосылку. Репрессии традиционно рассматриваются как ключевой механизм утверждения и последующего укрепления единоличной диктатуры. Это, конечно, не означает, что масштабы чисток держались на определенном высоком уровне, например заданном в 1937–1938 годах. Чтобы выполнять свою функцию, террор должен быть постоянным, но при этом волнообразным, двигаться от высокой интенсивности к рутинной «умеренности». Иначе раньше или позже он разрушит саму диктатуру и лишит ее необходимой базовой стабильности и предсказуемости. Судьба сталинских функционеров, выдвинувшихся на волне террора 1930‐х годов, служит хорошим примером этой тенденции. Несмотря на периодические чистки, в целом они сохранили и даже упрочили свои позиции как реальная сила советского политического процесса. Достаточно сказать, что именно это поколение руководителей управляло страной вплоть до 1980‐х годов.

В этой главе будет изучаться та часть общей стабилизации сталинской номенклатуры, которая касается корпуса региональных и республиканских руководителей – первых секретарей. В отличие от своих предшественников, большинство из них не только выжили физически, но к концу сталинского правления повторили тот путь консолидации, который прошли секретари революционного поколения, уничтоженные в 1930‐х годах. Этот процесс определялся многими факторами, важнейшими из которых были, несомненно, политика Сталина и его представления о необходимом соотношении репрессий и номенклатурной стабильности. Теоретически ничто не мешало Сталину повторить массовую чистку предвоенного периода, но он этого не сделал.

Большая чистка. Цели и причины

Сформировавшийся ко второй половине 1930‐х годов слой региональных руководителей в значительной мере отражал характерные черты советской партийно-государственной номенклатуры в целом. Как показывает таблица 1, по состоянию на февраль 1937 года из 166 первых и вторых секретарей обкомов, крайкомов и ЦК национальных компартий ВКП(б) 38,6 % вступили в партию до 1917 года и во время революции, а 41,6 % – в годы Гражданской войны[72]. Таким образом, основная масса секретарей принадлежала к кругу старой партийной гвардии. Лишь незначительное их количество вступило в партию в годы борьбы с оппозициями, то есть в начальный период утверждения Сталина у власти. В целом это поколение региональных руководителей поддержало слом нэпа, активно участвовало в проведении коллективизации, форсированной индустриализации и репрессий. Однако их лишь отчасти можно было назвать сталинскими выдвиженцами. Свои позиции местные секретари, как и другие функционеры, занимали по праву участия в революционной борьбе и, следовательно, принадлежали к той части большевиков, которые скорее пошли за Сталиным, чем получили от него власть[73].

Таблица 1. Распределение секретарей обкомов, крайкомов и ЦК национальных компартий по партийному стажу (в %)

Составлено по: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 278. Л. 19–20; Ф. 477. Оп. 1. Д. 41. Л. 72 об. В 1937 году учитывались 166 первых и вторых секретарей обкомов, крайкомов и ЦК национальных компартий, в 1939 году – 333, это все секретари обкомов, крайкомов и ЦК национальных компартий (первые, вторые, третьи и секретари по пропаганде).

a Так эта категория называлась в документах. Очевидно, в нее включались большевики, пришедшие в партию в 1917 году.

b В 1937 году учитывалась категория 1924–1927 годов.

c В 1937 году учитывалась категория 1928–1931 годов.

Важной особенностью первой половины 1930‐х годов была относительная стабильность корпуса номенклатурных руководителей, включая региональных. Например, многие первые секретари региональных комитетов занимали посты в течение продолжительного времени. С 1929 года до снятия в 1937 году Западным обкомом руководил И. П. Румянцев (в партии с 1905 года), Уральским (Свердловским) обкомом – И. Д. Кабаков (в партии с 1914 года), Сибирским (Западно-Сибирским) краем – Р. И. Эйхе (в партии с 1905 года), Бурят-Монгольским обкомом – М. Н. Ербанов (в партии с 1917 года). Первый секретарь Чувашского обкома, член партии с 1917 года С. П. Петров находился на должности в 1926–1937 годах. С 1930 по 1937 год Северо-Кавказский (Азово-Черноморский) край возглавлял Б. П. Шеболдаев (член партии с 1914 года). К началу чистки в 1937 году был достаточно стабильным состав корпуса секретарей республиканских компартий. Ряд республиканских секретарей входил в число «долгожителей». C 1928 года занимал свой пост первый секретарь ЦК компартии Украины С. В. Косиор, с 1929 года – А. И. Икрамов (Узбекистан), с 1930 года – Я. А. Попок (Туркменистан), с 1931 года – Л. П. Берия (Грузия)[74].

Важно также подчеркнуть, что перемещения руководителей регионов в первой половине 1930‐х годов осуществлялись, как правило, не репрессивными методами, а путем передвижек внутри номенклатурной системы кадров. Так, снятый с должности первого секретаря Казахского крайкома партии в 1933 году Ф. И. Голощекин, один из виновников страшного голода в Казахстане, был назначен на высокий пост в СНК СССР. Первый секретарь Сталинградского крайкома В. В. Птуха, которым были недовольны в Москве, был перемещен на менее престижную, но все же высокую должность второго секретаря Дальневосточного крайкома ВКП(б). Первого секретаря ЦК Компартии Таджикистана Г. И. Бройдо в 1934 году перевели на должность заместителя наркома просвещения РСФСР и т. д.

Таким образом, секретарский корпус в первой половине 1930‐х годов в значительной степени состоял из тех, кто вступил в партию до революции, в годы революции или Гражданской войны. Это был относительно стабильный контингент, защищенный номенклатурными привилегиями. Помимо подчинения формальной иерархии, он опирался на развитые неформальные связи, патрон-клиентские отношения и круговую поруку («семейственность»)[75]. Первые секретари региональных партийных комитетов являлись, с одной стороны, формальными и неформальными лидерами в местных руководящих сетях, а с другой – сами входили в неформальные сообщества, группировавшиеся вокруг отдельных высших лидеров, членов Политбюро. Такая система облегчала лоббирование региональных интересов и усиливала административные возможности секретарей[76]. Наличие подобных признаков, характерных не только для региональных руководителей, но и для партийно-государственной номенклатуры в целом, очевидно. Вопрос, однако, заключается в том, как трактовать подобные факты. Вернее, можно ли говорить о том, что местные руководители, представлявшие один из важных отрядов номенклатуры и игравшие к середине 1930‐х годов важную политическую роль, были способны хотя бы в какой-то степени диктовать свои условия Сталину, уже достигшему с их же помощью единоличной власти.

В случае положительного ответа на такой вопрос не только общие, но и конкретные причины кадровой революции второй половины 1930‐х годов приобретают четкие черты. Секретари представляли непосредственную угрозу власти Сталина и поэтому были уничтожены. Некоторые материалы, обосновывающие подобную точку зрения, были обнародованы в период хрущевской оттепели. Продвигая тезис о сопротивлении партии сталинскому произволу, советская пропаганда ссылалась на ряд фактов, не подтвержденных документами. В известном докладе на ХХ съезде партии Н. С. Хрущев утверждал, что сталинским репрессиям противодействовал один из самых влиятельных региональных руководителей П. П. Постышев[77]. Широкую известность приобрел апокриф о попытках группы старых большевиков заменить Сталина С. М. Кировым на посту генерального секретаря на XVII съезде партии в 1934 году. С этим связывалось убийство Кирова как лидера, потенциально противостоящего Сталину[78].

Новый импульс предположениям о значительной политической силе партийных секретарей придали работы западных «ревизионистов», занимавшихся проблемами террора. Они утверждали, что центр слабо контролировал региональных руководителей, обладавших значительными возможностями для продвижения своих политических интересов[79]. Несмотря на маргинализацию этой линии «ревизионизма» под напором открывшихся архивных источников, она сохраняет некоторые позиции, о чем нами уже было сказано во введении. В соответствующих работах говорится о конфликте между центром и регионами как активном противостоянии двух равнозначных сил, о слабости Сталина, вынужденного менять свои решения по кардинальным вопросам под давлением региональных секретарей. Приверженцы таких версий не исследуют феномен кадровой чистки, однако фактически подводят читателя к очевидному выводу: репрессии против номенклатуры были логичным результатом борьбы Сталина с чиновниками, которые в противном случае могли одержать верх и разрушить саму централизованную систему власти.

Вместе с тем обращение к документам лишает основания подобные гипотетические схемы. Приверженцами версии слабого Сталина до сих пор не представлено ни одного реального факта, прямо или косвенно подтверждающего их правоту. Непонятно, как неформальные связи и круговая порука конвертировались в политическое влияние секретарей. Патрон-клиентские отношения на региональном уровне в некоторой мере препятствовали проверкам центра и смягчали возможные санкции против местных чиновников, в связи с чем развитые горизонтальные связи логично рассматривать скорее как следствие агрессивности центра, чем его слабости. Реальный политический ресурс могли бы иметь вертикальные контакты между региональными секретарями и членами высшего советского руководства. Такие устойчивые связи действительно потенциально ограничивали единоличную диктатуру в пользу коллективного руководства. Однако и в этом случае партийные секретари не выступали самостоятельной силой, а лишь следовали за своими патронами из Политбюро.

Для вынесения обоснованных суждений о балансе сил в системе центр – регионы первой половины 1930‐х годов необходимы не общие указания на наличие развитого клиентелизма и злоупотреблений властью местных чиновников (что очевидно), а изучение практик реализации властных полномочий, контроля и принятия ключевых решений. Но именно такие исследования опровергают теорию слабого центра и сильных регионов. Длительные поиски в архивах не выявили реальных принципиальных решений, навязанных Сталину партийными секретарями. Точно так же нет свидетельств о серьезном блокировании ключевых инициатив центра на региональном уровне. Общие установки сталинского курса не подвергались сомнению и принимались к исполнению. Немаловажным свидетельством этого была, в конце концов, легкость и быстрота, с которой Сталин уничтожал самих партийно-государственных функционеров, совершенно не способных защитить даже самих себя.

Важно подчеркнуть, что в руках Москвы тогда находились все рычаги многоканального, дублирующего контроля. Многочисленные партийно-государственные структуры (госбезопасность, прокуратура, партийный и советский контроль, центральные хозяйственные ведомства), конкурируя друг с другом, снабжали центр разнообразной информацией, стремясь продемонстрировать свою эффективность и бдительность[80]. Само состояние региональных руководящих сетей не было столь прочным и монолитным, как иногда кажется на основании материалов о разоблачительных примерах «семейственности» и клиентелизма. Обычным явлением были многочисленные конфликты («склоки», как их тогда называли) между группами чиновников, а также руководителями регионов и представителями центральных ведомств на местах[81]. Эти внутренние противоречия лишь усиливали действенность контроля и интервенций Москвы в регионах.

Таким образом, известные сегодня факты позволяют охарактеризовать систему власти, сложившуюся в первой половине 1930‐х годов, как единоличную диктатуру с незначительными элементами «коллективного руководства». Роль Сталина была ведущей, а его власть – очень сильной. Вместе с тем вождя окружали относительно влиятельные соратники. Принятие принципиальных государственных решений в большой мере зависело от него, но осуществлялось во многих случаях коллективно. Значительную роль в политическом и административном процессе играло согласование интересов различных ведомств и группировок. Вокруг членов Политбюро формировались сети клиентов из чиновников среднего уровня (руководители регионов, ведомств), составлявших костяк ЦК партии, достаточно регулярно заседали формальные коллективные органы власти[82]. Все это до некоторой степени сдерживало Сталина и служило основой относительной стабильности в партийно-государственном аппарате.

Основанная на таких принципах система власти обеспечила как форсированную коллективизацию и индустриальный скачок первой пятилетки, так и реализацию более сбалансированного курса в 1934–1936 годах. Однако логика полной консолидации единоличной власти вела Сталина к уничтожению старой номенклатуры и выдвижению нового поколения руководителей, не связанных с традициями старого партийного «демократизма».

Окончательную программу кадровой революции Сталин сформулировал в известных выступлениях на пленуме ЦК ВКП(б) в марте 1937 года[83]. Судя по этим высказываниям, а также действиям Сталина в 1935–1937 годах в отношении старого поколения функционеров, у него могли складываться разные комбинации страхов. Что бы ни говорили эти люди с высоких трибун и как бы ни клялись в верности вождю, они хорошо помнили о недавней относительной внутрипартийной демократии и решающей роли не только Политбюро, но и пленумов ЦК. Вряд ли Сталин всерьез верил, что они были реальными или потенциальными шпионами и агентами Гитлера. Однако он вполне мог представлять себе ситуацию, когда в условиях кризиса (например, военных осложнений) встал бы вопрос о консолидации партии и возвращении к оправдавшей себя модели коллективного руководства периода Гражданской войны. Чем больше власти сосредоточивал Сталин в своих руках, тем выше был риск того, что в случае военных неудач именно на него будет возложена ответственность за провалы. Предотвращение самой вероятности таких ситуаций было главным мотивом действий вождя, который к тому же в силу личных качеств подозревал худшее. Ликвидация носителей таких угроз и приведение к власти абсолютно преданных функционеров, не отягощенных старым опытом, представлялись самой надежной гарантией от возможных политических кризисов[84].

Более сложными для понимания являются иные расчеты Сталина. Например, в какой мере он полагал, что одномоментная замена старых руководителей более молодыми придаст дополнительную динамику системе. Возможно, он действительно рассчитывал на положительный административный эффект массовых выдвижений.

Уничтожение и выдвижение

Кадровая революция и чистка секретарей как ее составная часть длились несколько лет и прошли через ряд этапов. Разворачиваясь постепенно, они демонстрировали характерные черты сталинской политики и служили индикатором реальной силы номенклатуры в ее взаимоотношениях с высшей властью. Важнейшую роль в развертывании чистки сыграли репрессии против бывших оппозиционеров. Постепенно усиливаясь после убийства Кирова, во второй половине 1936 года они докатилась до тех, кто во времена «внутрипартийной демократии» позволял себе самостоятельные суждения. С тех пор они неоднократно присягали на верность Сталину и занимали достаточно высокие посты, но это уже не спасало. О целенаправленном ударе против этой категории руководителей свидетельствовало составление в аппарате ЦК списков номенклатурных работников, имевших оппозиционное прошлое или иные «темные пятна» в биографии[85]. Именно по этим спискам проводились первые аресты.

Старое номенклатурное сообщество оказалось слабым и беззащитным даже в условиях нараставшей угрозы уничтожения. В конце 1936-го – начале 1937 года под удар попали как бывшие оппозиционеры, так и некоторые партийные секретари, объявленные пока еще не «врагами», но политически незрелыми невольными пособниками «врагов». В августе 1936 года «Правда» опубликовала серию статей с обвинениями руководства Днепропетровского обкома в противодействии исключениям бывших оппозиционеров из партии[86]. Следуя указаниям центра, Политбюро ЦК КП(б)У санкционировало снятие ряда руководителей области и усиление чистки. Первый секретарь Днепропетровского обкома М. М. Хатаевич по распоряжению Сталина пока сохранил свой пост[87].

Сигнал, поданный днепропетровским делом, был многократно усилен в последующие месяцы. Против ряда секретарей в различных регионах страны выдвигались обвинения в «политической близорукости» и защите «врагов» из аппарата. В январе 1937 года на этом основании лишились постов первый секретарь Азово-Черноморского крайкома Б. П. Шеболдаев и руководитель Киевского обкома, второй секретарь ЦК КП(б)У П. П. Постышев. Оба были известными деятелями советской номенклатуры, а потому постигшая их опала прозвучала серьезным предупреждением для других руководителей.

Таблица 2. Количество первых секретарей обкомов и крайкомов партии в РСФСР и Украинской ССР, снятых с должности с декабря 1936-го по 1938 год

A – всего снято с должности; B – в связи с арестом; С – в связи с назначением секретарем в другой регион или на другую должность.

Составлено по: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 980–1007 (решения Политбюро ЦК ВКП(б) о смещении и назначениях секретарей).

a Несовпадение общего итога с промежуточными показателями вызвано отсутствием данных о судьбе нескольких секретарей.

Несмотря на политические обвинения, на начальном этапе чистки секретарей дело не доходило до арестов, а ограничивалось дискредитацией и понижениями в должности. В декабре 1936-го – январе 1937 года были перемещены со своих постов 10 из 59 первых секретарей республиканского уровня и партийных комитетов краев и областей, входивших в состав РСФСР и Украинской ССР. Тогда истинные цели чистки еще не определились в полной мере. Девять из десяти перемещенных секретарей, включая Шеболдаева и Постышева, были отправлены на менее престижные секретарские должности в другие регионы страны. Со временем все они были уничтожены. Однако в начале 1937 года такой исход не был очевиден. Только один из секретарей – руководитель обкома АССР Немцев Поволжья А. А. Вельш – был просто снят с работы и затем расстрелян.

В феврале 1937 года, как видно из таблицы 2, в перемещениях первых секретарей наблюдалось определенное «затишье перед бурей». Сигнал к эскалации чистки дал уже упомянутый пленум ЦК ВКП(б) в конце февраля – начале марта. Количество решений о снятии секретарей увеличивалось из месяца в месяц, достигнув пика в июле[88]. На этом этапе, в отличие от предыдущего, смещения сопровождались арестами. Во второй половине 1937 года репрессии обрушились на две категории секретарей: первую составляли те, кто еще сохранял старые посты, вторую – передвинутые на первом этапе чистки в другие регионы.

Новый импульс чистки руководителей краевых и областных парторганизаций приобрели с февраля 1938 года, совпав со вторым этапом массовых операций НКВД. В тот период были добиты сохранившиеся старые секретари. Одновременно началась чистка «второго эшелона» – секретарей из революционного поколения, занявших посты в предыдущие месяцы.

Прекращение массовых операций в ноябре 1938 года и аресты ежовских кадров в НКВД соответствовали очередному этапу номенклатурной революции. Если раньше региональных руководителей обвиняли в отсутствии бдительности и покровительстве «врагам», то теперь – в «избиении честных работников путем массовых огульных репрессий» и покровительстве «врагам народа, пробравшимся в НКВД». Эта чистка исполнителей касалась прежде всего секретарей, попавших на партийную работу из органов НКВД (в частности, руководителей Свердловского, Одесского и Удмуртского обкомов, Краснодарского и Орджоникидзевского крайкомов), и была менее кровавой. Лишь некоторые секретари подвергались репрессиям, а большинство перемещалось на более низкие должности.

В целом в подавляющем большинстве республик, областей и краев в конце 1936-го – начале 1939 года сменилось в среднем по два-три секретаря. В областях-«рекордсменах» (Дальневосточный край, Саратовская, Ярославская, Одесская области)[89] – по четыре. Большинство перемещений сопровождалось арестами и последующими расстрелами.

В результате этих беспрецедентных репрессий в составе секретарского корпуса, как и номенклатуры в целом, произошли радикальные перемены. Подавляющее большинство старых секретарей было уничтожено, что вело к масштабным чисткам в региональных аппаратах власти в целом. Правда, как в любой другой революции, в данном случае перевороты сочетались с остатками старого порядка. Некоторые прежние секретари сохранили свои позиции. Азербайджаном многие годы управлял М. Д. Багиров. Н. С. Хрущев в 1938 году был перемещен с поста первого секретаря Московской партийной организации на должность первого секретаря ЦК КП(б)У. Крупнейшую Ленинградскую партийную организацию продолжал возглавлять А. А. Жданов.

Несколько вновь назначенных секретарей принадлежали к старой партийной гвардии. Так, Краснодарский крайком ВКП(б) в 1939 году возглавил П. И. Селезнев, член партии с 1915 года, работавший в Московском комитете и в ЦК ВКП(б). Уникальной среди секретарей второго ряда была судьба партийного руководителя образованной в 1937 году Рязанской области С. Н. Тарасова. По основным критериям он входил в состав старых кадров: родился в 1893 году, вступил в партию в 1915‐м, в Гражданскую войну служил в Красной армии, в 1930‐х годах перешел на профсоюзную, а затем и на партийную работу в Москву. Тарасов пережил чистки 1937–1939 годов и продолжал работать в Рязани, а в 1945 году был назначен первым секретарем нового Измаильского обкома в Украине. Секретарь ЦК Компартии Таджикистана Д. З. Протопопов и секретарь обкома Коми АССР А. Г. Тараненко вступили в партию в 1917 году. Заметная группа новых секретарей влилась в партийные ряды в годы Гражданской войны. Однако, как видно из таблицы 1, более половины выдвиженцев, занимавших секретарские должности в начале 1939 года, пришли в партию в период нэпа, на волне борьбы с оппозициями и утверждения у власти фракции Сталина. Четверть секретарей имели партийный стаж с 1929 года. Это были коренные перемены.

В возрастном отношении корпус секретарей после террора ожидаемо помолодел (см. таблицу 3). Если в 1937 году большинство составляли секретари в возрасте от 36 до 40 лет, а более трети переступили 40-летний рубеж, то в 1939 году эти показатели кардинально изменились. В результате кадровой революции более 60 % секретарей были молодыми людьми в возрасте до 36 лет.

С политической точки зрения преобладание в секретарском корпусе молодых кадров означало существенное усиление аппаратной опоры единоличной диктатуры. Выдвиженцы 1939 года фактически получили должности из рук вождя и были ему всецело преданы, о чем свидетельствовали не только славословия, произносимые в период правления Сталина, но и настроения, проявившиеся позднее, когда они сами находились у власти. Свои подлинные мысли и чувства, отчасти скрываемые в период оттепели, эти руководители выразили в политике «ресталинизации» при Л. И. Брежневе.

Таблица 3. Распределение секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик по возрасту (в %)

Составлено по: см. источники к таблице 1.

Таблица 4. Распределение секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик по образованию (в %)

Составлено по: см. таблицу 1.

a Для 1937 года учитывалась категория: учились в вузах, втузах и академиях.

b В 1937 году учитывалась категория: учились в средних учебных заведениях.

c В 1937 году эта категория не учитывалась.

d В 1937 году учитывалась категория: низшее образование.

Гораздо труднее сделать определенные заключения о качестве нового корпуса секретарей (и номенклатуры в целом). Судя по формальным признакам, выдвиженцы в среднем были более образованными. Таблица 4 показывает, что по сравнению с 1937‐м в 1939 году резко увеличилось количество секретарей с высшим и средним образованием и более чем вдвое сократилось число секретарей с начальным. Однако за этими внешне весьма благоприятными показателями скрывалась менее привлекательная реальность. Например, значительная часть секретарей имела партийное, то есть политическое образование.

Не существует показателей, позволяющих сопоставить уровень административной активности и эффективности двух поколений секретарей. Обращает на себя внимание, что большое количество секретарей были слишком молоды. Многие попадали на руководящие должности буквально с институтской скамьи. Важно упомянуть сложности адаптации к новым обязанностям, связанные с разгромом управленческих структур и утратой кадровой преемственности. О том, что происходило в то время в региональном аппарате, дают представление некоторые свидетельства участников событий. Например, А. С. Щербаков, направленный в июне 1937 года первым секретарем в Восточно-Сибирский край на замену арестованного предшественника, посылал в центр своим покровителям достаточно откровенные рапорты. 18 июня 1937 года он писал А. А. Жданову: «Арестованы все руководители областных советских отделов, завотделами обкома и их замы (за исключением пока двух), а также инструктора, ряд секретарей РК, руководители хозяйственных организаций, директора предприятий и т. д. Таким образом, нет работников ни в партийном, ни в советском аппарате»[90]. В пространном письме В. М. Молотову от 30 июня 1937 года Щербаков сообщал:

Аресты бывшего партийного и советского руководства, а также многочисленные аресты других работников партийного, хозяйственного, советского аппарата явились для коммунистов полной неожиданностью. Много коммунистов и целые организации растерялись и деморализовались. Я застал первичные организации в той стадии, когда никто никого не слушал, широко распространилось настроение «кому же верить»… Оставшиеся руководители, чувствуя свою вину перед партией и коммунистами, испугались, выпустили руль руководства из рук, и их принялись избивать и за то, что они несут ответственность, и за то, в чем не виноваты. Первичные организации выносили решения об исключении и аресте многих руководителей. Учреждения фактически перестали работать. На производстве дисциплина пала[91].

В общем, даже если отбросить моральные аспекты проблемы, можно утверждать, что с чисто административной точки зрения массовые репрессии в аппарате имели разрушительные последствия и ослабляли потенциал системы. Судя по тенденциям развития, наметившимся после чистки 1930‐х годов, этот факт был в той или иной мере осознан руководством страны. Начался непоследовательный, но в целом поступательный процесс стабилизации номенклатуры.

Секретари на войне

Значительную роль в судьбе региональных и республиканских руководителей, как и страны в целом, сыграли грандиозные и трагические события войны, сначала Второй мировой, а затем и Великой Отечественной. В условиях войны требовались новые методы руководства, решения принимались в чрезвычайной и постоянно меняющейся обстановке. Несколько разнонаправленных тенденций определяли положение секретарей в советской военно-мобилизационной системе. С одной стороны, неоднократно отмеченная в литературе централизация управления означала усиление контроля сверху, жесткость исходящих из Москвы директив, разрастание института уполномоченных центра в регионах и даже на отдельных предприятиях[92]. Вместе с тем исследователи отмечают наличие противоположной тенденции – делегирование полномочий и элементы экономической децентрализации[93].

Этот на первый взгляд парадоксальный феномен на самом деле был неотъемлемой чертой советской планово-директивной системы. Гарантией ее существования являлся определенный баланс между централизацией и децентрализацией. Излишняя централизация вела к управленческому ступору, поскольку детально согласовать действия многочисленных агентов системы в оптимальные сроки было невозможно. Сочетание санкционированных и спонтанных форм децентрализации, напротив, позволяло оперативно маневрировать ресурсами в условиях ежедневно менявшейся обстановки. Однако самостоятельность низовых звеньев управления в советской плановой системе порождала собственные противоречия. Ведомственные и региональные интересы угрожали экономическим связям, вызывали такие же разрывы в кооперации, к которым приводила неповоротливая централизация. В результате в «пограничных» межведомственных и межрегиональных зонах нарастало напряжение. Централизация и интервенции сверху отчасти гасили это напряжение, создавая одновременно предпосылки для возникновения новых форм децентрализации, стимулирующих гибкость управления. Именно такое взаимодействие централизации и децентрализации, одновременное усиление обеих тенденций определяло место региональных и республиканских руководителей в условиях войны.

Формированию и деятельности секретарского корпуса в военное время способствовала его относительная стабилизация, наблюдавшаяся после завершения кадровых чисток 1930‐х годов. В 1941–1945 годах примерно в половине существовавших до войны крайкомов и обкомов сохраняли свои должности секретари, назначенные до начала войны. Это, однако, не означало, что другая половина секретарей пала жертвой репрессий. Перестановки этих функционеров являлись по большей части результатом цепных передвижений либо в связи с заменами руководителей регионов, либо по причине образования новых территориально-административных единиц. Заметное количество секретарей теряли свои посты как «не справившиеся» с работой[94]. Но это происходило без предъявления политических обвинений и соответствующих им последствий.

Так, 28 декабря 1941 года был снят с должности первый секретарь Челябинского обкома партии Г. Д. Сапрыкин. Его обвинили в том, что он не справился с работой. Это вызвало перемещения в секретарском корпусе. В Челябинск был направлен первый секретарь Ярославского обкома Н. С. Патоличев. На его место послали первого секретаря Куйбышевского обкома М. Я. Канунникова, которого, в свою очередь, заменили первым секретарем Воронежского обкома В. Д. Никитиным. Конец в этой цепочке был поставлен только назначением на место Никитина второго секретаря Воронежского обкома[95]. В течение войны сохраняли свои посты большинство руководителей союзных республик. Исключение составлял первый секретарь ЦК Компартии Молдавии П. Г. Бородин, снятый со своего поста в июне 1942 года за аморальное поведение в эвакуации[96]. Первый секретарь ЦК Компартии Эстонии К. Я. Сярэ попал в плен к немцам и погиб. Первый секретарь ЦК Компартии Казахстана Н. А. Скворцов был освобожден от должности в самом конце войны, в апреле 1945 года, «ввиду болезни», и через несколько месяцев назначен наркомом технических культур СССР[97].

