Бен Хеллман
Сын Толстого. Рассказ о жизни Льва Львовича Толстого

First published in 2021 by Appell Förlag, Handelsbanken, Box 19057, 104 32 Stockholm, Sweden. All rights reserved. Original Title: Son till Tolstoj: Berättelsen om Lev Lvovitj Tolstojs liv

© Ben Hellman, 2021

© Appell Förlag AB, 2021

© А. Лавруша, перевод со шведского, 2024

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

* * *

Предисловие

Лев Львович Толстой (1869–1945) не желал довольствоваться ролью сына знаменитого отца. Он жаждал славы и признания как писатель, скульптор, журналист, публицист и мыслитель – независимо от происхождения. Но от проблемы «Лев Николаевич Толстой» он так никогда и не избавился. «Нет ничего хуже, чем быть сыном великого человека, – мог сказать Лев Львович. – Что бы ты ни делал, тебя сравнивают с отцом». И сравнение почти всегда говорило не в пользу Толстого-младшего. Рядом с отцом он неизбежно превращался в Льва Толстого – малого.

Порождением этой травмы стала борьба с образом отца – и в жизни, и в творчестве. Нежность и восхищение сменялись агрессией и жесткой критикой. Но несмотря на латентный сыновий бунт, было очевидно: Лев Львович мог рассчитывать на интерес к себе прежде всего в качестве сына Льва Николаевича. Кроме того, это давало ему неиссякаемый материал для книг, лекций, портретных бюстов и рисунков. Можно с уверенностью утверждать, что сын жил за счет отца.

Лев Львович хотел создать счастливую семью, принести пользу Родине и указать человечеству путь в будущее без войн. Судьба (на которую Лев Львович часто ссылался) распорядилась иначе. Семейная жизнь не сложилась, революция 1917 года разлучила его с Россией, а все проекты решения военного вопроса потерялись в незавершенных рукописях. Лев Львович был беспокойным по натуре. Его мать Софья Андреевна говорила прямо: «Это вечное искание, любопытство новых ощущений и стремление к чему-то новому, лучшему – осталось в нем на всю жизнь и во многом мешало ему». Секретарь Толстого Валентин Булгаков выразился короче: «Лев Львович жил и не находил себе места в жизни».

Особое значение для Льва Львовича имела Швеция. Будучи, как утверждалось, потомком варяжского князя IX века, он даже мог бы назвать ее своей прародиной. Период реабилитации в Энчёпинге и брак со шведкой Дорой Вестерлунд стали важными вехами на его жизненном пути. В книгах, прессе и общении с российским императором Николаем II он упоминал Швецию в качестве образца для отсталой России. Но при этом в более развернутой перспективе мог страдать от того, что в отношениях между странами представляет более слабую сторону, и подчас это проявлялось в бесцельных шовинистических выпадах. Так же, как вынужденное подчинение отцу порождало демонстративно высокие представления о собственном «я».

В Швеции Лев Львович прожил свои последние годы – в окружении восьмерых детей и порядка двадцати внуков. Появившийся на свет в Ясной Поляне, родовом имении Толстых под Тулой, он обрел вечный покой в южной Швеции на кладбище Сиречёпинге (Sireköpinge).

Сам Лев Львович называл собственную жизнь «скорее несчастной, чем счастливой». И все же важно рассказать обо всем честно. «Судьба моя особенная и сам я особенный», – написал он в 1915 в письме к матери. Для других пример его жизни, или, как он сам выражается, «опыт жизни», может послужить и уроком, и предупреждением.

Назвать Льва Толстого – младшего несправедливо забытым писателем можно только с известной долей условности. Несмотря на обширное творчество, он почти не оставил следов в современной культуре. Его работы интересны преимущественно как примечания к истории его жизни. К драматичной судьбе замысловатого замеса, в которой сочетались восхищение пред Западом, великорусский шовинизм и невольный космополитизм, умещались революции и войны, периоды изобилия и крайней нужды, годы оптимизма и отчаяния. Эта биография стоит того, чтобы быть написанной. И прочитанной.

Фрагменты, из которых складывается пазл биографии Льва Толстого – младшего, весьма многочисленны. Многое сложно отследить по прошествии лет. Тяготеющая к субъективности автобиография «Опыт моей жизни», охватывающая период до 1918 года, была издана лишь в 2014-м вместе со сборником эссе Lungarno («Лунгарно») и обширной перепиской с отцом. Машинописное издание Павла (Пали) Толстого Mamma Dora Tolstoys liv («Жизнь мамы Доры Толстой», 1966) основывается преимущественно на письмах, которые Дора писала родителям в Швецию. Большой архив Льва Львовича распределен между Москвой (Отдел рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого), Санкт-Петербургом (ИРЛИ – Пушкинский Дом) и Королевской библиотекой в Стокгольме. Важную поддержку моей работе оказали шведские правнуки Льва Львовича Толстого. Но прежде всего я обязан поблагодарить за помощь профессора Валерию Абросимову (Коломна, Россия) – автора многочисленных публикаций о Льве Львовиче Толстом и ведущего специалиста по этой теме.

Лев Николаевич Толстой именуется в книге просто Толстой, его супруга – Софья Андреевна. Льва Львовича в детстве зовут Лёля, далее он становится Лёвой и, наконец, Львом. В Швеции его имя пишется Leo Tolstoy d. y. – Лев Толстой – младший. Для его детей я, вслед за их отцом, использую уменьшительно-ласкательные имена. Даты приводятся по юлианскому календарю, когда речь идет о России, и по григорианскому (который опережал юлианский на двенадцать суток до 1900 и на тринадцать – после), если события происходят за пределами России. В некоторых случаях приводятся обе даты.

Поддержку в работе над этой книгой и при ее публикации оказали Ассоциация авторов научно-популярной литературы Финляндии, Фонд им. Р. Рюмин-Невалинна (Университет Хельсинки), Финско-шведский фонд поддержки книжной культуры и фонд Веры Сагер (Стокгольм).

И наконец, особая благодарность профессору Маргарете Бьёркман за ценные советы и комментарии.

Детство, отрочество, юность

Время

Правление императора Александра II (1855–1881) знаменовало собой относительно благополучный период российской истории. Это было затишье перед революционными бурями. Николая I с его железным режимом сменил правитель, заинтересованный в либеральных преобразованиях. Отменено крепостное право, появились местные административные учреждения, реформированы школьная и судебная системы.

Культура переживает период расцвета. Члены «Могучей кучки» Модест Мусоргский и Николай Римский-Корсаков сочиняют музыку с русским колоритом, а художники-передвижники, в числе которых Илья Репин, создают картины с реалистичными пейзажами и сюжетами из народной жизни. Велик и творческий потенциал литераторов. Иван Гончаров в «Обломове» размышляет о социально безответственных помещиках, Достоевский в «Преступлении и наказании» обращается к большим этическим вопросам, в то время как Иван Тургенев в романе «Отцы и дети» демонстрирует разрыв между поколениями и растущий радикализм молодежи. В этом же ряду стоит и имя Льва Толстого.

«Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства!»

1860-е стали счастливым десятилетием в жизни писателя. В 1862 году тридцатичетырехлетний Толстой женится на восемнадцатилетней Софье Берс и поселяется в родовом имении Ясная Поляна. До ближайшего города, Тулы, четырнадцать километров, до Москвы – почти двести. Толстой занимается сельским хозяйством, открывает школы для крестьянских детей и – прежде всего – продолжает писать. Известность пришла к нему после выхода трилогии о детстве, «Севастопольских рассказов» и повести «Казаки». Сейчас он работает над историческим романом, который будет назван «Война и мир».

Толстой мечтает о большой семье, но после рождения первых детей – Сергея (1863), Татьяны (1864) и Ильи (1866) – прошло три года. Сейчас Софья снова беременна, после двух выкидышей ее состояние вызывает тревогу. За несколько месяцев до родов ей велено соблюдать постельный режим, а с приближением срока в дом, помимо акушерки, приглашается из Тулы семейный врач Николай Кнерцер.

Лев Львович Толстой появился на свет 20 мая (1 июня по западному календарю) 1869 года. Роды, как все и опасались, протекали тяжело, и встревоженный Толстой успел задать доктору множество вопросов. Чтобы немного успокоиться, двое мужчин отправились на прогулку, но уже спустя четверть часа пришла радостная новость. На кожаном диване, на котором появился на свет сам Толстой, в объятиях Софьи лежал крупный активный младенец.

Мальчика назвали Лев в честь отца, выбор оказался не совсем удачным. Лев Толстой может быть только один, а Лев Толстой – младший, особенно если он выберет ту же стезю, рисковал оказаться в тени отца.

Первые одиннадцать лет Лёля провел в кругу семьи в Ясной Поляне. В автобиографическом описании детства «Яша Полянов» он рассказывает о родовом имении:

Вот и въезд в усадьбу с двумя белыми кирпичными круглыми столбами, вот и большой пруд и плотина, около которой плавают белые утки, вот и старые вековые елки направо, вот и «прешпект», вот, наконец, и дом с зеленой крышей белеется впереди. Мы подъезжаем к крыльцу. Мы взбегаем в переднюю и сейчас же бежим по всему дому. Вот лестница, вот просторная зала, вот две гостиные, вот спальня и наши две детские. Везде все по-старому, все на своем обычном месте.

Эти годы надолго станут для Льва счастливым воспоминанием. Девиз для «Яши Полянова» он позаимствовал в дебютном произведении отца «Детство»: «Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней!»

Впоследствии, покинув страну, Лев напишет обращенную в прошлое книгу «В Ясной Поляне», где выстроит все свои ранние воспоминания в кавалькаду людей, ситуаций, визуальных впечатлений и запахов:

Мать, отец, братья, сестры, няни, гувернантки, прислуга, гости, собаки, редко медведь с медвежатником, лошади, охота отца и братьев, праздники Рождества, елка, масленица и пасха, зима – со снегом, санями, снегирями и коньками; весна – с мутными ручьями и блестящими коврами серебряного тающего снега, с первым листом березы и смородиной, с тягой, с первыми цветами и первой прогулкой «без пальто», лето – с грибами, с купаньем, со всевозможными играми, с верховой ездой и рыбной ловлей; осень – с началом ученья и труда всей семьи, с желтыми листьями в аллеях сада и вкусными антоновскими яблоками, с первой порошей – вот жизнь моего счастливого детства.

