Алекс Энкиду
Системная ошибка

Ученый не имеет цели, у него есть только путь

Глава Первая

Во второй половине дня, в самый разгар летнего зноя человек по имени Грэм вышел из своей квартиры и направился в сторону парка, носившего неофициальное название «Территория научного королевства». Высокий стройный человек медленно шел сосредоточенной походкой, высоко подняв плечи и низко опустив голову. Со стороны можно было сказать, что человеку лет 40, на самом деле ему было всего двадцать пять. Он шел машинально, без всякой цели, полностью погруженный в себя. Он был бледен, угрюм, брови сдвинуты, губы сильно сжаты. Ему не надо было думать о пути. Его ноги сами шли по хорошо знакомой дороге в сторону парка в академическом городке, где он работал в институте прикладной математики им. Пифагора. Как говорят: «ботинки дорогу знают». С ним поздоровался сосед. Но Грэм не остановился и не ответил, словно не видел вокруг себя ничего. Дорога не была долгой. Он также машинально шел через пункт пропуска с металлоискателем и с системой распознавания лиц. Упершись в закрытый шлагбаум, он только тогда поднял голову, огляделся. Сделав два шага назад, посмотрел отчужденным взглядом в круглый глаз следящего ока. Шлагбаум открылся и он прошел. В институт он идти не хотел. Желание было побродить по парку. Попробовать привести мысли в порядок. Тягучий как сироп воздух летнего дня в парке становился чуть мягче и прозрачнее. Солнечный свет раздевал его донага, забирался под кожу. Он шел то быстрее то медленнее, прятался в кружевах солнечных теней – не помогало. Его душевное, скорее умственное состояние все больше входило в резонанс уныния с безветренной жарой. Он безнадежно погружался в темный мир своего сознания, где переплелось множество отрывков мыслей, полуидей, полуфраз: начало одной мысли сталкивалось с концом другой – мысли кружились бессвязно. Перемешивались в бесформенную умственную массу. Почти белый шум, из которого не просто выбраться. «Эти идиоты из отдела нейрокомпьютерных интерфейсов наивно думают, что смогут читать мысли человека. Как? В голове почти всегда миллион мыслей. А когда вот так, как у меня сейчас в мозге, то как монотонный и тяжелый шум водопада…» – Он почувствовал боль в висках. Грэм бродил по дорожкам парка, надеясь успокоиться и привести мысли в порядок. «Что же делать?!» – паническая мысль завладела всем мозгом. Он впервые в своей жизни не мог рассуждать логически. Простота мыслей не возвращалась.

Ему надо было решить уравнение с неизвестным количеством неизвестных. И это была не математика! Он хорошо ориентировался в математике, но плохо в обыденной жизни.

Внутренний обезличенный голос все время повторял: «Я глупец! Должно быть простое решение. Я должен найти его. Ведь сложность рождается из простоты. Вначале было слово. Звук, невидимое нечто. Что может быть проще слова? Однако из этого самого простого, что может быть, появилась вся сложность мира. Из любой сложной ситуации должен быть простой выход! Недаром же я занимался теорией некорректных задач. Математик я, или кто?»

Большой ухоженный парк в европейском стиле, площадью двенадцать гектар с множеством дорожек, укромных мест был идеальным общим пространством для сотрудников нескольких научно-исследовательских институтов Академгородка. В центре размещалась большая площадка. В ее фокусе деревянный помост, вокруг скамьи как в древнем сельском цирке. Место для проведения научных дискуссий на открытом воздухе. Грэм неоднократно участвовал в дебатах и коллоквиумах. С первого своего выступления он относился к таким публичным выступлениям как к исследовательскому стенду для проверки своих умозаключений. Его считали хорошим оратором, умеющим чувствовать аудиторию и держать внимание людей, и не только математиков. Он привык выступать на этой небольшой эстраде среди своих, но старался избегать приглашений на других сценах. По периметру аэрария разумно высажена всевозможная растительность. Радиально расходились дорожки, посыпанные мелкой крошкой из красного гранита. Газоны, деревья, кустарники – все аккуратно подстрижены. Цветочные клумбы в виде геометрических орнаментов, засаженные аристократическими розами, жасмином, лилиями. И на каждом повороте, изгибе, в каждой нише установлены искусственно состаренные мраморные скульптуры. Барельефы, бюсты, статуи Архимеда, Пифагора, Дарвина, Максвелла, Циолковского, Галилея, Фарадея, Эйнштейна, Пастера, Бора и других философов, ученых, мыслителей. Скульптур было много, логики в расстановке никакой не было. И если бы не этот факт, то гуляя по дорожкам парка можно было бы изучать историю науки.