Помимо заметной кадровой стабильности позиции региональных руководителей в годы войны усиливало абсолютное преобладание чрезвычайных методов управления. Руководствуясь принципом «победителей не судят», партийные секретари действовали как региональные диктаторы. Многочисленные свидетельства об этом сохранились в отчетах московских инспекторов. Новосибирский обком под руководством М. В. Кулагина, сообщал работник организационно-инструкторского отдела ЦК ВКП(б) в октябре 1942 года, практиковал выездные заседания бюро обкома, на которых производились смещения и отдача под суд низовых чиновников. Решения выездных заседаний регулярно публиковались в местной печати, создавая впечатление, что бюро обкома (точнее, несколько его представителей) действовало как выездной трибунал[98]. В конце 1944 года другой представитель ЦК следующим образом описывал ситуацию в той же Новосибирской области, находившейся под руководством того же первого секретаря: «Администрирование, частые угрозы, исключения из партии, предание суду были системой руководства кадрами». С начала войны только в 9 районах области из 52 не были сняты первые секретари райкомов или председатели райисполкомов. В ряде районов сменилось по два-три первых руководителя[99]. В Тамбовской области с начала войны до сентября 1943 года на 129 должностях секретарей райкомов сменилось 310 человек, причем только 85 из них в связи с призывом в армию[100]. В Курганской области осенью 1943 года во время уборки урожая были отданы под суд 96 председателей колхозов и 22 бригадира[101]. Подобные примеры в большом количестве сохранились в различных документах.

Внешним отражением прочности позиций региональных секретарей было распространение их мини-культов. Так, в проекте постановления «Об ошибках первого секретаря ЦК КП(б) Казахстана т. Скворцова», подготовленном в марте 1943 года в организационно-инструкторском отделе ЦК ВКП(б), говорилось: «В Казахстанской парторганизации установилась неправильная практика, когда руководители парторганизации вместо того чтобы в своей деятельности руководствоваться решениями партии и ЦК КП Казахстана, выдвигают на первый план личные указания т. Скворцова». На местах принимались решения «о реализации указаний т. Скворцова», проводились партийные дни по изучению его речей. В газетах публиковались приветствия и рапорты в адрес Скворцова и его ответы[102]. О схожей ситуации в Новосибирской области докладывал в ЦК ВКП(б) уполномоченный КПК. Он писал, в частности, о распространении в области следующих характерных бюрократических формул: «Ваши указания, Михаил Васильевич[103]», «Вы проявили ко мне отеческую заботу» и т. д.[104] В Туркмении чиновники называли республиканского первого секретаря ЦК КП(б) М. М. Фонина «хозяином»[105]. Частыми были жалобы на грубость первых секретарей, единоличное решение ими в обход бюро различных вопросов и т. д.[106]

Важным источником влияния секретарей являлась их опора на институты партийной власти. Помимо подчиненности наркоматам и ведомствам, предприятия находились под контролем партийных комитетов. В годы войны вмешательство партийного аппарата в оперативное руководство экономикой усиливалось. «Многое делалось через аппарат ЦК партии, авиационные отделы, секретарей обкомов, парторгов ЦК партии на заводах. Если нашим заводам недоставало металла, древесины, химикатов, материалов, комплектующих изделий и прочего, работники ЦК партии непосредственно обращались к соответствующим предприятиям, требовали во что бы то ни стало выполнить те задачи, которые стояли наиболее остро. Работники отделов ЦК могли обратиться к кому угодно, минуя наркомов или руководителей соответствующих хозяйственных управлений, непосредственно к партийным организациям и хозяйственникам, прямо к тому или иному коммунисту», – вспоминал нарком авиационной промышленности А. И. Шахурин[107]. Это свидетельство подтверждается документами аппарата ЦК ВКП(б)[108].

В Москве региональные секретари могли действовать как через государственную (СНК, наркоматы), так и через партийную (аппарат ЦК ВКП(б)) вертикали управления. Это повышало их значение как исполнителей директив центра и посредников в согласовании различных межведомственных интересов. Вмешиваясь в сферу компетенций ведомств, они нередко обращались в случае конфликта за поддержкой в партийные инстанции и получали ее. Так, 26 января 1943 года член ГКО Л. П. Берия направил в адрес Новосибирского обкома телеграмму, в которой указывал, что Кемеровский горком партии нарушил постановление ГКО СССР, запрещающее изымать кадры и транспорт у строительных организаций, занятых на важных объектах. Более того, Кемеровский горком объявил выговор одному из хозяйственных руководителей, поскольку он сопротивлялся таким изъятиям. Берия «просил» (именно так сказано в документе) отменить решение Кемеровского горкома и вернуть рабочих. Однако и два месяца спустя рабочие возвращены не были, о чем нарком по строительству С. З. Гинзбург сообщил в ЦК ВКП(б). Работники ЦК встали на сторону кемеровских властей. Находившийся в командировке в Кемерово заведующий отделом по строительству Управления кадров ЦК сообщил в Москву, что согласен с соображениями местных руководителей[109]. Несмотря на то что речь шла о нарушении постановления ГКО, право региональных властей на самостоятельные действия во имя выполнения приоритетных задач в данном случае было подтверждено.

Укрепляя свои позиции, местные руководители, как и в прежние годы, старались избавляться от независимых контролеров, перекрывать каналы информирования Москвы. Особенно ожесточенные столкновения на этой почве происходили между руководителями регионов и уполномоченными Комиссии партийного контроля (КПК при ЦК ВКП(б)) – важной инстанции, постоянно действующей на местах[110]. В конце 1942 года конфликт между первым секретарем и уполномоченным КПК вспыхнул в Казахстане, летом 1943 года – в Мурманской области, весной 1944 года – в Тамбовской области, осенью 1944 года – в Чувашии, в начале 1945 года – в Красноярском крае[111]. Жалобы секретарей в Москву содержали стандартный набор обвинений: уполномоченные КПК не помогают работать, а занимаются интригами; посылают доклады в Москву, не информируя местные власти; пытаются поставить себя над партийными органами. Первый секретарь Чувашского обкома в сентябре 1944 года писал, что уполномоченный КПК «относится к обкому с начальствующим высокомерием как к нижестоящему органу. В таком же духе он воспитывает свой аппарат»[112].

Острыми были конфликты между местными руководителями и некоторыми уполномоченными ГКО СССР. Они свидетельствовали об уверенности секретарей в своих силах. Так, первый секретарь Свердловского обкома В. М. Андрианов в ноябре 1942 года публично заявил уполномоченному ГКО по лесозаготовкам, что ему, Андрианову, «никто не имеет права приказывать, кроме тов. Сталина», и что приказы уполномоченного он будет игнорировать. Все это, как жаловался уполномоченный ГКО в Москву, сопровождалось «оскорблениями по моему адресу»[113].

Исход подобных конфликтов целиком зависел от позиции Москвы. Как показывают документы, центральные власти не спешили защищать своих представителей. Пока не удалось выявить ни одного случая, когда кто-либо из руководителей регионов пострадал в результате столкновений с уполномоченными центра. Вместе с тем противоположные примеры в документах зафиксированы. Так, предупреждение о неправильном поведении получил уполномоченный КПК по Мурманской области. Был отозван уполномоченный КПК по Тамбовской области. Готовился отзыв уполномоченного КПК по Чувашии[114]. В начале 1944 года в пользу местных властей завершился их конфликт с уполномоченным ГКО по лесозаготовкам в Архангельской области[115]. Хотя мы и не располагаем какой-либо статистикой, позволяющей сравнить практику разрешения аналогичных конфликтов в довоенный и военный периоды, есть основания предполагать, что в годы войны центральные власти были более склонны поддерживать «единоначалие» в регионах и одергивать своих слишком активных представителей.

В таких условиях уполномоченные и контролеры в регионах могли действовать по нескольким сценариям. Первый – неукоснительное выполнение своих функций и неизбежные конфликты с местными властями, последствия которых было трудно предусмотреть. Второй – балансирование между требованиями центра и местными интересами, приспособление к правилам игры региональных команд. О существовании первого сценария мы знаем благодаря открытым конфликтам. О широком использовании второго сценария свидетельствует то, что такие конфликты были сравнительно немногочисленными.

В конечном счете отмеченное укрепление позиций местных руководителей было и следствием, и одновременно предпосылкой локализации оперативного управления в чрезвычайных условиях войны. Локализация (относительная административная автономность региональных властей) как важный элемент децентрализации выражалась прежде всего в формальном делегировании секретарям дополнительных функций и прав. Многие из них получали статус уполномоченных ГКО СССР, высшего органа военной власти. Так, 22 июля 1941 года секретарь Сталинградского обкома А. С. Чуянов был назначен особоуполномоченным ГКО по производству 76‐мм дивизионных пушек на заводе № 221 «Баррикады». Ему предоставлялось право «привлекать в помощь заводу № 221 любые предприятия и мобилизовать необходимые материальные ресурсы города Сталинграда и области». 15 октября 1941 года мандат уполномоченного ГКО по производству боеприпасов в г. Москве получил руководитель столичной партийной организации Г. М. Попов. Он мог «размещать заказы на боеприпасы на всех предприятиях г. Москвы независимо от их подчинения»[116]. Хотя со временем назначения партийных секретарей уполномоченными стали не столь частыми, как в начале войны, эта практика не прекратилась[117].

Помимо назначения секретарей уполномоченными ГКО, высшее руководство страны регулярно санкционировало различные единовременные акции региональной децентрализации. Особенно заметно это было на начальном этапе войны. Так, постановлением ГКО СССР от 22 августа 1941 года секретари ряда обкомов партии получили право в течение нескольких недель мобилизовать на предприятиях своей области оборудование, необходимое для производства боеприпасов. В постановлении шла речь о бездействующем и незагруженном оборудовании, а также безадресном оборудовании, поступавшем в результате эвакуации[118]. Очевидно, что широта категорий «бездействующее» и «незагруженное» оборудование позволяла местным властям действовать достаточно свободно.

Разрешения на переброску оборудования дополняли другие указания ГКО, поощрявшие локализацию. Нередко региональным властям в целом и секретарям обкомов (крайкомов) в частности поручалось перераспределение рабочей силы, сырья, материалов, транспортных средств с одних объектов на другие[119]. В ряде случаев региональные секретари получали право самостоятельно размещать на предприятиях своей области или края заказы на изготовление продукции, необходимой для реализации определенных ударных проектов[120].

Вместе с тем подобные узаконенные разрешения охватывали лишь некоторую часть процессов локализации управления. Обстоятельства военного времени стимулировали значительное распространение самовольных действий местных администраторов, что вызывалось важными объективными факторами.

Требуя от регионов выполнения своих директив, Москва опиралась на централизованную систему распределения ресурсов. Теоретически она предполагала, что принятые высшим руководством страны планы будут выполнены в каждом звене хозяйственной цепи. Однако на самом деле характерной чертой советской плановой экономики и в мирное время, а тем более в условиях войны была своеобразная плановая анархия. Многие решения принимались исходя из умозрительных приоритетов. Планы часто не подкреплялись необходимыми ресурсами, доводились с опозданием и менялись на ходу[121]. Установленные задания редко выполнялись в полной мере[122]. Разрывы в одном звене вели к разрывам многих кооперационных связей. Предприятия испытывали постоянный дефицит распределяемых из центра ресурсов.

Существовали два способа преодоления этих препятствий. Первый – жалобы в Москву на невыполнение поставок смежниками и требования выделить предусмотренные планом фонды[123]. Это был легальный, но низкоэффективный способ действий. Переписка с центральными инстанциями могла быть долгой и безрезультатной. Более действенным, хотя и рискованным было самостоятельное перераспределение ресурсов внутри региона в нарушение утвержденных планов. Отчасти такие несанкционированные свыше обмены являлись добровольными. В этом случае местные власти могли выступать своеобразными посредниками в переговорах между предприятиями о заимствовании материалов, сырья или топлива[124]. Однако более широко практиковалось принудительное перераспределение ресурсов по прямым распоряжениям или под косвенным нажимом региональных руководителей. Это могло касаться оборудования, сырья, материалов, топлива, транспорта, рабочей силы. Наблюдалось направление грузов, предназначенных одним потребителям, в адрес других; выдача заданий на производство продукции, не предусмотренной планами; приоритетное направление готовой продукции «своих» предприятий потребителям «своего» региона; несанкционированное использование ресурсов из государственных продовольственных фондов[125].

В общем, местные власти выступали в качестве диспетчеров, сглаживающих межведомственные противоречия, обеспечивали кооперацию между предприятиями, подчиненными различным наркоматам. Отчасти в таком сотрудничестве были заинтересованы и сами наркоматы. Они использовали возможности региональных руководителей для лоббирования определенных решений в центре или для получения определенных ресурсов на местах. Центральная власть, осознавая реалии войны, сравнительно сдержанно относилась к проявлениям локализации. Фактически из Москвы приходили противоречивые сигналы. С одной стороны, правительство поощряло локализацию в интересах выполнения срочных приоритетных задач. С другой стороны, такая самостоятельность запрещалась. Действуя в ситуации неопределенности, местные руководители предпочитали расширять рамки дозволенного.

Отмеченные тенденции, конечно, не свидетельствовали об утрате центром контроля над регионами. Каждый из региональных руководителей мог в любой момент не только получить взыскание, но и лишиться должности[126]. По мере стабилизации ситуации на фронтах наметилась тенденция упорядочения элементов системы руководства регионами. 6 августа 1943 года Политбюро возложило на секретаря ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкова (в дополнение к другой его работе) «обязанность повседневно заниматься вопросами обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик». В качестве важного метода контроля предусматривалось восстановление регулярной практики отчетов на заседаниях Секретариата и Оргбюро ЦК[127]. Меньше чем за два года, с сентября 1943‐го по июнь 1945 года, на заседаниях Оргбюро были заслушаны отчеты 56 обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик[128].

Свою роль играл организационно-инструкторский отдел ЦК ВКП(б). Принятое 21 сентября 1943 года решение о задачах и структуре этого отдела объявляло его главной целью проверку исполнения местными парторганизациями директив ЦК[129]. Новые возможности для регулярного контроля над региональными властями открывало решение об обязательном направлении в Секретариат ЦК (а не только в КПК при ЦК ВКП(б), как ранее) записок и других материалов уполномоченных КПК по областям, краям и республикам. Решение об этом было принято Оргбюро 21 апреля 1944 года[130]. Фактор уполномоченных КПК, и ранее игравший немалую роль во взаимодействии центра и регионов, приобрел еще большее значение.

Несмотря на то что общий баланс централизации и локализации управления в годы войны невозможно выразить в конкретных цифрах и показателях, очевидно, что позиции секретарей в это время стали более прочными. Решая сложные задачи в чрезвычайных условиях, они были ключевыми агентами вынужденной локализации управления и бенефициарами связанных с этим административных и политических преимуществ. К числу таких преимуществ относились сравнительная лояльность центра и кадровая стабильность, расширение формальных и присвоенных полномочий, формирование репутаций эффективных управленцев, преодолевших испытание войной.

Послевоенная стабилизация номенклатуры

Тенденции развития секретарского корпуса, наметившиеся после завершения кадровой революции 1930‐х годов и в годы войны, получили дальнейшее развитие на этапе позднего сталинизма, после окончания войны и до смерти Сталина. В целом в это время наблюдалась стабилизация региональной номенклатуры. Конечно, она была относительной, поскольку складывалась в результате взаимодействия репрессивной и «умеренной» политики, кадровых чисток и уступок со стороны центра. Но все-таки это была стабилизация, особенно заметная на фоне террора 1930‐х годов.

Признаком повышения статуса первых секретарей после войны можно считать проведенное в 1946 году выдвижение большой их группы на высокие должности в партийном и государственном аппарате. Первые секретари Ленинградского обкома А. А. Кузнецов и Челябинского обкома Н. С. Патоличев были назначены секретарями ЦК ВКП(б). Патоличев возглавил вновь образованное Управление ЦК по проверке партийных органов, контролировавших местные партийные комитеты[131]. Первый секретарь Горьковского обкома М. И. Родионов получил высокий пост председателя Совета Министров РСФСР. Первый секретарь Свердловского обкома В. М. Андрианов, Башкирского обкома С. Д. Игнатьев и ЦК Компартии Казахстана Г. А. Борков заняли должности заместителей начальника Управления по проверке партийных органов, а первый секретарь Ярославского обкома А. Н. Ларионов – заместителя начальника Управления кадров ЦК. Первый секретарь Молотовского обкома Н. И. Гусаров, Куйбышевского обкома В. Г. Жаворонков, Кемеровского обкома С. Б. Задионченко стали инспекторами ЦК. Кузнецов, Патоличев, Андрианов и Родионов вошли также в состав Оргбюро ЦК ВКП(б). Продемонстрированное Сталиным в 1946 году намерение выдвигать на важнейшие должности региональных руководителей служило важным примером для других секретарей, демонстрировало им карьерные перспективы.

В первые послевоенные годы политические обвинения против секретарей практически не выдвигались. Лишь несколько из них в период между окончанием войны и осенью 1948 года были сняты с постов на основании обвинений в некомпетентности или «недостойном поведении в быту»[132]. Даже в тех случаях, если секретарей снимали по причине некомпетентности, они не только не арестовывались, но даже не обязательно теряли карьерные перспективы. Например, первый секретарь Ставропольского крайкома ВКП(б) А. Л. Орлов, смещенный с должности в ноябре 1946 года за плохое проведение хлебозаготовок, вначале был отправлен в Москву на учебу, а затем попал в аппарат ЦК ВКП(б), где продвигался по карьерной лестнице и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе[133]. Как правило, вопросы о замене секретарей – даже тех, которые вызывали растущее недовольство в аппарате ЦК, – рассматривались в 1946‐м – первой половине 1948 года долго и не очень решительно[134].

Это не означало, однако, что у Москвы не было претензий к региональным секретарям и сетям. Как будет показано далее, в военные и послевоенные годы наблюдались многочисленные злоупотребления местных руководителей разных рангов, которые нередко становились предметом проверок, взысканий и грозных предупреждений. Расхищения материальных ресурсов, строительство за государственный счет личных домов и дач, массовые нарушения закона в период проведения денежной реформы в конце 1947 года и многие другие злоупотребления служебным положением наблюдались повсеместно и постоянно[135]. Как и прежде, актуальной для советской политики оставалась задача периодических перетасовок руководителей с целью недопущения кадрового застоя. Эта угроза, связанная с «засиживанием» на должности, подразумевала падение административной активности, притупление восприятия нового, усиление угроз, исходивших от круговой поруки спаянных сетей.

Несмотря на эти вызовы, советское руководство в первые послевоенные годы не прибегало к заметным кадровым чисткам репрессивного характера на региональном и республиканском уровнях. Взамен были запущены механизмы мягкой ротации. Главным среди них было перемещение секретарей на учебу в Москву, получившее значительный импульс после создания при ЦК ВКП(б) в октябре 1948 года курсов переподготовки первых секретарей обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик, председателей облисполкомов, крайисполкомов и председателей Советов Министров союзных республик[136]. В ноябре 1948-го – первой половине февраля 1949 года (до начала «ленинградского дела») в связи с направлением на курсы переподготовки был освобожден от должностей как минимум 21 секретарь обкомов и крайкомов РСФСР и Украины. В это же время только два секретаря (рязанский – С. И. Малов и мордовский – С. А. Кочергин) были сняты за плохую работу и нарушения[137]. Широкое использование мягкой ротации наблюдалось и в последующий период. Всего с конца 1948‐го до начала 1950 года более четверти первых секретарей обкомов и крайкомов РСФСР и обкомов Украинской ССР были направлены на учебу в Москву, что вызывало также цепную реакцию перемещений других секретарей. Вместе с тем с 1949 года региональная политика приобрела более радикальный и репрессивный характер. Мягкая ротация была дополнена политическим террором.

15 февраля 1949 года постановлением Политбюро были сняты с должностей секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов, председатель Совета Министров РСФСР М. И. Родионов и первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) П. С. Попков. В начале марта был отстранен от должностей заместителя председателя Совета Министров СССР и председателя Госплана и выведен из Политбюро Н. А. Вознесенский[138]. В последующем все они были расстреляны на основании сфабрикованных политических обвинений. Кузнецов, Вознесенский и Попков составляли костяк группы руководителей, которые делали карьеру в Ленинграде под руководством А. А. Жданова. Родионов, хотя и не работал в Ленинграде, был близок к этой группе. «Ленинградское дело», с одной стороны, можно рассматривать и как результат борьбы различных сил в Политбюро за влияние на Сталина, и как реакцию на распространение обычных для системы злоупотреблений и патрон-клиентских группировок[139]. Очевидно также, что выбор объяснений, целей и методов этой, как и других кампаний, полностью зависел от Сталина.

«Ленинградское дело» открыло путь заметной чистке региональных сетей. В наибольшей мере пострадали кадры Ленинграда и Ленинградской области. Под удар попали также руководители других регионов, в разное время работавшие в Ленинграде или связанные с ленинградской группой. Среди них были первый секретарь Крымского обкома Н. В. Соловьев[140], первый секретарь Ярославского обкома И. М. Турко, первый секретарь ЦК Компартии Карело-Финской ССР Г. Н. Куприянов, первый секретарь Новгородского обкома Г. Х. Бумагин, второй секретарь Рязанского обкома П. В. Кузьменко, второй секретарь Мурманского обкома А. Д. Вербицкий, второй секретарь Пензенского горкома Н. К. Смирнов и многие другие. Первый секретарь Горьковского обкома С. Я. Киреев был снят с должности за связи с М. И. Родионовым. Разоблачение «ленинградцев» лихорадило в этот период значительную часть местных партийных организаций.

По иному сценарию проводилась замена руководства других регионов. В декабре 1949 года первый секретарь московского комитета Г. М. Попов был снят с должности. В числе прочего его обвинили «в зажиме критики», «зазнайстве и самодовольстве», в противопоставлении московского партийного комитета союзным министерствам и в попытках командовать ими[141]. Несколько секретарей потеряли свои посты в связи с развернувшейся в стране антисемитской кампанией («борьбой с космополитизмом»). Руководители Еврейской автономной области Хабаровского края в июне 1949 года были сняты с постов, а позже арестованы и осуждены за сотрудничество с американскими еврейскими организациями и «пропаганду буржуазного еврейского национализма и космополитизма»[142]. Чистки в руководстве Челябинской области в значительной мере были предопределены имевшим определенный антисемитский подтекст делом директора Челябинского тракторного завода И. М. Зальцмана[143]. В ходе «эстонского дела» (серии акций против руководства Эстонской ССР, начатых в 1949 году) произошло почти полное обновление руководства республики. Первый секретарь ЦК Компартии Эстонии Н. Каротамм и ряд других руководителей республики были сняты с должностей в марте 1950 года за покровительство «буржуазным националистам» и другие «политические ошибки»[144].

Помимо чисток, имевших ярко выраженную политическую окраску, значительное количество региональных руководителей в 1949 году были сняты за разного рода должностные проступки, злоупотребления и плохую работу. Один из наиболее громких скандалов произошел в Ульяновской области. 25 февраля 1949 года Политбюро уволило и исключило из партии первого и третьего секретарей Ульяновского обкома по обвинению в непосредственной причастности к массовым хищениям спирта с заводов областного спиртотреста. Затем была проведена заметная чистка областного аппарата[145]. Скандалы на почве хищений происходили и в других регионах[146].

Аналогом «ленинградского дела» было «мингрельское дело» в Грузии, сфабрикованное в 1951–1952 годах. Наряду с вымышленным «вредительством» и «шпионажем», грузинским руководителям вменялись в вину факты взяточничества и злоупотреблений на основе «шефских» (то есть патрон-клиентских) отношений. В постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 9 ноября 1951 года, стилистика которого явно выдает авторство Сталина, в частности, говорилось, что группа мингрельцев, сформировавшаяся вокруг второго секретаря ЦК КП(б) Грузии М. И. Барамии, «превратилась в замкнутую националистическую фракцию, ставящую авторитет своего „шефа“ т. Барамия выше авторитета ЦК КП(б) Грузии и грузинского правительства»[147].

Об общем балансе репрессивной и «умеренной» тенденций в номенклатурной политике послевоенного периода свидетельствуют данные о перемещениях первых секретарей в послевоенный период (таблица 5).

Таким образом, послевоенную историю взаимоотношений между Москвой и местными секретарями можно разделить на несколько этапов. Заметный рост перемещений в 1948 году после относительной «умеренности» предыдущего периода был вызван усилением мягкой ротации, главным образом за счет выборов, состоявшихся впервые после завершения войны[148], а также замен секретарей, отправленных на учебу[149]. Достаточно высокие показатели текучести в 1949–1951 годах отчасти были связаны с политическими чистками и преимущественно мягкими ротациями. В 1952 году перемещения проводились в русле «умеренной» кадровой политики. Так, в РСФСР потерявшие свои посты первые секретари были отправлены на переподготовку или в другие регионы[150].

Таблица 5. Перемещения первых секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов в 1944–1951 годах

Источник: Руководящие кадры партийных, советских, хозяйственных и других органов на 1.07.1952 г. Сборник центрального архива материалов о кадрах ЦК ВКП(б). С. 62–63.

a Формула «несоответствие своему назначению» включала категории: «не справившиеся», «скомпрометировавшие себя», «нарушение директив вышестоящих органов». Последняя категория включала всего одного секретаря, снятого в 1948 году. Первая – была самой многочисленной, в нее попало 86 секретарей, из них по 15 секретарей в 1950 и 1951 годах. «Скомпрометировавших себя» секретарей, снятых с должности, насчитывалось 14, из них 6 в 1949 году. Определить, в какую из этих категорий попадали секретари, ставшие жертвой политических чисток, невозможно.

Таким образом, процесс замены секретарей (даже в моменты его интенсификации) существенно отличался в послевоенный период от сплошной чистки времен Большого террора, в результате которого секретарский корпус был уничтожен практически целиком. Второе поколение сталинских секретарей понесло потери, но осталось у руля, не уступив место третьему.

В результате относительной стабилизации номенклатуры к 1952 году заметно увеличился стаж партийной работы первых секретарей и их возраст. На 1 января 1952 года 98 % секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик переступили 36-летний рубеж (47 % – 46-летний)[151]. Таким образом, секретари 1952 года были заметно старше уничтоженного первого поколения сталинских секретарей, в котором категория 36 лет и выше насчитывала 78 %[152]. Некогда молодые выдвиженцы, пришедшие к власти на волне террора, прочно войдя в номенклатурную обойму, старели вместе с системой. Никуда не исчезли пороки чиновников, которые подвергались обличению в периоды репрессий. В новом поколении номенклатуры, как и в прежнем, постоянно воспроизводились патрон-клиентские отношения, круговая порука, злоупотребления властью, культы местных вождей, о чем подробнее будет сказано в последующих главах.

Несмотря на очевидную схожесть кадровой ситуации в до- и послевоенный периоды, Сталин в годы, предшествующие его смерти, не прибегал к сплошным чисткам номенклатуры по лекалам Большого террора. Репрессии носили выборочный характер. Для борьбы с номенклатурным застоем широко применялась мягкая ротация кадров: перемещения с должности на должность, отправка на учебу в Москву и т. п. Ряд секретарей потеряли свои позиции не по политическим, а по административным мотивам (за плохую работу) или за злоупотребления властью. Положение номенклатуры и региональных руководителей как ее части ко времени смерти Сталина заметно укрепилось.

Подобная номенклатурная политика в 1940‐х – начале 1950‐х годов может рассматриваться как дополнительный аргумент в пользу версии о преимущественно политическом характере кадровой революции 1930‐х. Уничтожению в годы Большого террора подвергались не просто постаревшие и злоупотреблявшие властью чиновники, но прежде всего – представители поколения революционного большевизма, которым Сталин не доверял. Второе поколение сталинских секретарей (и номенклатуры в целом), сформированное на волне террора и под воздействием военного опыта, пользовалось всеми преимуществами в качестве прямых выдвиженцев вождя.

Кадровая стабилизация была важным фактором, определявшим облик и поведение корпуса секретарей ко времени смерти Сталина. В среднем они долго занимали руководящие должности и были заметно старше по возрасту, чем их уничтоженные в предвоенный период предшественники. Война и трудности послевоенного восстановления способствовали распространению чрезвычайных, силовых методов руководства так же, как этому в свое время способствовали коллективизация и индустриальный скачок. Одновременно, как показано в этой главе, в военные годы секретари прошли важную школу локализации управления. Под давлением обстоятельств центр менял подходы к региональной политике, исходя из простого принципа: главное – результат. Секретари самостоятельно решали многие вопросы, которые выходили за рамки их формальных прерогатив. Они распоряжались значительными ресурсами и координировали деятельность многочисленных предприятий на своих территориях.

Однако опыт кризисного администрирования, сохранявший свое значение долгие годы, неправильно рассматривать исключительно в плоскости отношений между центром и регионами. Он предполагал соответствующие изменения в самих региональных сетях, задавал важные параметры их формирования и функционирования. Соответствующие вопросы рассматриваются в последующих главах, посвященных внутреннему строю сетей и действиям их руководителей.