Мать любила своего маленького Лёлю. В ее глазах он был самым красивым и милым из всех детей. В книге «Моя жизнь» она пишет:

С большими черными глазами и золотистыми кудрявыми волосами, он был веселый, приветливый мальчик, всегда прыгавший на руках и всегда в движении. Здоровый и красивый, он на себя обращал внимание всех и в последующие годы своего детства. Характера он был совсем не капризного, а очень кроткого, никогда не сердился и не кричал. А когда стал вырастать и говорить, то взял привычку, обращаясь ко всякому, прибавлять слово «милый», что было очень трогательно.

Летом 1871 года двухлетний Лёля вызвал оживление и смех в сельской церкви во время службы. Посчитав, что о нем забыли, когда других причащали и дали пить теплое и есть просвиру, он поднял головку и кричит: «И Лёли, полалуста». Потом, когда понесли это блюдечко в алтарь, он закричал: «Лёли мор оно». Все даже засмеялись. Толстой не мог не воспользоваться этой забавной деталью и включил ее в «Анну Каренину», где главная роль в эпизоде досталась дочери Долли.

Когда Лёле было три с половиной года, Толстой набросал такой эскиз к его портрету:

Хорошенький, ловкий, памятливый и грациозный. Всякое платье на нем идет, точно нарочно для него сшито. Делает все, как другие, ловко и хорошо. Но еще не совсем понимает.

У Лели кудрявые волосы и «глаза-изюминки», физически он больше похож на мать, чем на отца. От матери же он получил то, что самонадеянно именовал «здравым смыслом» и «жизненным инстинктом».

Вот раннее кристально четкое, наполненное счастьем воспоминание:

Сколько же мне было лет, когда я вдруг слышал знакомые, энергичные и размеренные шаги (берущие две ступеньки сразу), раздающиеся по лестнице, и отец, скрипнув дверью, бодрый и радостный быстро входит в залу?.. Отец видит, как я бегаю вокруг стола, и сейчас же пускается вслед за мною. Я лечу от него, но он догоняет меня и ловит в свои здоровенные руки. Он поднимает меня, как перышко, над головой и сажает на широкое плотное плечо. Мы проходим две светлые, солнечные гостиные и входим в полутемную спальню. Maman одевается. Подле нее детская коляска с последним ребенком, моим младшим в то время братцем. Отец спрашивает мать, как она себя чувствует, и, нагибаясь к ней, целует ее руку. Я тоже с плеча отца нагибаюсь к дорогому для меня лицу и целую мать в губы. И он выходит со мной из спальни, снова направляясь в залу.

Маленький Лёля не представлял жизнь без няни Марии Афанасьевны, без ее заботы и любви. Вызывала у него теплые чувства и Эмили Табор, гувернантка-англичанка, придерживавшаяся строгих принципов, но добросердечная. Мысль о судьбе юной девушки, занимающейся чужими детьми, вдали от собственной матери, оставшейся в Англии, вызывала у него слезы. Из других детей товарищем номер один по играм стала для него Мария (Маша), которая была младше на два года. Она и Лёля были the little ones[1] и редко участвовали в играх старших. Сергей любил дразнить, а Илья быстро пускал в ход кулаки. У Татьяны изредка случалось настроение, когда ей хотелось позаботиться о младших, но в основном она водилась со старшими братьями.

Существенным событием в жизни Лёли стал переезд из спальни, которую он делил с Марией и Эмили, в комнату Сергея и Ильи. Мысль о том, что его низвергают из надежного «женского царства» на нижний этаж к старшим братьям, пугала. Сестра Татьяна вспоминала Лёлю, стоявшего на лестнице, – красивый малыш с золотыми локонами. Мальчик колебался, потом повернулся к матери и произнес: «Я лучше не пойду туда… Я там испорчусь…»

Позже он убедится, что тогда был прав.

В Ясной Поляне практиковалось домашнее обучение. Мать учила Лёлю читать, писать и преподавала основы французского и немецкого. Английским он успешно овладевал, благодаря мисс Эмили. Немецкий гувернер старших братьев Фёдор Кауфманн питал глубокую привязанность к der kleine Ljolinka[2] и всячески его баловал. Они вместе катались на санках с горки. Французскому обучал швейцарец Жюль Рей, с которым, несмотря на его многочисленные положительные черты, в какой-то момент все же пришлось расстаться, поскольку смотреть сквозь пальцы на то, как он тайком прикладывается к бутылке, стало решительно невозможно. Рея сменил мсье Жюль Ниф, оказавшийся участником Парижской коммуны, который избежал смертного приговора и нашел укрытие в России.

Закон Божий детям преподавал сельский священник. Усилиями матери Лёля выучил «Отче наш» и другие молитвы и читал их перед сном, глядя на икону в углу. Когда же в конце 1870-х увлеченный религиозными поисками отец пытался понять, способна ли православная церковь разумно ответить на вопрос о смысле жизни, в богослужениях сельской церкви участвовала вся семья. Все крестились и целовали протянутый священником крест, соблюдали посты, исповедовались и причащались. Однако глубоких следов в жизни Лёли эти ритуалы не оставили. Но ему нравились библейские сказания об Иосифе и его братьях. Триумф Иосифа над вероломными и завистливыми старшими братьями стал утешительной параллелью для ситуации, в которой находился он сам.

Учеба для Лёли означала по большей части мучение. Хуже всего дело обстояло с математикой, которую преподавал отец. Уже сам его голос заставлял мальчика сжиматься от страха. На уроках Лёля слушал рассеянно, неохотно и вполуха, в нужных местах кивал, притворяясь, что понимает. Толстой же, замечая, что сын ничего не усвоил, раздражался, повышал голос, кричал и в конце концов, махнув рукой, оставлял плачущего Лёлю в покое. В дверях появлялась мать, тоже со слезами на глазах. Позже Толстой взял на себя неблагодарную задачу обучить сына основам латыни и греческого. Спасало Лёлю только то, что интерес отца к воспитанию и образованию собственных детей успел несколько поубавиться в сравнении с детством старших.

Но в действительности отца Лёля почитал и был уверен, что это лучший и самый умный человек на свете. Прогулка наедине с отцом уже становилась счастьем. Но веселее всего были отцовские игры и затеи. Всем детям запомнился «бег нумидийской конницы». Когда вся семья сидела в гостиной, с облегчением выпроводив утомительных гостей, Толстой внезапно вскакивал и принимался бегать галопом вокруг большого стола. Софья Андреевна, учителя и дети следовали его примеру. Все подпрыгивали и размахивали руками, а после нескольких кругов присаживались передохнуть. Или еще игра: лицо Толстого внезапно становится испуганным, он в ужасе озирается по сторонам и дрожащим голосом произносит: «Он идет, он идет. …» Трепеща и онемев от страха, дети прижимаются к отцу и надеются, что «он» их не заметит. Толстой садится на корточки и глазами следит за «его» перемещениями по комнате. Через несколько минут он успокаивает детей: «Он ушел!» Все выходят из укрытия, но папа вдруг взволнованно вскрикивает: «Он вернулся!» – и нужно снова срочно искать убежище и под громкий стук сердца ждать, пока минует опасность.

Толстой следил за тем, чтобы дети играли в активные игры на свежем воздухе. Важное значение придавалось «шведской гимнастике» по системе Пера Хенрика Линга. Летом играли в крокет. Обязательными были уроки верховой езды; становясь старше, дети принимали участие в охоте на вальдшнепов, зайцев и лис. Зимой ходили на лыжах и устраивали каток на большом пруду у въезда в имение. Для семилетнего Лёвы однажды это чуть не закончилось трагически. Он скользнул по тонкому льду над прорубью, лёд треснул, и мальчик оказался в воде. Он крепко держался за кромку, пока нескольким крестьянкам, полоскавшим белье в другой проруби, не удалось наконец его вытащить. После чего посиневшему, в промокшей ледяной шубе Лёве пришлось срочно возвращаться домой, где его встретили тревожными восклицаниями. «Не сердитесь на Анни!» – просил мальчик. Анни была его новой гувернанткой. Он согрелся только после растирания спиртом, после чего ему дали чаю и уложили в кровать.

Отец Лёвы по большей части занимался делами, закрывшись у себя в кабинете. То, что он писал, детей пока не интересовало. Счастьем было видеть, как родители играют в четыре руки на пианино. Но в их семейной жизни случались и настоящие бури. Лёля болезненно реагировал на любые конфликты между родителями. Став однажды свидетелем того, как отец громко отчитывал плачущую жену, мальчик ринулся вперед, прижался к матери и робко произнес: «Почему вы так плохо относитесь друг к другу? Нельзя быть плохим». Растроганный Толстой быстро успокоился: «Благословенны миротворцы!»

Лёля любил читать – сказки, стихи. В семье было принято читать вслух. Толстой любил Жюля Верна, в то время как гувернер Ниф предпочитал «Трех мушкетеров» Дюма. Иногда ездили в Тулу, ходили в театр, на концерты или выставки. Если дети вели себя хорошо, их поощряли таким «глупым удовольствием», как поход в цирк.

Все в семье танцевали, и сам Лёля был большим любителем вальса и мазурки. Но выше всего он ценил пьесы для фортепиано, русские романсы, церковные псалмы. Лёля любил петь. Он мог уйти в лес или лечь в кровать на спину и пропеть весь свой репертуар. Все дети играли на пианино. Раз в неделю к ним приезжал учитель из Тулы, а между этими уроками с ними занималась мать. Софья Андреевна была поражена успехами семилетнего Лёли. В одиннадцать лет он начал осваивать скрипку. Музыка, констатировал он, став взрослым, будила

нежность и любовь, смелость и отвагу, надежду и восторг. Она мирила меня с людьми, приближала к ним, заставляла искать, мечтать и думать обо всем самом важном и прекрасном.