Пространство коллективного интеллекта, в котором в каждую подходящую погоду фланируют взад-вперед задумчивой, иногда торжественной походкой, когда по отдельности, когда парами, тройками научные сотрудники всех категорий. Люди, двигающие науку вперед, или думающие так. Биофизики, биологи, химики, генетики и бог еще знает кто. В этом парке все встречались со всеми. Здесь можно встретить группы людей, которые ожесточенно о чем-то спорят, окружив садовую скамью; пару людей, один из которых интенсивно машет руками, на ходу рисуя графики в воздухе перед лицом другого; а кто-нибудь рисует формулы перед другими прямо на песочной дорожке парка. Такие рисунки, каллиграфические барельефы на песке, еще много дней, до первого дождя привлекали внимание других прогуливающихся. За один день хорошей погоды здесь можно было познакомиться с большинством ведущих сотрудников.

Он знал многих, его знали многие. Он плохо запоминал лица, но хорошо помнил те задачи, с которыми к нему приходили сотрудники со всех институтов. Он был нужен всем. Математик-исследователь, ведущий научный сотрудник центра суперкомпьютерного моделирования сложных нелинейных процессов. Он помогал всем грамотно формулировать их задачи, перед тем как отправить в очередь к лучшему на сегодняшний день суперкомпьютеру мощностью шесть экзафлопсов. Он знал все их проблемы, они не знали о его проблемах ничего.

Грэм шел осторожно, чтобы его не встретил кто нибудь из знакомых. Сегодня он никого не хотел видеть. Его лучшие времена превратились в худшие. Он познал настоящее отчаяние.

Это произошло не сразу. Его сын Ники до двух лет был веселым, активным, а главное здоровым малышом. Он рано пошел и быстро стал говорить. И к двум годам как-то сразу заговорил понятными, членораздельными фразами, то есть почти проскочил обязательный период лепетания. Он не мог еще ответить на большинство вопросов, но он понимал их. Он знал значение уже тысячи слов. Грэм был в восторге. Его сын вундеркинд. Лилит, его жена поддерживала Грэма во всем. И она радовалась успехам сына еще больше Грэма.

Конечно – экстракорпоральное оплодотворение так и должно работать. Дети должны быть лучше и лучше, с каждым новым поколением. Ускоренная эволюция, черт побери! Но внезапно все изменилось.

Концентрированное счастье, как известно, отравляет. Для применения его надо разбавлять один к десяти, если не больше.

Ник внезапно стал меньше ходить, предпочитал больше сидеть и смотреть в одну точку. Он перестал смеяться, улыбаться. Он уставал от общения. За три с небольшим месяца Ники изменился до неузнаваемости. Большую часть времени он сидел на стульчике с ровной спиной, смотрел куда-то вдаль и очень слабо, нехотя реагировал на окружающих. В конце концов, он совсем перестал говорить. Они много ходили, а точнее в панике бегали по различным специалистам по детским болезням. Внятного ответа ни от кого не получили. Они надеялись.

Все обрушилось после получения диагноза от доктора Салливана в клинике генетических исследований национального центра репродукции человека. В этой клинике они делали Эко. Накануне Лилит позвонили и попросили их обоих подойти для беседы. Они тогда весь вечер провели в радостном настроении. Впервые за последние месяцы болезни сына Лилит не высказывала никаких претензий к мужу. Грэму казалось, что вот-вот все вернется к началу, когда они были беззаботными и влюбленными. Это был последний, почти счастливый вечер. Из всех вариантов возможного развития ситуации они безоговорочно и нелогично выбрали самый позитивный. Это было непрактично, но они не могли не надеяться. Надежда – самый легкий и универсальный способ существования человека.

На следующий день они были ровно к назначенному времени у доктора Салливана. И когда узнали результаты последних генетических тестов, то, можно сказать так, мир для них рухнул. Правда, какое дело миру до отдельно взятой семьи, до мужчины, женщины и их ребенка? Результаты генетических анализов показали аномалию. Даже не редкую, а единичную. Про другие подобные случаи науке ничего не известно. У этой аномалии нет даже названия. Может быть это одна, единственная мутация на все человечество.

– извините, простите, нам очень жаль, не надо отчаиваться, – и все такое прочее – вы должны знать… простыми словами: произошла непредвиденная мутация генов, …ваш сын никогда не сможет быть как все…

– как же эко?… генетики смотрели… на шестой день, вы ведь делали биопсию… вы ведь определяли его генетический статус… сказали: – все прекрасно!

– да, да… ДНК в норме, без патологий… но… понимаете…это связано с потерей экспресии в геноме… как вам объяснить? Вы ведь ученый, должны понять,… гипометилирование ведет к гиперэкспрессии некоторых генов и как следствие – нарушение эпигенетической регуляции ряда генов… и вы знаете, мы не боги… мы не можем отменить случайность, … сверхмалая вероятность … но дайте нам время и мы исследуем,…может быть, найдем способ исправить…

– время? исследовать? наш сын не лабораторное существо… когда вы найдете способ будет поздно… он растет…

– может быть не для вашего ребенка, но для остальных…

– но ведь Эко – технология должна обнулять случайности, а не создавать их… да еще такие от которых лечения нет…

– вы должны понять… нам очень жаль, поверьте…

На прозрачную картину мира, написанную классической акварелью в которой много солнечного света, воздуха, неброские мягкие цвета, плавно перетекающие друг в друга, торжество эмоций, настроения, внезапно выплеснули кипяток. Образы поплыли, краски потускнели. Некогда радовавшая картина превратилась в грязную бумагу с мутными пятнами. Тогда Грэм почувствовал, что сильно постарел.