Глава 2
Низовые диктаторы

В августе 1946 года в ЦК ВКП(б) поступила жалоба тамбовского коммуниста А. Беспалова на первого секретаря областного комитета партии И. А. Волкова. «Волков превратился сам в диктатора и насадил диктаторство в области», – сетовал Беспалов. «Волков во многом подменил советские и хозяйственные органы… Руководящие работники на работе не закрепляются, сменяемость приняла угрожающий характер… Нет у работников уверенности в завтрашнем дне, на работе они чувствуют себя временными… Принижена, а зачастую и зажимается критика. За критику Волков под всеми предлогами освобождает от работы», – так Беспалов конкретизировал суть своих обвинений[153].

Расследование, организованное аппаратом ЦК, в целом подтвердило обвинения Беспалова[154], хотя Волкову это не причинило особого вреда. Он еще пять лет пробыл первым секретарем в Тамбовской области, после чего был переведен на аналогичную должность в Орловскую область. Беспалов мог этого и не знать, но поведение Волкова было достаточно типичным. Первые секретари были одной из важных опор системы управления, основанной на жестком принуждении. Очевидно также, что Беспалов, наблюдая внешние проявления «диктаторства» Волкова, не был осведомлен о многих приемах и методах, которые Волков использовал в отношениях с областными чиновниками, включая его ближайшее окружение. Однако именно эти политические манипуляции местного значения играли важную роль в формировании региональных руководящих сетей. Собственно говоря, большинство секретарей, подобных Волкову, действовали по двум основным направлениям. На виду у всех они руководили работниками районного уровня, нередко прибегая к угрозам и различным репрессиям. Одновременно они манипулировали своим ближайшим окружением при помощи различных закулисных методов.

Каким образом секретари держали в повиновении своих подчиненных? Насколько они были свободны в своих действиях? Централизованная экономика ставила жесткие задачи перед должностными лицами всех уровней. Вынужденные выполнять планы, часто не располагая достаточными ресурсами, они нередко нарушали правила и законы. Конечно, руководители областного и краевого ранга обладали относительным иммунитетом: они входили в номенклатуру ЦК, в силу чего могли быть уволены лишь при получении недвусмысленного согласия из Москвы. Однако любой скандал и огласка информации о всех тонкостях и темных сторонах положения в регионе мог повлечь соответствующие проверки из центра и разрушить карьеру секретаря. В такой ситуации секретари нуждались в коллегах, которые были бы не только компетентными, но и – в свете рутинного нарушения правил и преодоления многочисленных трудностей – лояльными. Для обеспечения лояльности региональные секретари нередко прибегали к более тонким механизмам, чем прямые преследования или репрессии. К ним, как показывают источники, относились в числе прочего использование компромата, неформальные исключения из сетей и внеочередные повышения. Все эти методы скрытых манипуляций обеспечивали поддержание необходимой стабильности и добровольно-вынужденной солидарности местных руководящих сетей.

Авторитарный контроль

В первые послевоенные годы действия секретарей в отношении подчиненных находились под влиянием нескольких факторов, связанных с общим социально-политическим контекстом. Один из них был связан с необходимостью выполнения напряженных планов восстановления экономики страны, усугубленных последствиями жестокого голода и эпидемий, унесших до полутора миллионов жизней[155]. Экономические кампании, первоначальный импульс которым давал центр, становились особенно беспощадными на низовом уровне, где разрыв между целями и неадекватными ресурсами преодолевался в значительной степени силовыми методами. Нигде это не проявлялось с большей очевидностью, чем в сельском хозяйстве, представлявшем собой первоочередную сферу ответственности региональных секретарей, в том числе даже в промышленных регионах. Непосредственной мишенью для наказаний в случае невыполнения планов сельскохозяйственных заготовок служили председатели колхозов и секретари райкомов. Однако в ряде случаев за провалы хлебозаготовительной кампании расплачивались также областные и краевые секретари. В Ставропольском крае в 1946 году А. Л. Орлов был снят «как неспособный проводить линию партии и обеспечить интересы государства в деле хлебозаготовок», а в Рязанской области в 1948 году С. И. Малов расстался со своей должностью из‐за того, что план хлебозаготовок в регионе был выполнен всего на 62 %[156].

Еще одним важным фактором, влиявшим на поведение региональных руководителей, было политическое и социально-психологическое наследие предвоенной политики скачка, а также самой войны, до пределов усилившей мобилизационные методы в работе аппарата. Некоторые секретари служили на фронте политкомиссарами или армейскими командирами. Другие осваивали военные методы руководства, решая многочисленные мобилизационные вопросы в тылу. Через три с половиной года после окончания войны Управление кадрами ЦК ВКП(б) так, к примеру, характеризовало первого секретаря Львовского обкома И. С. Грушецкого, начавшего карьеру в качестве партийного функционера, но во время войны оказавшегося в армии и выросшего в чинах до генерал-майора:

Тов. Грушецкий не обладает достаточным уровнем общего образования и знанием работы первичных парторганизаций… Пребывание на высоких постах в Красной Армии развило в нем зазнайство, привычку командовать и видеть беспрекословное выполнение своих приказаний. Эти качества по инерции он перенес и на партийную работу, не сумев в должной мере перестроиться[157].

Подобные характеристики, исходившие из самых разных источников, в больших количествах накапливались в архивах партийных органов. Одна из местных функционеров так оценивала руководителя Хабаровского края:

Секретарь крайкома Назаров Р. К. приехал в край из Москвы в 1938 г., проработал 7 лет. Живой, глубоко-партийный, внутренне и внешне активный, простой и внимательный в обращении с людьми, т. Назаров постепенно утратил за эти годы многие из этих качеств… У него мало общей культуры, и за эти семь лет у него ее не прибавилось, зато привилось высокомерие, грубость, выработалась привычка к бесконечной брани[158].

Один из районных секретарей Рязанской области в 1948 году говорил об А. И. Марфине, назначенном первым секретарем обкома еще в 1943 году, следующее:

Грубость его доходит до невозможного. Особенно эта грубость проявляется, когда проходят очередные кампании по севу или хлебозаготовкам. В это время тов. Марфин превращается в человека, с которым трудно говорить… эта грубость доходит до принижения достоинства человека[159].

Судя по документам, грубость секретарей, стимулируемая традицией и тяжелыми условиями работы, получала широкое распространение в аппарате в целом. Комиссия ЦК ВКП(б), побывавшая в Новосибирской области, докладывала в августе 1946 года секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Жданову:

Приказы, угрозы судом, грубый окрик – вот стиль работы первого секретаря обкома ВКП(б) т. Кулагина по руководству сельскими районами. Этот стиль работы перенимают некоторые секретари райкомов партии и в еще более грубых формах распространяют его на сельсоветы и колхозы. Председатели сельсоветов… председатели колхозов… рассказывают о том, что когда они выезжали в район на собрание или совещание, то сушили сухари и запасались бельем, т. к. были уверены, что «каталажки не миновать»[160].

Подобные угрозы далеко не всегда оставались только угрозами. Мощным рычагом контроля в руках секретарей были партийные взыскания, исключения из партии и увольнения с должностей. С 1945‐го по 1953 год численность партии выросла с 5,8 млн до 6,9 млн, в то же время из нее были исключены 1,2 млн человек. Изгнание из партии во многих случаях означало не просто утрату прежнего социального статуса и руководящей должности. Для многих посвятивших свою жизнь партии и отождествлявших себя с ней оно было равносильно утрате смысла существования. Помимо исключения из партии широко практиковались различные партийные взыскания. Согласно оценкам, число выговоров за 1945–1953 годы составило от 2 до 3 млн[161].

Среди результатов такой политики можно отметить высокий уровень текучести кадров, который повышался по мере продвижения вниз в партийной иерархии. Так, в то время как текучесть кадров номенклатуры ЦК (включавшей и секретарей райкомов) в целом колебалась в 1945–1950 годах в пределах 20–22 % в год, уровень сменяемости среди секретарей райкомов был неизменно выше, в некоторых регионах поднимаясь до 40 и даже до 50 % в год[162].

Помимо высокой сменяемости регулярную деятельность низового аппарата подрывала практика чрезвычайного управления посредством уполномоченных, посылавшихся на места с целью решения тех или иных задач. Согласно сообщению из Костромской области,

посылка в районы и колхозы всякого рода уполномоченных в Костромском обкоме превратилась чуть ли не в единственный способ руководства районами в период сельскохозяйственных кампаний. Областной партийный и советский актив большую часть своего рабочего времени находится в командировках. В прошлом году (1947 году. – Примеч. авт.) секретарь обкома по кадрам… в течение трех месяцев был уполномоченным в Вохомском районе, заместитель председателя облисполкома… и начальник областного управления сельского хозяйства… более двух месяцев были уполномоченными в районах без выезда. Также была построена деятельность и многих других областных работников[163].

Сталинградский обком в 1947 году направил в районы 550 уполномоченных[164]. Как показывают документы, эти примеры отражали общую тенденцию, существовавшую во всех регионах страны.

Уполномоченные фактически подменяли низовое руководство. Постоянные разъезды функционеров в качестве уполномоченных не могли не привести к нарушению рутинной работы руководящих структур, включая бюро региональных партийных комитетов. В Рязанской области, как отмечал второй секретарь обкома, вследствие отлучек членов бюро в связи с различными кампаниями, «по существу бюро не было»[165]. На 37 из 104 заседаний бюро Одесского обкома КП(б) Украины, собиравшихся в период с марта по октябрь 1948 года, присутствовало лишь по два-три члена бюро из семи. Первый секретарь Одесского обкома не присутствовал на 50 из 104 заседаний бюро, председатель облисполкома – на 56 заседаниях, начальник областного управления МГБ – на 50, второй секретарь обкома партии – на 72, а кандидат в члены бюро второй секретарь Одесского горкома – на 91 заседании[166]. Бюро Винницкого обкома с января по август 1948 года собиралось 44 раза, при этом только на трех заседаниях присутствовали все семь членов бюро. Как докладывало первому секретарю ЦК КП(б)У Л. Г. Мельникову руководство отдела партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК КП(б)У, несмотря на указания, сделанные первому секретарю Винницкого обкома, «нарушение коллегиальности в работе бюро обкома продолжается»[167].

Учитывая высокий уровень текучести кадров и дезорганизацию регулярных практик работы аппарата, местные секретари нуждались и в относительной кадровой стабильности, и в достойных доверия коллегах и помощниках. Принуждение и чистки как методы кадровой политики имели в связи с этим свои пределы. Не менее важной задачей для любого республиканского или регионального секретаря являлось формирование лояльных и эффективных руководящих сетей, способных решать повседневные задачи, предотвращать постоянно назревавшие номенклатурные скандалы и выступать единым фронтом в случае давления со стороны центра.

Методы сплочения

Наиболее известным способом сплочения руководящих сетей были и остаются неформальные иерархические связи между их участниками, известные как патрон-клиентские отношения. Несмотря на официальное осуждение, эти практики взаимодействия и интеграции номенклатуры получили широкое распространение и были важной основой сплочения партийно-государственного аппарата. Однако констатация этого факта лишь подчеркивает необходимость изучения механизмов установления патрон-клиентских отношений, методов, при помощи которых республиканские и региональные руководители формировали свое окружение и стремились превратить его в консолидированную и лояльную группу.

Решение этой задачи имело принципиальное значение для всех секретарей. Те из них, кто находился у власти долгие годы в одних и тех же республиках и регионах, должны были поддерживать уже сформировавшиеся патрон-клиентские отношения и предотвращать любые потенциально возможные расколы. Вновь назначенным секретарям приходилось формировать свои группы поддержки с нуля, точнее, почти с нуля.

Осознавая важность укрепления позиций секретарей на этапе их вступления в должность, Москва нередко предоставляла им право чистки рядов местных функционеров, даже придумав формулировку для таких действий: «оздоровление обстановки»[168]. Во многих случаях новым секретарям разрешалось брать с собой какое-то количество их прежних сотрудников[169]. Хороший пример – назначение в 1947 году первым секретарем в Белоруссию Н. И. Гусарова, вместе с которым прибыла «группа поддержки» с его прежнего места службы – из Молотовской области. Она включала первого секретаря областной комсомольской организации, двух помощников Гусарова, хозяйственника, назначенного начальником строительства Белорусского тракторного завода, и бывшего начальника управления МГБ по Молотовской области, который стал заместителем белорусского министра госбезопасности. Назначение этих лиц вызвало недовольство местных функционеров, которые после смещения Гусарова в 1950 году открыто называли их «наушниками»[170].

Тем не менее в целом номенклатурные нормы не поощряли подобную практику, и новые секретари действовали осторожно, с оглядкой на начальство. Отправленный руководить Рязанской областью работник ЦК ВКП(б) А. Н. Ларионов в ноябре 1948 года оправдывался перед секретарем ЦК Г. М. Маленковым за перевод в область своих бывших коллег:

Все они работали в аппарате ЦК ВКП(б), подбирались они отделом ЦК с моим участием. Причем, никто из указанных товарищей не являлся и не является мне другом или приятелем. Ко всем работникам обкома и области у меня принципиальные партийные отношения, исключающие малейшие тенденции семейственности и приятельских отношений. Я стараюсь строго подходить к себе и ко всем, кто со мной вместе работает, как к секретарям обкома, так и к рядовым работникам, как к местным рязанцам, так и к товарищам, приехавшим из Москвы[171].

В общем, и старым, и новым секретарям приходилось постоянно решать задачу подчинения и консолидации кадров. Документы позволяют выделить несколько методов достижения этой цели, которые будут рассмотрены далее.

Компромат

Первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана Мир Джафар Багиров был достаточно типичным руководителем сталинского периода. Два факта политической биографии, однако, выделяли его среди других секретарей. Во-первых, как будет показано далее, он пользовался значительной поддержкой И. В. Сталина и поэтому занимал свою должность долгие пятнадцать лет[172]. Во-вторых, после смерти вождя он попал под удар как сторонник Л. П. Берии и был расстрелян. Именно в этот последний период жизни на Багирова обрушились многочисленные обвинения, которые (если очистить их от политических ярлыков и очевидных нелепостей) позволяют судить о некоторых методах, при помощи которых формировалась сплоченная руководящая группа в Азербайджане. Особое внимание обращают на себя повторяющиеся обвинения в использовании компрометирующих сведений как основы для подчинения и выказывания лояльности.

Как и в других регионах и республиках, в Азербайджане при Багирове активно использовались различные методы авторитарного контроля. Они включали традиционные принудительные сельскохозяйственные кампании, а также наказание функционеров районного уровня, неспособных выполнить поставленные перед ними задачи. Должностных лиц низшего звена не только снимали с должностей, но и отправляли в тюрьму по обвинению в саботаже[173]. Преследовались неугодные, включая журналистов и правдоискателей. Эта политика по самой своей природе проводилась относительно открыто, и о ней даже можно было узнать, читая республиканскую печать. Однако перед Багировым, как и перед другими секретарями, стояла не менее сложная проблема – заручиться безусловной поддержкой и лояльностью со стороны тех, кто входил в его непосредственное окружение. Репрессии и перестановки в этом случае были не слишком полезны, поскольку Багиров, как и другие секретари, нуждался в сотрудниках, с которыми мог бы установить длительные рабочие взаимоотношения.

В карьере Багирова важную роль сыграло то обстоятельство, что, прежде чем стать в 1933 году первым секретарем, он восемь лет (в 1921–1927 и 1929–1930 годах) возглавлял республиканские органы госбезопасности и был хорошо осведомлен о многих способах манипулирования и шантажа. После террора 1930‐х годов Багиров наладил надежные каналы взаимодействия с республиканской госбезопасностью, в частности с С. Ф. Емельяновым, ее многолетним (с 1939‐го по 1953 год) руководителем. После падения Багирова секретарь Бакинского горкома партии и член бюро ЦК Компартии Азербайджана отмечал: «Ни один вопрос, касающийся Министерства внутренних дел, Министерства госбезопасности, члены бюро не обсуждали, о положении там не знали, и их не считали нужным информировать. Емельянов был особо доверенным человеком»[174].

Емельянов, очевидно, импонировал Багирову по нескольким причинам. На протяжении большей части 1920‐х и 1930‐х годов Емельянов служил на невысоких хозяйственных должностях. Его первый большой карьерный скачок состоялся в мае 1938 года, когда он был назначен первым секретарем районного комитета партии в Баку. Уже через полгода в условиях массового выдвижения партийных работников в НКВД на замену арестованных чекистов он возглавил республиканское управление НКВД (не исключено, что по инициативе Багирова). Отныне он являлся начальником важнейшей организации республиканского масштаба, не имея для этого ни знаний, ни опыта, которые были у Багирова. Сделавший быструю карьеру в Азербайджане, Емельянов никогда не работал в Москве и вряд ли имел там серьезные связи[175]. В общем, по всем статьям Емельянов зависел от помощи и покровительства Багирова.

Одна из функций госбезопасности под руководством Емельянова заключалась в сборе компрометирующих материалов и слежке за неугодными[176]. Такие задания не были чем-то исключительным. Всплывающие в архивных источниках факты позволяют говорить об определенной типичности этого явления. Так, в Пскове в начале 1949 года обком приказал местному управлению МГБ установить личность авторов анонимных жалоб[177]. Аналогичным образом в январе 1951 года в преддверии партийной конференции в городе Кыштым в Челябинской области первый секретарь горкома поручил начальнику городского управления МГБ «при помощи осведомительского аппарата отдела выяснить, кто из делегатов конференции намерен выступить с критикой по адресу его… (первого секретаря. – Примеч. авт.), и какой характер будут носить эти критические выступления». Задание было выполнено[178]. Обобщая подобные факты на материалах Молотовского обкома, один из исследователей отмечает: «Архивные материалы начала 1950‐х гг. сохранили большое количество свидетельств обращений регионального парткома в компетентные органы по поводу проверки компрометирующих фактов биографии номенклатурного работника и членов его семьи перед утверждением на бюро парткома»[179].

Ил. 1. Вручение ордена Ленина первому секретарю ЦК Компартии Азербайджана М. Д. Багирову, 26 января 1946 года. Из фондов Российского государственного архива кинофотодокументов (РГАКФД), г. Красногорск

Согласно одному заявлению, поступившему в ЦК в октябре 1953 года, Багиров «превратил МВД в какой-то надпартийный орган, в послушное орудие исполнения всех его грязных дел… Этот орган он превратил в свою рабочую кухню по фабрикации фальшивок, ложных обвинений против всех, кто ему не по душе»[180]. В докладной записке, составленной в аппарате ЦК в декабре 1953 года, указывалось: «Проверкой установлено, что т. Багиров в течение длительного времени насаждал в организации непартийные нравы и порядки, воспитывал кадры в духе раболепства и беспрекословного послушания, а людей, неугодных ему, имевших собственное мнение и вскрывавших недостатки в работе, жестоко преследовал, шантажировал и открыто угрожал „сгноить“ их в тюрьме, „выгнать из Азербайджана“… Многие руководящие работники преследовались путем составления на них компрометирующих материалов…». В документе приводились многочисленные конкретные примеры, подтверждавшие эти выводы[181].

Судя по данным, приведенным в цитируемых выше документах, компромат использовался не только против оппонентов, но и для подчинения окружения Багирова, включая и тех, кто считался его союзником. В темном мире советской политики доверие было в таком дефиците, что многие секретари предпочитали рассчитывать на поддержку тех сотрудников, в отношении которых имелись дополнительные рычаги воздействия. Компромат мог служить бонусом для доступа в руководящие круги регионов и республик – и не только в Азербайджане[182].

В упомянутом выше докладе ЦК, составленном в декабре 1953 года, имеются указания на некий шаблон: в верхние слои азербайджанской элиты нередко попадали люди, в отношении которых имелись компрометирующие материалы, и лица, «не внушающие политического доверия». Среди них назывались «выходцы из буржуазно-кулацкой среды, вплоть до сыновей миллионеров, люди, связанные родством с эмигрантами и скомпрометированные на прошлой работе», родственники репрессированных и т. д. «Все эти люди, – говорилось в докладной записке, – были нужны Багирову для того, чтобы через них выполнять свою волю»[183].

В целом можно сказать, что случай Азербайджана дает нам относительно надежный пример того, каким образом компромат мог применяться для сплочения руководящей сети.

Неформальное исключение

Еще один механизм консолидации сетей можно назвать неформальным исключением, примеры которого наблюдались, в частности, в деятельности первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана У. Ю. Юсупова, который возглавлял эту республику с 1937‐го по 1950 год. Подобно другим секретарям, Юсупов консолидировал свою власть, действуя по двум направлениям. Первое из них – традиционные методы авторитарного контроля в отношении аппарата, описанные выше. Принуждение и разного рода репрессии вполне годились для Узбекистана с его преимущественно монокультурной экономикой, ориентированной на производство хлопка (в соответствии с планом 1947 года республика должна была собрать 71 % хлопка, выращенного в СССР). Узбекское хлопководство опиралось на широкое применение ручного труда. Ведущую роль в сезонном привлечении несельскохозяйственной рабочей силы к уборке хлопка играл низовой партийный аппарат. В сезон 1947 года ему удалось направить в деревню более 190 тысяч горожан. Той осенью школьники в возрасте от 11 до 17 лет и студенты техникумов были на три месяца оторваны от занятий. В Наманганской области милиция задерживала людей на базарах, сажала на грузовики и под конвоем отправляла в колхозы[184].

Внешним проявлением доминирования Юсупова в республике было развитие культа его личности, во многом подражавшего культу главного советского вождя. Статьи и речи, изданные за подписью Юсупова, столь широко пропагандировались и восхвалялись, что в ряде случаев замещали московские директивы. В феврале 1947 года ЦК ВКП(б) провел один из своих редких послевоенных пленумов, на этот раз посвященный сельскому хозяйству. Резолюции пленума печатались в «Правде» и распространялись в виде массовой брошюры для изучения на партийных собраниях. Однако в Узбекистане популяризовались вовсе не резолюции ЦК, а последняя статья Юсупова о сельском хозяйстве. Такое же частичное замещение наблюдалось в визуальной пропаганде. Многочисленные портреты Юсупова (наряду с портретами Сталина и других вождей, конечно) украшали госучреждения и такие общественные пространства, как площади, клубы и парки культуры. Хотя в качестве символического жеста бюро ЦК Компартии Узбекистана с благословения Юсупова требовало убрать часть из них, большинство узбекских функционеров не собирались всерьез принимать этот приказ и просто игнорировали его[185]. Статус местного вождя не просто определялся секретарской должностью Юсупова, но являлся также результатом целенаправленного формирования и консолидации его собственной руководящей группы.

Юсупов, родившийся в крестьянской семье одного из кишлаков в Ферганской области, в 1916 году, в возрасте шестнадцати лет, пошел работать на хлопкоочистительный завод. Спустя восемь лет вступил кандидатом в партию. Это открыло новые карьерные горизонты. Юсупов стал профсоюзным и партийным функционером. С конца 1934‐го и по конец 1936 года он был слушателем курсов марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б) в Москве. Это несколько отдалило Юсупова от вершин узбекской власти. Но, как оказалось, вполне вовремя. Не связанный со старым руководством республики, уничтоженным в ходе террора, в сентябре 1937 года он стал первым секретарем республиканской парторганизации.

Ил. 2. Первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана У. Юсупов выступает на собрании по случаю 70-летия И. В. Сталина 21 декабря 1949 года. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)

Ко второй половине 1940‐х годов, после десяти лет управления Узбекистаном, закаленный, не очень образованный, но понимающий советские политические реалии руководитель превратился в опытного секретаря. Уже в начале 1948 года в докладе комиссии ЦК ВКП(б), посетившей Узбекистан, роль Юсупова описывалась следующим образом: «Тов. Юсупов в погоне за личным авторитетом стремится решать вопросы единолично, казаться всегда инициатором в постановке всех вопросов»[186]. «На всякое возражение или несогласие с его мнением со стороны отдельных членов бюро тов. Юсупов реагирует крайне болезненно», – говорил на пленуме ЦК Компартии Узбекистана в феврале 1948 года второй секретарь республиканской компартии Н. И. Ломакин[187]. Материалы московской проверки свидетельствовали, что руководство республики, и в первую очередь ее партийные руководители, по сути, превратились в клиентов Юсупова:

Секретари ЦК КП(б) Узбекистана… в своей практической работе не принципиальны и по существу выполняют функции не секретарей ЦК, а помощников и советчиков тов. Юсупова. На одном из заседаний бюро второй секретарь ЦК т. Ломакин подхалимски заявил: «Золотые Ваши слова, Усман Юсупович, как бы их только не забыть»[188].

Трудно предположить, что такое восхваление патрона было искренним. Однако лояльное окружение Юсупова могло воочию наблюдать результаты возможной опалы, которой подвергся, в частности, глава республиканского правительства А. А. Абдурахманов. Юсупов не только решал все важнейшие экономические вопросы, которые формально находились в ведении Абдурахманова, но и взял в свои руки подбор кадров для правительства. «Тов. Юсупов, – утверждали московские контролеры, – игнорирует тов. Абдурахманова, не дает возможности развернуть ему работу в советских органах, часто подменяет его, старается доказать, что тов. Абдурахманов – слабый работник, лентяй»[189]. Такая тактика неформальной изоляции одного из высших руководителей республики вместо его полного изгнания с должности давала Юсупову многие преимущества. С одной стороны, Юсупову не требовалось увольнять Абдурахманова, вступая по этому поводу в переговоры с Москвой. Более того, на Абдурахманова можно было списывать любые экономические трудности и провалы. С другой – пример Абдурахманова служил хорошим уроком для других руководителей, а их коллективные нападки на опального председателя правительства активизировали механизмы круговой поруки и лояльности.

Значение такой сплоченности резко возрастало в моменты нараставшего нажима на республиканское руководство со стороны центра, что наблюдалось, например, в начале 1948 года. Вследствие разочаровывающих итогов хлопкозаготовительной кампании 1947 года узбекские руководители были вызваны в Москву для объяснений. 3 февраля 1948 года Политбюро приняло резолюцию «Об ошибках ЦК КП(б) Узбекистана и Совета Министров Узбекской ССР по руководству хлопководством». Юсупову и председателю Совета Министров Абдурахманову был объявлен строгий выговор, а второму секретарю Ломакину было указано, что он «не критически относится к недостаткам»[190].

Неприятности на этом не кончились. Согласно неписаным правилам, секретарь, получивший выговор в Москве, был обязан выступить перед местным активом с самокритикой и выслушать критику со стороны подчиненных. Это был потенциально опасный момент. Дозировать критику не так просто. Ее могло оказаться недостаточно, и тогда из Москвы следовали обвинения в зажиме критики и безответственном отношении к указаниям ЦК. Ее могло оказаться чуть больше, чем нужно, и тогда подрывался авторитет местного секретаря, а Москва получала материалы для дополнительных расследований и новых обвинений. В таких критических ситуациях многое зависело от степени сплоченности руководящих сетей.

Юсупов, опираясь на лояльную группу подчиненных, предпочел в 1948 году первый сценарий. Как отмечал проверяющий из ЦК ВКП(б) И. И. Поздняк, присутствовавший на пленуме ЦК Компартии Узбекистана 26–28 февраля 1948 года, решения пленума оказались на удивление сдержанными. Сам пленум был необычайно малочисленным – всего 168 человек, по большей части кадровые партийные функционеры. Юсупов, признав ряд ошибок, был немногословен и не пожелал отклоняться от текста резолюции Политбюро. Уничижительно отзываясь о своем противнике Абдурахманове и повторяя критику Политбюро в адрес Ломакина, он воздержался от упреков, обращенных к кому-либо из прочих функционеров[191]. Они, в свою очередь, встали на защиту Юсупова. Например, один из областных секретарей оправдывал перехват Юсуповым обязанностей председателя правительства тем, что Совет Министров во главе с Абдурахмановым не справляется с работой. В таких условиях (и, скорее всего, по требованию Поздняка) был объявлен перерыв и проведено заседание бюро узбекского ЦК, на котором Юсупова призвали «исправить допущенную ошибку»[192]. Однако когда пленум продолжился, Юсупов демонстративно ограничился формальным заявлением, дав понять, что делает его не по своей воле[193].