Одно его раннее и драгоценное воспоминание связано именно с впечатлением от вокального исполнения. В гости к Толстым приехала молодая княгиня Шаховская, после ужина она пела под аккомпанемент пианино – веселые и грустные русские песни, французские бержеретки и современные романсы. Лёля был покорён и музыкой, и красотой исполнительницы. Он слушал, затаив дыхание, ему хотелось плакать и смеяться, он был готов броситься на шею княгине и признаться ей в любви. Он постепенно перемещался из дальнего угла, подходя к Шаховской все ближе и ближе. Пушкинский романс «Я вас люблю, хоть я бешусь», казалось, был обращен к нему лично. Певица заметила взгляды мальчика, прочла его мысли и улыбнулась. Когда пришло время прощаться, все столпились в прихожей. Лёля тоже попытался подойти к гостье как можно ближе, в отчаянии, что сейчас она уедет и увезет с собой все то, что в нем пробудила. Внезапно Шаховская оглянулась, наклонилась, поцеловала Лёлю и «горячо» сказала: «Молодой человек, вы покорили мое сердце». Это было выше его сил. Лёля бросился к себе в комнату, упал на кровать и разрыдался.

Дорогим гостем для Лёли всегда был дядя Сергей Толстой, неизменно элегантный и веселый, к тому же обладатель хорошего певческого голоса. Еще один желанный визитер – князь Леонид Урусов, тульский вице-губернатор. Мудрый, открытый и понимающий, доброжелательный ко всем без исключения, он быстро стал для Лёли образцом для подражания. Урусов, один из первых толстовцев, всегда с готовностью поддерживал критическое отношение Толстого к религии и общественному устройству. Спокойно и не распаляясь, Толстой обсуждал серьезные вопросы и с Афанасием Фетом, что с благодарностью замечал Лёля. Уважение, которое отец питал к коллеге по писательскому цеху, заставило и детей полюбить поэта.

Незабываемыми воспоминаниями стали и поездки с отцом в библиотеку Румянцевского музея (ныне Российская государственная библиотека), и встречи с удивительным философом, библиотекарем Николаем Федоровым. Вот каким запомнил его Лев:

Худой и энергичный, бедно одетый, с седой бородой и густыми седыми волосами он, не думая о себе, посвящал свою жизнь постоянному служению людям, и не только в библиотеке, но и всегда и везде, где выпадал случай.

Федоров жил на чердаке, спал на деревянной кровати, питался хлебом и чаем. Скудное жалование переводил одной больной вдове и ее детям. Для Лёвы он стал примером человека, убежденного, что счастье состоит в служении близким. Это превращалось в своего рода долг и для Лёвы. Кроме того, уже став взрослым, он увлечется тем же эксцентричным проектом, что и Федоров, а именно идеей преодоления смерти.

Большое впечатление произвели и поездки в Самарскую губернию. Там посреди широкой степи в 1871 году Толстой купил сельское поместье и пять тысяч гектаров земли. Непрекращающийся кашель, повышенная температура, проблемы с пищеварением и опасения, что он, как и его братья, может заболеть чахоткой, вынудили Толстого обратиться к московскому доктору Григорию Захарьину. В качестве лекарственного средства Захарьин прописал кумыс – ферментированный напиток из кобыльего молока. Производили его самарские башкиры, и принимать его следовало несколько недель.

В 1870-х годах вся семья трижды отправлялась летом на восток, чтобы Толстой мог поправить здоровье. Дорога занимала пять дней: поезд до Нижнего Новгорода, пароход до Самары, поезд до станции Богатое на оренбургской ветке и, наконец, последние десять миль на лошадях до имения в окрестностях городка Бузулук. Ярким впечатлением было путешествие на пароходе по могучей Волге: электричество в каютах, в меню ресторана – осетр. В Казани Толстой сошел на берег, чтобы в компании двоих старших сыновей посетить места, где прошли его университетские годы. Когда же пароход издал гудок и собрался отчалить, в суете на причале Лёля не обнаружил ни отца, ни братьев. Осознав всю важность момента, он бросился в каюту к матери и со страхом рассказал ей об этом. Софье удалось уговорить капитана развернуться, чтобы забрать троих беспечных Толстых.

По прибытии на место начиналась незамысловатая робинзонада на просторах неплодородной и выжженной солнцем степи. Толстой трижды в день выпивал огромное количество кумыса – слабокислого напитка, содержащего 2–3 % алкоголя. Пил кумыс и Лёля, пока не начинала кружиться голова. Толстому нравилась простая жизнь. Он симпатизировал «неиспорченному» местному населению, писал заметки о нужде и голоде, от которых часто страдали обитатели здешних мест. Толстой также занимался коневодством, пополнив собственные конюшни несколькими сотнями лошадей. Лёлю порадовал необычный подарок – ослик, названный Бисмарком. Вместе с другими детьми Лёля ходил гулять, играл, катался верхом, наблюдал за птицами и животными. Мама Софья ухаживала за самым младшим грудным ребенком и не без усилий осваивала собрание сочинений Шекспира в оригинале.

Через два месяца кумыс начинал действовать. Толстой набирал вес, к нему возвращались сила и ловкость. Пора было возвращаться домой.

В мае 1880 года в гости к семейству приехал прославленный Иван Тургенев. Даже дети с нетерпением ждали этого визита. Одиннадцатилетний Лёля спускался по лестнице вслед за отцом, чтобы встретить гостя. Тургенев, высокий, статный и величественный господин с белоснежными волосами, прибыл в экипаже, запряженном парой лошадей, и немедленно обозначил главную цель своего визита: «Как насчет охоты на вальдшнепов?» Одежда также не оставляла сомнений в причинах, побудивших писателя приехать.

После ужина все отправились в Засеку – казенный лес на другом берегу речки Воронки. Во время поездки Толстой и Тургенев оживленно, иногда даже слишком оживленно, дискутировали. Прибыв на место, все разделились: Лёля и Софья Андреевна составили компанию Тургеневу и заняли открытое место, а Толстой и Илья расположились чуть поодаль от них. Вечер выдался теплый и безветренный. Тургенев, известный мастер описаний природы, восхищался прекрасным пейзажем и легко определял птиц по голосам. Лёля тоже был очарован мгновением.

Ничто в жизни не волновало меня больше, чем весенний вечер в России, – напишет он позднее в Париже. – Чувство это наполняло меня до такой степени, что казалось, душа, сердце не выдержит и все существо вдруг поднимется и улетит куда-то. Мне кажется, что нигде в мире человеческое сердце не испытывает тех чувств, какие испытывают русские в России.

Тургенев стоял, вскинув ружье, а Лёля сидел рядом на поваленном дереве. В той стороне, где находился Толстой, прозвучали два выстрела, охота началась. Толстой попал, получив первый трофей. Вальдшнеп пролетел прямо над головой Тургенева. Он выстрелил дважды, но промахнулся. Когда в небе появилась следующая птица, он не успел перезарядить ружье. А Толстой к этому времени уже подстрелил вторую. Тургенев с досадой проворчал: «В рубашке родился – и тут, и во всем счастье человеку!»

Лёля, желавший охотничьей удачи и Тургеневу, начал впадать в отчаяние. Уже смеркалось. И вдруг на них, с шумом хлопая крыльями, полетела птица. Тургенев выстрелил – и вальдшнеп упал в осинник неподалеку. Потом они искали добычу, но безрезультатно. Толстой, похоже, в словах гостя сомневался. Неужели даже собака Булка не смогла унюхать птицу?

На следующий день мальчики, отправленные отцом на поиски, нашли тургеневский трофей – вальдшнеп застрял между веток дерева. И их триумфальное возвращение весьма обрадовало Тургенева, чья охотничья честь была тем самым спасена. Предъявленное доказательство удовлетворило и Толстого.

Школьные годы

Когда Лёве исполнилось двенадцать, пришла пора закончить домашнее образование и переступить порог школы. Предполагалось, что он поступит в третий класс гимназии в Туле, поэтому в его персональный учебный план заранее были включены такие предметы, как история, география и немецкий. Весной 1881 года он сдал итоговые экзамены за второй класс с отметкой «знания удовлетворительные». Двери в гимназию открылись.

Однако поучиться в тульской школе Лёве так и не удалось. В том же году ситуация для всех членов семьи изменилась кардинально. Софью Андреевну утомила уединенная сельская жизнь, старший сын Сергей поступал в университет, Татьяне пришла пора выходить в свет (плюс она очень хотела заняться живописью); и наконец, Илье и Лёве было бы неплохо получить место в приличной гимназии. Поэтому нужно было приобрести жилье в Москве.

Воодушевления от перспективы проводить часть года в огромной Москве не испытывал только Толстой. Но ему пришлось уступить остальным. Осенью 1881 года семья поселилась сначала по временному московскому адресу, чтобы через год купить дом в Долго-Хамовническом переулке на окраине Москвы. Семья уже увеличилась (Андрей родился в 1877-м, Михаил в 1879/1880 году), и места требовалось много. Поэтому был надстроен второй этаж с просторной гостиной и двумя небольшими рабочими кабинетами для Толстого – в одном он писал, в другом сапожничал. В обоих принимал посетителей, с которыми обсуждал вопросы религии. Это были серьезные «темные люди» (по выражению Софьи Андреевны), а не церемонные салонные гости; их не смущало, что они попадают в дом через черный ход. Дом успешно отремонтировали. Флигель и большой сад с местом для игр дополнили картину.

Толстой занялся поисками подходящей гимназии для Ильи и Лёвы. Открывавшие список государственные гимназии были сразу же вычеркнуты: там требовалась письменная расписка родителя или опекуна в том, что сыновья не будут участвовать в революционных кружках. Вероятнее всего, они бы и не участвовали, но для Толстого это был вопрос принципа, необоснованные требования он не признавал. Поэтому выбор пал на частную гимназию Льва Поливанова на Пречистенке. Сам Поливанов был уважаемым учителем, преподавал русский и литературу. Большинство его учеников происходили из дворянских семей, и многим предстояло прославиться в науке и культуре. Кроме того, гимназия удачно располагалась недалеко от нового дома.