В этом парке научного тщеславия был один сравнительно небольшой участок, который никак нельзя было назвать произведением утонченного ландшафтного дизайна. Небольшой и абсолютно заброшенный сад с яблонями. Грэм зашел туда. Старые яблони разрослись и почти закрывали небо. Корявые ветви, покрытые темно-зеленым ворсистым мхом, торчали в хаотичном порядке. Сухие сучья цеплялись за волосы, одежду. Но Грэму всегда было особенно приятно заходить сюда.

Эти деревья посадили сами сотрудники еще в незапамятные времена, когда закладывался парк. Грэм тогда учился в школе и не знал об этом ничего. Но среди сотрудников институтов ходила легенда, что каждый институт, каждый отдел, каждая лаборатория посадили свой сорт яблонь. Всего было высажено пятнадцать сортов. Кто высадил, тот и ухаживал первое время за своим деревом. Скоро все забыли о саде. Яблони выросли, стали цвести и плодоносить, но со временем все сорта переопылялись, перемешались. Теперь уже никто не может определить, где какой сорт. Получилось что-то мелкое, и не особо вкусное. Правда, никто не собирал их. Даже дворники никогда не заходили сюда. И каждую осень высокая трава скрывала множество упавших плодов. Грэм искал в траве яблоки без червей, забирал с собой пять, шесть и дома, вымыв их с наслаждением ел. Старался делать это, когда Лилит не было дома. Она терпеть этой страсти Грэма не могла. Сейчас Грэм подумал: «А какой плод предложил Еве змей, тогда, в Эдемском саду? Специально выведенный: насыщенный, яркий, сочный, вкусный? Или натуральную дичку, от которой вяжет во рту? Глупая мысль, конечно. Да какая, собственно говоря, разница? Мир один и все в нем натуральное, как бы человек не старался это изменить».

Раньше Грэм чувствовал в парке свой мир, уют, спокойствие. Гулял часто, но никогда не использовал пешие прогулки для работы. Обычно интеллектуалы используют пешие прогулки для того чтобы сконцентрироваться на работе. Размышлять, обдумывать легче, когда ноги двигаются. Гуляешь себе гуляешь и незаметно думаешь, находишь нужное решение. Про интеллектуальные озарения во время пеших прогулок писали философы Древней Греции и Жан-Жак Руссо и Фридрих Ницше и Генри Торо. Многие. Этому эффекту нашли даже разумное объяснение. Человек в начале своей эволюции встал на две ноги и пошел. И надо было по-новому ориентироваться, искать, рассчитывать, следить, заботиться о безопасности. Для вертикального и двуногого существа опасностей вокруг становится много больше. Вот мозг и стал активно и необычно развиваться от двуногих путешествий. Но Грэм был исключением, вероятно. Он вообще во многом отличался от среднестатистического человека. Для интеллектуальной работы он использовал другой метод. Метод, который он сам называл «методом закрытой комнаты». А прогулки использовал исключительно для отдыха мозга. Сегодня отдых ему был недоступен. Он потерял интерес к работе, ко всему, что раньше составляло его жизнь. Он чувствовал только неясную тревожность, раздражительность и полную растерянность. Он был задавлен своим несчастием. В глубокой задумчивости и даже, наверное, в забытьи он оказался около кафе «Аксиома», которое размещалось тут же, в парке. В середине дня в кафе всегда было трудно найти место. Но ближе к вечеру посетителей было немного. Грэм внезапно почувствовал слабость и легкий голод. Как минимум, последние сутки он ничего не ел.

Глава Вторая

В кафе его встретила девушка блондинка с блестящими, стеклянными глазами. Рядом с ней ощущался легкий приятный аромат дорогих духов. Но под парфюмом Грэм всегда чувствовал еле уловимый посторонний запах машинного масла. Грэм не мог отделаться от этого технического шлейфа. Он понимал, что запаха нет, что мозг конструирует его, домысливает ароматный образ робота. А еще он слышал мягкое урчание, как у котенка, ее моторов. Но этот звук слышали все. Старая модель робота, но ее не меняли на современную. Она всем нравилась, особенно ее удачно подобранный голос. Девушка носила бейджик с именем Диана.

Она проводила его до места и вежливо обратилась к нему по имени, что он желает заказать. Она знала всех, кто хоть раз посещал кафе. Она помнила кто, когда, что заказывал, и на основе этой статистики предлагала посетителю наиболее приемлемое меню, не забывая при этом ненавязчиво рекламировать что-нибудь новенькое. Да, никто так глубоко не заглядывает в душу человека, как тот, кто подает ему еду. Грэм взобрался на высокий стул около стойки с видом на парк.

