# Крест человеческий

Константин Писанкин

В центре сюжета книги – драматическая борьба священника и врача за судьбу молодой девушки, страдающей от тяжелого психоза. Церковь видит в её случае шанс продемонстрировать силу ритуала экзорцизма, стремясь поднять свой авторитет. Священник и психиатр сталкиваются в противостоянии, где вера и наука, традиции и современные методы лечения переплетаются в сложный клубок. Их борьба поднимает важные вопросы о границах религии и медицины, а также о человеческом сострадании и профессиональной этике.

## Долг Мариани

Доктор Мариани замер в кресле, вникая в смысл сказанного. Вздрогнув, он облокотился на массивную столешницу темного дерева и судорожно сорвал очки. Впервые за долгую карьеру в психиатрии он был настолько обескуражен.

– Чудовищно! Нет, не верю… я просто ослышался, – Бруно Мариани потер седые виски, рассеянно глядя сквозь собеседника. – Уверен, произошло какое-то недоразумение… то, о чем вы сейчас сказали – это и есть та причина, по которой мы обрекаем девочку на самые настоящие мучения? Мы не исчерпали тех возможностей, которые дает нам современная медицина в случае с Даниэлой Леоне. У нас есть все шансы помочь пациентке. Вы же предлагаете отдать девушку на растерзание церковникам? Посмотрите на календарь. Взгляните в окно в конце концов. Мы живем в эпоху торжества науки, предрассудки прошлого побеждены, ведь так? Вы же понимаете, не можете не понимать: то, о чем вы говорите – это возврат к средневековью… Я просто не верю своим ушам.

Грузный мужчина, сидящий по другую сторону стола, неопределенно крякнул, откинулся на спинку кресла. Его широкое, с оттенком серого, лицо выражало усталость, черные смоляные глаза смотрели отстраненно. Перед тем как ответить, он затушил сигарету, провел ладонью по редкой шевелюре. Пьетро Рапацце, главный врач клиники в городке Перрацце, впервые обсуждал со старым коллегой настолько неоднозначную ситуацию. Друзьями, да и просто товарищами, за годы совместной работы они так и не стали.

– Доктор Мариани, позвольте, я спрошу вас сейчас не как психиатра, но как человека, простого обывателя. Вы религиозны?

Бруно покачал головой. Он покинул лоно церкви более двадцати лет назад. Наука и сама жизнь убедительно доказали доктору, что созидающее начало имеет мало общего с теми образами, что рисует религия.

– Нет, синьор. Вы об этом знаете.

– Да, но я все же уточнил. Что ж… позвольте вам кое-что объяснить. Случай Даниэлы Леоне выходит за рамки заурядной медицинской практики. Родители девушки в отчаянии, они настаивают на проведении церковного ритуала изгнания дьявола. Со мной уже связался епископ, он настойчиво просит передать девушку церкви. Кое-кто в городских верхах также заинтересован в таком развитии событий…

– Но мы не прибегали к нейрохирургическим методам. Кроме того, щадящая нейрометаболическая терапия дает вполне оптимистический прогноз…

– Бруно, я не сомневаюсь в вашей квалификации, поверьте. Проблема в том, что у нас нет необходимых препаратов. А уж нейрохирургия в нашем, простите, захолустье – это дело далекого будущего. Вдобавок ко всему родители Даниэлы против подобных вмешательств. Все по тем же соображениям.

– Религия?

– Да. Они считают, что «любое вторжение в храм тела дочери погубит ее. Лишь вера спасёт», – главный врач не без сарказма пародировал кого-то из родителей. – К слову, если абстрагироваться от высших материй, операция действительно очень сложная, лечение затруднено. Повторюсь, ни у кого в нашей клинике нет соответствующего опыта.

– Пьетро, позвольте, я сделаю запрос в министерство....

Рапацце оборвал Мариани взмахом руки:

– Пустое, коллега. Для запроса требуется подтверждение городского совета. Напомню, некто влиятельный в совете ходатайствует о передаче дела церкви. Боюсь, тут мы бессильны.

– Да что же это?! – Бруно вскочил, ударил ладонью по столу. – Мы с вами врачи, синьор Рапацце, мы должны спасать наших пациентов, а не подыгрывать чьим-то амбициям! И что же вместо этого? Рассуждаем о чьих-то прихотях, о сомнительном церковном престиже! Речь ведь не о субботних скачках! Не о цвете постельного белья в психиатрическом блоке! Мы говорим о здоровье нашего пациента! Мы решаем, будет ли у девушки семья, ребенок, будущее! Пьетро, если мы упустим шанс помочь ей, как вы будете засыпать по ночам после этого? Я тут психиатр и я со всей ответственностью утверждаю: обряд лишь ухудшит состояние Даниэлы. Вы это понимаете? Вы готовы взять на себя такую ответственность, чёрт возьми?!

Рапацце взглянул на коллегу с изумлением. Всегда спокойный и хладнокровный Мариани ни разу за десять лет совместной работы не терял самообладания. Главный врач обреченно развел руками:

– Бруно, дорогой. Ни вы, ни я – мы не сможем повлиять на ситуацию. Это действительно репутационный инцидент, вопрос решённый. Церковь проведёт ритуал экзорцизма хотим мы этого или нет. Экзорцист уже назначен.

– Кто будет проводить ритуал?