Дела в школе для Лёвы складывались поначалу неважно. В третьем классе он не успел ни с кем толком подружиться. Ему приходилось избегать столкновений с двумя братьями-армянами, сыновьями богатого конезаводчика. Оба были ленивы, грубы и легко выходили из себя. Не вызывал симпатии и толстый купеческий сын Вишняков, которого прозвали Арбузом. Вишняков заставил Лëву написать фамилию на чистом бумаге, где потом приписал: «Настоящим обещаю дать Вишнякову три рубля в следующую среду». Третьему армянину, сыну князя, удалось уговорить Лëву пойти в бордель. Тринадцатилетних юношей приветливо встретила «хозяйка» и проводила в отдельную комнату. Вскоре появились две разряженные дамы, брюнетка и блондинка. Не по годам опытный армянин тут же принялся ухаживать за блондинкой, Лёва же словно окаменел. Брюнетка поняла, что юноша невинен, и улыбнулась. Это было чересчур. Лëва бросился прочь из «веселого дома» на улицу, где стоял нанятый извозчик. Забрался под медвежий полог и стал ждать товарища, дрожа и проклиная собственную глупость.

В школе, таким образом, приобретались не только знания, но и пороки. Все взрослые мальчики курили, собирались на переменах в зловонном туалете и доставали сигареты. Лëва к ним примкнул. Потом он много раз будет пытаться избавиться от пристрастия к табаку, но это ему так никогда и не удастся.

Домашнее обучение не подготовило Лёву к школе. Родители вынужденно признавали: мальчик быстро выучивает, но так же быстро забывает. Если домашнее задание было не сделано или плохо подготовлено, Лёва мог урок прогулять. Кроме того, стремительно росло число уроков, пропущенных из-за слабого здоровья. Директор гимназии Поливанов считал, что мальчику надо остаться в третьем классе на второй год. Но у Толстого было иное решение: Лëва может с тем же успехом вернуться в Ясную Поляну и продолжить обучение там по индивидуальной программе. Протесты Софьи Андреевны ни к чему не привели, и в начале осенней четверти 1882 года Толстой и Лëва вернулись в Ясную Поляну, в то время как остальные члены семьи остались в Москве.

Решение оказалось неудачным. Толстому не хватало времени и заинтересованности, чтобы следить за обучением сына. Нанятые учителя тоже не могли призвать мальчика к порядку. Такая учеба устраивала только одного человека – самого Лёву. В деревне было много других, куда более приятных занятий. И Лёва предпочитал охоту с отцом упражнениям в математике. А еще можно было ходить в гости, играть в карты, рыбачить, запускать воздушного змея, ухаживать за осликом Бисмарком или играть в бабки – игру, которая заключалась в бросании костей – подкопытных суставов домашних животных.

Так были потеряны два года, после чего Лёва сам захотел вернуться в гимназию. Он рассчитывал, что его зачислят в пятый класс, но Поливанов в письме к родителям описал ситуацию без обиняков и жалости:

Лев во всем пошел назад, кроме русского правописания. Сверх того настроение к худшему. Прежде очень заботливый и старательный успеть в учебном деле, ему тогда даже непосильном, теперь он сделал впечатление какого-то равнодушного ко всякому успеху мальчика. Замечена и нервность, так что едва ли его можно лишить отдыха летом. Все это привело меня к заключению, что его путь в гимназии испорчен непоправимо.

Поливанов, впрочем, оставил дверь открытой, наверняка из уважения к Толстому. Интенсивная подготовка по всем предметам третьего класса под руководством профессионалов, возможно, помогут мальчику сдать экзамены и получить место – но не в пятом, а в четвертом классе. Лёва воспользовался этим шансом и вернулся в гимназию осенью 1884 года. Но жалобы возобновились. Лёва часто отсутствовал на занятиях – болел или просто прогуливал. Положение, впрочем, было не таким плачевным, как у брата Ильи (который прервал весьма неровную учебу ради службы в армии и ранней женитьбы), но никаких особых успехов не наблюдалось.

Толстой воспринимал происходящее спокойно. Он спрашивал об уроках по обязанности, но не заставлял Лёву делать их. Проблема заключалась в том, что Лёва заразился недоверием отца к школе, ее программам и целям. Настоящий толстовец может легко наплевать на уроки и задания – именно так истолковал мальчик отцовские слова. Это причиняло страдания Софье Андреевне, желавшей Лёве добра. Толстой счел необходимым прояснить свою позицию. В письмах к сыну он пишет:

Мама мне сказала, будто ты сказал, что я сказал, что я буду очень огорчен, ежели ты выдержишь экзамен, или что-то подобное, – одним словом такое, что имело смысл того, что я поощряю тебя к тому, чтобы не держать экзамены и не учиться. Тут недоразумение. Я не мог сказать этого.

Важен, разумеется, внутренний процесс, то есть стремление человека к добру, а не внешние отношения.

А так как у тебя (к сожалению) нет другого дела и даже представления о другом деле, кроме своего plaisir’а, то самое лучшее для тебя есть гимназия. Она, во-первых, удовлетворяет требованиям от тебя мамá, а во-вторых, дает труд и хотя некоторые знания, которые могут быть полезны другим. Бросить начатое дело по убеждению или по слабости и бессилию – две разные вещи. А у тебя убеждений никаких нет, и хотя тебе кажется, что ты все знаешь, ты даже не знаешь, что такое убеждения и какие мои убеждения, хотя думаешь, что очень хорошо это знаешь.

Убеждений шестнадцатилетнему Лёве, возможно, не хватало, но его интерес к теориям отца о религии, обществе и жизненном предназначении человека явно рос. Вместо того чтобы выполнять школьные задания, он мог подолгу сидеть в углу прокуренного отцовского кабинета, впитывая витавшие там радикальные идеи. Истина формулировалась здесь, а не в учебниках истории, рисовавших картины развития человечества. Идеалом, понимал Лёва, становились деревенский уклад, физический труд, ненасилие, целомудрие, трезвость, вегетарианство и анархистский отказ от подчинения государству. Обо всем этом Лёва мог прочесть в двух свежих – запрещенных в России – отцовских работах «Исповедь» и «В чем моя вера?». В этих текстах Толстой развивал учение Христа, очищенное от догм и чудес и сжатое в свод моральных правил.

Равнодушие двух старших сыновей к мировоззрению, недавно обретенному Толстым, стало для писателя мучительным сюжетом. Теперь же он мог радоваться интересу, проявляемому Лёвой. Уже в 1882 он пишет в письме:

Леля и Маша мне кажутся лучше. Они не захватили моей грубости, которую захватили старшие, и мне кажется, что они развиваются в лучших условиях, и потому чутче и добрее старших.

А спустя два года Толстой сообщает единомышленнице Марии Шмидт:

Лëва имеет и умеет, чтó сказать мне, и сказать так, что я чувствую, что он мне близок, что он знает, что все его интересы близки мне, и что он знает или хочет знать мои интересы.

Физический труд был важной составляющей жизненных идеалов Толстого. Летом вся семья работала на сенокосе. Толстой и Лёва с косой на плече уже в четыре утра выходили в поле, где их ждали крестьяне. Через час-другой появлялись Татьяна и Мария с граблями в руках, а младшие Андрей и Михаил к обеду приносили еду. Домой возвращали в сумерках, пот смывали, купаясь в большом пруду.

Сторонники отца становились друзьями и для Лёвы. В ноябре 1885 он знакомится с Владимиром Чертковым, который будет главным соратником Толстого. Чертков отказался от гвардейского чина и аристократических привилегий ради того, чтобы вслед за «мастером» вести жизнь истинного христианина. Несмотря на большую разницу в возрасте, Лёва и Чертков стали близкими друзьями. Они быстро перешли на ты, и между ними установились доверительные отношения. Для Лёвы важны были также контакты с преданным толстовцем Павлом Бирюковым, с художником Николаем Ге и его сыном, с литературным критиком Николаем Страховым.

Лёва боготворил отца и жаждал его внимания, но по-прежнему страдал от частых конфликтов между родителями. Разногласия нередко заканчивались скандалами. В 1884 году после очередной шумной баталии разгневанный Толстой решил бросить семью и уехать в Америку. Однако уже на полпути к Туле он передумал и вернулся. Лёве пришлось утешать Софью Андреевну, беременную на последнем сроке. Родившуюся в ту же ночь девочку назвали Александрой – из детей именно она проживет дольше всех.

Мир, однако, существовал и вне школьных стен и отцовского религиозного кружка. В светской жизни Лёва делал успехи. Мария, дочь дяди Сергея, вспоминает тогдашнюю Москву:

Особенно хорошо танцевал мой двоюродный брат (его тогда звали Лёля), Лев Львович Толстой. Он уже и раньше умел танцевать, но почти всегда участвовал в наших танц-классах. Всем доставляло большое удовольствие, в том числе и взрослым, смотреть, как он танцует мазурку.

Юных дам Лёва очаровывал музыкой. «Лев Львович, кажется, ухаживал за многими, и было всегда приятно видеть его стройную фигуру с гибкими движениями, блеск его красивых черных глаз и приятную улыбку», – вспоминает Мария о 1880-х годах. Он подходил к роялю и играл какую-нибудь короткую вещь, чаще всего один из своих любимых цыганских романсов «Очи черные» или «В час роковой». «Туше его было замечательно приятное, и музыка его всегда доставляла большое удовольствие». Когда Лëва заканчивал игру, слушатели непременно хотели продолжения, на что, он, впрочем, соглашался редко.

Лёва любил петь, аккомпанируя себе на пианино. Иногда они с матерью играли в четыре руки. Ходили вместе в оперу слушать «Фауста» Гуно. Не была забыта и скрипка. Летом 1887 года для Лёвы пригласили в Ясную Поляну учителя-скрипача. А следующей весной, перед итоговыми экзаменами в гимназии, Лёва купил балалайку. Таким образом, штудирование греческого, латыни и математики чередовалось с разнообразным музицированием.