Этот пленум ЦК Компартии Узбекистана проливает свет на ряд норм, сформировавшихся внутри сети Юсупова. В тех случаях, когда угроза со стороны центра выражалась в не слишком категорическом виде (прежде всего, не шла речь об отставках), местные сети могли сплотиться, и их члены не жалели усилий, чтобы защитить своего секретаря. В Узбекистане любые нападки на Юсупова давали его клиентам возможность продемонстрировать свою солидарность. Юсупов отвечал им демонстрацией собственной лояльности. В то же время изолированному Абдурахманову и подвергшемуся критике в Москве Ломакину досталась роль козлов отпущения. В результате атака со стороны Москвы в данном случае способствовала скорее укреплению сети Юсупова, чем ее ослаблению. Механизмы неформального исключения сыграли в этом свою роль.

Внеочередные повышения

В августе 1947 года в характеристике на первого секретаря Винницкого обкома, подводившей итог первым двум годам его пребывания в этой должности, Управление кадров ЦК ВКП(б) отмечало те его черты, которые в целом характеризовали многих других секретарей – и позволяют нам определять их как низовых диктаторов. М. М. Стахурский «бывает груб и нетактичен в обращении с отдельными работниками аппарата обкома КП(б)У и коммунистами», – говорилось в этом документе[194]. В другом докладе, составленном в апреле 1948 года, указывалось, что в Винницкой области наблюдаются «администрирование в работе с кадрами» и их высокая текучесть: на протяжении 1947 года сменилось более трети партийных работников и значительно больше председателей сельсоветов и колхозов[195].

Тем не менее, как и во многих иных случаях, такая критика почти никак не отразилась на Стахурском. Отмечая его недостатки, в целом сотрудник ЦК в августе 1947 года давал ему позитивную оценку: «Товарищ Стахурский зрелый партийный руководитель, умеет быстро ориентироваться в обстановке, находить главное в работе и мобилизовать партийную организацию на успешное выполнение решений партии и правительства»[196]. В общем, Стахурский имел репутацию человека, выполняющего планы и поддерживающего порядок. После Винницы он был переведен на должность первого секретаря в Полтавскую область (с 1952 по 1955 год), после чего работал в Хабаровском крае (1955–1957) и в Житомирской области (1957–1961).

Эта карьера во многом была результатом успешного старта. Благодаря своей относительной молодости (первым секретарем он стал в 42 года), образованию (закончил сельскохозяйственный вуз) и большому партийному стажу (в партию он вступил в 1921 году) Стахурский вполне воспользовался карьерными возможностями, открывшимися благодаря Большому террору. Всего за несколько лет он вырос в чинах от директора МТС до замнаркома земледелия Украины. В годы войны служил на фронте на политических должностях, получив звание генерала.

Став первым секретарем Винницкого обкома, Стахурский среди разных способов формирования своей группы руководителей использовал выдвижение молодых кадров, порой через головы их заслуженных старших коллег. Так, в ноябре 1948 года Винницкий обком партии подготовил документы для назначения районных функционеров. В число кандидатов на ключевые должности входили лица, имевшие не более трех лет партийного стажа[197]. Это был классический метод формирования сетей внутри бюрократических систем. Внеочередное повышение укрепляло чувство благодарности выдвиженцев к патрону и усиливало их зависимость от него. Получив должность не по правилам, пусть и неписаным, молодые клиенты вызывали неприязнь у части сетей и могли рассчитывать в случае неприятностей только на покровительство выдвинувшего их шефа[198].

К внеочередным выдвижениям, по существу, относилась также поддержка Стахурским недостаточно опытных и попадавших под удар критики работников. Эту тенденцию инспектор из Москвы в 1948 году обозначил так: «Допускается неправильная, порочная практика перемещения провалившихся работников на другие руководящие посты». Причем в число таких работников московский контролер включил даже секретарей обкома. Один из кандидатов в секретари райкома, получивший отвод на районной партийной конференции, был назначен Стахурским в аппарат областного исполкома. Стахурский демонстративно заступался за секретаря обкома по идеологии, против которого ополчилось его московское начальство[199].

Аналогичную кадровую политику проводил И. С. Кузнецов, строивший свою сеть почти с нуля после назначения в 1946 году первым секретарем Костромского обкома и перемещения с должности второго секретаря Красноярского крайкома. «На руководящую работу в областные и районные партийные, советские органы были выдвинуты десятки местных людей…» – докладывал он в ЦК[200]. Какое-то количество из этих работников были выдвинуты вне очереди, то есть в обход номенклатурной иерархии. Так, внимание работников ЦК ВКП(б) привлек к себе третий секретарь одного из райкомов, который, перескочив через несколько уровней региональной иерархии, стал главой областного управления сельского хозяйства. Посетив Кострому в сентябре 1950 года в связи с заменой Кузнецова на посту первого секретаря обкома, заместитель начальника отдела партийных органов ЦК ВКП(б) Е. И. Громов осудил эту практику: «Может быть, он (выдвинутый третий секретарь райкома. – Примеч. авт.) и хороший товарищ, но такой метод его появления и выдвижения дает тень на тов. Кузнецова и на того товарища, который появляется»[201].

Внеочередные повышения регулярно практиковались также в союзных республиках. Выше мы отмечали стремительную карьеру Емельянова, всего за полгода прошедшего путь от секретаря райкома до начальника республиканского управления НКВД в Азербайджане, чем он почти наверняка был обязан Багирову. Подобные выдвижения практиковал и Юсупов в Узбекистане – не имея достаточного образования, он окружил себя кадрами, находившимися в том же положении. Из пяти секретарей Узбекского ЦК только один, секретарь по пропаганде, имел высшее образование, в то время как трое других (включая самого Юсупова) окончили только начальную школу[202].

Знали ли обо всем этом в Москве? И если знали, то как к этому относились?

Потворствующие верхи

Вечером 4 мая 1946 года по срочному вызову в Кремль на квартиру Сталина приехал Н. С. Патоличев, недавний первый секретарь Челябинского обкома партии, месяц назад переведенный в Москву на должность заведующего организационно-инструкторским отделом ЦК ВКП(б), который контролировал местные партийные организации. Сталин завел с Патоличевым такой разговор:

– Скажите… ведь вы заведующий Организационно-инструкторским отделом ЦК? Вот и расскажите, как Центральный Комитет руководит местными партийными организациями?

Я не сразу уловил, что Сталин хочет узнать. Сталин понял и это.

Повторил:

– Расскажите, как сейчас работают партийные организации на местах и как аппарат ЦК руководит ими.

Вопрос сам по себе был прост. Но ответить на него мне было чрезмерно трудно.

– Товарищ Сталин, я работаю заведующим Организационно-инструкторским отделом ЦК не более одного месяца, – сказал я. – Поэтому как заведующий отделом ЦК ничего, видимо, полезного и существенного сказать вам не смогу. Я понимаю важность вопроса о руководстве местными партийными организациями и, если вы мне позволите, отвечу вам не как заведующий отделом ЦК, а как бывший первый секретарь обкома партии.

Сталин согласился и даже одобрил такой подход и стал внимательно слушать.

Я рассказал ему о многих эпизодах и делах из жизни Челябинской партийной организации… Сказал, что некоторые важные вопросы… были неизвестны аппарату ЦК… И это было не только мое мнение. Мы об этом говорили с другими секретарями обкомов…

– Надо восстановить права ЦК контролировать деятельность партийных организаций [– сказал Сталин]… Давайте подумаем, как перестроить работу аппарата ЦК? Какие новые организационные формы должны быть введены в структуре ЦК[?]… Давайте создадим специальное управление в ЦК и назовем его Управлением по проверке партийных органов.

Мы согласились. Предложение было, конечно, разумным.

Считая вопрос решенным, Сталин добавил:

– А вас назначим начальником этого управления[203].

Любопытны два аспекта этого разговора. Первый – признание Патоличева, что многие важные вопросы, стоящие перед региональными партийными организациями, были «неизвестны аппарату ЦК». Второй – интерес Сталина к очередной организационной перестройке с целью «восстановить права ЦК контролировать деятельность партийных организаций».

Поскольку у нас нет оснований подозревать Патоличева в существенном искажении слов Сталина, возникает вопрос: действительно ли Сталин считал ситуацию столь серьезной, что речь могла идти о «восстановлении» прав контроля со стороны ЦК? Как и почему эти права были нарушены? Как относился Сталин и, соответственно, работники ЦК к тем злоупотреблениям, которые наблюдались на местах в первые послевоенные годы? Как относились они к методам работы секретарей, проявлявших явную склонность к авторитаризму?

Известные сегодня документы не дают оснований считать, что Сталин в этот период был как-то особенно обеспокоен действиями региональных руководителей. Проведенная в августе 1946 года реорганизация аппарата ЦК ВКП(б), составной частью которой являлась замена организационно-инструкторского отдела ЦК Управлением по проверке партийных органов, привела к расширению и усложнению структур ЦК, но не содержала каких-либо принципиальных новаций по сравнению с традиционными методами контроля центра над регионами. Претензии к положению дел на местах были изложены в общем виде: «ослабление внимания к партийной работе», «нарушение внутрипартийной демократии» и «кое-где» «зажим критики» и т. д.[204] Все это было больше похоже на очередную административную встряску, чем на экстренные меры, вызванные нараставшими кризисными явлениями. Сталин, выступавший инициатором реорганизации и партийного, и государственного аппарата (в марте 1946 года СНК СССР был преобразован в Совет Министров), судя по всему, считал нужным провести своеобразную конверсию партийно-государственного управления после войны, упорядочить и нормализовать бюрократические структуры и нормы в целом.

В конечном счете для оценки реального отношения центра к положению на местах определяющее значение имели повседневные практики контроля и взаимодействия с секретарями. Они же в первые послевоенные годы скорее свидетельствовали о том, что Москва требовала от секретарей результаты, не обращая особого внимания на методы их достижения. Хотя создание Управления по проверке партийных органов имело черты усиления централизации, другие решения, принимаемые в этот же период, можно трактовать как тенденции противоположного свойства. Например, в связи с созданием Управления по проверке партийных органов встал вопрос о целесообразности сохранения института уполномоченных Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), которые к апрелю 1947 года работали в 50 областях и краях РСФСР, четырех областях Украины и семи союзных республиках – Азербайджане, Белоруссии, Казахстане, Киргизии, Таджикистане, Туркмении и Узбекистане[205]. 21 апреля 1947 года эта структура была ликвидирована. Такой размен – расширение московских структур ЦК ВКП(б), надзирающих за регионами, вместо аппарата уполномоченных КПК – был выгоден местным руководителям. В отличие от чиновников аппарата ЦК уполномоченные КПК постоянно находились в регионах, были в силу этого лучше осведомлены о делах на подведомственных им территориях и нередко стремились занять лидирующие позиции в региональных руководящих сетях. По этим причинам между региональными секретарями и уполномоченными КПК нередко вспыхивали конфликты[206]. Можно не сомневаться, что ликвидацию института уполномоченных КПК региональные руководители встретили с одобрением.

Создание Управления по проверке партийных органов не привело также к заметным строгостям в кадровых вопросах. Даже в отношении тех секретарей, которые подвергались критике во внутренних документах аппарата ЦК за неправильные методы работы, проявлялась заметная терпимость[207]. Хорошим примером этого может служить ситуация вокруг первого секретаря Калужского обкома партии И. Г. Попова[208].

Попов был назначен в Калугу с момента организации области в июле 1944 года переводом с должности ответственного организатора ЦК ВКП(б). Осенью 1944 года этот преимущественно сельскохозяйственный регион выполнил план сельскохозяйственных заготовок, что было записано Попову в актив. Однако вскоре Попов проявил себя как грубый администратор, который подавлял окружавших его работников, включая и секретарей обкома. В августе 1945 года ответственный организатор организационно-инструкторского отдела ЦК, который занимался Калужской областью, направил своему руководству первый сигнал о «неправильном стиле и методах руководства» Попова[209]. В апреле 1946 года тот же чиновник направил очередную записку по этому вопросу Н. С. Патоличеву, недавно назначенному заведующим организационно-инструкторским отделом. В ней говорилось о плохом положении дел в Калужской области, о массовых приписках и о материальных злоупотреблениях Попова, который занял под свое жилье лучший дом в центре города, выселив из него горком партии[210]. В мае 1946 года в ЦК поступило письмо от корреспондента «Правды», который также сообщал о скандальной истории с захватом здания горкома и о том, какой негативный отклик это имеет в полуразрушенной Калуге[211].

В июле 1946 года карьера Попова, казалось, висела на волоске. В Калугу выехала бригада сотрудников ЦК, которая выявила многочисленные злоупотребления, в связи с чем был снят с должностей ряд руководителей сельскохозяйственных органов, входивших в непосредственное окружение Попова. Более того, в материалах комиссии содержался вывод о том, что Попов не в состоянии обеспечить руководство областью[212]. В том же июле председатель Калужского облисполкома пробился на прием к секретарю ЦК А. А. Кузнецову и пожаловался ему на «неправильные методы руководства» Попова и его плохое отношение к руководящим кадрам[213]. В область со специальным заданием был послан ответственный организатор Управления кадров ЦК, который подтвердил истинность всех обвинений и вновь порекомендовал снять Попова[214].

Однако все эти обвинения против Попова не привели к его смещению. Более того, в 1947 году он добился отзыва из области уполномоченного КПК и второго секретаря обкома, которые пытались сопротивляться Попову, а также поставил вопрос о снятии председателя облисполкома[215]. Поскольку обстановка в калужском руководстве не улучшалась, с августа 1947 года в Управлении кадров ЦК начали готовить новые предложения о снятии Попова. В проектах записок по этому вопросу, составленных на имя секретарей ЦК, отмечалась плохая работа сельского хозяйства и промышленности области, недостатки Попова как руководителя, не сумевшего наладить отношения с другими областными работниками. В качестве замены Попову назывались разные кандидатуры[216]. В декабре 1947 года руководство Управления кадров в общей записке на имя А. А. Кузнецова сформулировало свои предложения по поводу Попова. Его обвинили в плохом руководстве хозяйством области, а также в создании «нездоровых отношений» со многими работниками, «что серьезно сказывается на работе обкома ВКП(б)», и предложили снять с должности[217].

На этот раз сам Попов помог своим критикам в Москве. Видимо, уверовав в свою безнаказанность, он совершил серьезное правонарушение. 14 декабря 1947 года, в период проведения денежной реформы, с помощью начальника областного управления сберкасс Попов задним числом оформил вклад на себя, своего брата и сына на значительную сумму с целью сохранения денег при обмене старых купюр на новые[218]. 13 марта 1948 года Политбюро исключило Попова из партии[219]. Таким образом, для снятия Попова понадобилось почти полтора года и серьезное нарушение закона с его стороны. Впрочем, номенклатурная система удержала Попова на плаву. Вскоре он был отправлен на работу директором швейной фабрики в г. Чкалов, в 1950 году был назначен председателем Чкаловского областного комитета радиоинформации, а затем занимал в Чкалове другие руководящие должности[220].

Терпимость к недостаткам секретарей проявлялась не только в РСФСР, но и в других республиках. Например, несмотря на громкий скандал в начале 1948 года, как говорилось ранее, сохранил свое место первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Юсупов. Долгое время продолжали работать пять секретарей обкомов Украины, которых Управление кадров ЦК предлагало заменить во второй половине 1947 года[221], и т. д.

Все эти инциденты и промедления, несмотря на свою показательность, имели все же сравнительно частный характер. Однако летом 1948 года произошли события, которые можно считать символом послевоенной «секретарской вольности» и мягкой региональной политики Москвы.

В мае 1948 года на основании решения Совета Министров СССР Министерство госконтроля СССР начало ревизию финансово-хозяйственной деятельности Совета Министров Азербайджана[222]. Причиной ревизии являлись многочисленные сигналы о злоупотреблениях, приходившие из этой республики. Прибыв в Азербайджан с существенной порцией материалов о коррупции, контролеры из Москвы выявили многочисленные злоупотребления. Речь шла о воровстве чиновников, строительстве дач за государственный счет и т. д. Одними из наиболее скандальных были злоупотребления со стороны заместителя председателя Совета Министров Азербайджана А. М. Азизбекова. Еще в 1944 году он приобрел в личную собственность 3,5 га земли и построил за государственные средства дом. На даче Азизбеков организовал хозяйство, продукция которого реализовывалась через государственные магазины, а деньги поступали на его личный счет[223].

Осознавая нависшую над ним угрозу, первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана Багиров начал контратаку, используя при этом любые способы для компрометации самих контролеров. Подручные Багирова организовали для руководителя группы контролеров, заместителя министра государственного контроля, свидания с женщинами, которые скрыто фотографировали[224]. Собранные компрометирующие материалы Багиров послал Сталину. Сталин приказал организовать проверку, для чего была создана комиссия. В нее наряду с членами Политбюро вошли Багиров и министр государственного контроля Л. З. Мехлис[225].

Судя по выводам комиссии, Сталин дал указание поддержать Багирова. Причем сделано это было в демонстративной форме. Сравнительно частный конфликт послужил поводом для существенной реорганизации деятельности Министерства государственного контроля. 30 июля 1948 года Политбюро при участии Сталина и Багирова[226] приняло постановление, в котором говорилось, что проверка в Азербайджане была организована неправильно, что «министр госконтроля СССР т. Мехлис без всякой нужды… придал ревизии большой размах» и что «ревизия носила тенденциозный характер». Центральным пунктом обвинений против московских контролеров было то, что «они проявили особую заботу к „жалобщикам“, игнорируя в то же время ЦК КП(б) Азербайджана, в результате чего имел место поток всякого рода заявлений и обращений в Госконтроль со стороны сомнительных лиц». Особое значение имел тот факт, что в связи со скандалом в Азербайджане Политбюро приняло решение, существенно ограничивающее права Министерства госконтроля при проведении проверок ведомств и регионов[227]. Это было тем более показательно, что в 1940 году создание Наркомата госконтроля и наделение его широкими полномочиями произошло именно по инициативе Сталина[228]. Хотя в упомянутом постановлении от 30 июля 1948 года содержалось некоторое количество обвинений в адрес азербайджанских властей, в целом результаты разбирательства в Москве правильнее рассматривать не как компромисс, а как победу Багирова над могущественным министром госконтроля.

Закрепляя эту победу, 24 сентября 1948 года бюро ЦК КП(б) Азербайджана приняло постановление «Об анонимных заявлениях на руководящих партийных и советских работников в Азербайджанской ССР». В нем утверждалось, что возросший поток анонимных заявлений и жалоб был результатом злонамеренной деятельности группы «нечистоплотных и вражеских элементов». Прокурору республики и министру юстиции было поручено в десятидневный срок закончить следствие по делам клеветников, организовать над ними показательные судебные процессы с публикацией приговоров в печати. Карательным органам республики вменялось в обязанность и в дальнейшем бороться с клеветниками, «привлекая их к самой суровой ответственности»[229]. Воспользовавшись благоприятной ситуацией, Багиров расправлялся с недовольными и запугивал действующих и потенциальных критиков. Такие действия – прямой результат «умеренной» региональной политики Сталина – наблюдались и в других местах.

По какой причине послевоенный период отмечен распространением авторитарного типа руководителей и присущих им практик управления? Немалую роль, несомненно, играл опыт войны, а также трудности послевоенного восстановления в условиях голода и холодной войны, растущих экономических планов и требований, выдвигаемых центром. Жесткие административные меры и репрессии были в этих условиях привычным и фактически единственным из проверенных на практике способов решения многочисленных задач. Периодически критикуя административные перегибы и грубость секретарей, центр тем не менее исходил из приоритетов достижения целей. Обычный для системы централизованный контроль над регионами сочетался с уступками секретарям и терпимостью к местным злоупотреблениям, если они не выходили за некоторые, впрочем не очень четко очерченные, пределы.

Действуя в таких обстоятельствах, секретари широко применяли методы авторитарного контроля (административное давление, увольнения и аресты) в отношении низовых работников. Сценарии авторитарного разделения власти в руководящих группах регионального уровня подразумевали более тонкие формы воздействия. Самыми распространенными среди них были компромат, неформальное исключение, внеочередные повышения. Фиксируя наличие и характерные черты таких способов манипулирования сетями, мы, конечно, не можем оценить степень их распространенности и соотношение между ними в точных цифрах. Из известных примеров следует, что секретари обращались к этим практикам как по отдельности, так и в их совокупности. Но само по себе их применение было основой регионального авторитаризма.

Выполняя задачи консолидации и подчинения сетей секретарям, авторитарные методы были тем не менее обоюдоострым оружием. Использование компромата или внеочередные повышения могли способствовать укреплению сети, но в то же время вызвать обвинения в сокрытии компрометирующей информации (если секретарь не пускал ее в ход, а использовал как потенциальную угрозу) или протекции. Следствием неформального исключения работников номенклатуры могли стать жалобы и нежелательное вмешательство центра. Таким образом, применение, тем более чрезмерное применение, каждого из этих методов было чревато рисками. Однако, не прибегая к ним, секретари не имели возможности укрепить свои сети и консолидировать свое влияние.

Глава 3
Сдержки и противовесы

Когда Н. С. Патоличева как первого секретаря обкома перевели из Ярославля в Челябинск, его, как отмечает один комментатор, «никто не спрашивал заранее; он просто получил по телефону приказ на следующий день явиться в Кремль»[230]. Такой подход к назначениям опирался на общепризнанные номенклатурные правила. Они позволяли центру достаточно жестко контролировать перемещения значительной части республиканских и региональных руководителей, однако не предоставляли возможности в такой же степени проникать в глубины местных сетей, где номенклатурная политика получала свои реальные очертания.

Советская система решала эту проблему посредством контролируемого делегирования полномочий. Получателями таких полномочий были прежде всего первые секретари региональных партийных комитетов. В свою очередь, их действия, как мы видели, опирались на различные институты: сбор информации, исключения из партии, социальные исключения, создание собственных кадровых сетей. Впрочем, в институциональной картине советской системы партийные секретари имели на руках не все карты. Они могли столкнуться с вызовом в своей среде, с конфликтующим и амбициозным ближним кругом сотрудников, особенно если они чувствовали слабости секретаря и были готовы ими воспользоваться. Партийный аппарат представлял собой ядро многослойной, хотя и взаимосвязанной властной структуры, охватывавшей многочисленные организации. Министерства и крупные предприятия распоряжались ресурсами, государственные учреждения исполняли административные функции, госбезопасность осуществляла надзор и репрессии. В некоторых случаях даже самый опытный первый секретарь мог столкнуться с противодействием со стороны местных акторов, чьи институты и ресурсы подчинялись ему не в полной мере.

Мы изучаем этих акторов, исходя из того, что основу их влияния составляли не только активы, находившиеся в их распоряжении, но и тесное сотрудничество с региональными руководителями. И те и другие оценивались по одинаковым критериям выполнения планов и указаний центра, а значит, нуждались друг в друге. Более того, в некоторых случаях партийные секретари в этом взаимодействии вынужденно принимали правила, ограничивающие их возможности, больше обычного считаясь с интересами экономических ведомств и предприятий.

Не был абсолютно послушной и лояльной массой актив – многочисленные низовые руководители различных структур местной власти. Акции отдельных «возмутителей спокойствия», писавших жалобы в центр, периодически дополнялись коллективными демонстрациями протестов. Местные чиновники использовали, например, формальные механизмы тайного голосования на партийных выборах, позволявшие посылать в Москву сигналы о своем недовольстве действиями высших региональных руководителей. Руководство страны поощряло такие механизмы обратной связи, видя в них институциональные сдержки, позволяющие оценить эффективность региональных лидеров, а также контролировать их. Еще более серьезные последствия для секретарей могло иметь неповиновение ближайшего окружения, если оно играло на слабостях своего формального лидера и предпочитало неформальные способы усиления собственного влияния.

В совокупности такие институты местной власти создавали сдержки и противовесы потенциальным или реальным устремлениям секретарей к единовластию и жесткому подчинению местной номенклатуры. Эти тенденции нет оснований как переоценивать, так и игнорировать. В совокупности они закладывали некоторые предпосылки для изменений, постепенно происходивших внутри преобладающей модели региональных диктатур сталинского периода.

Конкурентное окружение

Изучение факторов, ограничивающих власть и влияние секретарей на местах и затрудняющих превращение их в полноценных автократов, целесообразно начать с анализа феномена оспариваемых секретарей – секретарей, которые так или иначе подчинялись своему ближайшему окружению. И хотя этот феномен не был широко распространенным, он тем не менее демонстрировал важные тенденции развития сетей и представлял потенциальную угрозу единоначалию, которая исходила от руководящей региональной группы (бюро обкома) – в том случае, если она по разным причинам не признавала авторитет и силу первого секретаря. Справки отделов ЦК ВКП(б), контролировавших регионы, описывают несколько таких ситуаций в послевоенный период.

В феврале 1946 года ответственный организатор организационно-инструкторского отдела ЦК ВКП(б) Л. М. Энодин, докладывая секретарю ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкову о результатах своей командировки в Ростовскую область, сосредоточился на критике «либерализма» первого секретаря обкома П. И. Александрюка. В записке говорилось, что Александрюк всячески тормозит вынесение взысканий в отношении ряда провинившихся работников, а также нерешителен в руководстве:

Бюро обкома партии проходит неорганизованно. Во время заседаний бюро работники аппарата обкома устраивают беспрерывное хождение, раздаются многочисленные реплики в адрес докладчиков и выступающих со стороны членов бюро обкома и присутствующих. Все курят. Между тем, т. Александрюк безучастно относится к происходящему на бюро и не пытается навести порядок. На заседания бюро т. Александрюк приходит с опозданием. Причем, часто бюро обкома руководит второй секретарь т. Пастушенко, а т. Александрюк сидит в стороне, словно посторонний человек. Его выступления не отличаются заостренностью, не содержат анализа обсуждаемого вопроса… Как правило, т. Александрюк ограничивается пересказыванием уже сказанного предыдущими членами бюро, общими словами, вроде: «Надо сделать, выполнить. Так дальше работать нельзя. Нас за это не похвалят. Надо выполнять указания обкома, работать лучше. Видимо, вы хотите и дальше тянуть дело» и т. д.

Энодин сообщал также, что Александрюк часто уступает другим членам бюро, ему «ничего не стоит внести свое предложение и поспешно отказаться от него, если кто-нибудь из членов бюро не согласится с ним». Так, на заседании бюро 30 декабря 1945 года Александрюк внес предложение сделать указание уполномоченному Наркомата заготовок одного из районов области. Однако второй секретарь обкома партии заявил, что он не согласен и считает необходимым объявить выговор. Александрюк немедленно сдал свои позиции: «Я ведь не настаиваю на своем предложении, я внес его, чтобы обсудить. Давайте обсудим, давайте ваши предложения. Пожалуй, можно согласиться, объявим выговор, возражений нет? Принято». 18 января 1946 года Александрюк предложил снять с должностей и объявить выговоры некоторым руководителям одного из заводов. Однако, столкнувшись с возражениями третьего секретаря обкома, он отказался от своего предложения: «Я же не сказал, что мое предложение окончательное». Второй секретарь обкома, по сообщению Энодина, характеризовал своего шефа так: «Петр Ильич у нас очень мягкотелый человек»[231].

Эти колоритные зарисовки московского инспектора подводили к очевидному выводу, сделанному в его записке: Александрюка нужно снимать с должности. Маленков поддержал это мнение и дал поручение готовить замену. Однако процесс этот, что бывало нередко, затянулся. В справке, составленной в аппарате ЦК ВКП(б) в 1947 году, вновь говорилось о том, что, несмотря на свои положительные качества, Александрюк «не охватывает всего объема работы в такой большой и сложной области, какой является Ростовская область». «В отношении к работникам, – говорилось в этом документе, – т. Александрюк обычно прост и общителен. Но он не проявляет достаточной твердости и прямоты в своих требованиях к руководителям. В его действиях наблюдается инертность, недостаток инициативы при решении хозяйственно-политических задач. Он нередко обходит острые вопросы и медленно реагирует на сигналы о недостатках в работе партийных организаций». В вину Александрюку, в частности, ставилось попустительство действиям секретарей Новошахтинского и Шахтинского горкомов ВКП(б) и хозяйственных руководителей, которые расходовали государственные средства и материалы на строительство собственных домов. В течение пяти месяцев обком «тянул рассмотрение дела о неправильном расходовании премиальных средств на Северо-Кавказской железной дороге», защищая начальника дороги, который был членом бюро обкома[232].