– Вам как обычно?

– Да.

– У вас сегодня не очень хорошее настроение, не так ли, мистер Грэм?

–Я хочу побыть один.

– Конечно, сэр – она ушла, жужжа своими сервомоторами, и покачивая бедрами, обтянутыми в узкие джинсы.

Обычно он непринужденно перебрасывался с Дианой несколькими фразами. Иногда, шутки ради, он задавал ей какой нибудь вопрос из сложнейших задач математики, например, про универсальный алгоритм решения диофантовых уравнений. Диана делала смешное лицо и как-бы смущаясь, отвечала: «Вы шутите, господин математик». Грэм смеялся. Сейчас ему было не до шуток.

Грэм вспомнил, как познакомился со своей женой в этом кафе пять лет назад. У Лилит была прекрасная фигура, и она умело пользовалась этим. Он ее впервые, вот также как сейчас этого робота, увидел со спины. Прямая спина, талия в обхват ладонями и грациозное покачивание не узкими, но и не широкими бедрами в джинсовой обтяжке. Ровная спина и высокая стройная шея. Он обожал ее тело. И даже когда они ругались в хлам, что в последнее время случалось все чаще, он смотрел на ее походку, ее движения, ее осанку с восхищением. Он называл ее «образец эстетического совершенства». На что она всегда морщилась и серьезно отвечала: «Какие глупости в твоей голове!»

В этой части зала кроме него и двух, вероятно студентов, никого не было. В зале было тихо, и Грэм хорошо слышал разговор тех двоих студентов. Первое что до него донеслось «…взорвать этот супер вычислитель…». Грэм напрягся и сосредоточился на слухе. Студенты не обращали на него внимания. Они вели оживленный диалог. На заговорщиков они явно не были похожи. Скорее всего, это была обычная болтовня уставших от лекций студентов.

Один из них нескладный и долговязый, Грэм обозначил его как «Ломаная линия»», сидел, откинувшись на спинку сиденья, другой полный, в очках с тонкой, круглой оправой, Этого Грэм назвал – «Шар», навис над столом.

«Ломаная линия» продолжал давно начатый разговор.

– Да чем же он тебе не угодил, этот Себастьян, почему ты говоришь, что его надо уничтожить? Нормальный Интеллект. Живем вместе, сотрудничаем, и что? Классно, ведь. Мне нравится. У каждого своя специфика. Они рассчитывают, обеспечивают нам безопасность, работают и все такое прочее, а мы вот сидим тут, пьем кофе и разговариваем по душам. Вот это самое, кстати – поговорить по душам – ни один Интеллект нам не может помешать. У Интеллектов нет души, поэтому их бояться не нужно. Я так считаю.

– Мне сегодня декан курсовую вернул … На доработку говорит … Понимаешь? Второй раз уже!

– Вот это да! А тебе кто делал курсовую?

– Да тот же, кто и тебе. Альтман, черт его побери!

– Как так? Он всем делает нормально. У меня все прошло, как всегда. Никаких проблем. Да и какие проблемы могут быть? Это декан на тебя зуб точит, наверно. Чем ты ему не понравился? Как твоя курсовая называется?

– Если бы! Рон Адамович нормальный чувак. С ним можно всегда договориться… Курсовая как курсовая. «Оценка возможностей нейронных сетей в системе поддержки принятия решений». Дело не в названии, и вообще не в ней… Да знаешь ли ты, что все курсовые теперь передаются на проверку Интеллекту. Тому самому – Себастьяну. Я сегодня долго выяснял. Ничего хорошего, я тебе скажу. Хорошие они, говоришь? Мне знакомый сервисный инженер рассказал по секрету. Но, какой там секрет, все уже давно все знают. Ты один ни хрена не знаешь!

– Да я про Себастьяна знаю уже. Но что в этом такого?

– Всего ты не знаешь. Расскажу, офигеешь!

Они замолчали. Оба интенсивно поглощали пиццу. «Ломаная линия» первым доел и, вытирая рот салфеткой, с нетерпением спросил:

– Ну, давай, говори. Отчего это я должен офигеть? И причем здесь Интеллект?

«Шар» медленно дожевал, вытер рот тыльной стороной руки, и продолжил:

–Себастьян и Альтман наладили связь между собой. Никто из людей теперь ни курсовые, ни дипломные, никакие другие, понимаешь – не читают! Один Интеллект пишет, другой проверяет. И как они между собой договариваются, никто не понимает. Они сначала обменивались на английском, а потом постепенно переделали английский, и стали на своем непонятном языке разговаривать. Сами себе язык придумали, падлы! Чтобы никто ничего не понял. А мне теперь что делать?

– Может надо подождать. Забудется…

– Ха-ха-ха… У них опции «забывать» нету. Ничего не забывают – никогда! Этим они сильно отличаются от нас, от людей.