Начиная с пятого класса ситуация с учебой у Лёвы несколько улучшается. Унылые школьные уроки все чаще переходят в запойное чтение. Влияние Софьи Андреевны ощутимо. Она постоянно печется о самочувствии болезненного сына, беспокоится о повторяющихся простудах, пишет о его кашле и насморке в дневнике и письмах к супругу. Ей приходится терпеть случающиеся у Лёвы сильные перепады настроения – он то злой, раздраженный, мрачный и подавленный, то все понимающий и безоглядно добрый. В мае 1888 года девятнадцатилетний юноша поражает мать вопросом: «Мамá, вы счастливы?» – «Да, я себя считаю счастливой», – отвечает мать. «Но почему вы выглядите такой измученной?» «Он все замечает, и ему надо, чтоб всем было хорошо», – пишет Софья Андреевна мужу, который предпочитает остаться на зиму в Ясной Поляне.

Софья Андреевна следит за тем, чтобы Лёва готовился к экзаменам, всеми силами пытается помочь даже по тем предметам, в которых сама не сильна, например по геометрии. Толстого же интересует духовное развитие Лёвы. В январе 1889 года он пишет: «Лëва все сидит с нами – он растет». А в июне: «Приехал Лëва. Недурной малый. Может выдти очень хороший. Теперь еще далек».

Весной 1889-го Лёва сдает наконец выпускные экзамены. Усилий и труда приложено немало, но оценки в аттестате оставляют желать лучшего. Софья Андреевна отмечает, что прибывший в Ясную Поляну в мае исхудавший и бледный мальчик гордится тем, что справился со всеми испытаниями. Ни одобрения, ни похвал со стороны отца нет; отец пребывает в неподходящем для этого настроении. Да и окончание гимназии отнюдь не повод для празднования – напротив, такое нужно как можно скорей оставить позади.

Впоследствии Лев будет вспоминать гимназических учителей со снисходительной симпатией. «Конечно, они были неразвиты (!) морально и интеллектуально, но это были добропорядочные люди». Больше всего ему нравился директор Поливанов, который рано понял, что Лев литературно одарен, поверил в его писательское будущее и с интересом читал его первые публикации. Любовь учителя к русской литературе (Пушкину!) и языку делали уроки Поливанова самыми долгожданными из всего расписания. Он прекрасно разбирался в людях, мог внушать страх, но его уважали. Порицания Поливанова всегда воспринимались как справедливые, и если другие учителя считали гимназистов лентяями, даже когда те старались изо всех сил, то Поливанов видел глубже, понимал суть.

Симпатию вызывал и еврейский учитель Владимир Фукс, преподавший историю, немецкий и французский. Петру Никольскому, бывшему капитану армии, и Петру Копосову были поручены такие непростые дисциплины, как латынь и греческий соответственно. Их преподавание сводилось преимущественно к заучиванию грамматики со всеми неправильными склонениями и спряжениями. Если оставалось время, переводили из Гомера, Цезаря или Горация, хотя делалось это механически, без углубления и дискуссий. Больше всего было жаль священника Николая Иванцова. Никто и никогда не выполнял его домашних заданий. И все воспринимали это как нечто само собой разумеющееся.

В конечном счете Лев вынес суровый приговор русской гимназии:

Цель гимназии была довести нас по данной нелепой и сухой программе до университета, а какова была эта программа с что с нами будет потом – это не интересовало никого.

Место для обновлений здесь определенно имелось.

Учеба в университете

Осенью 1889 года Лёва поступил на медицинский факультет Московского университета. Выбор одобрения не получил – скепсис отца ко всему, связанному с медициной и докторами, был общеизвестен. Старший брат Лёвы Сергей, выбрав в свое время естественнонаучный факультет, услышал, что наука – вздор, а дворник занят более почетным делом, чем все ученые мира. Кроме того, само мировоззрение Лёвы вызывало у отца сомнения. Не проросли ли здесь семена протеста, несовместимые с идеями Толстого?

В основе выбора профессии лежало стремление Лёвы приносить пользу близким. Вдохновение он черпал из книг прославленного хирурга Николая Пирогова – гуманиста, чья жизнь могла служить образцом для подражания. Лёва ожидал, что университетская атмосфера будет более свободной и стимулирующей, чем в гимназии. Ему хотелось верить, что преподаватели и профессура будут питать личный интерес к его работам и помогать ему в учебе.

Навестившая Лёву в Москве Софья Андреевна осталась довольна увиденным. Сын вел скромную достойную жизнь. Жена дворника готовила ему кашу, щи и иногда блины. В комнате царили чистота и порядок. Помимо учебы, Лёва периодически ходил на концерты. Или в зоопарк. Внешне все казалось нормальным.

Но у Лёвы росло разочарование. Никаких инструкций в плане собственно учебы им не дали, все приходилось выяснять самому, и он испытывал растерянность. Какие предъявляются требования, какие лекции обязательны, где они проходят, по каким учебникам готовиться к экзаменам, где записываться для получения допуска на вскрытие? Плотный и сложный недельный график перечеркивал всякую жизнь вне университета. Лекции профессоров не вдохновляли, а лишь навевали сон. В представлении Лёвы, рассказывали им чистейшую галиматью. Многие студенты пропускали занятия, пользуясь потом конспектами товарищей. Казалось, что только евреи делают успехи в учебе, без лишних вопросов выполняя все поставленные задания.

Вскрытия в зловонном подвале, куда Лёва приходил только из любопытства, были омерзительны, а вивисекция профессора Семенова – что это, как не издевательство над животными? И зачем так детально преподавать физику, химию и ботанику? Зачем читать скучные учебники по естествознанию, если ты решил изучать медицину? Ответами на подобные вопросы профессора себя не утруждали.

И тем не менее Лёва старался как мог. Записывался на курсы, посещал лекции, участвовал во вскрытиях и операциях. Но уже в начале весеннего семестра стал сомневаться в правильности выбора. Мысль о пятилетней учебе на врача больше не привлекала. Возможно, правильнее бросить учебу. Студенческие волнения и массовые аресты весной 1890 года усилили ощущение, что он здесь чужой. Политический радикализм не для него. Может, податься во флот и отправиться в кругосветное путешествие? Но без родительского одобрения эта мысль была утопией.

Небольшое путешествие Лёва себе, впрочем, позволил. Движимый скорее любопытством, а не религиозными исканиями, он в компании друга посетил Оптину Пустынь, знаменитый монастырь. В итоге между ним и отцом разыгралась словесная перепалка, поскольку последний не видел никакой пользы от монастырей и монашеской веры. А то, что Толстой сам посещал Оптину Пустынь трижды, к делу не относилось.

Летом Лёва отправился в самарское имение – поездом до Нижнего, волжским пароходом до Казани и конным транспортом до места назначения. Его ослабленный организм нуждался в двухнедельном курсе лечения кумысом. Потом по недавно запущенной уральской железнодорожной ветке через Уфу он добрался до небольшой станции Улу-Теляк, где работал брат матери инженер Вячеслав Берс. Здесь Лёва задержался на целый месяц, гуляя с ружьем по богатым охотничьим угодьям. В окрестных лесах было полно дичи – медведей, оленей, рысей и кабанов. И стояла оглушающая тишина. Лёва был счастлив.

Лёве хватило года на медицинском факультете, и осенью 1890 года мы уже обнаруживаем его в списке студентов историко-филологического. Такой выбор Толстому принять проще. Среди профессоров известные историки Василий Ключевский и Павел Виноградов, оба читают увлекательные лекции. Помимо занятий, Лёва проводит время в Румянцевской библиотеке. Его интересует литература России и Франции. Возможно, именно им он и посвятит свое будущее?

В декабре Лёва приезжает в Ясную Поляну на рождественские каникулы. У него дурное настроение, он обидчив и замкнут. Исхудал, ослаб, кашляет – констатирует мать и пишет в дневнике:

В нем много содержания, ума и талантливости, но в нем мало чувства внутреннего самосохранения, его все суетит, беспокоит, интересует, волнует и даже мучает. Это молодость.

Она точно знает, куда все клонится:

Но, боже мой, какой он впечатлительный и мрачный! Нет жизнерадостности – не будет цельности, гармонии ни в жизни его, ни в трудах, а жаль!

С отцом Лёва ссорится, критикуя жизнь в Ясной Поляне: нездоровая пища принимается слишком часто и слишком большими порциями. Толстой парирует: важно не внешнее, а внутреннее – жизнь души. Его слова о том, что Лёва не имеет представления ни о смирении, ни о любви и думает, что забота о здоровье и есть мораль, заставляют сына в слезах выбежать из комнаты. Толстой понимает, что зашел слишком далеко, и просит прощения. В дневнике он пишет: «Мне было очень больно и жалко его, и стыдно. И я полюбил его».

В середине весеннего семестра 1891 года Лёва заболевает тифом. Мать волнуется: «Лёва очень худ, кожа к костям пристала, и у меня за него сердце болит; но он повеселел, надо ему летом строго кумыс пить».

Годовые экзамены за первый курс Лёва резко прерывает. Упрямится, когда речь заходит о латыни и греческом. «Вся эта экзаменационная процедура мне так противна, что просто не могу», – пишет он домой. Он больше не в состоянии зубрить даты, имена, цифры и церковнославянскую грамматику. Может, все же вернуться к медицине? Или действительно наплевать на всю учебу, особенно сейчас, когда перед ним замаячила писательская стезя? Толстой снова пытается образумить сына. Никаких здравых альтернатив учебе, в понимании отца, похоже, нет. И все же самое важное для Лёвы – духовное развитие. В мае Толстой пишет Марии Шмидт, что из всех детей ему ближе всего по духу Лёва и Мария. «Он идет вперед, живет. Что будет, не знаю, но с ним мне радостно общаться».

Писательский дебют

Писательский дебют Льва состоялся в 1891 году. В книжном приложении к мартовскому номеру журнала «Неделя» под псевдонимом Л. Львов вышел рассказ «Любовь». Медик Владимир Зверев не может сосредоточиться на учебниках, потому что постоянно уносится мыслями к Любови, продажной женщине, которую обычно посещает. В этот вечер он тоже поддается желанию. Женщина пьяна и после ухода Зверева умирает от алкогольного отравления. Во время следующего учебного вскрытия Зверев узнает лежащее на столе тело. Пробуждается совесть, а циничные комментарии о покойнице из уст студентов заставляют его разразиться бурными обвинениями: «Знаете, что убило ее? Нет? Не знаете? Это я, это вы, это то, что вы сказали сейчас. Это наше отношение к этим несчастным… Мерзость, преступление, грех!» Понимания Зверев не встречает; он осуждает извращенное отношение мужчины к женщине, но никто его не поддерживает. В рассказе использованы «говорящие» имена: Зверев и Любовь.