Пьетро Рапацце тяжело вздохнул, сжал губы. Однако, все же ответил:

– Падре Марко Гиллеспи, епархия взяла вопрос под личный контроль.

– Ясно, – психиатр быстрым росчерком записал что-то в блокноте.

– Бруно, я желаю вам удачи. Но повторюсь: здесь мы бессильны.

– Я буду последним человеком в Италии, если не попытаюсь, – психиатр хлопнул дверью, напоследок смерив Рапацце гневным взглядом.


## Демоны экзорциста

Этой ночью падре Марко Гиллеспи не смог уснуть. Потолок гостиничного номера нависал так низко, что фантазии на тему прижизненного погребения назойливо роились в голове. Простыни были то слишком теплые, то некстати бодряще–холодны. Временами ему казалось, что он принял некий мученический обет, в соответствие с которым его ночь должна пройти в покаянном возлежании на жесткой упаковочной бумаге, устилающей мраморный пьедестал. Одеяло удушающим спрутом опутывало, теснило, сковывало. Тело в любой позе впадало в кинестетическую панику. Священник маялся: спасительный дремотный транс, предвестник сна, никак не приходил. Ночные фонари холодными ножами резали снотворный полумрак в комнате, отчего тот таял шипящим маслом, увлекая за собой последние надежды на сон.

Однажды, будучи в Риме по случаю епархиального собора, Марко останавливался в гостевом доме при аббатстве. Тяжелые шторы в номере на ощупь были такими грубыми, что Гиллеспи боялся получить ссадины от нечаянного к ним прикосновения. Тогда ему показалось излишеством светонепроницаемые шторы: свет – это дар божий. Сейчас священника одолевали богохульные желания об умиротворяющей тьме. Очень некстати накануне первого дня обряда. Быть может его, дипломированного экзорциста университета Regina Apostolorum, одолевают собственные демоны?..

Марко перевернулся на спину, протянул руку к прикроватной тумбочке, нащупал сандаловые четки. Отполированные за время долгих ночных бдений, бархатистые бусины привычно легли в руку. Легкий аромат дерева принес некоторое успокоение. Тем не менее, псалмы не складывались. Мысли упрямо отделялись от губ, шептавших священные тексты и возвращали Марко к событиям минувшего дня.

Доктор Бруно Мариани – по правде он и был причиной болезненного бодрствования. Психиатр позвонил экзорцисту на личный номер накануне его прибытия в Перрацце, настойчиво просил о встрече. Едва Марко сошел на перрон, Мариани схватил его под руку и усадил на ближайшую скамейку. Убежденный атеист и прагматик, он призывал Марко к поистине христианским добродетелям. Собственно, о любви к ближнему выверенным научным языком говорил доктор Мариани. Он терпеливо объяснял экзорцисту, что обряд над Даниэлой Леоне может стать пагубным в ее состоянии: девушка находится на крайней стадии истощения, она не перенесет такое измывательство. «Измывательство» – именно так выразился доктор. Впервые за многолетнюю практику Марко усомнился: он задумался над возможными последствиями обряда, который ему предстояло совершить.

Доктор утверждал, что состояние девушки – результат психической и, возможно, физической травмы. К сожалению, Мариани не удалось провести диагностику: отец Даниэлы, прилежный прихожанин и офицер полиции в местном участке, по религиозным соображениям не позволил доктору остаться с дочерью наедине. В присутствии отца Даниэла замкнулась в себе, психиатр не смог прояснить детали ее состояния. Однако, он был почти уверен, что у девушки тяжелый психоз.

Звонок будильника разогнал подкравшуюся было дремоту. Наскоро – душ, неожиданно обжигавший то огнем, то холодом. Бритва, будучи продолжением нетвердой после бессонной ночи руки, оставила несколько порезов на шее – ранки укоризненно саднили. Священник аккуратно застегнул колоратку, стараясь не запятнать кровью ее белизны. Воротничок жестко окольцевал шею, заставляя держать голову прямо. Рука подвела его снова, когда в результате неосторожного движения, Марко оборвал верхнюю пуговицу пиджака. С неприятно громким стуком она заплясала по полу. Наклонившись, Марко подхватил холодную металлическую горошину, ответившую прикосновением рельефных элементов декора. На ощупь легко угадывался крест. «В ближайшие дни мой крест будет особенно тяжёлым», – мысль неприятно стыла в груди. Экзорцист спешно помолился. Сутана с тихим шорохом черной габардиновой ткани бережно легла на плечи, очки в тонкой оправе привычно обняли переносицу, шляпа мягко сдавила виски. Номер попрощался со священником латунным холодом дверной ручки. Марко вышел навстречу хмурому дню поздней осени.


## Во тьму

Бедное убранство плотно занавешенной повсюду квартиры семьи Леоне говорило о чрезмерном аскетизме ее жителей. Сидя в усталом продавленном кресле, падре Гиллеспи ждал, когда Клариче, мать Даниэлы, подготовит дочь к визиту экзорциста. Хозяина не было дома. Священник специально пришел рано, чтобы офицер отсутствовал во время проведения ритуала. Остывший чай на столике рядом так и остался нетронутым. Марко угнетала окружавшая его обстановка: мрачный интерьер, в стенах которого таилось нечто недоброе, тщательно скрытое от чужих взглядов.

Мать приоткрыла дверь, кивком пригласила священника к дочери. Затравленный взгляд, опухшие от слез глаза. И выражение лица – беспрекословное, вымученно–кроткое.