– А что декан говорит?

– А Рон Адамович просто пожал плечами. Переделывай, говорит… Вручную… А я не хочу вручную переделывать! Почему я должен подчиняться этому паршивому Интеллекту? Не хочу! Да и где гарантия, что эта сволочь Себастьян пропустит теперь и мой ручной вариант? Может он специально меня сгнобить хочет? Ты говоришь, мы по душам разговариваем, а у них нет души! У них математика – душа. Сам бог у них математика… Взорвать Себастьяна к чертовой матери! Да и всех их уничтожить! Я, конечно не террорист…

– Ну взорвешь ты один, другой… А как же всеобщий искусственный Сверх Интеллект?

– Да что с ним носиться? Вот этот вот Академгородок – он обвел рукой вокруг – со своими институтами, с учеными, с исследователями, все вместе, есть уже сверх-супер-мега, и заметь, натуральный интеллект! И мы, кстати – часть его. Гордись, студент! Так зачем еще искусственный? Чтобы открывать больше законов, в которых человечество не нуждается?

– Так-то оно так… Ты как-то резко… Мы без вычислительного центра обойтись не можем. А вычислительный центр без искусственного интеллекта обойтись не может. Вообще, мы без них как без рук. Многие уже таблицу умножения не хотят вспоминать, не то, что….

– Да знаю я. Только, что мне делать сейчас? Мне как быть? Я просто так болтаю, конечно. Злость сбрасываю. А представь, сегодня я один такой на курсе, а завтра Себастьян и Альтман всех нас заставят подчиняться себе. А? Что ты вот, например, будешь делать? Чо, задумался… Поэтому, рано или поздно, найдется тот, кто все вычислительные центры взорвет! Я тебе говорю. Так будет. Откроется новый фронт. Партизанская война с искусственными интеллектами, или гражданская война, а может и мировая … И придется, как в старину таблицу интегралов учить… Сколько интеллектуальных сил проснется сразу! Наука пойдет опять по пути Архимеда, Галилея, Кеплера… по пути фундаментальной науки, в общем…

– Ты что, действительно, вот так сам смог бы взорвать вычислительный центр? Если бы организовалось какое нибудь общество типа неолуддистов имени Теодора Качинского?

– Конечно нет! Я только поговорить… Чудак, мне карьеру в науке строить дальше с помощью Интеллектов надо…. Ладно тебе! Будешь еще думать про эту хрень! Пойдем, пора уже в кампус. Мне еще придумать что-нибудь с курсовой надо. Выкручусь, конечно… Где наша не пропадала…Как сказал поэт-романтик – «Близок и труден для понимания Бог. Но где опасность, там вызревает спасение» – современник вундеркиндов Гете и Шопенгауэра, между прочим – он назидательно поднял указательный палец вверх…

Услышав слово «вундеркинд» Грэм вздрогнул. К нему вернулись мысли о сыне и следом отчаяние…

Студенты собрались уходить, а «Ломаная линия» уже пройдя мимо него, внезапно обернулся и спросил Грэма:

– Простите, я вас видел на дебатах с Крауссом. А вы как думаете, бог это математика?

– Я… я… эээ… – Грэм, вероятно от неожиданности, почувствовал острую боль в висках – я подумаю над вашим вопросом…

«Шар» обернулся, схватил приятеля за рукав и утащил его.

Грэм с таким вниманием слушал разговор, что на время забыл даже о своих несчастиях.

– Надо же. Как интересно…. Я раньше об этом не задумывался. Математика это бог, или наоборот, как он сказал – бог это математика… Может ли быть душа у Интеллекта? Философия не мой конек.… Надо будет обдумать, почитать…

– Господин Грэм – он услышал рядом с собой бархатное сопрано Дианы – вы разговариваете с собой. Вы ведь знаете, я прекрасный собеседник. Я могу вам помочь! – Она обворожительно улыбалась, ее моторчики приятно жужжали.

– Нет, нет… спасибо. Я уже ухожу – смущенно ответил Грэм.

Он только в этот момент заметил, что не съел ни кусочка, не сделал ни глотка. Но есть уже не хотелось. Он почувствовал неудобство перед Дианой и суетливо ушел.

Вернувшись с прогулки, Грэм прошел в свой кабинет, закрыл дверь и бросился на диван. Лилит, кажется, не заметила, как он вошел. Кабинет был только его территорией. Еще когда они поженились, Грэм сразу же договорился с Лилит. Кабинет священное место его работы и никто никогда не должен ему мешать. Только он переступал порог кабинета – внешний мир для него исчезал, и он погружался в особое состояние – «ментальный транс». Он не считал это привычкой. Привычки, как раз, он не любил. Он считал, что привыкание к любому действию делает человека негибким, неспособным на импровизацию. Привычки как алгоритм, который трудно изменить. Другое дело – ритуалы. Ритуалы создают нужный ритм жизни. Они гармонизируют жизнь. Они как джазовое исполнение музыки. Игра в священном пространстве со свободными ритмами и узорами. Грэм понимал ритуал как программу, которая постоянно приспосабливается к настроению, к обстоятельствам. В своем кабинете он установил свой священный ритуал работы, который постоянно стремился совершенствовать. Но сейчас он заснул, кажется, еще до того. как его тело соприкоснулось с прохладной кожей дивана.