Предыдущей осенью рассказ «Любовь» не принял другой журнал. Толстой, прочитавший его в рукописи, счел это справедливым: подобный текст он бы тоже не принял. Отчасти потому, что Зверев казался ему неинтересным и несимпатичным, в то время как Лёва относился к нему с симпатией, а отчасти потому, что выволочка, которую Зверев устроил однокашникам, показалась Толстому надуманной. Что, собственно, вызвало этот его приступ самокритики?

О звучащей в рассказе критике отношения мужчины к женщине Толстому сказать было нечего. И ничего общего между «Любовью» и его собственными литературными планами Толстой тоже не заметил. Он только начал писать роман, «Воскресение», герой которого присяжный заседатель Нехлюдов узнаёт молодую женщину, обвиненную в краже, и понимает, что именно по его вине она и оказалась на улице.

Прочитав два рассказа, «Любовь» и еще один (название неизвестно), Толстой готов дать общую оценку сыновьим мечтаниям о писательстве:

У тебя, я думаю, есть то, что называют талант и что очень обыкновенно и не ценно, т. е. способность видеть, замечать и передавать, но до сих пор в этих двух рассказах не видно еще потребности внутренней, задушевной высказаться, или ты не находишь искреннюю, задушевную форму этого высказывания.

Лёве был дан совет избегать тем, которые ему не по силам. Необходимо смотреть глубже и писать с бóльшим чувством «простого, детского, юношеского, пережитого».

Через месяц Лёва увидел напечатанным еще один свой рассказ – «Монте-Кристо». В нем речь шла о детских воспоминаниях (впрочем, не Лёвиных). Мальчик мечтает о легком ружье, которое в России называли «монтекристо» и использовали для охоты на птиц. К двенадцатому дню рождения ему удается накопить необходимую сумму, но тут он узнает, что его любимый кузен Сережа больше не убивает птиц. Он убил галку и его мучает совесть при мысли об оставшихся в гнезде птенцах. После недолгих сомнений совесть заставляет мальчика отдать сбережения многодетной вдове, чей дом сгорел. Как и «Любовь», «Монте-Кристо» описывает поворотный пункт, пробуждающиеся представления о добре и зле, что полностью соответствует духу толстовства.

Лёва прочел «Монте-Кристо» Софье Андреевне еще до публикации. Рассказ показался ей содержательным и трогательным. Мысль о том, что сын, возможно, продолжит литературный путь отца, который тот намеревался завершить, не могла не радовать. Может быть, Лёва даже прервет наконец свои вечные поиски, оставит сомнения и забудет о недовольстве всеми и всем. В дневнике она пишет: «Хорошо бы если б это стало делом его жизни, тогда он полюбил бы и самую жизнь. Здоровье его и вид стали лучше, но всё он очень худ».

То, что братья и сестры ничего не говорят о его рассказах, Лёва еще выдержать может, но плохо то, что дядя Сергей считает, что «Любовь» опубликовали исключительно потому, что автор – сын Льва Толстого. Такого же мнения придерживается и выдающийся писатель Николай Лесков. Лёва в первую очередь воспринимается как сын великого Толстого, чувствительного юношу ранит подобное отношение.

Но дебют тем не менее состоялся. Лев становится писателем с амбициозными литературными планами. Новое поприще подтверждено гонорарами – двадцать шесть рублей за «Монте-Кристо» и шестьдесят пять за «Любовь». Мысль о не сданных весной экзаменах больше не досаждает. Главное теперь – писать. И под собственным именем. Скрываться за псевдонимом и дальше казалось уже нечестным. А то, что псевдоним мог бы избавить его от многих унизительных ситуаций, в голову ему не приходит.

Летом 1891 года Толстой осуществляет давно лелеемую мечту – в подлинно христианском духе лишает себя всех средств к существованию. Недвижимость разделяется между супругой и детьми. Лёве достается Никольское-Вяземское, имение XVIII века, некогда принадлежавшее дяде Николаю. Однако жизнь помещика на данном этапе Лёву не привлекает, и в результате обмена со старшим братом Сергеем Лёва получает дом в Москве и одно из семейных владений в Самарской губернии. Он доволен.

В июле он отправляется в Самару, чтобы проинспектировать новую собственность и повторить курс лечения кумысом, в чем он снова нуждается. Алексей Бибиков, знакомый семьи, взял в аренду участок казенной земли неподалеку от имения Толстых и учредил там лечебницу, куда теперь съезжаются гости со всей России: студенты, священники, офицеры, учителя – публика самого широкого спектра.

В это же время через Самарскую губернию проезжает, возвращаясь из большого восточного путешествия, престолонаследник Николай Александрович, будущий Николай II, с придворной свитой. Городок Бузулук, где царский кортеж должен остановиться на ночлег, находится на преодолимом расстоянии около пятидесяти километров, и Лёва решает отправиться туда верхом в надежде увидеть будущего самодержца хотя бы мельком. Или, кто знает, может быть, даже поговорить. Ему составляет компанию брат Сергей, приехавший в имение по делу, связанному с коневодством. Братья стоят в толпе у церкви в Бузулуке, когда в облаке пыли появляется вереница всадников и карет. Молодой Романов ловко выпрыгивает из экипажа. Проходя мимо Лёвы, он, казалось, на миг останавливается, удивившись юноше в студенческой униформе среди местного населения. Возможно, он думает, что это террорист с приготовленной бомбой. В свите находится близкий друг Сергея граф Эспер Ухтомский, но он дает понять, что личная встреча с престолонаследником сейчас невозможна, Николай Александрович слишком утомлен для новых знакомств. И Лёве приходится пока забыть о мечте обсудить с Романовым будущее государства и свою собственную роль в нем.

Большое беспокойство вызывает засуха, убивавшая все посевы. Пересыхают пруды и колодцы, степь покрывается широкими трещинами. Предстоит тяжелая зима. Крестьяне постоянно обращаются к Лёве с жалобами и мольбами о помощи. Все зависят от урожая, а засуха означает, что будет голод. Пройдет полгода – и Лёва вернется, готовый всеми силами помогать нуждающимся.

В августе Лёва продолжает путешествие – по Волге до Астрахани, затем по Каспию в Баку. Там он становится свидетелем огромного пожара на нефтяной вышке. Маршрут дополняют Тифлис, Владикавказ, Пятигорск («Море, горы… Перехватывает дыхание…»), Кисловодск и Новороссийск. Виды природы производят сильное впечатление. В письме домой Лёва пишет:

Вечно белый снеговой Кавказский хребет со своим Эльбрусом, вечно шумящий в ущельях Терек, облака внизу под дорогой, дикие горцы в дикой природе и рядом такие же, как везде, – русские города и русские люди – вот Кавказ.

На станции Казбек Лёва встречает доктора, который, набивая папиросу, с философическим спокойствием сообщает юному путешественнику: «Omnia mea mecum porto» («Все свое ношу с собой»). Когда же Лёва говорит ему, что он Толстой, доктор реагирует скептически, называя юного незнакомца «Quasi-Толстым». Во Владикавказе знакомый офицер драгунского Северского полка приглашает Лёву на вечеринку, где нужно пить до дна вино из больших серебряных кубков. «Ночью я спал в палатке под проливным дождем и был болен», – кратко упоминает об этом Лев в воспоминаниях.

На пароходе «Пушкин», курсировавшем между Севастополем и Одессой, Лёва замечает известного композитора и пианиста Антона Рубинштейна, когда тот в одиночестве сидит на палубе, тихо напевая романс Глинки. Лёва решает не тревожить его. Одессу ему показывает Михаил Толстой, уважаемый горожанин и дальний родственник. Лёва под впечатлением: Одесса прекрасно расположена, и во всем здесь виден достаточно высокий культурный уровень. Это становится замечательным окончанием долгого путешествия.

Голод

Скука учебы, болезнь и мечты о писательстве заставили Лёву пренебречь экзаменами весеннего семестра 1891 года. Попытки получить второй шанс успехом не увенчались, и пришлось вмешиваться матери. Софья Андреевна явилась на прием к декану историко-филологического факультета, дабы изложить суть проблемы. Но у Матвея Троицкого ее рассказ вызвал лишь язвительную усмешку: очередное живописание о сыне, охваченном тифозной горячкой, такое он слышал много раз. Софья Андреевна, распаляясь, клялась, что никогда не лжет, но Троицкий был непреклонен.

Лёве все-таки разрешили сдать экзамены за первый курс. Это ему удалось, и он приготовился продолжить учебу. Но тут актуализировалась серьезная социальная проблема – чудовищный голод на обширных территориях центральной и юго-западной России. Засуха и неурожай привели к катастрофе: 400 тысяч жизней унесли голод или болезни. Оставаться безучастным Лёва не может, он оформляет академический отпуск в университете, чтобы помогать пострадавшим.

Еще летом этого года Лёва собственными глазами убедился в плачевном положении крестьян Самарской губернии. Сейчас катастрофа становится свершившимся фактом. Сосед Алексей Бибиков свидетельствует: амбары пусты, люди распродают имущество, включая жизненно необходимых лошадей, и отправляются просить милостыню, распространяются болезни и беззаконие. «Приезжайте!» – призывает Бибиков Лёву. Возможно, Лёве все же удастся хоть как-то поправить эту чудовищную ситуацию.

От матери Лёва получает двести рублей более чем скромного стартового капитала и в конце октября оправляется в путь, внешне пребывая в бодром расположении духа. Железнодорожные станции кишат толпами попрошаек; голод заставил многих тронуться с места. Лёва едет третьим классом, а это двое суток бессонницы в неописуемой тесноте и вони. В Самаре он встречается с губернатором, который лишь качает головой, узнав, что молодой граф Толстой прибыл практически без средств, то есть без финансовой базы для планируемой работы. Но помогать, разумеется, необходимо. Если не принять срочные меры, три четверти всего населения губернии окажутся под угрозой смерти от голода. Лёве удается заручиться обещанием земства поставить партию зерна из собственных запасов.