Итак, судя по приведенным характеристикам, Александрюк принадлежал к типу оспариваемого секретаря, высшее образование которого (в 1931 году закончил Кубанский пединститут по специальности преподаватель политэкономии) сочеталось с относительной мягкостью характера. Не закалил Александрюка даже значительный опыт работы в аппарате в экстремальных условиях. На руководящую работу в Ростовскую область он попал в 1933 году, в период страшного голода, поразившего в числе прочих и этот регион. Причем карьеру он начинал в политотделах МТС, чрезвычайных органах управления, которые жесткими, преимущественно репрессивными методами усмиряли деревню после голода. В годы войны Александрюк работал третьим, а затем вторым секретарем Ростовского обкома. На пост первого секретаря Ростовского обкома был назначен в сентябре 1944 года в 40-летнем возрасте[233].

Александрюк был освобожден от должности в августе 1947 года с благоприятной формулировкой: «отозван в распоряжение ЦК ВКП(б)». Вместо него был назначен «сильный секретарь» – Н. С. Патоличев, который, как уже говорилось, делал в послевоенные годы стремительную карьеру. Александрюк был назначен вторым секретарем в Рязанский обком. Несомненно, учитывая свой печальный опыт в Ростове, Александрюк попытался на новом месте вести себя более жестко. Но и здесь не прижился. Через восемь месяцев после прибытия в область на партийной конференции его обвинили, с одной стороны, в недостаточной активности, а с другой – в высокомерии и грубости в отношении районных работников. В ходе тайного голосования при избрании в состав обкома он получил 53 голоса против (13 % голосовавших)[234]. Это обстоятельство, несомненно, сыграло свою роль в том, что вскоре Александрюка отправили на учебу в Москву. В 1950 году он был назначен в аппарат ЦК ВКП(б), а затем в течение нескольких лет занимал руководящие посты в Центральном союзе потребительских обществ СССР[235].

К категории оспариваемых секретарей, судя по информации, имеющейся в документах ЦК ВКП(б), принадлежал также руководитель Смоленского обкома ВКП(б) Д. М. Попов. В октябре 1947 года в Управлении кадров ЦК ВКП(б) для секретаря ЦК А. А. Кузнецова[236] была подготовлена записка, в которой систематизировались наблюдения работников Управления за деятельностью Попова, который занял этот пост в 40-летнем возрасте в 1940 году. Отдавая должное Попову («активный партийный работник, политически грамотный, имеет хорошую теоретическую подготовку, знает хозяйство и руководящие кадры области, в парторганизации и среди трудящихся пользуется авторитетом»), сотрудники Управления кадров докладывали также о его недостатках. Они отмечали отсутствие у Попова необходимых «организационных способностей», «решительности», требовательности к подчиненным. Попов знал, что ряд секретарей обкома и руководителей облисполкома плохо работали, но не ставил вопрос об их замене. Принятые обкомом решения часто не выполнялись. При обсуждении ряда вопросов на заседаниях бюро обкома между секретарями обкома возникали «длительные споры и разногласия». При этом Попов в некоторых случаях оставался в меньшинстве[237]. Общий вывод записки звучал так:

Имеет слабые организационные способности, нетребовательный, излишне доверчив, нерешителен, в работе проявляет вялость. Несмотря на то, что т. Попов на руководящей партийной работе находится уже длительное время, чувствуется, что он больше преподаватель, чем организационный работник[238].

Обвинения в «мягкости» предъявлялись Попову несмотря на то, что еще в апреле 1947 года Управление кадров ЦК ВКП(б) подвергло Смоленский обком критике за большую текучесть руководящих работников. В течение 1946 года в области сменилось 30 % из 2 тысяч функционеров, входивших в номенклатуру обкома, в том числе 52 % секретарей райкомов ВКП(б), 76 % председателей райисполкомов, 39 % председателей колхозов. Многие из этих работников снимались за плохое выполнение обязанностей, а некоторые даже отдавались под суд[239]. Причины такого парадоксального поведения «слабого секретаря» могли быть разными. Не исключено, например, что массовые увольнения низовых работников были результатом отсутствия единоначалия на областном уровне и рассредоточения полномочий на применение репрессивных мер между значительным кругом руководителей.

Несмотря на обвинения, Попов оставался первым секретарем обкома еще год. Только 26 ноября 1948 года он был освобожден от своей должности. Причем произошло это по максимально благоприятному для Попова сценарию. Сам он был отправлен слушателем курсов переподготовки первых секретарей при ЦК ВКП(б), а на его место назначили второго секретаря Смоленского обкома В. П. Фронтасьева, проработавшего с Поповым несколько лет. После завершения курсов Попов был назначен на высокую должность заместителя заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), которая, очевидно, в большей мере соответствовала его характеру.

В целом, если абстрагироваться от характерных для того времени претензий центра к функционерам, принадлежавшим к типу оспариваемого секретаря, можно отметить, что руководители, склонные к компромиссу со своим окружением, в сталинской системе считались «слабыми». Поддерживая авторитет бюро обкома как коллективного органа руководства, позволяя членам бюро иметь собственное мнение и даже голосовать против предложений первого секретаря, такие секретари достигали относительной стабильности сетей. Однако за такую стабильность, выстроенную на компромиссах, нужно было платить свою цену. Чем дальше, тем больше оспариваемый секретарь терял свои административные возможности и даже авторитет, поскольку система ценила силу и жесткость. Аналогичный исход мог постигнуть также тех секретарей, которые были склонны уступать другим влиятельным акторам региональных сетей, прежде всего хозяйственным руководителям.

Секретари против директоров

В сталинской экономике партийный аппарат нередко являлся важным источником внеэкономических стимулов роста. В первую очередь это касалось деревни, где для обеспечения сельскохозяйственного производства требовались принуждение и нажим со стороны партийных функционеров. В индустриальном секторе ситуация была более сложной. Промышленные предприятия нередко подчинялись центральным или республиканским министерствам с их собственной вертикалью власти. Но и здесь партийный аппарат постоянно занимался решением долгосрочных и повседневных проблем под лозунгом партийного руководства экономикой.

Тесная связь между региональной властью и директорским корпусом, впрочем, не означала полного совпадения их интересов. И те и другие стремились любой ценой выполнить план, но не всегда одинаковыми методами. Директора были больше сосредоточены на потребностях своих предприятий. Перед секретарями стояли более сложные задачи. Они отвечали не только за выполнение заданий в сфере промышленности, но также и за состояние сельского хозяйства и социальной сферы на подчиненной им территории. В результате в основе взаимоотношений директоров и секретарей лежал обмен. Местные руководители знали, что их собственное положение зависит от способности крупных предприятий региона выполнять планы, и всячески помогали им, мобилизуя рабочую силу, транспорт и снабжение, лоббируя различные решения в Москве и обращаясь за содействием в другие регионы. В свою очередь, директора заводов могли направить часть средств, выделенных им центральным министерством, на решение местных социальных задач: строительство и ремонт жилья, содержание общественного транспорта, учреждений здравоохранения и учебных заведений. Успех сотрудничества, как правило, был обусловлен компромиссами и взаимными уступками.

Москва была в курсе этого взаимодействия, и в целом оно ее вполне устраивало. Но система давала сбои. Партийные руководители до такой степени разделяли интересы хозяйственников, что забывали о своих обязанностях контролировать и блюсти «государственные» (не ведомственные) интересы. Причем такая линия поведения не всегда была совершенно бескорыстной. Все чаще партийные работники получали от хозяйственных структур различные материальные премии и помощь. Центральное руководство беспокоили такие факты, означавшие укрепление круговой поруки чиновников на местах и ослабление партийного контроля[240]. Так, 29 мая 1946 года начальник Управления по проверке партийных органов ЦК Н. С. Патоличев (ранее работавший первым секретарем в Челябинской области) дал поручение своим подчиненным «срочно позвонить всем первым секретарям обкомов и договориться о немедленном прекращении каких бы то ни было премирований партийных работников»[241].

В записку на имя секретарей ЦК ВКП(б) о работе с кадрами в украинской партийной организации, подготовленной в аппарате ЦК ВКП(б) в июле 1946 года, был внесен раздел с красноречивым названием: «О фактах потери независимости и самостоятельности парткадров и партийных органов». В нем резко критиковались денежные выплаты хозяйственных организаций партийным работникам, которые в результате «стали игрушкой в руках хозяйственников». Практические результаты такой зависимости не заставляли себя ждать. Так, в 1945 году руководство Ворошиловградского угольного комбината осуществляло массовые приписки для выполнения плана, а работники обкома партии, получавшие от угольщиков многочисленные премии, «просмотрели» этот факт. Руководители партийных органов в Харьковской области, для которых на авиазаводе № 135 отремонтировали пятнадцать личных автомобилей, закрывали глаза на плохую работу предприятия и расхищение продуктов и промышленных товаров в заводском отделе рабочего снабжения. В Запорожье обком партии взял под защиту директора завода «Коммунар», которого обвиняли в расхищении материальных ценностей. Инспектора ЦК считали, что причиной этого были услуги, которые директор оказывал работникам обкома. Подобные практики, как свидетельствовала записка, были характерны не только для областных, но и для районных партийных структур[242].

Опираясь на такие сигналы, 2 августа 1946 года Политбюро приняло постановление «О фактах премирования министерствами СССР и хозяйственными организациями руководящих работников регионов». В нем указывалось, например, что министр бумажной промышленности СССР премировал заместителя секретаря Молотовского обкома месячным окладом и ценным подарком. Министр лесной промышленности СССР преподнес первому секретарю обкома и председателю Совета Министров Удмуртской АССР золотые часы, а секретарю обкома и председателю Калининского облисполкома – охотничьи ружья и т. д. Из таких частных примеров выводилась проблема общего характера. ЦК осуждал

практику премирования хозяйственными руководителями руководящих партийных и советских работников как неправильную и вредную… Такая практика премирования, получения подачек, наград приводит к неправильным взаимоотношениям между партийными и хозяйственными органами, по существу носит характер подкупа, ставит партийных работников в зависимость от хозяйственных руководителей, приводит к отношениям семейственности и связывает парторганизации в критике недостатков в работе хозяйственных организаций в силу чего руководящие партийные работники теряют свое лицо и становятся игрушкой в руках ведомств… Такое положение… является позором и гибелью для партработников и парторганизаций[243].

В ходе последующей кампании, руководимой аппаратом ЦК, были выявлены другие факты премирования партийных функционеров министерствами и директорами заводов и их щедрого вознаграждения в виде дефицитных товаров. Принимались постановления, запрещающие такие действия[244]. Однако формальный запрет на подношения и премии не мог в полной мере преодолеть традицию взаимной поддержки хозяйственников и партийных функционеров, что нередко приводило к нарушению субординации. Министерства считали возможным командовать партийными органами. Сталкиваясь с подобными фактами, заместитель начальника Управления по проверке партийных органов ЦК ВКП(б) Г. А. Борков в записке секретарю ЦК А. А. Жданову от 10 марта 1948 года сетовал:

За последнее время некоторые союзные и республиканские министерства в обход подчиненных им советских и хозяйственных органов усвоили привычку посылать различные запросы и даже давать директивные указания непосредственно обкомам и крайкомам ВКП(б)… Многие телеграммы, направляемые министерствами и главками в обкомы и крайкомы ВКП(б), не только недопустимы по форме обращения, но и по своему существу свидетельствуют о непонимании некоторыми работниками министерств роли и места партийных органов.

В записке приводились многочисленные примеры телеграмм, по сути приказов, которые рассылались министерствами в обкомы[245].

По причине стремления министерств к доминированию между ними и местными властями периодически возникали конфликты. Так, в апреле 1948 года министр совхозов РСФСР отказался утверждать рекомендованного обкомом директора одного из совхозов в Пензенской области. Министр дополнил свое решение телеграммой в адрес этого работника: «Директором вас не считаю. Доверенность на вас из Сельхозбанка и Госбанка отозвал. Предупреждаю, за дальнейшее пребывание вас на территории совхоза привлеку к уголовной ответственности»[246].

Ил. 3. Директор Челябинского Кировского завода И. М. Зальцман, 15 марта 1946 года. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)

Имея поддержку со стороны влиятельных московских министерств, директора крупных заводов порой держались с региональными секретарями как с равными. В отдельных случаях партийные руководители и вовсе могли оказаться в тени хозяйственников. Вероятно, самым известным примером в этом отношении служит Челябинск, где находился огромный Кировский завод, во время войны выпускавший танки, а после войны переходивший на производство тракторов. 26 января 1950 года решением Политбюро первый секретарь обкома А. А. Белобородов был снят с должности. В соответствующем постановлении перечислялся ряд недостатков в работе обкома, в том числе беспринципное отношение А. А. Белобородова и второго секретаря обкома А. В. Лескова к «безобразиям, которые творил» директор Кировского завода И. М. Зальцман, снятый к тому времени с должности и исключенный из партии. В постановлении говорилось: «Белобородов и Лесков не только не принимали никаких мер по сигналам… об антипартийной провокационной деятельности Зальцмана, но и скрывали эти сигналы от ЦК ВКП(б) и расправлялись с людьми, критиковавшими Зальцмана»[247].

Ил. 4. Первый секретарь Челябинского обкома А. А. Белобородов, 1946 год. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)

Ил. 5. Директор Магнитогорского металлургического комбината Г. И. Носов, 1946 год. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)

Дело Зальцмана, одного из самых известных советских хозяйственников, носившее антисемитскую окраску[248], выявило некоторые черты советской системы управления. Кировский завод в Челябинске являлся одним из важнейших предприятий в СССР, а его директор занимал особое положение в региональной руководящей сети. Более того, пример Зальцмана не был исключением. В той же Челябинской области ведущие позиции занимал директор знаменитого Магнитогорского металлургического комбината Г. И. Носов. Хотя Носов не упоминался в постановлении Политбюро от 26 января 1950 года, его роль, как и роль Зальцмана, довольно долго разбиралась на пленуме Челябинского обкома, собранном по случаю снятия Белобородова.

Каким образом Зальцман и Носов обрели свое влияние? Оба они родились в один и тот же год и были типичными выдвиженцами: в возрасте тридцати с небольшим лет назначены на важные должности, освободившиеся в ходе массовых репрессий. Восхождение Зальцмана было особенно стремительным. В 1938 году, в 33-летнем возрасте, он стал директором ленинградского Кировского завода (до убийства Кирова в 1934 году известного как «Красный путиловец») – одного из старейших и крупнейших металлообрабатывающих и машиностроительных заводов страны. Эвакуированный в начале войны в Челябинск, завод под руководством Зальцмана перевел свое производство на военные рельсы. Он стал одним из важнейших оборонных предприятий СССР, снабжая фронт танками и другой военной техникой[249]. О роли завода и его руководителя свидетельствовало назначение Зальцмана в 1941 году заместителем наркома танковой промышленности СССР в дополнение к директорскому посту. Вскоре Зальцман ненадолго покинул Челябинск, в течение года (с середины 1942 года) возглавляя Наркомат танковой промышленности. Затем вновь вернулся директором на Кировский завод в Челябинск. Руководя одним из крупнейших предприятий страны, Зальцман имел независимые каналы связи с Москвой, в том числе мог напрямую позвонить Сталину[250]. Звания и награды долгое время сыпались на Зальцмана дождем. В 1941 году он был удостоен звания Героя Социалистического Труда. Помимо получения Сталинской премии и награждения орденами Кутузова, Суворова, Красной звезды и тремя орденами Ленина, он был произведен в генералы и избран в Верховный Совет СССР. Не менее примечательным руководителем был Г. И. Носов. В 1940 году, в 35-летнем возрасте, он был назначен руководителем крупнейшего завода страны, символа первой пятилетки – Магнитогорского металлургического комбината. Как и Зальцман, в 1946 году Носов был избран депутатом Верховного Совета и имел немало наград, дважды становился лауреатом Сталинской премии.

На фоне этих известных директоров партийный секретарь Белобородов явно проигрывал. Подобно Зальцману и Носову, он был выдвиженцем, на волне террора сделавшим быструю карьеру. За несколько предвоенных лет Белобородов прошел путь от рядового агронома до председателя Челябинского облисполкома и третьего секретаря Челябинского обкома. В 1946 году был назначен первым секретарем обкома этого крупного и стратегически важного региона страны. Успех и карьерные возможности Белобородова сильно зависели от достижений челябинской индустрии, и прежде всего Кировского завода и Магнитогорского комбината. Он много сил тратил на удовлетворение нужд этих двух промышленных гигантов, чье значение в глазах Москвы было в какой-то степени равноценно значению области в целом. Белобородов унаследовал особые отношения с Зальцманом и Носовым от своего предшественника Н. С. Патоличева, переведенного на высокую должность секретаря ЦК в Москву. По свидетельству одного из областных работников, Патоличев в бытность секретарем в Челябинске говорил: «Я считал бы за счастье работать с т. Носовым парторгом ЦК»[251]. Жалобы в адрес Зальцмана, как утверждали очевидцы, Патоличев отводил такими объяснениями: «Ну, слушайте, что можно сделать, ну хулиганит, ну хамит, но одновременно надо видеть в нем большой талант большого организатора, а нам сейчас такие люди нужны. Приходится мириться»[252].

Осуждение бесконтрольности челябинских директоров было важной темой пленума Челябинского обкома, созванного 3 февраля 1950 года для обсуждения постановления Политбюро об ошибках руководства обкома и снятии Белобородова. Тональность пленума была задана представителем ЦК ВКП(б), который заявил, что секретари обкома «часто заигрывали с некоторыми директорами крупных предприятий, вывели некоторых директоров предприятий из-под контроля партийных комитетов»[253]. Еще более жестко эту мысль повторил секретарь Тракторозаводского райкома партии, в ведении которого формально находилась партийная организация Кировского завода:

…Беспринципность т. Белобородова зародилась потому, что он заигрывал перед директорами заводов. Это т. Белобородова поставило в некоторую зависимость от этих директоров и все принципиальные вопросы с Зальцманом и Носовым решались по-семейному. Тов. Белобородов… не наказывал этих директоров потому, что он сам их крепко побаивался[254].

Белобородова обвиняли в том, что он всячески защищал и Зальцмана, и Носова, помогал им преследовать критиков и недовольных[255].

Если одним важным фактором фактического суверенитета директоров заводов являлась их способность нейтрализовать надзорные функции местных органов, прежде всего партийных, то другим было признание их реальных заслуг в развитии социальной инфраструктуры. Масштабы этой деятельности Носов охарактеризовал на пленуме так: «В распоряжении завода фактически находится город, трамвай, водоснабжение, электроснабжение, строительство города и все жилье… 60 % торговли в городе, большое сельское хозяйство»[256]. В конечном счете от доброй воли Носова или какого-либо другого директора зависело выделение ресурсов, в которых нуждались местные власти. На пленуме был приведен красноречивый пример такого рода. Носов игнорировал просьбы магнитогорских руководителей о помощи городским больницам. Однако в определенный момент он собрал у себя медиков и передал им под больницу пятиэтажное здание. Поступая так, говорилось на пленуме, Носов «глубоко принижал горсовет с горкомом партии и подчеркивал свое личное положение»[257]. Такая оценка была в значительной мере справедливой. Действия Носова в данном случае имели принципиальный характер. Директора крупных предприятий категорически отстаивали свое право исключительного взаимодействия с областными властями через голову городских или районных структур. И Зальцман, и Носов, как неоднократно подчеркивалось на пленуме, игнорировали территориальные партийные органы – Тракторозаводский райком и Магнитогорский горком, запугивая или подкупая их руководителей[258].

Зальцман, которого еще в июле 1949 года сняли с должности директора, на пленуме не присутствовал. Однако Носову пришлось каяться в ошибках[259]. Через полтора года после этого пленума Носов в возрасте 46 лет умер. Зальцман, несмотря на предъявленные обвинения, арестован не был. Он работал на рядовых должностях на небольших провинциальных предприятиях. После смерти Сталина в 1955 году был восстановлен в партии. Перебрался в Ленинград, где начинал делать карьеру, возглавил один из ленинградских заводов и умер в 1988 году в 83-летнем возрасте. Белобородова отправили в Калининскую область на должность начальника областного отдела коммунального хозяйства. Затем с 1952 года он занимал руководящие должности в Калининском областном управлении сельского хозяйства.

С учетом колоссального значения челябинских заводов влияние их директоров можно рассматривать как исключительное. Однако на самом деле модель взаимоотношений между хозяйственниками и региональными партийными руководителями, продемонстрированная в этом случае, имела универсальный характер. Секретари и директора зависели друг от друга, поскольку важнейшим критерием успешности их деятельности было выполнение индустриальных планов. Промышленные предприятия были источником социального обеспечения регионов, а нередко и дополнительных доходов местных руководителей. В ответ партийные органы могли прикрывать прегрешения директоров, игнорируя жалобы и блокируя проверки. В целом взаимодействие с директорским корпусом было одним из важных препятствий на пути непомерного роста влияния секретарей.

Партия и государство

Прочие функционеры регионального уровня лишь в некоторых случаях имели возможность стать такими же соперниками партийных секретарей, какими являлись директора заводов всесоюзного значения, – главным образом потому, что в их распоряжении не имелось сопоставимых ресурсов и поддержки со стороны центральных ведомств. С руководителями большинства региональных учреждений можно было справиться, используя стратегии, описанные во второй главе. Однако в документах встречаются свидетельства о формировании конкурирующих коалиций, в которых личные конфликты накладывались на уже имевшийся организационный раскол. В этом отношении вполне типичным было противостояние партийного секретаря и руководителя государственных структур.

В теории региональная административная система складывалась из взаимосвязанных партийного и государственного аппаратов, дополнявших и подкреплявших друг друга. Однако эта гармония порой омрачалась конфликтами, когда обе стороны использовали свои возможности для ведения бюрократических войн за сферы влияния. В первые послевоенные годы в ряде случаев наблюдался также особый контекстуальный фактор, обострявший подобные столкновения, – проводившаяся в годы войны политика этнической мобилизации, нацеленная на активизацию массовой поддержки фронта и тыла национальными меньшинствами, прежде всего посредством обращения к их культурным традициям и героическим страницам национального прошлого. В некоторых случаях документы позволяют говорить о том, что этот этнический фактор играл определенную роль в номенклатурной борьбе[260]. Примером могут служить столкновения в двух автономных республиках, входивших в состав РСФСР.

Трения между первым секретарем Чувашского обкома партии И. М. Чарыковым и председателем Совета народных комиссаров Чувашской АССР А. М. Матвеевым впервые обозначились, как следует из документов, в 1943 году. Матвеев начал избегать первого секретаря и не подпускал его к принятию решений, которые формально относились к юрисдикции Совета народных комиссаров, но по сути выходили за рамки его прерогатив и в обычных обстоятельствах считались бы находящимися в ведении первого секретаря. Одним из скандальных случаев стало увеличение норм снабжения для советского аппарата в большей степени, чем для партийных работников, предпринятое Матвеевым без ведома Чарыкова. Отношения между Матвеевым и Чарыковым ухудшались. С 1943‐го по начало 1944 года «не проходило ни одного заседания бюро обкома партии, на котором не было бы грубых споров между т. т. Матвеевым и Чарыковым»[261]. Вскоре известия об их вражде дошли до Москвы. Обоих вызвали в ЦК, где они дали обещание исправить свои «ненормальные взаимоотношения»[262], чего, однако, так и не произошло.

25 декабря 1944 года уполномоченный КПК при ЦК ВКП(б) в Чувашской АССР И. Логвин составил для Г. М. Маленкова подробный доклад о нарастании трений между Чарыковым и Матвеевым. В документе говорилось, что Матвеев не желал признавать авторитет Чарыкова и даже отказывался с ним встречаться. По мере эскалации в конфликт втягивались другие республиканские руководители, разделившиеся на группы поддержки первого секретаря или председателя Совнаркома. Судя по всему, группировка Матвеева одерживала верх. На его сторону встали многие работники. Обострились отношения Чарыкова со вторым секретарем обкома Т. А. Ахазовым. Как указывал Логвин, многие видели в Матвееве реального главу республики[263]. После сигнала Логвина, в марте 1945 года в республику была направлена комиссия ЦК ВКП(б). В целом Москва поддержала Чарыкова. По результатам работы комиссии было проведено закрытое заседание бюро обкома в присутствии заведующего организационно-инструкторским отделом ЦК ВКП(б) М. А. Шамберга. Матвееву на этом заседании было указано на неправильное поведение по отношению к Чарыкову. Однако и после этого Матвеев не сдавался. При каждом удобном случае он выступал против Чарыкова, отказывался выполнять некоторые решения бюро обкома[264]. В конфликте проступали этнические мотивы. Ахазов в присутствии Матвеева заявил Чарыкову, что тот в период проведения хлебозакупок 1943 года «обобрал чувашский народ»[265]. Матвеев в преддверии выборов в Верховный Совет СССР в 1946 году заказал местному чувашскому писателю очерк под названием «Антон Матвеевич Матвеев – верный сын родного народа», в котором Матвеев сравнивался с Лениным. Этот очерк был зачитан по местному радио[266].

В июне 1946 года Чарыков перешел в наступление. На заседании бюро обкома он обвинил Матвеева в невыполнении решений обкома и в игнорировании первого секретаря. В ответ Матвеев обвинил Чарыкова в мелочных придирках. Многие члены бюро поддержали Чарыкова. Однако второй секретарь обкома Ахазов занял нейтральную позицию, предложив обсудить вопрос отдельно. Этим заседание бюро и закончилось[267]. У Чарыкова явно не хватало административных возможностей и характера, чтобы подчинить Матвеева. Тем более что в этом вопросе не было единогласия в бюро обкома, которое фактически разделилось на две группы. Чарыкова поддерживали третий секретарь обкома и республиканский министр внутренних дел, а Матвеева – второй секретарь обкома Ахазов. «Остальные же члены бюро, – как сообщал в сентябре 1946 года инспектор Управления кадров ЦК ВКП(б), курировавший республику, – зная такое разделение, становятся в затруднительное положение при решении тех или иных вопросов, не знают, какую сторону поддерживать»[268]. Иными словами, в бюро сложилось двоевластие при наличии классического в таких случаях «болота». Взять верх не могла ни одна из сторон. О конфликте был широко осведомлен весь аппарат республики. В результате на районном уровне также усиливалось противостояние между партийным аппаратом, подчиненным Чарыкову, и советским аппаратом, подчиненным Матвееву. «Кое-где в районах председатели райисполкомов начинают следовать примеру т. Матвеева по отношению к райкомам ВКП(б)», – сообщал инспектор Управления кадров ЦК[269].

Ситуация зашла в тупик. В Москве вынуждены были определиться. В марте 1947 года было подготовлено решение о смещении Матвеева с поста председателя Совмина[270]. Полтора года спустя, в ноябре 1948 года, Чарыков был направлен на учебу в Москву, а на его место назначен один из активных участников конфликта – второй секретарь Ахазов. После завершения учебы Чарыков ненадолго попал в аппарат ЦК в качестве инспектора, а затем занимал различные второстепенные должности в Новгородской области. До уровня первого секретаря обкома он уже больше никогда не поднимался. Скорее всего, свою роль в этом сыграла репутация слабого руководителя, которую он приобрел в период конфликта в Чувашии. Ахазов продержался в должности первого секретаря до 1955 года, а затем после учебы в Москве в течение десяти лет до выхода на пенсию занимал почетный пост председателя Президиума Верховного Совета Чувашской АССР.

Существенной предпосылкой конфликтов внутри региональной партийно-государственной системы могла быть кадровая политика центральной власти, которая нередко назначала на руководящие должности чужаков с целью активизировать местные сети. Примером конфликта на этой почве могут служить события в Марийской АССР. Его истоки уходили в военный период, когда начались столкновения между первым секретарем и членами бюро Марийского обкома. Все участники конфликта были сняты с должностей и переведены в другие регионы[271]. Первым секретарем Марийского обкома весной 1945 году был назначен заведующий сектором организационно-инструкторского отдела ЦК ВКП(б) И. Т. Колоколкин.

Нельзя исключить, что Колоколкин воспринял это назначение без особого энтузиазма. Судя по воспоминаниям одного из руководящих работников Марийской АССР, Колоколкин с первых шагов демонстрировал пренебрежение к местным кадрам и просил Москву о присылке работников со стороны[272]. Не удивительно, что у Колоколкина возник конфликт с местной сетью, который нашел отражение в его столкновениях с председателем Совета Министров республики, местным работником Г. И. Кондратьевым. В январе 1948 года Кондратьев написал жалобу в Москву на имя секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецова, в которой говорилось:

За последнее время со стороны т. Колоколкина проявляется грубость, нетактичное отношение к работникам и зажим критики… Наши встречи за последнее время всегда проходят в возбужденной обстановке и заканчиваются запугиванием и оскорблением с его стороны… В одной из бесед в истекшем году [Колоколкин] заявил: «Ваша судьба зависит от меня, вот подниму трубку, позвоню ЦК ВКП(б) и Вас снимут с работы»… Неоднократно т. Колоколкин меня поучал, как я должен вести себя на бюро обкома ВКП(б). Он предлагал не выступать против его предложений или предварительно свое выступление с ним согласовывать…[273]

Столкнувшись с повторением ситуации 1944 года, Москва решила не поддерживать своего ставленника. В сентябре 1948 года Колоколкин был направлен на учебу в Высшую партийную школу, а вместо него назначен Кондратьев. Он стал первым марийцем, занявшим этот пост.