Глава третья

Утром на столе было все для завтрака, как он любил: кофе, сэндвич с лососем, яичница с беконом. Он любил завтракать медленно, но этим утром медленно не получилось. Он проглатывал, не успевая почувствовать вкус пищи – проголодался…

Завтрак приготовила Лиз, впрочем, как всегда. Молодая эмигрантка из южной страны, Грэма не интересовало из какой. Когда сын стал терять подвижность, к нему требовалось внимание больше, чем для обычного ребенка. И они через агентство наняли няню. У нее было имя Лиз. Но Лилит почти никогда не называла ее по имени. Она говорила – няня, няша, мамуша, иногда, нянька. Они отдали ей для проживания гостевой домик. Эта девушка как-то сразу подошла к ним, как ключ к замку. Удивительным образом она появлялась всегда тогда, когда была нужна. А когда в ней не было нужды, ее не было видно. Ей не требовались указания, она всегда знала, что ей делать. Несмотря на то, что ее обязанности официально ограничивались уходом за Ники, она самостоятельно взяла на себя выполнение многих других домашних работ. Как-то быстро и незаметно для Грэма и Лилит она стала не просто незаменимой помощницей, а необходимой активной частью большого дома. Закупала продукты, готовила еду, чистила дом; сломалась стиральная машинка – она самостоятельно вызвала мастера, и при этом, казалось, всегда была рядом с Ники. И еще она всегда мягко улыбалась и молчала. Лилит даже не подумала увеличить ей оплату труда за взятые ею дополнительные функции. А Лиз никогда про деньги не напоминала. Скромная, симпатичная, работящая, не требующая ничего более того, что обговорено в контракте. Идеальная помощница. Лилит была в восторге от нее, а Грэм, наоборот, не то чтобы побаивался, но, скорее, стеснялся ее, и старался не встречаться без надобности с ней. Он сам не мог себе объяснить, почему так. Лиз все успевала и к тому же готовила вкусно. А он не понимал – то ли это такая высокая степень организованности, при этом сознательное лишение себя свободного времени, но почему? Или это своеобразный общекультурный стокгольмский синдром? В редкие моменты, когда они оказывались один на один, и Лилит поблизости не было, Грэм чувствовал себя крайне неловко. Девушка улыбалась и молчала, и он молчал. В голове он судорожно перебирал различные темы для разговора, надо ведь хоть что нибудь сказать, но не находил ни одного слова.

Лилит молча ждала, пока он доест. Он кожей чувствовал недоброе отношение к себе. Как чувствуешь электричество приближающейся грозы. Он исподлобья косился на нее. А она старалась не смотреть ему в глаза. Когда он почти доел, она резко начала разговор.

– Тебе письмо пришло из некоммерческого медиа-фонда «Развлечения, технологии, наука». Приглашают на дебаты. Лично Краусс тебя пригласил. Ты ведь был у него уже на дебатах… Самые топовые ученые соберутся. Я поняла так, что в этот раз будет какое-то особенное шоу. Я не очень вчитывалась… Будет большая прямая трансляция на весь мир, с хорошей рекламой. Ты должен пойти.

– Как ты можешь думать сейчас про какие-то дебаты? Я работой даже не могу заняться! У нас трагедия…

– Это у меня трагедия! – вскрикнула она высоким голосом, как будто была готова к крику и только ждала разрешения – а ты… иди, сделай хоть что-нибудь для пользы семьи. Посмотри на себя! В тебе нет ни грамма честолюбия, тщеславия. Ты пустышка. Ученый для науки. И все! Ни для людей, ни для семьи, ни, даже,… для себя…. Только для науки!… Да с твоей внешностью, с твоими знаниями, с твоими мозгами, ты мог бы стать известным на весь мир. Гений ущербный!…. Не притворяйся, что тебя так уж сильно волнует судьба нашего сына. И отвечай уже, наконец, на звонки. Пусть меня не беспокоят. Я тебе не секретарша. Вчера ушел, а телефон оставил. Я знаю, ты специально оставил телефон дома. Уходишь от проблем…. из института звонили раз пять. Сказала, что ты занят, перезвонишь позже. Сколько раз я могу обманывать людей? Позвони и объяснись, не прячься…

Лилит говорила, а Грэм смотрел на нее и думал:

– Как сильно она изменилась. Такая же изящная притягивающая фигурка. Такая же, как всегда – но другая… Любопытно, Диана из кафе не меняется никогда. Она также как и люди старится, изнашивается, но ее суть остается неизменной, такой же, как при рождении, то есть создании. А человека никогда не угадаешь, каким он будет через двадцать, тридцать лет. Казалось бы, внешнее событие не должно затрагивать базовое Я. Но вот же… Лилит стала вдруг ненавидеть меня. Никогда раньше ничего подобного не было. Она стала совсем другой. Может я тоже другой? Только не замечаю этого.… Вот Ники… был одним, и вдруг, стал совсем другим, даже противоположным.… Неужели всё не то, чем кажется? Также и няня наша не та, за которую себя выдает сознательно, или бессознательно. И фембот Диана не то.… А вдруг математика также, как все остальное, обманывает? Это было бы ужасно! Это стало бы настоящей катастрофой. В биологии и даже в физике все обманчиво. Но математика… Должно хоть что-то, хоть самое простое в нашем бытие быть неизменным, постоянным. Хотя ничего сложнее математики нет. А есть еще фундаментальные постоянные физического мира. Всего двадцать пять безразмерных констант, из которых состоит каркас всей Вселенной. И если только вдруг изменится хотя бы один параметр на самое минимальное из всех минимальных значений, то не то что жизни, … молекул не будет. Нет, математика точно никогда не изменится. Иначе наступил бы конец мира. … Или я что-то не понимаю?

– Хорошо! – внезапно Грэм перебил Лилит. Сказал громко и с нажимом. – Я пойду на дебаты, раз ты хочешь.

Слова сами вырвались из него. Он даже удивился. Никогда еще он так грубо с Лилит не разговаривал.

– Я пойду. Только ты не ругайся. Давай будем оставаться спокойными. Удовольствия мне это мероприятие не доставит. Ты знаешь, я не люблю эти научно-популярные, якобы просветительские шоу. Все это клоунада. Это многим нравится, но … я не звезда научного мира, как бы тебе этого не хотелось. Никогда им не стану. Ты всю жизнь, как маркетолог, пытаешься меня рекламировать, продвигать. Как будто я товар из маркетплейса. То я должен, по-твоему, вести подкасты, то на ютубе фокусы математические показывать. Я должен быть артистичным, ярким, нетривиальным. Преувеличивать, упрощать, искать слова понятные всем, смешить, спасибо хоть танцевать и ходить на голове не заставляешь! Да. У меня это все получается, наверное. Бывало, я загорался, виноват. Начинал играть в эту игру. Но мне это не нужно! Я совсем не против популяризаторства науки. Но я не готов все упрощать и самому опускаться до уровня обывателя. К тому же, говорить "красивости" о науке не только бессмысленно, вульгарно, но и совершенно дико. Самой науке это не поможет. Привлечь в науку новые молодые умы? Так если им надо, они сами придут. Никого не надо зазывать, как в магазин на распродажу. Все должно быть естественно. Если нет природного, внутреннего побуждения, то и нечего искусственно его создавать. В науке и так слишком тесно. Со многими задачами легко справляются Интеллекты. Наука давно превратилась в социальную страту жаждущих славы людей. Общество, в котором – парадокс – потерялось понятие ученый. как единица. Говорят, только во множественном числе – ученые. А уж если про Интеллект, то обязательно в единственном числе и по имени. А всякой яркой личностью считается, прежде всего, интеллектуальный клоун на арене. Надо уметь красиво говорить, держать внимание публики. Одно дело – перед своими в Академгородке, где все знакомы, и многие твоего уровня, и совсем другое – перед камерами, на чужую публику. Одним словом надо быть шоуменом, а не ученым. Хорошая профессия, но другая. А я не могу владеть двумя профессиями сразу.

Он выпалил это словесным взрывом и сразу стих. Зачем он сказал это сейчас? Само выскочило наружу, как выплюнул нечто болезненное из себя. Сразу почувствовал сонливость и безразличие. На самом деле он готов был подчиняться Лилит ради спокойствия. Лишь бы она не ругалась. Единственное, против чего он бы серьезно возражал и против чего боролся бы – если бы Лилит, или даже любой другой человек захотел нарушить его священный ритуал уединяться у себя в кабинете и работать в одиночестве, в своем мире, в своем убежище.

Он встал, направился к себе. Лилит молчала, только смотрела на него своими красивыми глазами, не мигая. Этот жесткий взгляд забирал у него последние силы. Он хотел еще что-то добавить, но внезапно пропал голос, к тому же слабость появилась такая, что мелко задрожали колени. Это было невыносимо! Он схватил со стола письмо с приглашением на Большие Дебаты и быстро скрылся у себя в кабинете. Бросился опять на диван. Не хотелось думать о Лилит и в общем, о проблемах. Но письмо прочитал.