Штаб-квартирой своей деятельности Лёва выбирает Патровку – деревню, в которой насчитывалось порядка 450 домов, расположенную в нескольких километрах от имения Толстых. Быстро распространяется слух о барине, прибывшем из Москвы, чтобы спасти людей от голода. Уже в первую ночь Лёва слышит под окнами тихие мольбы: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, помогите Христа ради…» Утром во дворе его ждут четыреста крестьян. «Это он?» – спрашивают они друг друга.

Лёва может лишь просить собиравшихся запастись терпением. Бибикову поручено распорядиться стартовым капиталом, а Лёва возвращается в Москву, чтобы решить финансовые вопросы. Приходит хорошая новость – опубликованное в прессе воззвание Софьи Андреевны получило мощный отклик как в России, так и за рубежом. Лёва также может рассчитывать на часть средств, направляемых отцу в Рязанскую губернию, где действовала сеть из двухсот народных столовых с центром в деревне Бегичевка.

В Патровке надлежит прежде всего произвести перепись хозяйств и домашней скотины, а также зарегистрировать все случаи заболеваемости. Поскольку нужда безотлагательна, вместо того чтобы открывать народные столовые, Лёва покупает и раздает голодающим зерно, муку и хлеб. Организация бесплатного питания требует средств, времени и сил. У Толстого эти Лёвины рассуждения вызывают гневный протест. Сын ничего не понимает! Отказ от бесплатных столовых – это верх легкомыслия и недальновидности! В перспективе такая альтернатива дешевле и не требует большого числа помощников. Толстой вскоре сожалеет о грубых словах и просит у Лёвы прощения. Подобное уже становится привычным. Лёва обижается, но ему удается совладать с собой. И он уступает мнению отца. У народных столовых все же есть преимущества, психологические и социальные. Хорошо, что за помощью обращаются только действительно нуждающиеся в ней.

За полгода под руководством Лёвы открываются более двухсот точек бесплатного питания, это чуть больше, чем в Бегичевке. Помимо Патровки, народные столовые располагаются и в сотне других деревень в радиусе тридцати-сорока километров. Дважды в день предлагается гороховый суп, каша и хлеб. Одновременно пищу получают от пятидесяти до шестидесяти человек. Это означает, что в столовых ежедневно питаются более 25 тысяч голодающих.

Найти толковых помощников трудно. Многие дают деньги, но немногие готовы к активной работе. Ценными соратниками становятся верный управляющий из Ясной Поляны Иван Бергер и Павел Бирюков. Всех всегда радует появление Алексея Бибикова, который часто привозит несколько больших емкостей с целебным кумысом. Князь Петр Долгоруков на средства английских квакеров организовывает работу бригады из двух врачей, двух фельдшеров и шести сестер милосердия. Раздачу питания осуществляют священники и солдаты, зажиточные крестьяне отвечают за транспорт.

В январе 1892 года их посещает британский журналист Барнс Стевени. Лёва угощает его чаем и на хорошем английском встревоженно спрашивает о здоровье отца (недавно в Москве Стевени брал у Толстого интервью), рассказывает о бесконечно трагичном положении башкир, транспортных проблемах и хаотичной государственной поддержке. На Стевени все это производит большое впечатление. Молодой граф кажется ему a man of thought and capacity[3]. Сам же Стевени, до смешного легко и не по погоде одетый, собирает статистические данные о поголовье лошадей и количестве лазаретов и делает фотографии для Daily Chronicle. Повсюду он видит чудовищные картины, способные растрогать даже каменное сердце. Народ принимает чудаковатого иностранца за князя или даже за герцога Эдинбургского!

В феврале Лёва второй раз приезжает в отцовскую Бегичевку, только чтобы убедиться, что ситуация в Самарской губернии явно намного хуже. Не только потому, что голод там свирепее, но и потому, что работать на больших и часто труднодоступных территориях при нехватке дорог сложнее. Швед Юнас Стадлинг, филантроп и журналист, приехавший вместе с Лёвой в Патровку, с этим согласен и шокирован. «I have never seen nor dreamt of such misery in my life»[4], – пишет он Толстому.

Иностранцу непросто приспособиться к экстремальным русским условиям. Стадлинг «очень жалок и тянет за душу своей мертвенностью и отсутствием всякой личной инициативы», – сообщает Лёва матери. Швед «пишет и пишет без конца». Но именно его записи и фотографии вдохновляют читателей в Америке и других странах на активную помощь голодающим России. Наглядным результатом информационной кампании становятся пятьдесят подвод с зерном и кукурузой из Америки. Крестьяне так и прыгают от радости: «Америка, наверное, очень богатый и хороший барин». Лёва тоже не скрывает энтузиазма: «Да, да, это только начало того тысячелетнего царства, когда люди будут относиться друг к другу как братья».

Стадлинг, или Иван Иванович, как его именуют русские крестьяне, также собирает информацию о положении меньшинств, например староверов, сектантов и поволжских немцев. В общей сложности он проведет в России четыре месяца, пока проблемы со здоровьем не вынудят его покинуть голодающие российские регионы. В начале мая открывается навигация на Волге, и Стадлинг уезжает в Швецию через Москву. На семью Толстых Стадлинг производил чрезвычайно благоприятное впечатление. В глазах Лёвы он навсегда остается «приятным товарищем, а главное, прекрасным и добрейшим человеком».

Местное отделение Красного Креста организовывает поставки зерна, но существенная помощь поступает также из-за границы. Американский комитет присылает двенадцать подвод кукурузной муки, а американец Брукс жертвует четыре тысячи рублей и два вагона пшеницы. В конце марта волжским пароходом прибывают девять подвод с высококачественной мукой. От Софьи Андреевны Лёва получает три тысячи рублей на приобретение материалов для посевной. Важно также закупить квашеную капусту, источник необходимых витаминов.

Помимо голода, одолевают болезни – брюшной тиф, дифтерия, цинга и оспа. Болеет от 20 до 30 процентов населения. Три временных лазарета не справляются с нагрузкой. На практике это означает, что один врач и один фельдшер обслуживают десять тысяч человек. В одной из деревень обнаруживается семья, все члены которой заражены сифилисом. Снежная и рекордно холодная зима приносит с собой новую напасть – холеру. Дом, куда она приходит, являет собой страшное зрелище. На земляном полу заснеженной глиняной мазанки вповалку лежат больные и мертвые. Доведенные до отчаяния люди порой пытаются совершать самоубийства. «Ничего, – говорит мальчик о своем отце, – он только самую мякоть порезал, до горла не дошло, ножик-то тупой был».

К весне начинают заболевать врачи и сестры милосердия. Лëва тоже заражается тифом, но продолжает работать даже с температурой под сорок. Все желают выздоровления молодому графу. В глазах крестьян он сродни святому. Когда Лёве становится лучше, приходит крестьянка и просит его пойти с ней к ее больному, охваченному горячкой сыну. «Что же я могу ему сделать? – спросил Лëва. – Я пришлю вам лучше доктора». – «Нет, взойди ты к нам сам, ягодка, ну хоть на минуточку, взгляни только…»

Посреди всех несчастий источником утешения становится вера. Лёва хорошо относится к православным священникам, которые помогают в работе народных столовых. Еще более высоким духовным сознанием обладают русские сектанты, прежде всего местные молокане. Заповедь «возлюби ближнего» крестьяне воспринимают серьезно.

Это та всемогущая, живучая, духовная сила русского человека, которая ничем не может быть ни подавлена, ни заглушена. Это та сила, которая спасает и спасала Россию, которая отличает ее от других стран, —

делает вывод Лёва. Когда у него спрашивают, какой он веры, Лёва отвечает, что он совестник.

По подсчетам Лёвы, стараниями его и помощников спасены от голода порядка восьмидесяти тысяч жизней. Но официальные учреждения с неохотой признают подобную помощь от частных лиц. Для них проще всего отрицать серьезность ситуации. Некий земский бюрократ обвиняет Лёвин штаб помощи в том, что они балуют крестьян бесплатной едой, называя их «государством в государстве». Чтобы продемонстрировать собственную власть, чиновник готов закрыть несколько народных столовых «за ненадобностью». Кроме того, он отказывает в разрешении на сбор средств для организации передвижной библиотеки. Лёва замечает, что в крестьянских домах нет ни книг, ни газет. «Эта пища нужнее хлеба», – пишет он в прошении о пожертвовании. Библиотеку открыли вопреки сопротивлению сверху.

Как и родители, Лёва публикует подробные отчеты о своей текущей работе. Осенью он планирует придать этим опытам форму книги, но у него есть и кое-что еще – рассказ «Вечер во время голода» 1897 года, предварительный набросок, основанный на собственных впечатлениях от работы в Патровке. В этом тексте Лёва резко противопоставляет полную наслаждений жизнь образованного класса, праздничный стол и танцы – и последние дни изможденных, умирающих крестьян. Можно ли закрыть глаза на происходящее рядом, скрыться от горькой действительности? Отцовское чувство вины заметно в самокритике Лëвы. Добровольная помощь народу – это возврат лишь толики того, что было заимствовано.

В 1900 году книга Лёвы «В голодные годы» появляется наконец на прилавках. На достаточном расстоянии от национальной катастрофы Лёва четко видел и суть проблем, и способы их решений. Отсутствие знаний и низкий культурный уровень тормозят всякое развитие. Крестьянам нужно дать гражданские права, закрепив их конституционно. Необходимо модернизировать сельское хозяйство и осознавать угрозу истощения земельных ресурсов. Но в первую очередь Лёва требует проведения структурной реформы. Общинную систему с совместным распределением должны заменить частные хозяйства.