Поддержкой со стороны Москвы коренных кадров завершился также аналогичный конфликт в Дагестане. В 1942 году для «укрепления руководства» эта республика была переведена под своеобразный протекторат Азербайджана, руководитель которого М. Д. Багиров получил широкие права комиссара в этом регионе. Багиров расставил на руководящие посты своих людей во главе с новым первым секретарем Дагестанского обкома А. К. Алиевым. В 1948 году Москва решила опереться в республике на местные кадры. Алиев был отозван, и вместо него назначен А. Д. Даниялов, ранее занимавший должность председателя Совета Министров Дагестана. На пост председателя правительства был назначен С. М. Айдинбеков, а его первым заместителем – Т. И. Рихирев. Оба они являлись членами азербайджанского кадрового десанта 1942 года.

Трудно судить, какие цели преследовала Москва, создавая такой баланс сил. Однако объективно эта кадровая конфигурация не могла не закончиться конфликтом между обкомом и Советом Министров Дагестана. В августе 1950 года Рихирев был со скандалом снят со своей должности, а затем получил партийное взыскание[274]. В этой ситуации Айдинбеков перешел в наступление. В конце 1950 года на совещании в Москве у секретарей ЦК П. К. Пономаренко и М. А. Суслова он в присутствии Даниялова обвинил последнего в ошибках. В начале лета 1951 года комиссия из Москвы проверяла новые обвинения, выдвинутые Айдинбековым против Даниялова. Чувствуя шаткость своего положения, Айдинбеков послал в июле 1951 года материалы о «националистических колебаниях» и «порочных методах руководства» Даниялова своему шефу Багирову. Багиров переслал документы в Москву секретарю ЦК Г. М. Маленкову, прямо не высказав по этому вопросу свое мнение. Документы Айдинбекова были вынесены на рассмотрение Секретариата ЦК 7 сентября 1951 года. Секретариат полностью поддержал Даниялова и объявил Айдинбекову взыскание за клевету. Айдинбеков был вынужден каяться[275].

Во всех рассмотренных выше случаях конфликты между партийными и государственными органами в той или иной мере имели этническую основу, демонстрировали стремление части аппарата к коренизации кадров, в разной степени поддерживаемое из центра. Вместе с тем преувеличивать значение этого фактора нет оснований. Значительное количество столкновений между руководителями партийного и советского аппарата происходило в этнически однородной кадровой среде. Например, после отзыва в апреле 1946 года первого секретаря ЦК КП(б) Таджикистана Д. З. Протопопова и назначения на этот пост второго секретаря ЦК республики Б. Г. Гафурова обострились отношения между Гафуровым и председателем Совета Министров республики М. К. Курбановым. Курбанов сам претендовал на пост первого секретаря и пытался подмять Гафурова, заявляя своим сотрудникам, что тот – «слабый работник и долго не проработает на этой работе»[276]. «Несработанность» первых секретарей с председателями областных и краевых исполкомов наблюдалась в регионах РСФСР[277].

Источником такого напряжения в верхушке региональных сетей была сама двухуровневая структура советской административно-политической системы. Фактическое дублирование функций партийного и государственного аппарата в принципе позволяло руководителям и того и другого действовать независимо друг от друга. Пользуясь этой функциональной особенностью, а также доминирующим положением партии, секретари, как уже говорилось выше, нередко изолировали руководителей государственных органов, оставляя в их руках относительно второстепенные полномочия. Однако, как показывают некоторые из рассмотренных примеров, наблюдалась и обратная тенденция, свидетельствовавшая об успехах функционеров советских институтов в противоборстве с партийными секретарями. Независимо от исхода таких конфликтов секретари должны были учитывать реальную или потенциальную угрозу, исходившую от советской ветви местной власти, и соответственно корректировать свои действия.

Фактор госбезопасности

Органы госбезопасности, в период террора 1930‐х преобладавшие над партийным аппаратом, перед войной утратили свои позиции и нередко оказывались в полном подчинении у местных партийно-государственных руководителей[278]. Новое положение вызывало недовольство чекистов и их жалобы на пренебрежительное к себе отношение. Однако в отдельных случаях, когда у начальника регионального управления МГБ имелись очень хорошие связи в Москве, он мог стать реальным противовесом партийному секретарю. Изучать эти вопросы сложно из‐за закрытости источников. Однако один красноречивый пример позволяет предполагать сохранение у госбезопасности потенциала для борьбы за влияние в местных сетях.

Начальник Хабаровского краевого управления МГБ С. А. Гоглидзе был отнюдь не заурядным региональным руководителем госбезопасности. В течение ряда лет он работал в Закавказье с Л. П. Берией и входил в его команду. Прежде чем получить в 1941 году назначение в Хабаровск, Гоглидзе в течение нескольких предвоенных месяцев занимал важный пост уполномоченного ЦК ВКП(б) и СНК СССР во вновь образованной Молдавской ССР, то есть фактически управлял ею. В начале войны Гоглидзе перевели в Хабаровск, где он работал с тогдашним первым секретарем крайкома Г. А. Борковым. Одна из примечательных акций Гоглидзе в военные и послевоенные годы – организация так называемой «мельницы», или «ложного закордона», представлявшего имитацию советской и японской застав на советской территории недалеко от границы с Маньчжурией. С полного согласия центральных властей подчиненные Гоглидзе засылали на эти объекты советских граждан, заподозренных во враждебных настроениях. Им давали приказ перейти мнимую границу для выполнения заданий в пользу НКВД-МГБ. Затем их захватывали мнимые «японцы» и пытками склоняли к сотрудничеству. Это служило основанием для последующих жестоких репрессий, вплоть до расстрелов за измену многих десятков жертв подобной провокации[279].

В разгар выполнения этой и других операций в Хабаровском крае сменился первый секретарь. Вместо Г. А. Боркова им стал Р. К. Назаров. Что именно стало поводом для столкновения Назарова с Гоглидзе, мы не знаем. Вероятно, своенравный Гоглидзе не мог рано или поздно не повздорить с новым секретарем, который, согласно справке, составленной в аппарате ЦК ВКП(б) в декабре 1947 года, «критику по отношению к себе не терпит, в обращении с кадрами груб, часто действует окриком. По своему характеру неуравновешенный, вспыльчивый и самолюбивый»[280]. Конфликт резко обострился в начале 1948 года, когда Гоглидзе отправил в ЦК донесение об упущениях регионального партийного комитета в сельском хозяйстве. 1 апреля в Москве было принято решение о командировании в Хабаровский край бригады ЦК ВКП(б) для изучения положения дел[281]. Как и следовало ожидать, комиссия выявила в крае многочисленные нарушения и недостатки в работе крайкома и первого секретаря. Лично встретившись с представителями комиссии ЦК, Гоглидзе дал такую характеристику Назарову: «У руководящего актива Назаров авторитетом не пользуется. Ему не верят, что он поднимет край, резко вскрывать недостатки боится, как бы это не отразилось на его служебном положении… К заседаниям бюро не готовится, речи держит длинные и нудные, язык бедный. По характеру – злопамятный»[282]. 13 декабря 1948 года на заседании Оргбюро был заслушан отчет Хабаровского крайкома и по нему принято решение с требованием устранить недостатки[283]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Несмотря на очевидные различия между национальными республиками и административными образованиями, процессы формирования сетей, которые изучаются в этой книге, в значительной мере повсеместно были схожими и следовали общей логике. По этой причине мы будем использовать как республиканские, так и региональные материалы – они скорее дополняли, чем противоречили друг другу.

Вернуться

2

Об общих проблемах сетевого анализа см. Приложение 1.

Вернуться

3

Можно привести множество примеров местных авторитарных анклавов в рамках многоуровневых (обычно федеративных) демократий и демократизирующихся режимов (см.: Benton A. L. Bottom-Up Challenges to National Democracy: Mexico’s (Legal) Subnational Authoritarian Enclaves // Comparative Politics. 2012. Vol. 44. № 3. P. 253–271; Gervasoni C. A Rentier Theory of Subnational Regimes: Fiscal Federalism, Democracy, and Authoritarianism in the Argentine Provinces // World Politics. 2010. Vol. 62. № 2. P. 302–340; Gibson E. L. Boundary Control: Subnational Authoritarianism in Federal Democracies. N. Y.: Cambridge University Press, 2013; Giraudy A. Democrats and Autocrats: Pathways of Subnational Undemocratic Regime Continuity within Democratic Countries. Oxford: Oxford University Press, 2015). Однако в той степени, в какой их средой существования являются неавторитарные режимы, их было бы неправильно относить к низовым диктатурам. В соответствии со сложившейся практикой мы определяем общегосударственный авторитаризм от противного, как «политический режим, при котором правители приходят к власти способами, отличающимися от состязательных выборов» (см., например: Gandhi J. Political Institutions under Dictatorship. N. Y.: Cambridge University Press, 2008. P. 7).

Вернуться

4

Svolik M. W. The Politics of Authoritarian Rule. N. Y.: Cambridge University Press, 2012. Данное различие, хотя и выраженное иными понятиями, фиксируется и в других работах (Gandhi J. Political Institutions under Dictatorship. P. 164–165; Geddes B. Paradigms and Sand Castles: Theory Building and Research Design in Comparative Politics. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2003. P. 50).

Вернуться

5

Козлов В. А. Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе (1953 – начало 1980‐х гг.). М.: РОССПЭН, 2010; Baron S. Bloody Saturday in the Soviet Union: Novocherkassk, 1962. Stanford: Stanford University Press, 2001. P. 44, 46–48, 59–60; Statiev A. The Soviet Counterinsurgency in the Western Borderlands. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Вернуться

6

Грегори П., Харрисон М. Распределение в условиях диктатуры: исследование на базе архивного материала сталинской эпохи // Экономическая история. Ежегодник. 2013. М.: РОССПЭН, 2014. С. 251–330.

Вернуться

7

О различных смыслах понятия «номенклатура» см. Приложение 2.

Вернуться

8

Эта тема более широко разбирается в: Schelling T. C. The Strategy of Conflict. Cambridge: Cambridge University Press, 1960. P. 43; Gambetta D. Codes of the Underworld: How Criminals Communicate. Princeton: Princeton University Press, 2009. P. 37, 40–41, 59.

Вернуться

9

Эти переходы делятся на две категории: во-первых, превращение одного типа авторитарного режима в другой (например, переход от однопартийного режима к военной диктатуре); во-вторых, изменения в рамках данного режима. Нас интересуют именно последние. Больше о переходах между авторитарными режимами см.: Geddes B., Wright J., Frantz E. Autocratic Breakdown and Regime Transitions: A New Data Set // Perspectives on Politics. 2014. Vol. 12. № 2. P. 313–331; Magaloni B., Kricheli R. Political Order and One-Party Rule. P. 125.

Вернуться

10

Svolik M. W. The Politics of Authoritarian Rule. P. 54–70, 73–79, 96–99. Следует отметить, что по-своему этот вопрос поднимало первое поколение теоретиков тоталитаризма (так и не дав на него убедительного ответа), пытавшееся понять, каким образом режим, настолько зависимый от власти одного-единственного человека и от чрезвычайно высокого уровня репрессий, мог выжить в отсутствие того и другого.

Вернуться

11

Rigby T. H. Khrushchev and the Resuscitation of the Central Committee // Australian Outlook. 1959. Vol. 13. № 1. P. 165–180; Pethybridge R. W. A Key to Soviet Politics: The Crisis of the «Anti-Party» Group. London: Allen and Unwin, 1962; Roeder P. G. Red Sunset: The Failure of Soviet Politics. Princeton: Princeton University Press, 1993. P. 24–27, 73–74.

Вернуться

12

См., например: Пихоя Р. Г. Советский Союз: История власти. 1945–1991. М.: Издательство РАГС, 1998; Данилов А. А., Пыжиков А. В. Рождение сверхдержавы. СССР в первые послевоенные годы. М.: РОССПЭН, 2001; Лаврентий Берия. 1953: Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы / Сост. В. Наумов, Ю. Сигачев. М.: МФД, 1999; Сорокин А. К. «Практический работник» Георгий Маленков. М.: Политическая энциклопедия, 2021.

Вернуться

13

Gorlizki Y. Ordinary Stalinism: The Council of Ministers and the Soviet Neo-Patrimonial State, 1945–1953 // Journal of Modern History. 2002. Vol. 74. № 4. P. 699–736; Хлевнюк О. В., Горлицкий Й. Холодный мир. Сталин и завершение сталинской диктатуры. М.: РОССПЭН, 2011.

Вернуться

14

Впервые эта тема плодотворно освещалась в таких работах, как: Ross S. A. The Economic Theory of Agency: The Principal’s Problem // American Economic Review. 1973. Vol. 63. № 2. P. 134–139; Mirrlees J. A. The Optimal Structure of Incentives and Authority within an Organization // Bell Journal of Economics. 1976. Vol. 7. № 1. P. 105–131; Jensen M. C., Meckling W. H. Theory of the Firm: Managerial Behavior, Agency Costs and Ownership Structure // Journal of Financial Economics. 1976. Vol. 3. № 4. P. 305–360. В дальнейшем она резюмировалась и дополнялась в: Moe T. The New Economics of Organization // American Journal of Political Science. 1984. Vol. 28. № 4. P. 739–777; Stiglitz J. E. Principal and Agent // The New Palgrave: Allocation, Information, and Markets / Ed. by J. Eatwell, M. Milgate, P. Newman. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1989. P. 241–253; Eggertsson T. Economic Behaviour and Institutions. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 40–45; Laffont J.‐J., Martimort D. The Theory of Incentives: The Principal-Agent Model. Princeton: Princeton University Press, 2002. Применение теории агентности к диктатуре см.: Egorov G., Sonin K. Dictators and Their Viziers: Endogenizing the Loyalty – Competence Trade-off // Journal of the European Economic Association. 2011. Vol. 9. № 5. P. 904–909.

Вернуться

15

См. об этом: Mirrlees J. A. The Optimal Structure of Incentives. P. 105–107; Stiglitz J. E. Principal and Agent. P. 241–242; Eggertsson T. Economic Behaviour and Institutions. P. 41. Асимметричность информации представляет собой одну из сторон проблемы агентства. Другая заключается в том, что агенты и их принципалы могут преследовать разные цели. Больше об этом: Laffont J.‐J., Martimort D. The Theory of Incentives.

Вернуться

16

Прежде всего в этом отношении нужно отметить многочисленные исследования о массовых операциях 1937–1938 годов: Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «большим». Секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. М.: АИРО-ХХ, 2003; Хаустов В. Н., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии. 1936–1938 гг. М.: РОССПЭН, 2009; Ширер Д. Р. Сталинский военный социализм. Репрессии и общественный порядок в Советском Союзе. 1924–1953. М.: РОССПЭН, 2014, и многие другие. В последние годы на основании новых архивных документов активизировалось изучение проблемы исполнителей террора: Viola L. Stalinist Perpetrators on Trial: Scenes from the Great Terror in Soviet Ukraine. N. Y.: Oxford University Press, 2017; Чекисты на скамье подсудимых / Ред. М. Юнге, Л. Виола, Дж. Россман. M.: Пробел-2000, 2017.

Вернуться

17

О применении репрессий с целью предотвращения народных восстаний см.: Wintrobe R. The Political Economy of Dictatorship. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 33–37; Acemoglu D., Robinson J. A. Economic Origins of Dictatorship and Democracy. P. 270–282; Davenport C. State Repression and the Tyrannical Peace // Journal of Peace Research. 2007. Vol. 44. № 4. P. 485–504; Svolik M. W. The Politics of Authoritarian Rule. Chap. 5; Escribà-Folch A. Repression, Political Threats, and Survival under Autocracy // International Political Science Review. 2013. Vol. 34. № 5. P. 543–560.

Вернуться

18

Хлевнюк О. В. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М.: РОССПЭН, 2010; Хлевнюк О. В. Горлицкий Й. Холодный мир; Gregory P. R. Terror by Quota: State Security from Lenin to Stalin (An Archival Study). New Haven: Yale University Press, 2008. Chap. 5; Фицпатрик Ш. Команда Сталина. Годы опасной жизни в советской политике. М.: Издательство Института Гайдара, 2021.

Вернуться

19

О роли договоренностей, сделок, заслуживающих доверия обещаний и соблазна будущих наград в структуре диктатур см., например: Bueno de Mesquita B., Smith A., Siverson R. M., Morrow J. D. The Logic of Political Survival. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 28–29; Myerson R. B. The Autocrat’s Credibility Problem and Foundations of the Constitutional State // American Political Science Review. 2008. Vol. 102. № 1. P. 127, 125; Desai R. M., Olofsgård A., Yousef T. M. The Logic of Authoritarian Bargains // Economics and Politics. 2009. Vol. 21. № 1. P. 93–125; Svolik M. W. The Politics of Authoritarian Rule. P. 14. При этом встает более широкий вопрос о том, каким образом отправление политической власти – в конечном счете опирающееся на принуждение – может сочетаться с экономическими моделями, основанными на добровольном обмене.

Вернуться

20

Ср.: Geddes B. What Do We Know about Democratization after Twenty Years? // Annual Review of Political Science. 1999. Vol. 2. P. 115–144; Geddes B. Paradigms and Sand Castles. P. 55–62; Geddes B., Wright J., Frantz E. Autocratic Breakdown and Regime Transitions. P. 319. Применительно к ранней сталинской системе см.: Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930‐е годы. М.: РОССПЭН, 1996. Применительно к позднему сталинизму актуальные исследования «ленинградского дела» также не позволяют говорить о формировании политически мотивированной фракции в высшем руководстве, что могло бы стать причиной этой масштабной чистки. См.: Амосова А. А., Бранденбергер Д. Новейшие подходы к интерпретации «ленинградского дела» конца 1940‐х – начала 1950‐х годов в российских научно-популярных изданиях // Новейшая история России. 2017. № 1 (18). С. 94–112; Tromly B. The Leningrad Affair and Soviet Patronage Politics, 1949–1950 // Europe-Asia Studies. 2004. Vol. 56. № 5 (July). P. 707–729; Brandenberger D. Stalin, the Leningrad Affair, and the Limits of Postwar Russocentrism // Russian Review. 2004. Vol. 63. № 2. Р. 241–255; Болдовский К. А. Падение «блокадных секретарей». Партаппарат Ленинграда до и после «ленинградского дела». М.: Нестор-История, 2018.

Вернуться

21

Svolik M. W. The Politics of Authoritarian Rule. P. 2, 14, 57.

Вернуться

22

В число недавних работ, посвященных электоральному, демократическому или конкурентному авторитаризму, входят: Levitsky S. R., Way L. A. The Rise of Competitive Authoritarianism // Journal of Democracy. 2002. Vol. 13. № 2. P. 51–65; Levitsky S. R., Way L. A. Competitive Authoritarianism: Hybrid Regimes after the Cold War. Cambridge: Cambridge University Press, 2010; Brownlee J. Authoritarianism in an Age of Democratization. Cambridge: Cambridge University Press, 2007; Morse Y. L. The Era of Electoral Authoritarianism // World Politics. 2012. Vol. 64. № 1. P. 161–198; Schedler A. The Politics of Uncertainty: Sustaining and Subverting Electoral Authoritarianism. Oxford, NY: Oxford University Press, 2013; Brancati D. Democratic Authoritarianism: Origins and Effects // Annual Review of Political Science. 2014. Vol. 17. P. 313–326. Более широко тема выборов при диктатуре разбирается в: Gandhi J., Lust-Okar E. Elections under Authoritarianism // Annual Review of Political Science. 2009. Vol. 12. P. 403–422.

Вернуться

23

Getty J. A. State and Society under Stalin: Constitutions and Elections in the 1930s // Slavic Review. 1991. Vol. 50. № 1. P. 18–35; Голдман В. З. Террор и демократия в эпоху Сталина. Социальная динамика репрессий. М.: РОССПЭН, 2010; Великанова О. В. Конституция 1936 года и массовая политическая культура сталинизма. М.: Новое литературное обозрение, 2021. Нередко авторы, изучающие такие механизмы массового социального манипулирования в сталинский период, преувеличивают их значение и степень воздействия на реальные практики управления и политику террора. См. критику этих подходов: Фельдман М. А. К вопросу о «способности социалистической риторики структурировать новую социальную реальность» // Полис. Политические исследования. 2023. № 1. С. 183–191.

Вернуться

24

См. Приложение 3.

Вернуться

25

В число авторов, первыми подчеркнувших медленный и постепенный характер институциональных изменений, входят Д. Норт (North D. C. Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 6, 89) и Дж. Найт (Knight J. Institutions and Social Conflict. P. 127). См. также: Pierson P. Politics in Time. P. 153; Explaining Institutional Change: Ambiguity, Agency, and Power / Ed. by J. Mahoney, K. Thelen. Cambridge: Cambridge University Press, 2009; Норт Д., Уоллес Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. М.: Изд‐во Института Гайдара, 2011; Thelen K., Conran J. Institutional Change // The Oxford Handbook of Historical Institutionalism / Ed. by O. Fioretos, T. G. Falleti, A. Sheingate. N. Y.: Oxford University Press, 2016. P. 51–70.

Вернуться

26

Это ключевая тема работы: Brubaker R. Nationalism Reframed. P. 26–29. Помимо союзных и автономных республик, в СССР существовали автономные области и автономные округа.

Вернуться

27

См. об этом: Suny R. G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford: Stanford University Press, 1993. P. 102–106, 110–112; Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М.: РОССПЭН, 2011; Государство наций. Империя и национальное строительство в эпоху Ленина и Сталина / Под ред. Р. Г. Суни, Т. Мартина. М.: РОССПЭН, 2011; Дроздов К. С. Политика украинизации в Центральном Черноземье. 1923–1933 гг. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016; Аманжолова Д. А., Дроздов К. С., Красовицкая Т. Ю., Тихонов В. В. Советский национальный проект в 1920–1940‐е гг.: идеология и практика. М.: Новый хронограф, 2021; Goff K. Nested Nationalism: Making and Unmaking Nations in the Soviet Caucasus. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2021.

Вернуться

28

Miller J. H. Cadres Policy in Nationality Areas: Recruitment of CPSU First and Second Secretaries in Non-Russian Republics of the USSR // Soviet Studies. 1977. Vol. 29. № 1. P. 7–8, 19; Grybkauskas S. The Role of the Second Party Secretary in the «Election of the First»: The Political Mechanism for the Appointment of the Head of Lithuania in 1974 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2013. Vol. 14. № 2. P. 343; Grybkauskas S. Governing the Soviet Union’s National Republics: The Second Secretaries of the Communist Party. N. Y.: Routledge, 2021.

Вернуться

29

Зубкова Е. Ю. Прибалтика и Кремль. 1940–1953. М.: РОССПЭН, 2008; Хирш Ф. Империя наций: этнографическое знание и формирование Советского Союза. М.: Новое литературное обозрение, 2022; Moscow and the Non-Russian Republics in the Soviet Union / Ed. by L. Bennich-Björkman and Saulius Grybkauskas. N. Y.: Routledge, 2022.

Вернуться

30

См. главу 7.

Вернуться

31

Magaloni B., Kricheli R. Political Order and One-Party Rule. P. 123–124. Следуя существующей классификации, мы понимаем под однопартийными режимами те, где была разрешена только одна партия, а также те, где правящая партия неизменно сохраняет сверхбольшинство в парламенте, хотя при этом может допускаться существование других партий.

Вернуться

32

См. об этом: Geddes B. What Do We Know about Democratization after Twenty Years? P. 135; Geddes B. Paradigms and Sand Castles. P. 69, 78, 82; Smith B. Life of the Party: The Origins of Regime Breakdown and Persistence under Single-Party Rule // World Politics. 2005. Vol. 57. № 3. P. 421–451; Magaloni B. Credible Power-Sharing and the Longevity of Authoritarian Rule // Comparative Political Studies. 2008. Vol. 41. № 4–5. P. 715–741; Magaloni B., Kricheli R. Political Order and One-Party Rule. P. 124; Reuter O. J., Gandhi J. Economic Performance and Elite Defection from Hegemonic Parties // British Journal of Political Science. 2010. Vol. 41. № 1. P. 83–110; Geddes B., Wright J., Frantz E. Autocratic Breakdown and Regime Transitions. P. 318–319; Levitsky S., Way L. Revolution and Dictatorship: The Violent Origins of Durable Authoritarianism. Princeton: Princeton University Press, 2022. Понятия «долговечность», «стабильность» и «устойчивость» имеют различный смысл. Под долговечностью понимается длительный срок существования данного режима; стабильность связана с малой вероятностью того, что лидер будет устранен в ходе путча или восстания; устойчивость относится к способности режима выдержать серьезные системные кризисы (Levitsky S. R., Way L. A. Beyond Patronage: Violent Struggle, Ruling Party Cohesion, and Authoritarian Durability // Perspectives on Politics. 2012. Vol. 10. № 4. P. 870, 880).

Вернуться

33

Gandhi J. Political Institutions under Dictatorship; Magaloni B. Credible Power-Sharing and the Longevity of Authoritarian Rule; Svolik M. W. The Politics of Authoritarian Rule.

Вернуться

34

Svolik M. W. The Politics of Authoritarian Rule. P. 184–192.

Вернуться

35

Gandhi J. Political Institutions under Dictatorship. P. 20, 29–31. Несколько иная трактовка, подчеркивающая роль процедур как публично наблюдаемых сигналов о готовности вождя делиться властью, предлагается в: Boix C., Svolik M. W. The Foundations of Limited Authoritarian Government: Institutions, Commitment, and Power-Sharing in Dictatorships // Journal of Politics. 2013. Vol. 75. № 2. P. 309, 311.

Вернуться

36

Svolik M. W. The Politics of Authoritarian Rule. Chap. 6; иную трактовку см.: Gandhi J. Political Institutions under Dictatorship. P. 76–82, 100.

Вернуться

37

Эта позиция разделяется авторами таких работ, как: Smith B. Life of the Party; Brownlee J. Authoritarianism in an Age of Democratization; Slater D. Ordering Power: Contentious Politics and Authoritarian Leviathans in Southeast Asia. N. Y.: Cambridge University Press, 2010; Levitsky S., Way L. Revolution and Dictatorship. Их аргументы восходят к более ранним работам С. Хантингтона (Huntington S. P. Political Order in Changing Societies. New Haven: Yale University Press, 1968. P. 418, 424–425).

Вернуться

38

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 873. Л. 23–24. Прием в партию в этот период не проводился, поэтому к началу 1937 года ее численность сократилась до 2 млн человек по сравнению с 3,5 млн на начало 1933-го. Это объясняло парадоксально умеренный масштаб исключений из рядов партии в 1937–1938 годы, в годы Большого террора.

Вернуться

39

На самом деле после 1939 года произошла еще одна массовая чистка, затронувшая 150 тысяч коммунистов, либо находившихся в плену у немцев, либо проживавших на оккупированных нацистами территориях, – большинство из них было исключено из партии в 1944–1949 годы. Об этом см.: Cohn E. The High Title of a Communist: Postwar Party Discipline and the Values of the Soviet Regime. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2015. Chap. 2; Voisin V. Caught between War Repressions and Party Purge: The Loyalty of Kalinin Party Members Put to the Test of the Second World War // Cahiers du monde russe. 2011. Vol. 52. № 2–3. P. 341–372.

Вернуться

40

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 873. Л. 23; РГАНИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 4. Л. 78 об., 7 об.; Д. 13. Л. 9 об., 102 об., 171 об.; Д. 12. Л. 217 об.; Cohn E. The High Title of a Communist. P. 38; Rigby T. H. Communist Party Membership in the USSR. Princeton: Princeton University Press, 1968. P. 52–53; Rigby T. H. Soviet Communist Party Membership under Brezhnev // Soviet Studies. 1976. Vol. 28. № 3. P. 322. Учтены исключения, затронувшие как полноправных членов партии, так и кандидатов, но не учитываются случаи автоматического исключения, связанные с добровольным выходом из партии, непосещением партсобраний либо неуплатой членских взносов. При подсчете доли исключенных членов партии учтены и члены, и кандидаты в члены партии.

Вернуться

41

См. главу 1.