В июне Лёва закрывает народные столовые, чтобы вернуться в Ясную Поляну. Церемония прощания трогательна, его провожают хлебом-солью, вдоль дороги из Патровки стоят люди со склоненными головами. Первым привалом на пути домой становится дом Бибикова, где Лёва несколько недель лечится кумысом. К этому времени польза от лечения ферментированным кобыльим молоком уже вызывает у Лёвы некоторые сомнения. Положительный эффект при этом временный, а процент алкоголя высокий. И тем не менее ему не помешает попытаться поправить здоровье.

В Ясную Поляну Лёва приезжает в июле, переполненный впечатлениями, но физически и психически ослабленный. Последние полгода он работал, не жалея сил и не требуя никаких привилегий. В крестьянских домах ему часто приходилось спать на полу, среди всевозможных паразитов. Крестьяне утверждали, что клопы полезны: их укусы очищают кровь. Софья Андреевна рада, что за эти месяцы Лёва проявил себя с лучшей стороны, но не без оснований волнуется о его здоровье. Толстой, напротив, более чем доволен. «Сын Лев очень приблизился к Христу, т. е. понял все безумие жизни вне его учения».

Женщина

На обратном пути из Самары происходит событие, которое в воспоминаниях взрослого Льва будет названо «странным». Во время трехчасового ожидания на безлюдной железнодорожной станции он позволяет себя соблазнить красивой тридцатилетней кухарке. В темноте на лугу они занимаются любовью. «Вернувшись в квартиру начальника станции, я больше удивлялся, чем огорчался тем, что случилось», – кратко описывает Лёва собственный сексуальный дебют.

Мысль о Женщине преследовала его, сколько он себя помнил.

С раннего детства я был почти постоянно влюблен, не только в жизнь и природу, но и в женщин, и временами это чувство заглушало во мне все остальные. Сначала болезненная привязанность к матери, нянькам и англичанкам, потом к различным девочкам моих лет или старше, а позднее к взрослым девушкам и женщинам, —

так об этом сказано в воспоминаниях.

В Москве он без памяти влюбляется в десятилетнюю соседку Катю и решает, что она непременно станет его женой. Потом идет череда девушек-подростков, дворянок, родственниц, но никто из них не вызывает такие сильные чувства, как Даша – крестьянская девушка, чей муж работал в Туле извозчиком и редко появлялся дома. Даше была не просто привлекательна, она еще хорошо пела и танцевала на деревенских праздниках. «Сколько лунных ночей я не спал из-за нее», – признается Лёва. Когда устраивались танцы, Лёва брал скрипку и подыгрывал гармонистам, только чтобы быть поближе к Даше. Но когда он попытался ее обнять, она увернулась и прошептала: «Не надо, не надо, яблочко ты мое садовое. Не пара я тебе». В 1890 году на Урале Лёва влюбляется в дочь машиниста, но вовремя выясняет, что девушка больна сифилисом. А вскоре на балу для инженеров в Миассе его очаровывает еврейка, внешне совершеннейшая Анна Каренина, какой представлял ее Лёва. И тем не менее до события на станции Богатое Лёва остается девственником. Во многом это сознательное решение. Отчасти он боится заразиться, отчасти хочет вступить в брак «чистым».

Важное влияние оказывает и вышедшая недавно в свет «Крейцерова соната» Толстого с ее жестким требованием воздержания. В письме к Черткову Лёва признается:

Милый друг Дима, скажу только, что живу я довольно смирно, вино не пью, стараюсь бросить курить и, конечно же, уже воздерживаюсь от величайшего соблазна и зла, от того, что сказано в «Крейцеровой сонате» – от женщин и этого ужасного взгляда на них, как на красивое тело, могущее доставить тебе физическое наслаждение. «Крейцерова соната» – величайшая повесть отца, ни одно литературное произведение не может произвести большего действия на нас, молодых людей, навести на большее число мыслей, – самых важных и вместе тем самых элементарных.

В начале 1890-х половые вопросы имели для Толстого чрезвычайную важность. Опираясь на слова Христа в послесловии к «Крейцеровой сонате», он говорит о воздержании как об идеале, к которому следует стремиться. Активная сексуальная жизнь не приносит никакой пользы здоровью, соитие не представляет собой ничего красивого или возвышенного, это всего лишь животный акт, использование средств предохранения недопустимо, брак не богоугодный институт, а эгоистичный перерыв в работе по строительству Царства Божия на земле.

Здесь было о чем задуматься, в том числе жене и детям Толстого. Когда мысли о женщине начинают нарушать спокойствие духа, Лёва обращается за советом к отцу. Но вместо отсылки к строгому «Послесловию» Толстой вынимает из ящика с рукописями синюю тетрадь и протягивает ее Лёве: «Прочти!» Это неопубликованный рассказ «Дьявол», знакомство с которым было бы полезно для Лёвы. У помещика Иртеньева тайная связь с молодой замужней крестьянкой (ради здоровья, как он уверяет себя сам). Вступив в выгодный брак, он думает, что эти отношения – завершенная глава, не осознавая, насколько глубоко они проникли в его сознание. Иртеньев теряет способность управлять собственными мыслями и поступками и не видит иного выхода, кроме самоубийства – или убийства любовницы. Вынесенный в заглавие «дьявол» – это женщина, соблазнительница, держащая мужчину в своей власти.

Лёва понимает, что никто, даже его шестидесятидвухлетний отец, не избежал «худшей из страстей». Преодолеть «плоть», сексуальное влечение – цель столь же возвышенная, сколь и трудная. В 1890-м Лёве двадцать один год, и он, понимая, как сильно его возбуждают женщины, обращается к Черткову, которому выпала роль исповедника. «Болезнь», от коей надо излечить человечество, это ежесекундная угроза, что внутри него верх возьмет «звериная сторона». Возможно, спасение в том, чтобы перенаправить это влечение в русло брака. Через восемь лет Лёва повторит эту же мысль в пресловутом рассказе «Прелюдия Шопена».

Половое влечение и идеал воздержания становятся темой трех рассказов, написанных в первой половине 1890-х и опубликованных в престижном журнале «Северный вестник» – «Синяя тетрадь» (1893), «Совершеннолетие» (1894) и «В Татьянин день» (1894). Главные герои – молодые мужчины, которые против собственной воли постоянно думают о влечении к женщинам. Юноши из «Голубой тетради» и «Совершеннолетия» избегают соблазна, в то время как Власов из рассказа «В Татьянин день» пятнает свою «чистоту» «грязью», посещая дом терпимости в компании приятелей. Алкоголь и давление группы оказываются сильнее собственных идеалистических представлений.

«Наивно» – выносят вердикт некоторые критики. Сестры Татьяна и Мария тоже делают множество замечаний. Толстой, со своей стороны, всячески воздерживается от комментариев, хотя все три рассказала иллюстрируют его же идеи. Возможно, он считает, что литературные изъяны ослабляют посыл. Но Лёву поддерживает друг семьи художник Николай Ге; в письме он пишет: «Очень, очень хорошо. Я в тебя верю». А в предисловии к шведскому переводу «Голубой тетради» рассказ хвалят за «безоговорочную честность» и «абсолютную искренность».

Служба в армии

Из Патровки Лёва возвращается исхудавшим, грустным, неразговорчивым, его постоянно одолевают приступы кашля. Полгода в эпицентре голода, похоже, выкачали из него все жизненные силы. Время он проводит, отдыхая, читая, сочиняя, музицируя и играя с братьями Андреем и Михаилом. Во время сбора урожая работает в поле. В Москве водит младших, восьмилетнюю Александру и четырехлетнего Ивана, в зоосад у Арбатских ворот смотреть на обезьян, фазанов и попугаев. Экскурсия получается веселой.

С отцом снова возникает разлад. В прошлом году, когда семейную недвижимость делили между Софьей Андреевной и детьми, Мария, к вящей отцовской радости, от своей доли отказалась. Когда преждевременный раздел общего имущества оформляется официально, Татьяна и Лёва не могут удержаться от неодобрительных отзывов в адрес сестры. Та же ведет себя заискивающе, но при этом косвенно осуждает сестру и брата. «Это ужасно», – пишет Толстой в дневнике, сокрушаясь из-за непонимания со стороны Лёвы. Для Толстого вопрос риторически принципиален. Может ли христианин признавать право собственности? Лёва пишет письмо, в котором извиняется и объясняет:

Ты (старшие дети обращались к отцу на ты. – Авт.) идешь своим путем, каждый из нас – своим. И я рад бы был идти вместе с тобой, слепо следовать за тобой, чтобы не огорчать тебя, но это была бы ложь.

Есть ли у него право на собственное мнение, в том числе и то, которое идет вразрез с отцовским, – извечный спорный вопрос для сына.

Будущее снова открыто и неопределенно. После знакомства с «настоящей жизнью» в окрестностях Самары теоретические занятия кажутся безвкусными, и в октябре Лёва без тени сомнения забирает документы из университета. Теперь он ждет призыва на армейскую службу. Перспектива непроста. В своей новой, запрещенной в России книге «Царство Божие внутри нас» Толстой однозначно заявляет, что носить униформу и учиться быть «убийцей» постыдно и противоречит заповедям Иисуса. Лёва разделяет убеждения отца и дает понять, что намерен отказаться от службы независимо от последствий. «Какой хороший и высоконравственный мальчик!» – считает Толстой. Но Софья Андреевна пребывает в отчаянии. Слабый здоровьем Лёва не выдержит в дисциплинарном батальоне и года. Между отцом и сыном идут серьезные разговоры. Дочь Татьяну Толстой уверяет, что они беседуют в дружеском тоне. В конце концов сообща решают внять словам Софьи Андреевны. Идею стать полным сознательным отказчиком приходится отвергнуть. Но присягать на верность императору Лёва не будет, всему есть границы.

Не дожидаясь повестки, Лёва записывается в армию добровольцем и обращается к петербургским родственникам с просьбой подыскать ему место в конной артиллерии. План срывается. Лёву призывают в 4-й стрелковый Императорской фамилии лейб-гвардии полк, в котором некогда служил его дядя Сергей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

малыши (англ.).

Вернуться

2

малышу Лёлиньке (нем.).

Вернуться

3

человеком мыслящим и способным (англ.).

Вернуться

4

Такой нужды я не видел никогда в жизни, ни наяву, ни во сне (англ.).

Вернуться