Вернуться

42

Вслед за авторами стандартных определений (см., например: Hardin R. Trust and Trustworthiness; Cook K. S., Hardin R., Levi M. Cooperation without Trust? N. Y.: Russell Sage Publications, 2005; Whom Can We Trust? How Groups, Networks, and Institutions Make Trust Possible / Ed. by K. S. Cook, M. Levi, R. Hardin. N. Y.: Russell Sage Publications, 2009; Хоскинг Дж. Доверие: история. М.: Политическая энциклопедия, 2016) мы понимаем под «доверием» ситуацию, когда доверяющий ожидает от доверяемого, что тот будет определенным образом сотрудничать с ним в обстоятельствах, которых ни один из них не может предвидеть. Для того чтобы доверие что-то значило, необходимо существование определенного расхождения в интересах между обоими акторами; если их интересы полностью совпадают, для сотрудничества требуется не доверие, а координация. Доверие начинает играть роль лишь в тех случаях, когда чистая выгода от предательства может превысить выгоду от сотрудничества, однако доверяемый по той или иной причине – обычно вследствие сохраняющихся личных взаимоотношений – может предпочесть сотрудничество. Отсюда следует, что доверие и, в частности, действия, основанные на доверии, влекут за собой реальный риск для доверяющего. Окружением с низким уровнем доверия является такое, в котором величина этого риска – по причине наличия осведомителей или недавней «эпидемии» предательств – необычайно высока. См. полезную работу, в которой разбираются эти проблемы: Bacharach M., Gambetta D. Trust in Signs // Trust in Society / Ed. by K. S. Cook. N. Y., 2001. P. 148–184.

Вернуться

43

Исторические примеры, взятые из самых разных контекстов, когда людей низкого социального происхождения, иностранцев, бывших рабов, евнухов и даже лиц малообразованных или недостаточно компетентных назначали на влиятельные должности с тем, чтобы быть уверенным в их лояльности, см.: Rosenberg H. Bureaucracy, Aristocracy, and Autocracy: The Prussian Experience 1660–1815. Cambridge: Harvard University Press, 1958. P. 65, 67–68, 88–89; Saller R. P. Personal Patronage under the Early Empire. P. 112, 140; Gambetta D. Codes of the Underworld. P. 42–45; Egorov G., Sonin K. Dictators and Their Viziers. P. 904–908.

Вернуться

44

Об учете компрометирующих материалов в сталинский период и эволюции этих практик после смерти Сталина см.: Корнеев В. Е., Копылова О. Н. Архивы на службе тоталитарного государства (1918 – начало 1940‐х гг.) // Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 13–24; Ширер Д. Р. Сталинский военный социализм. Глава 5; Shearer D. R., Khaustov V. Stalin and the Lubianka: A Documentary History of the Political Police and the Security Organs in the Soviet Union, 1922–1953. New Haven: Yale University Press, 2015. P. 153–156; Weiner A., Rahi-Tamm A. Getting to Know You: The Soviet Surveillance System, 1939–57 // Kritika. 2012. Vol. 13. № 1. P. 16–19, 23–34; Сушков А. В., Михалёв Н. А., Баранов Е. Ю. Расплата за соцпроисхождение: «дело» второго секретаря Челябинского обкома ВКП(б) Г. С. Павлова. 1950–1951 годы // Вестник Челябинского государственного университета. 2013. № 6 (297). История. Вып. 54. С. 57–71; Белоногов Ю. Г. Участие в антибольшевистском движении периода Гражданской войны: эволюция компрометирующего фактора при регулировании состава номенклатуры местных парткомов в 1950‐е годы // Гражданская война на востоке России: взгляд сквозь документальное наследие. Материалы III Всероссийской научно-практической конференции, посвященной 100-летию восстановления советской власти в Сибири / Ред. Д. И. Петин. Омск: Омский государственный технический университет, 2019. С. 25–29; Harrison M. Secret Leviathan: Secrecy and State Capacity under Soviet Communism. Stanford: Hoover Institution and Stanford University Press, 2023. Chap. 5.

Вернуться

45

Rigby T. H. Khrushchev and the Rules of the Game // Khrushchev and the Communist World / Ed. by R. F. Miller, F. Feher. London: Croom Helm, 1984. P. 40; Fairbanks C. H. Clientelism and Higher Politics in Georgia, 1949–1953 // Transcaucasia: Nationalism and Social Change / Ed. by R. Suny. Ann Arbor: Michigan Slavic Publications, University of Michigan, 1983. P. 350–351, 354. Рассмотрение этих тем применительно к дореволюционному периоду см.: Hosking G. Patronage and the Russian State // Slavonic and East European Review. 2000. Vol. 78. № 2. P. 301–320; Ledeneva A. V. The Genealogy of Krugovaia Poruka: Forced Trust as a Feature of Russian Political Culture // Trust and Democratic Transition in Post-Communist Europe / Ed. by I. Markova. Oxford: Oxford University Press, 2004. P. 85–108.

Вернуться

46

Fainsod M. Smolensk under Soviet Rule. Cambridge, 1958. На рус.: Фэйнсод М. Смоленск под властью Советов. Смоленск: ТРАСТ-ИМАКОМ, 1995. О Смоленском архиве см.: Кодин Е. В. «Смоленский архив» и американская советология. Смоленск: СГПУ, 1998.

Вернуться

47

Harris J. R. The Great Urals: Regionalism and the Evolution of the Soviet System. Ithaca, 1999; Афанасьев М. Клиентелизм и российская государственность. М.: Московский общественный научный фонд, 2000; Истер Дж. М. Советское государственное строительство. Система личных связей и самоидентификация элиты в Советской России. М., 2010. См. также Приложение 1.

Вернуться

48

Getty J. A. Origins of the Great Purges; Getty J. A. The Rise and Fall of a Party First Secretary: Vainov of Iaroslavl’ // The Anatomy of Terror: Political Violence under Stalin / Ed. by J. Harris. Oxford: Oxford University Press, 2016. P. 66–84; Гетти А. Практика сталинизма. Большевики, бояре и неумирающая традиция. М.: РОССПЭН, 2016. На волне ресталинизации последних двух десятилетий эти концепции, оправдывающие Сталина (правда, без указания их западного авторства), распространяются в России в основном в маргинальной не научной историографии и публицистике. Критику этого направления в целом см.: Павлова И. В. 1937: выборы как мистификация, террор как реальность // Вопросы истории. 2003. № 10. С. 19–37; Чернявский Г. И. Новые фальсификации «большого террора» // Вопросы истории. 2009. № 12. C. 155–164; Khlevniuk O. V. Top Down vs. Bottom-up: Regarding the Potential of Contemporary «Revisionism» // Cahiers du monde russe. 2015. Vol. 56. № 4. P. 837–857, и др.

Вернуться

49

Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. / Сост. Л. П. Кошелева, О. В. Наумов, Л. А. Роговая // Вопросы истории. 1995. № 11–12. С. 13.

Вернуться

50

См. главу 1.

Вернуться

51

Сталинизм в советской провинции: 1937–1938 гг. Массовая операция на основе приказа № 00447 / Под ред. Б. Бонвеча и др. М.: РОССПЭН, 2009; Папков С. А. Обыкновенный террор. Политика сталинизма в Сибири. М.: РОССПЭН, 2012; Захарченко А. В. Элиты и общество в годы репрессий 1937–1938 гг. (на примере Куйбышевской области) // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. 2015. Т. 17. № 3 (2). С. 407–416; Бакулин В. И. Кадровые чистки 1933–1938 годов в Кировской области // Отечественная история. 2006. № 1. С. 148–153, и многие другие.

Вернуться

52

Хлевнюк О. Номенклатурная революция. С. 43–44, 47–51; Rigby T. H. Introduction // Leadership Selection and Patron-Client Relations in the USSR and Yugoslavia / Ed. by T. H. Rigby, B. Harasymiw. Winchester, MA: George Allen & Unwin, 1983. Применительно к послевоенному периоду особенно хорошо в этом отношении исследовано «мингрельское дело» – в частности, продемонстрировано, что показная борьба с непотизмом в Грузии завершилась формированием новой патрон-клиентской сети в республике под руководством сталинского выдвиженца А. И. Мгеладзе (Fairbanks C. H. Clientelism and Higher Politics in Georgia. P. 342–343, 355).

Вернуться

53

Armstrong J. A. The Soviet Bureaucratic Elite: A Case Study of the Ukrainian Apparatus. N. Y.: Praeger, 1959; Blackwell R. E. Elite Recruitment and Functional Change: An Analysis of the Soviet Obkom Elite 1950–1968 // Journal of Politics. 1972. Vol. 34. № 1. P. 124–152; Blackwell R. E. Career Development in the Soviet Obkom Elite // Soviet Studies. 1972. Vol. 24. P. 24–40; Blackwell R. E. Cadres Policy in the Brezhnev Era // Problems of Communism. 1979. Vol. 28. № 2. P. 29–42; Moses J. C. Regional Party Leadership and Policy-Making in the USSR. N. Y.: Praeger, 1974; Moses J. C. Who Has Led Russia? Russian Regional Political Elites, 1954–2006 // Europe-Asia Studies. 2008. Vol. 60. № 1. P. 1–24; Miller J. H. Cadres Policy in Nationality Areas; Зубкова Е. Ю. Кадровая политики и чистки в КПССС (1949–1953) // Свободная мысль. 1999. № 3. С. 117–127; № 4. С. 98–107; Central-Local Relations in the Stalinist State. 1928–1941 / Ed. by E. A. Rees. Basingstoke, 2002; Мохов В. П. Региональная политическая элита России (1945–1991 годы). Пермь: Пермское книжное изд-во, 2003; Белоногов Ю. Г. Динамика представительства номенклатуры ЦК КПСС в региональной номенклатуре в 1953–1965 годах (на примере Молотовского (Пермского) обкома КПСС) // Вестник ПГТУ. Культура. История. Философия. Право. 2009. № 1 (20). С. 130–158; Метёлкина Л. Н. Особенности ротации политической элиты в РСФСР (на примере первых секретарей региональных комитетов КПСС в период 1953–1964 гг.) // Известия Саратовского университета. Социология. Политология. 2012. Т. 12. Вып. 3. С. 95–100; Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр-субцентр влади (1917–1938). К.: Інститут історії України НАН України, 2014; Коновалов А. Б. Система взаимоотношений партийной номенклатуры центра и регионов в период позднего сталинизма: институты, традиции, практики. 1945–1953 гг. // Советское государство и общество в период позднего сталинизма. 1945–1953. Материалы VII международной научной конференции «История сталинизма». М.: Политическая энциклопедия, 2015. С. 270–279; Федоров А. Н. Ротация первых секретарей региональных комитетов ВКП(б) в 1946–1952 гг.: масштабы, причины, механизмы // Pamieć i sprawiedliwość. 2018. № 2 (32). S. 126–142; Болдовский К. А., Пивоваров Н. Ю. Номенклатурная политика ЦК ВКП(б) в 1939–1948 гг. // Pamięć i Sprawiedliwość. 2018. № 2 (32). S. 104–124.

Вернуться

54

Stewart P. D. Political Power in the Soviet Union: A Study of Decision-Making in Stalingrad. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1968; Hill R. J. Soviet Political Elites: The Case of Tiraspol. N. Y.: St. Martin’s Press, 1977; Коновалов А. Б. История Кемеровской области в биографиях партийных руководителей (1943–1991). Кемерово: Кузбассвузиздат, 2004; Таранов Е. В. «Партийный губернатор» Москвы Георгий Попов. М.: Главархив Москвы, 2004; Коновалов А. Б. Партийная номенклатура Сибири в системе региональной власти (1945–1991). Кемерово, 2006; Подкур Р. Первый секретарь Винницкого обкома партии П. П. Козырь в формировании и функционировании областной управленческой сети (http://personalpages.manchester.ac.uk/staff/yoram.gorlizki/sovietprovinces); Чистиков А. Н. Партийно-государственная бюрократия Северо-Запада Советской России 1920‐х годов. СПб.: Европейский дом, 2007; Лейбович О. Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции. М.: РОССПЭН, 2008; Бондаренко С. Я., Малахов Р. А., Перебинос Ю. А. Провинциальное чиновничество на Европейском Севере России в 1918 – начале 1950‐х годов. Вологда: Книжное наследие, 2009; Агарев А. Ф. Трагическая авантюра: сельское хозяйство и крестьянство Рязанской области. 1937–1970 гг. А. Н. Ларионов, Н. С. Хрущев и другие. Рязань: Русское слово, 2010; Барон Н. Власть и пространство. Автономная Карелия в Советском государстве. 1920–1939. М.: РОССПЭН, 2011; Люшилин Е. Л. Красный Олимп. Советско-партийное руководство Дальневосточного края в процессе социально-экономического развития региона. 1926–1938. Хабаровск, 2011; Амосова А. А. Преданный забвению. Политическая биография Петра Попкова. СПб.: Алетейя, 2014; Карелин Е. Г. Региональный механизм власти и управления Западной области Советской России (1917–1937 гг.). М.: РОССПЭН, 2014; Элиты Самарской (Куйбышевской) области в 1960–1990 годы. Очерки истории / Ред. П. С. Кабытов. Самара: Самарский университет, 2014; Кондрашин В. В. «Номенклатурная революция» в Пензенском обкоме ВКП(б) в послевоенный период // Советское государство и общество в период позднего сталинизма. 1945–1953. Материалы VII международной научной конференции «История сталинизма». М.: Политическая энциклопедия, 2015. С. 261–269; Наумов С. Ю., Саранцев Н. В. Партийно-политическая элита страны и руководящие кадры Саратовской области (1941–1991): очерки истории. Саратов: Саратовский социально-экономический институт (филиал) РЭУ им. Г. В. Плеханова, 2016; Никифоров Ю. С. Верхневолжские регионы РСФСР и союзно-республиканский центр (1950–1980‐е гг.): теоретико-методологические основы изучения. Ярославль: РИО ЯГПУ, 2021; Гребенюк П. С. Рождение Магаданской области: Северо-Восток СССР в 1953–1957 гг. М.: Политическая энциклопедия, 2022, и др.

Вернуться

55

Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации: 1927–1941. М.: РОССПЭН, 1997; Коновалов А. Б. Эволюция номенклатурных льгот и привилегий в период «позднего сталинизма» (1945−1953 гг.) // Номенклатура и номенклатурная организация власти в России XX века: материалы интернет-конференции «Номенклатура в истории советского общества». Пермь, 2004; Коновалов А. Б. Модернизация системы номенклатурных льгот и привилегий: опыт хрущевских реформ (1953–1964) // Исторический ежегодник. 2007. Сибирское отделение РАН. Ин-т истории. Новосибирск: Рипэл, 2007. С. 6–20; Твердюкова Е. Д. Государственное регулирование внутренней торговли в СССР (конец 1920‐х – середина 1950‐х гг.). Историко-правовой анализ. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2011; Сушков А. В. Власть и коррупция: руководство Красноярского края и дело о хищениях продукции на Красноярском заводе плодово-ягодных вин (1949 г.) // Уральский исторический вестник. 2011. № 3 (32). С. 89–95; Кимерлинг А. С. Особенности провинциальной советской коррупции в 1946–1953 годах на материале Молотовской области // Вестник Пермского университета. Серия: История. 2012. Вып. 3 (20). С. 101–108; Шалак А. В. О социальном статусе советских руководящих кадров в 1940–1950‐е гг. (на примере Восточной Сибири) // Известия Иркутской государственной экономической академии. 2013. № 3. С. 164–170; Твердюкова Е. Д. «Немедленно отменить все незаконные формы снабжения»: обеспечение советской региональной номенклатуры товарами широкого потребления (1943–1947 гг.) // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. 2015. Т. 21. С. 254–271; Болдовский К. А. Денежная реформа 1947 г. и ленинградский партаппарат // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История. 2013. Вып. 4. С. 175–184; Никанорова Т. Н. Документы Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) как источник изучения экономической преступности в среде партийной номенклатуры. Дис. … канд. ист. наук. М., 2018; Сушков А. В. Власть и коррупция: привилегированная жизнь «челябинских вождей» во второй половине 1940‐х годов // Новейшая история России. 2018. № 1. С. 98–115; Хакимов Р. Ш. Формирование системы привилегий для партийно-советского актива в 1930–1950‐е гг. (на примере Челябинской области) // Документ. Архив. История. Современность: сборник научных трудов. Вып. 19. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2019. С. 152–168; Хайнцен Дж. Искусство взятки. Коррупция при Сталине, 1943–1953. М.: РОССПЭН, 2021; Ironside K. A Full-Value Ruble. The Promise of Prosperity in the Postwar Soviet Union. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2021; Хесслер Дж. Социальная история советской торговли. Торговая политика, розничная торговля и потребление (1917–1953 гг.). Бостон, СПб.: Academic Studies Press, 2022; Федоров А. Злоупотребление и взыскание: коррупция региональных руководителей СССР в 1946–1952 гг. // Российская история. 2023. № 5. С. 103–120.

Вернуться

56

Hooper C. A Darker «Big Deal»: Concealing Party Crimes in the Post-WWII Era // Late Stalinist Russia: Society between Reconstruction and Reinvention / Ed. by J. Fürst. London: Routledge, 2006; Belova E., Lazarev V. Funding Loyalty: The Economics of the Communist Party. New Haven; London: Yale University Press, 2012. P. 110–129; Cohn E. D. Policing the Party: Conflicts between Local Prosecutors and Party Leaders under Late Stalinism // Europe-Asia Studies. 2013. Vol. 65. № 10. Р. 1912–1930; Cadiot J. Equals Before the Law? Soviet Justice, Criminal Proceedings against Communist Party Members, and the Legal Landscape in the USSR // Jahrbűcher fűr Geschichte Osteuropas. 2013. Vol. 61. № 2. S. 249–269; Кадио Дж. Правовые практики и межнациональные отношения в послевоенном СССР // Советские нации и национальная политика в 1920–1950‐е годы. Материалы VI международной научной конференции «История сталинизма». М.: Политическая энциклопедия, 2014. С. 338–347; Федоров А. Н. Взаимодействие партийных органов и прокуратуры Челябинской области в 1945–1953 годах // Вестник Челябинского государственного университета. 2015. № 17 (372). Право. Вып. 43. С. 19–24.

Вернуться

57

Hough J. F. The Soviet Prefects: The Local Party Organs in Industrial Decision-Making. Cambridge: Harvard University Press, 1969; Rutland P. The Politics of Economic Stagnation in the Soviet Union: The Role of Local Party Organs in Economic Management. Cambridge: Cambridge University Press, 1993; Некрасов В. Л., Хромов Е. А. Партийные, региональные и ведомственные группы интересов в формировании политики освоения Западно-Сибирской нефтегазовой провинции (1961–1965 годы) // Вестник Томского государственного университета. История. 2008. № 2. С. 45–53; Кулагин О. И. Лесопромышленный комплекс как объект взаимодействия центральных и региональных элит во второй половине 1940‐х – 1960‐е гг. (по материалам Карелии) // Вестник Московского университета. Сер. 21. Управление (государство и общество). 2016. № 3. С. 80–97 и др.

Вернуться

58

Hough J. F. The Soviet Prefects. В частности, можно указать на проницательное прочтение Хафом роли, которую играло на партийных выборах тайное голосование (P. 161–163); на подмеченную им мягкую ротацию региональных партийных секретарей, наблюдавшуюся с конца 1940‐х годов (P. 278); понимание невысокого статуса промышленных секретарей обкомов в сравнении с некоторыми директорами заводов и функционерами министерств (P. 69, 204–205) и на осознание того, как сложно было московским функционерам давать оценку провинциальным кандидатам, вследствие чего эта задача нередко делегировалась региональным и республиканским организациям (P. 169).

Вернуться

59

Hough J. F. The Soviet Prefects. P. 146–147, 177, 276–277.

Вернуться

60

Ссылаясь на советский источник, Хаф пишет: «Это не обком партии предъявляет требования к областным организациям, а руководители этих организаций обращаются со своими бесконечными запросами к обкому» (Ibid. P. 249).

Вернуться

61

Подробнее см.: Gorlizki Y. Reading The Soviet Prefects Today // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2021. Vol. 22. № 3. Р. 563–574.

Вернуться

62

Armstrong J. A. The Soviet Bureaucratic Elite; Rigby T. H. Khrushchev and the Resuscitation of the Central Committee; Idem. Introduction; Idem. Khrushchev and the Rules of the Game; Fairbanks C. H. Clientelism and Higher Politics in Georgia; Urban M. E. An Algebra of Soviet Power; Willerton J. P. Patronage and Politics in the USSR. Взаимодействие партийных секретарей и местных хозяйственных руководителей в случае наличия в регионе приоритетных промышленных предприятий изучается на материалах Урала: Федоров А. Н. «Челябинское дело»: замена партийного руководства Челябинской области в 1949–1950 гг. // Вопросы истории. 2016. № 6. С. 53–70. Федоров А. Н. И. М. Зальцман и Челябинский обком ВКП(б): взаимоотношения местных партийных и хозяйственных органов в первые послевоенные годы // Вестник Томского государственного университета. История. 2016. № 3 (41). С. 65–73. Сушков А. В. Дело танкового короля Исаака Зальцмана. Екатеринбург: Институт истории и археологии УрО РАН, 2016. См. также Приложение 1.

Вернуться

63

Конфликты в региональных сетях получили широкое распространение уже (и, видимо, особенно) на начальном этапе утверждения советской власти. См., например: Шабалин В. В. «Склока» как способ саморегуляции районной элиты в 1920‐е годы // Вестник Пермского университета. Серия: История. 2013. Вып. 2 (22). С. 159–166; Чистиков А. Н. Партийно-государственная бюрократия; Воробьев С. В. Партийный лидер Урала М. М. Харитонов во внутрипартийной борьбе и интригах первой половины 1920‐х годов // Вестник Московского городского педагогического университета. Серия: Исторические науки. 2017. № 4 (28). С. 35–49.

Вернуться

64

Svolik M. W. The Politics of Authoritarian Rule. P. 55–56.

Вернуться

65

Путеводитель по фондам и коллекциям документов КПСС (25 октября (7 ноября) 1917 – август 1991 гг.). Справочно-информационные материалы к документальным и музейным фондам РГАСПИ. Вып. 4 / Ред. Ю. Н. Амиантов и др. М.: РОССПЭН, 2008. С. 76–82.

Вернуться

66

Федоров А. Н. Слабые секретари: региональные руководители СССР 1946–1948 гг. в оценках ЦК ВКП(б) // Новейшая история России. 2022. Т. 12. № 2. С. 416–436.

Вернуться

67

Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории. Краткий путеводитель / Сост. Адибекова Ж. Г. и др. М.: Благовест, 1993. С. 10–11, 112–117, 123–126, 138–143, 178–184; Российский государственный архив новейшей истории. Путеводитель. Вып. 1 / Сост. М. Ю. Киселев и др. М.: РОССПЭН, 2004. С. 102–107.

Вернуться

68

См. список источников и литературы.

Вернуться

69

Колесников Н. И. Время и власть: Руководители Сахалинской области советского периода. 1925–1991. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2001; Корсаков С. Н. Тверские руководители (1917–1991): партия, советы, комсомол. Тверь: ГЕРС, 2002; Курганская область: лидеры и время: сб. документов (1943–2003). Курган: Зауралье, 2003; ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты, 1945–1953 / Сост. В. В. Денисов и др. М.: РОССПЭН, 2004; Региональная политика Н. С. Хрущева: ЦК КПСС и местные партийные комитеты, 1953–1964 гг. / Сост. О. В. Хлевнюк и др. М.: РОССПЭН, 2009; Политические лидеры Вятского края: биографический справочник / Ред. Е. Н. Чудиновских. Киров: Лобань, 2009; Царикаев А. Т. Руководители Северной Осетии (1924–1953 гг.): партия, советы, комсомол: биографический справочник. Владикавказ: Институт истории и археологии РСО-Алания, 2015; Филиппов С. Г. Территориальные руководители ВКП(б) в 1934–1939 гг.: Справочник. М.: РОССПЭН, 2016; Зеленов М. В., Пивоваров Н. Ю. Аппарат ЦК ВКП(б). Структура, функции, кадры. 1948–1952. Справочник. М.; СПб.: Нестор-История, 2020, и др.

Вернуться

70

В частности, многие собрания партийного актива проводились напоказ и в пропагандистских целях, вследствие чего протоколы этих собраний отражают только воображаемую реальность, которую хотели показать местные партийные руководители. Отличный литературный, но при этом основанный на хорошем знании действительности пример содержится в знаменитом рассказе Александра Яшина «Рычаги», написанном в 1955 году: участники партсобрания, частным образом осуждавшие практически все аспекты деревенской жизни, сразу же после того, как собрание началось, «неожиданно… прекращают критиковать партийную политику в деревне, начинают говорить скучным, казенным, пересыпанным штампами языком и даже подражают секретарю райкома, который всего несколько секунд назад был предметом их насмешек» (Brudny Y. M. Reinventing Russia: Russian Nationalism and the Soviet State, 1953–1991. Cambridge: Harvard University Press, 1998. P. 49).

Вернуться

71

Понятие «актив» использовалось в советском бюрократическом новоязе для обозначения групп низовых функционеров. В силу однозначного смысла понятия и его обычности для рассматриваемой эпохи в книге оно используется прямо, без помещения в кавычки, как это обычно делается в случае употребления условных понятий.

Вернуться

72

К этому времени чистка еще не сильно затронула секретарей, но все-таки увольнения, произведенные в конце 1936 – начале 1937 года, требуют некоторой корректировки приведенных показателей. Доля секретарей с большим партийным стажем до февраля 1937 года была выше.

Вернуться

73

Модсли Э., Уайт С. Советская элита от Ленина до Горбачева. Центральный комитет и его члены. 1917–1991 гг. М.: РОССПЭН, 2011. С. 86–87, 91–92.

Вернуться

74

Здесь и далее биографические данные о секретарях приводятся по электронной базе «Справочник по истории Коммунистической партии и Советского Союза 1898–1991» (http://knowbysight.info/10000.asp).

Вернуться

75

Истер Дж. М. Советское государственное строительство; Сушков А. Крах «империи товарища Кабакова»; Люшилин Е. Л. Красный Олимп – и др.

Вернуться

76

Central-Local Relations in the Stalinist State. 1928–1941 / Ed. by E. A. Rees; Хлевнюк О. В. Взаимоотношения центра и регионов в 30‐е годы: «лоббирование и «клиентелизм» в сталинской системе управления // Вестник МГУ. Сер. 21: Управление (государство и общество). 2004. № 3. С. 79–98.

Вернуться

77

Реабилитация. Политические процессы 30–50‐х годов / Сост. В. П. Наумов и др. М., 1991. С. 34.

Вернуться

78

Медведев Р. О Сталине и сталинизме. М.: Прогресс, 1990. С. 295–297.

Вернуться

79

Getty J. A. Origins of the Great Purges; Rittersporn G. T. Stalinist Simplifications and Soviet Complications. Social Tensions and Political Conflicts in the USSR, 1933–1953. Philadelphia, 1991; The Road to Terror: Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939 / Ed. by J. A. Getty, O. V. Naumov. New Haven, 1999.

Вернуться

80

Многие информационные материалы ОГПУ-НКВД опубликованы: Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД. 1918–1939 / Под ред. В. П. Данилова и др. Т. 1–4. М., 1998–2013; «Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.) / Под ред. Г. Н. Севастьянова и др. Т. 1–9. М., 2001–2013. О деятельности Комиссии партийного контроля см.: Никонорова Т. Н. Комиссия партийного контроля при ЦК ВКП(б) (1934–1952 гг.) // Российская история. 2015. № 6. C. 26–40.

Вернуться

81

См., например, информацию о конфликтах между первым и вторым секретарями Свердловского обкома (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 64. Л. 66), в руководстве Харьковской области (Там же. Ф. 671. Оп. 1. Д. 91. Л. 2–4), Таджикистана (Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 49. Л. 37), Белоруссии (Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 949. Л. 22), о группировках чиновников в Дальневосточном крае (Люшилин Е. Л. Красный Олимп. С. 110–124) и т. д.

Вернуться

82

См.: Сталинское Политбюро в 30‐е годы / Сост. О. В. Хлевнюк и др. М., 1995. С. 183–246.

Вернуться

83

Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. // Вопросы истории. 1995. № 3. С. 8–9; 1995. № 11–12. С. 13–14.

Вернуться

84

Это положение неоднократно высказывалось в исторической литературе, и у нас пока нет оснований от него отказываться (см., например: Такер Р. Сталин у власти. История и личность. 1928–1941. М., 1997. С. 482–485). Его подтверждают также современные сравнительные политологические исследования авторитарных режимов, характерной чертой которых является применение репрессий для консолидации власти авторитарного лидера (см. Введение).

Вернуться

85

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 71. Д. 37.

Вернуться

86

Правда. 1936. 6 августа. С. 3; 19 августа. С. 3.

Вернуться

87

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 91. Л. 47–51, 74; Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. / Сост. О. В. Хлевнюк и др. М.: РОССПЭН, 2001. С. 654–656. Хатаевич был арестован летом 1937 года и вскоре расстрелян.

Вернуться

88

Стоит подчеркнуть, что эти волны уничтожения секретарей в целом совпадали с развертыванием массовых операций НКВД СССР (Большого террора) против сотен тысяч рядовых граждан страны (см. подробнее: Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «большим»; Хаустов В. Н., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии, – и другие исследования). Уничтожение многих секретарей уже на этапе подготовки и развертывания массовых операций НКВД является лучшим доказательством несостоятельности тезиса «ревизионистов» о секретарях как инициаторах террора, навязавших его Сталину.

Вернуться

89

См. источники к таблице 2.

Вернуться

90

Советское руководство. Переписка. 1928–1941 / Сост. А. В. Квашонкин и др. М.: РОССПЭН, 1999. С. 363.

Вернуться

91

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 149. Л. 37–43.

Вернуться

92

Lieberman S. R. Crisis Management in the USSR. Wartime System of Administration and Control // The Impact of World War II on the Soviet Union / Ed. by S. Linz. Totowa: Rowman & Littlefield Publishers, 1985; Горьков Ю. А. Государственный Комитет Обороны постановляет М.: Олма-Пресс, 2002; Данилов В. Н. Советское государство в Великой Отечественной войне. Феномен чрезвычайных органов власти. 1941–1945. Саратов: СГУ, 2002; Gorlizki Y. Governing the Interior Extraordinary Forms of Rule and the Regional Party Apparatus in the Second World War // Cahiers du monde russe. 2011. Vol. 52. № 2–3. Р. 321–339.

Вернуться

93

Barber J., Harrison М. The Soviet Home Front, 1941–1945: A Social and Economic History of the USSR in World War II. London: Longman, 1991; Sapir J. The Economics of War in the Soviet Union during World War II // Stalinism and Nazism: Dictatorships in Comparison / Ed. by I. Kershaw, M. Lewin. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 208–236.

Вернуться

94

См. таблицу 5.

Вернуться

95

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1042. Л. 101.

Вернуться

96

Там же. Оп. 116. Д. 108. Л. 9.

Вернуться

97

Там же. Оп. 3. Д. 1052. Л. 22; Д. 1054. Л. 19.

Вернуться

98

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 17. Л. 154.

Вернуться

99

Там же. Оп. 127. Д. 733. Л. 1–4. См. подробнее: Шарапов С. В. Власть и подвластные: методы командно-административного давления на колхозы в годы Великой Отечественной войны (по материалам Новосибирской области) // Гуманитарные науки в Сибири. 2022. Т. 29. № 4. С. 35–44.

Вернуться

100

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 30. Л. 301–302.

Вернуться

101

Там же. Д. 51. Л. 291, 293.

Вернуться

102

Там же. Д. 28. Л. 22–23.

Вернуться

103

Первый секретарь обкома М. В. Кулагин.

Вернуться

104

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 733. Л. 9.

Вернуться

105

Там же. Оп. 122. Д. 28. Л. 108–114.

Вернуться

106

Там же. Д. 18. Л. 109–110; Д. 32. Л. 10; Д. 51. Л. 198–203; Д. 91. Л. 76.

Вернуться

107

Шахурин А. И. Крылья победы. М.: Политиздат, 1990. С. 188.

Вернуться

108

Большое количество документов такого рода сохранилось, в частности, в фонде Управления кадров ЦК ВКП(б), которым руководил секретарь ЦК и член ГКО Г. М. Маленков (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127).

Вернуться

109

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 449. Л. 5.

Вернуться

110

Gorlizki Y. Governing the Interior. Р. 326–329.

Вернуться

111

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 28. Л. 45–49; Д. 76. Л. 113–114, 216–228; Д. 87. Л. 54–56; Оп. 167. Д. 64. Л. 162.

Вернуться

112

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 76. Л. 227.

Вернуться

113

Там же. Ф. 664. Оп. 4. Д. 3. Л. 70–71.

Вернуться

114

Там же. Ф. 17. Оп. 122. Д. 28. Л. 47, 49; Д. 76. Л. 118, 231.

Вернуться

115

Репников Д. В. Институт уполномоченных ГКО: функции и положение в системе органов государственной власти и управления СССР периода Великой Отечественной войны // Вестник Поморского университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2008. № 11. С. 58–59.

Вернуться

116

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 4. Л. 21; Д. 12. Л. 157. Другие примеры таких назначений см.: Там же. Д. 4. Л. 53, 54, 256, 255; Д. 5. Л. 144, и т. д.

Вернуться

117

См., например, постановление ГКО от 26 октября 1943 года о назначении ряда секретарей уполномоченными ГКО по восстановлению угольной промышленности (Там же. Ф. 644. Оп. 1. Д. 169. Л. 50).

Вернуться

118

Там же. Д. 7. Л. 165. Аналогичные права перераспределять оборудование делегировались секретарям и в последующие годы (Там же. Д. 8. Л. 51; Д. 9. Л. 25; Д. 10. Л. 88; Д. 397. Л. 78, и др.).

Вернуться

119

Там же. Д. 1. Л. 137; Д. 3. Л. 10–11; Д. 13. Л. 2; Д. 38. Л. 248; Д. 113. Л. 33; Д. 115. Л. 16; Д. 125. Л. 2; Д. 129. Л. 17; Д. 142. Л. 242; Д. 157. Л. 217; Д. 162. Л. 131; Д. 168. Л. 170; Д. 175. Л. 147; Д. 371. Л. 220; Д. 397. Л. 78, и др.

Вернуться

120

Так, 15 декабря 1943 года секретарь Горьковского обкома М. И. Родионов получил право разместить на заводах Горьковской области, независимо от их ведомственной принадлежности, заказы на инструменты для производства танков (Там же. Д. 183. Л. 24). 31 мая 1945 года секретарь Ленинградского горкома партии А. А. Кузнецов получил право размещать заказы на оборудование для торфобрикетных заводов на ленинградских предприятиях (Там же. Д. 422. Л. 55). См. аналогичные решения: Там же. Д. 2. Л. 64; Д. 10. Л. 112; Д. 99. Л. 118; Д. 113. Л. 33; Д. 119. Л. 122; Д. 150. Л. 115; Д. 178. Л. 60; Д. 356. Л. 63; Д. 376. Л. 57; Д. 459. Л. 52.

Вернуться

121

Маркевич A. M. Была ли советская экономика плановой? Планирование в наркоматах в 1930‐е гг. // Экономическая история: Ежегодник. 2003 / Отв. ред. Л. И. Бородкин. М.: РОССПЭН, 2004. С. 20–54; Грегори П. Политическая экономия сталинизма. М.: РОССПЭН, 2008. С. 244–270.

Вернуться

122

Свидетельством этого могут быть многочисленные постановления ГКО СССР, в которых отмечалось невыполнение планов различными ведомствами. Например, в постановлении от 13 декабря 1944 года говорилось, что наркоматы срывали поставки даже для такой ключевой отрасли военной экономики, как танковая промышленность. Наркомат черной металлургии за октябрь и ноябрь 1944 года недогрузил 32 % чугуна и 31 % ферромарганца (РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 344. Л. 131).

Вернуться

123

См., например, характерное письмо первого секретаря Куйбышевского обкома в ЦК ВКП(б) от 18 декабря 1941 года о дефиците материалов на военных предприятиях области с просьбой дать указания наркоматам о выполнении планов поставок (Военно-промышленный комплекс Куйбышевской области в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.) / Отв. сост. Ю. Е. Рыбалко. Самара: Самарский Дом печати, 2005. С. 126–128).

Вернуться

124

Захарченко А. В. НКВД и формирование авиапромышленного комплекса в Поволжье, 1940–1943 гг. Самара, 2013. С. 294.

Вернуться

125

См. подробнее: Khlevniuk O. Decentralizing Dictatorship: Soviet Local Governance during World War II // The Russian Review. 2018. Vol. 77. Р. 470–484.

Вернуться

126

См. таблицу 5.

Вернуться

127

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1372. Л. 173.

Вернуться

128

Там же. Оп. 117. Д. 507. Л. 143.

Вернуться

129

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 7. 1938–1945. М.: Политиздат, 1985. С. 475–476.

Вернуться

130

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 462. Л. 40.

Вернуться

131

Подробнее об этой структуре см. главу 2.

Вернуться

132

Федоров А. Н. Слабые секретари.

Вернуться

133

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 99, 445.

Вернуться

134

См. главу 2.

Вернуться

135

См. главу 3.

Вернуться

136

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 135. См. подробнее главу 4.

Вернуться

137

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 389–392.

Вернуться

138

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 66–70.

Вернуться

139

Подробнее о «ленинградском деле» и других кампаниях конца 1940‐х – начала 1950‐х годов в контексте борьбы в Политбюро и взаимоотношений Сталина и его соратников см.: Пихоя Р. Г. СССР: История власти; Данилов А. А., Пыжиков А. В. Рождение сверхдержавы: СССР в первые послевоенные годы. М.: РОССПЭН, 2001; Хлевнюк О. В., Горлицкий Й. Холодный мир. О различных трактовках «ленинградского дела» см.: Амосова А. А., Бранденбергер Д. Новейшие подходы к интерпретации «ленинградского дела»; Tromly B. The Leningrad Affair; Brandenberger D. Stalin, the Leningrad Affair; Болдовский К. А. Падение «блокадных секретарей»; Сушков А. В. «Ленинградское дело»: генеральная чистка «колыбели революции». Екатеринбург: Альфа Принт, 2018.

Вернуться

140

Brandenberger D. L., Amosova A., Pivovarov N. The Rise and Fall of a Crimean Party Boss: Nikolai Vasil’evich Solov’ev and the Leningrad Affair // Europe-Asia Studies. 2019. Vol. 71. № 6. P. 951–971.

Вернуться

141

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 322–324; ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 210–229.

Вернуться

142

См. подробнее: Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. М.: Международные отношения, 2001. С. 488–494.

Вернуться

143

Там же. С. 616–618.

Вернуться

144

Зубкова Е. Ю. Прибалтика и Кремль. С. 300–319.

Вернуться

145

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 198–206, 311–312.

Вернуться

146

Сушков А. В. Власть и коррупция: руководство Красноярского края и дело о хищениях продукции на Красноярском заводе плодово-ягодных вин (1949 г.).

Вернуться

147

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 350–351. Подробнее о «мингрельском деле» см.: Хлевнюк О. В., Горлицкий Й. Холодный мир. С. 133–140.

Вернуться

148

См. главу 3.

Вернуться

149

Дополнительные подробности о размерах и причинах сменяемости секретарей обкомов и крайкомов в РСФСР в 1946–1952 годах см.: Федоров А. Ротация первых секретарей.

Вернуться

150

Там же. С. 137.

Вернуться

151

См. таблицу 8.

Вернуться

152

См. таблицу 3.

Вернуться

153

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 131. Л. 209–212. Заявления Беспалова о Волкове не были исключением. Например, первый секретарь Рязанского обкома А. И. Марфин, которого на областной партийной конференции в апреле 1948 года обвиняли в грубости, услышал от секретаря одного из райкомов партии: «У нас должен быть секретарь обкома не диктатор» (ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты 1945–1953. С. 178).

Вернуться

154

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 131. Л. 201–208.

Вернуться

155

Зима В. Ф. Голод в СССР 1946–1947 гг.: происхождение и последствия. М.: Институт российской истории РАН, 1996.

Вернуться

156

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 179, 387; см. подробнее: Федоров А. Н. Слабые секретари.

Вернуться

157

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 1343. Л. 106–107.

Вернуться

158

Там же. Д. 733. Л. 156. Документ датирован июлем 1945 года, орфография сохранена.

Вернуться

159

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 176.

Вернуться

160

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 130. Л. 81.

Вернуться

161

Cohn E. The High Title of a Communist. P. 19, 38–41, 35–36, 197.

Вернуться

162

Ротации среди секретарей райкомов Украины составляла в 1945–1946 годах в среднем 26,8 % в год. Соответствующие показатели в 12 белорусских районах в 1945–1946 годах составляли 47 % в год, в Костромской области в 1944–1947 годах – 39,9 % в год, в Калужской области в 1946–1947 годах – 50 % в год, в Тамбовской области в 1947 году – 44,0 % (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 131. Д. 1. Л. 9–10; Оп. 122. Д. 137. Л. 24; Оп. 127. Д. 1700. Л. 76; Д. 1344. Л. 140; Д. 1335. Л. 56; Оп. 131. Д. 284. Л. 155–156). Понятно, что свой вклад в текучесть кадров вносили повышения в должности. Отчасти ее причиной являлись также добровольные отставки и смена места жительства. Вместе с тем самовольный отказ от секретарской должности в райкоме мог обойтись недешево и ставил под удар дальнейшую карьеру функционера. Одним из указаний на карательную подоплеку высоких уровней текучки служит большая частота партийных взысканий, сопровождавших кадровые перестановки. Так, например, около трети всех ротаций в Украине и половина в Калужской области были связаны с партийными взысканиями, в то время как более трети первых секретарей сельских райкомов, лишившихся должности в 1950 году по СССР в целом, было снято за некомпетентность или за какие-либо нарушения (Там же. Ф. 17. Оп. 122. Д. 137. Л. 24; Оп. 127. Д. 1335. Л. 56; Оп. 131. Д. 284. Л. 155–156).

Вернуться

163

Там же. Оп. 131. Д. 1. Л. 8.

Вернуться

164

Там же. Оп. 127. Д. 1700. Л. 53.

Вернуться

165

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 174–175.

Вернуться

166

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 131. Д. 4. Л. 22–23.

Вернуться

167

ДАВО. Ф. П-136. Оп. 29. Д. 176. Л. 2–3.

Вернуться

168

Примеры «оздоровления обстановки» в Калужской области в 1945 году и в Астраханской области в 1946 году см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 1335. Л. 57; Д. 1344. Л. 16–17.

Вернуться

169

Там же. Оп. 131. Д. 136. Л. 79–85, 117 (Костромская область, 1946 год).

Вернуться

170

Там же. Д. 115. Л. 14–15.

Вернуться

171

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 131. Д. 148. Л. 183–184.

Вернуться

172

Доверие Сталина к Багирову могло иметь различные причины, в том числе могло быть связанным с той ролью, которую последний играл после войны в создании просоветской автономной территории в иранском Азербайджане, у границ с СССР. Об этом см.: Swietochowski T. Russia and Azerbaijan: A Borderland in Transition. N. Y., 1995. Chap. 6; Гасанлы Д. СССР – Иран: Азербайджанский кризис и начало холодной войны, 1941–1946 гг. М.: Герои Отечества, 2006.

Вернуться

173

В 1951–1952 годах в 20 районах республики были смещены и в большинстве случаев отданы под суд 134 секретаря райкомов и председателя райисполкомов. Были арестованы 874 директора животноводческих хозяйств. РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 148. Л. 14–17.

Вернуться

174

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 53. Д. 7. Л. 130. Согласно другому источнику, Емельянов в конце 1940‐х годов был допущен в ближайшее окружение Багирова (Исмаилов Э. Власть и народ. Послевоенный сталинизм в Азербайджане, 1945–1953. Баку: Адильоглы, 2003. С. 149).

Вернуться

175

О прошлом Емельянова см.: Кто руководил НКВД. 1934–1941. Справочник / Сост. и ред. Н. В. Петров и К. В. Скоркин. М.: Звенья, 1999. С. 186–187.

Вернуться

176

Исмаилов Э. Власть и народ. С. 134–136, 198–199.

Вернуться

177

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 131. Д. 59. Л. 37.

Вернуться

178

ОГАЧО. Ф. 288. Оп. 42. Д. 47. Л. 35–36.

Вернуться

179

Белоногов Ю. Г. Участие в антибольшевистском движении. С. 26.

Вернуться

180

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 148. Л. 9. Автор этого заявления, И. К. Эфендиев, много лет прослуживший в азербайджанской госбезопасности, несомненно, питал вражду к Багирову и старался воспользоваться новыми политическими веяниями, в частности арестом Берии и опалой самого Багирова. Тем не менее ряд фактов, сообщавшихся Эфендиевым, был подтвержден в ходе проверки, проведенной сотрудниками ЦК (см. доклад от 12 декабря 1953 года. Там же. Л. 14–21).

Вернуться

181

Там же. Л. 16–18.

Вернуться

182

Определенной аналогией этих практик подчинения может служить приведенный Т. Шеллингом пример похищения, когда и похититель, и похищенный желают освобождения последнего, но при этом похитителю нужны гарантии того, что похищенный, получив свободу, не донесет на него (Schelling T. C. The Strategy of Conflict. P. 43–44). Д. Гамбетта делает следующий шаг, предлагая понятие «добровольного шантажа» (self-inflicted blackmail). Имеется в виду заинтересованность в «добровольном сообщении порочащих сведений о самом себе». «Выставляя себя негодяями, – пишет Гамбетта, – и подкрепляя это надежными доказательствами, мы можем внушить уверенность в выполнении наших обещаний». В некоторых обстоятельствах потенциальный резерв доверия был настолько мал, что «шантаж, возможно, оставался единственным путем к сотрудничеству» (Gambetta D. Codes of the Underworld. P. 59). См. также: Gorlizki Y. Structures of Trust after Stalin // Slavonic and East European Review. 2013. Vol. 91. № 1. P. 131–132.

Вернуться

183

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 148. Л. 18–19.

Вернуться

184

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 321. Л. 5–7; Оп. 48. Д. 1952. Л. 79–82.

Вернуться

185

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 48. Д. 1952. Л. 71.

Вернуться

186

Там же. Оп. 122. Д. 321. Л. 7–8.

Вернуться

187

Там же. Оп. 48. Д. 1952. Л. 61.

Вернуться

188

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 321. Л. 7–8.

Вернуться

189

Там же. Л. 8.

Вернуться

190

Кроме того, Ломакин был предупрежден, что если он «не исправит своего поведения», то будет снят «как не оправдавший доверия ЦК ВКП(б)» (ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 106–108).

Вернуться

191

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 296. Л. 4.

Вернуться

192

Там же. Л. 6.

Вернуться

193

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 321. Л. 5–7; Оп. 48. Д. 1952. Л. 295.

Вернуться

194

Там же. Оп. 127. Д. 1343. Л. 4.

Вернуться

195

Там же. Д. 1704. Л. 33.

Вернуться

196

Там же. Д. 1343. Л. 4.

Вернуться

197

ДАВО. Ф. П-136. Оп. 12. Д. 351. Л. 24.

Вернуться

198

Эта практика и ранее отмечалась рядом исследователей, хотя они давали ей иные названия, см.: Fairbanks C. H. Clientelism and Higher Politics in Georgia. P. 368; Rigby T. H. Khrushchev and the Rules of the Game. P. 56–57.

Вернуться

199

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 1704. Л. 33–35.

Вернуться

200

Там же. Оп. 131. Д. 136. Л. 87.

Вернуться

201

Там же. Д. 136. Л. 135.

Вернуться

202

Более того, только начальное образование имели более 30 % узбекских кадров, входивших в номенклатуру ЦК (Там же. Оп. 122. Д. 321. Л. 7–8).

Вернуться

203

Патоличев Н. С. Испытание на зрелость. М.: Политиздат, 1977. С. 280–282.

Вернуться

204

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 15–22; Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. С. 34–37.

Вернуться

205

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 24. В трех прибалтийских республиках и Молдавии институт уполномоченного не создавался, видимо, в связи с тем, что в них действовало прямое представительство центра – бюро ЦК ВКП(б).

Вернуться

206

Коновалов А. Б. Система взаимоотношений партийной номенклатуры центра и регионов. С. 274–275.

Вернуться

207

Как отмечает А. Н. Федоров, «несмотря на усилия Управления кадров ЦК ВКП(б), ротация регионального руководства СССР в первые послевоенные годы больше зависела от текущего момента и конъюнктуры (открывшаяся вакансия, указание высшего руководства, очередная политическая кампания, появление компромата и т. п.), чем от целенаправленного изучения кадров и работы по их улучшению» (Федоров А. Н. Слабые секретари. С. 430).

Вернуться

208

Кометчиков И. В. Дело первого секретаря Калужского обкома ВКП(б): взгляд на социальный капитал калужского регионального руководства, 1944–1948 гг. // Новейшая история России. 2021. Т. 11. № 3. С. 723–737.

Вернуться

209

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 131. Д. 45. Л. 37.

Вернуться

210

Там же. Оп. 122. Д. 129. Л. 101–111.

Вернуться

211

Там же. Л. 98–100.

Вернуться

212

Там же. Д. 131. Л. 158–168.

Вернуться

213

Там же. Оп. 127. Д. 1083. Л. 139.

Вернуться

214

Там же. Л. 132–138.

Вернуться

215

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 1335. Л. 57.

Вернуться

216

Там же. Л. 50–57.

Вернуться

217

Там же. Л. 67–68.

Вернуться

218

О массовых злоупотреблениях чиновников в связи с проведением денежной реформы см. главу 4.

Вернуться

219

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 163–164.

Вернуться

220

Там же. С. 499.

Вернуться

221

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 1343. Л. 14, 32, 93, 107, 133.

Вернуться

222

Разные версии этих событий см.: Рубцов Ю. В. Ревизия Мингосконтроля СССР 1948 года в Азербайджане: реванш правящей элиты // Отечественная история. 2002. № 2. С. 158–161; Исмаилов Э. Власть и народ; Никонорова Т. Н. «Азербайджанское дело»: ревизия Совета Министров Азербайджанской ССР в 1948 г. // Новейшая история России. 2018. Т. 8. № 1. С. 116–129.

Вернуться

223

Никонорова Т. Н. «Азербайджанское дело».

Вернуться

224

Байбаков Н. К. От Сталина до Ельцина. М.: ГазОил пресс, 1998. С. 123. См. также аналогичные утверждения в одном из писем из Азербайджана, направленном в Москву сразу же после снятия Багирова в 1953 году (РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 148. Л. 9). В постановлении Политбюро от 30 июля 1948 года о результатах проверки также говорилось, что руководитель группы контролеров дискредитировал себя «антиморальным поведением (связь с случайными, сомнительными в политическом отношении женщинами, посещение в связи с этим подозрительных квартир, поездка с женщинами в Махачкалу)» (ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 114–115).

Вернуться

225

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 113–114.

Вернуться

226

Заседание состоялось в кабинете Сталина (Исторический архив. 1996. № 5–6. С. 41).

Вернуться

227

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 113–120.

Вернуться

228

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1023. Л. 2; Д. 1028. Л. 193–194, 213–215, 308–314.

Вернуться

229

Там же. Оп. 131. Д. 4. Л. 21–22.

Вернуться

230

Rigby T. H. How the Obkom Secretary Was Tempered // Problems of Communism. 1980. Vol. 29. № 3. P. 60.

Вернуться

231

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 129. Л. 15–18.

Вернуться

232

Там же. Оп. 127. Д. 1345. Л. 84, 85.

Вернуться

233

Там же. Д. 1345. Л. 84.

Вернуться

234

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 901. Л. 276.

Вернуться

235

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 388, 407.

Вернуться

236

С запиской ознакомился также секретарь ЦК М. А. Суслов.

Вернуться

237

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 1352. Л. 146–149.

Вернуться

238

Там же. Л. 145.

Вернуться

239

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 57–59.

Вернуться

240

Это беспокойство имело свою историю. Еще накануне войны, 21 марта 1941 года, Оргбюро запретило руководителям хозяйственных наркоматов и директорам предприятий «производить в какой-либо форме премирование и награждение» партийных функционеров, а последним – принимать подобные премии и вознаграждения (ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 157–158).

Вернуться

241

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 448. Л. 5. На следующей неделе заместитель Н. С. Патоличева В. М. Андрианов прислал ему список 113 руководителей (главным образом первых секретарей обкомов), проинформированных о необходимости принятия соответствующих мер (Там же. Л. 8–11).

Вернуться

242

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 137. Л. 33–35.

Вернуться

243

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 156–157.

Вернуться

244

Там же. С. 158–161.

Вернуться

245

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 325. Л. 54–56.

Вернуться

246

ГАПО. Ф. П-148. Оп. 1. Д. 1931. Л. 39. Об аналогичном конфликте Пензенского обкома с Министерством медицинской промышленности СССР см.: Там же. Д. 1926. Л. 25.

Вернуться

247

ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. С. 240–244. См. также: Сушков А. В. Дело «танкового короля» Исаака Зальцмана; Федоров А. Н. И. М. Зальцман и Челябинский обком ВКП(б).

Вернуться

248

Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. С. 616–618.

Вернуться

249

О работе завода и его руководителей имеется значительная литература. См., например: Самуэльсон Л. Танкоград: Секреты русского тыла, 1917–1953. М.: РОССПЭН, 2010; Запарий В. В. Танковая промышленность на Урале в 1940‐е годы. Екатеринбург: УМЦ – УПИ, 2015; Мельников Н. Танковая промышленность СССР в годы Великой Отечественной войны. М.: Яуза, 2019.

Вернуться

250

Гольдштейн Я. Е. Откровенно говоря. Воспоминания, размышления. Челябинск, 1995. С. 172.

Вернуться

251

ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 14. Д. 2. Л. 77.

Вернуться

252

Там же. Л. 103.

Вернуться

253

Там же. Л. 16.

Вернуться

254

Там же. Л. 51.

Вернуться

255

Там же. Л. 5, 6.

Вернуться

256

Там же. Л. 153.

Вернуться

257

Там же. Л. 24.

Вернуться

258

ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 14. Д. 2. Л. 24, 46–50, 76–78, 102–104. См. также: Федоров А. Н. «Магнитогорское дело» 1949 г.

Вернуться

259

ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 14. Д. 2. Л. 152–157.

Вернуться

260

О политике этнической мобилизации, проводившейся во время войны, см.: Брандербергер Д. Сталинский руссоцентризм. Советская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). М.: РОССПЭН, 2017.

Вернуться

261

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 129. Л. 164 (Записка Управления по проверке партийных органов ЦК ВКП(б) от 4 июля 1946 г.).

Вернуться

262

Там же. Л. 165–166.

Вернуться

263

Там же. Д. 89. Л. 1–7.

Вернуться

264

Там же. Д. 129. Л. 156–160

Вернуться

265

Там же. Д. 89. Л. 6.

Вернуться

266

Там же. Д. 129. Л. 160.

Вернуться

267

Там же. Л. 159–160.

Вернуться

268

Там же. Л. 170. О скандалах в бюро Чувашского обкома см. также записки уполномоченного КПК при ЦК ВКП(б) по Чувашской АССР за декабрь 1946 года (Там же. Д. 130. Л. 200–209).

Вернуться

269

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 129. Л. 171.

Вернуться

270

Там же. Л. 175.

Вернуться

271

Алмакаев П. А. Годы и люди. Йошкар-Ола: Марийский полиграфическо-издательский комбинат, 1998. С. 144–146.

Вернуться

272

Там же. С. 146–147.

Вернуться

273

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 1702. Л. 93–94.

Вернуться

274

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 131. Д. 244. Л. 77–86.

Вернуться

275

Там же. Д. 242. Л. 1–2, 6–10, 30–34.

Вернуться

276

Там же. Оп. 122. Д. 140. Л. 137.

Вернуться

277

См., например, конфликты 1944–1948 годов в Калужской области (Там же. Оп. 127. Д. 1335. Л. 57), в 1946 году в Брянской области (Там же. Оп. 122. Д. 130. Л. 72–74), в 1948 году в Хабаровском крае (Там же. Д. 301. Л. 34), в 1952 году в Кировском обкоме (Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 903. Л. 27–33).

Вернуться

278

См. подробнее главу 4.

Вернуться

279

Операция «Ложный закордон», или Такова чекистская «мельница». Выписка из Постановления Секретариата ЦК КПСС № 25/9с // Источник. Документы русской истории. 1993. № 1. С. 74–78; Harrison M. One Day We Will Live without Fear: Everyday Lives under the Soviet Police State. Stanford: Hoover Institution Press, 2016. P. 9–12, 15–17.

Вернуться

280

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 1684. Л. 36.

Вернуться

281

Там же. Оп. 122. Д. 301. Л. 21.

Вернуться

282

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Л. 34.

Вернуться

283

Там же. Л. 21.

Вернуться