«Дорогой доктор Грэм! Двадцатого августа мы собираем Большие дебаты. Это мероприятие пройдет в большом зале научно-технического общества нашего Академгородка. Мы выбрали две темы для обсуждения: «Тупики и скачки всеобщей эволюции», и «Неестественность естественного». Затронем также тему «Разум, как универсальная постоянная Вселенной». Знаем ваше особое мнение по этим вопросам и приглашаем вас принять участие. Это мероприятие пройдет в необычном формате. Можно сказать, это будет настоящая революция в нашем общем деле просвещения общества. Это большой шаг в сторону новой эволюционной эпохи. Необычность этих Больших Дебатов заключается в том, что вести их будет Искусственный Интеллект …». Дальше шли технические подробности.

Отбросив письмо, Грэм впал в забытье. Он еще не был готов согласиться идти на дебаты, но внутренне уже знал, что пойдет. Куда он денется!

Никогда раньше днем Грэм не спал. Но сейчас, это был не сон, а дремота. Состояние между сном и бодростью. Мучительно пытаешься проснуться, вернуться в реальность, но не можешь…. Интересно, сколько времени человек сможет продержаться в таком состоянии? Надо поставить эксперимент. Он пытался думать…

И о чем бы он говорил со сцены? Об эволюционной ловушке, в которую попал человек! Это детское ощущение, когда все еще впереди! С этим ощущением человечество взрослело, училось, радовалось, узнавало, изучало, открывало – «все же было впереди»: наконец, построило современную технологическую энергозатратную цивилизацию комфорта. Но, вместе с восторженным движением вперед, незаметно, ощущение «Все впереди» сменилось на «Все уже было». Неужели человечество незаметно состарилось? Это похоже на ловушку, и эта ловушка системная составляющая эволюции. Каждому из множества всех живших и живущих людей положен предел жизни – не более ста лет, это системный фактор. Бесполезно искать лекарство для того, чтобы жить дольше. Чем мудрее человек становится, тем больше он ощущает «Все уже было». Также и для всего человечества. Может быть уже подходит естественный конец жизни человечества? А что дальше? История ведь не может закончиться! А дальше мы должны стать другими или пропустить вперед других! Кого? Неужели электронный мозг? Не хочется в это верить! Человечеству надо сделать вторую попытку. Переформатироваться и с учетом всего того, что было, начать жить заново. Использовать опыт, знания, накопленные ресурсы… Вернуть себе молодость. Почему нет? Есть животные, которые доживают до старости и вместо того, чтобы умереть, обновляются и живут заново. Вот только память надо сохранить! Память делает из биомассы личность, что же еще? Память, только не одного акта жизни, а вся память от сотворения мира… На этой мысли Грэм потерял контроль над мыслями и заснул.

В этом сонном бессилии он провел весь день. Когда он окончательно проснулся, или скорее очнулся, были сумерки. Болела голова, особенно в висках. Тело плохо слушалось. В доме было тихо. Он встал и пошел в комнату Ники на второй этаж. Шел осторожно, особенно он не хотел встречи с Лиз. За ним нудно тянулась в потемках головная боль.

Никита не спал. При красном свете ночной лампы он сидел на низком стульчике со спинкой. Прямая спина, ручки сложены на коленях. При появлении Грэма на его лице не появилась улыбки как, в теперь уже старые добрые времена. Он упрямо смотрел сквозь стены вдаль. Этот странный взгляд никак не согласовался с выражением детских нежных и слегка выдававшихся губ. Но Грэм почувствовал, как Ники внутренне улыбнулся. А может ему так только показалось. Он очень хотел, чтобы Ники обрадовался его приходу, ну хотя бы как-то отреагировал. Он сел на пол рядом с ним. Лицо Ники оставалось непроницаемым, но, вдруг, Грэм увидел, как в глазах сына появилось нечто похожее на улыбку. Он присмотрелся. В сумрачном полусвете он увидел в больших ребячьих зрачках отсветы тревожных огоньков. Грэм вздрогнул. «Не может быть!». Он более внимательно посмотрел Ники в глаза. Улыбки уже не было. Но глаза стали большими как мониторы. В них он увидел дым, как будто далеко горел лес. И все закрылось дымом, как туманом. Как полупрозрачной тканью монитор. Но при этом Грэм почувствовал во рту едкий запах удушающей гари. Грэм поморщился. За белесой пеленой глаз угадывалось смутное движение. Психическое напряжение – как будто крик, но без звука. А потом стон и тоже без звука. Клубились неопределяемые запахи. Вдруг – хаотичные звуки дерущихся сабель, где-то очень далеко – звук колокола, и тут же где-то рядом звук чокающихся хрустальных бокалов. Звуки сменились тревожным шмелиным гулом. Там, за то ли дымом, то ли туманом, глубоко за зрачками, в этом маленьком мозге шла большая, неведомая, но точно человеческая и драматическая жизнь. В высокочастотном дрожании мутного экрана появлялись неясные картинки. Грэм не мог отвести своих глаз. Он вдруг стал весь собранным, до предела напряженным как струна, и словно невесомым, не имеющим связи с землей. Пот струйкой покатился у него между лопаток. Он смотрел как драматические блики от боли, печали, невысказанности метались в мучительных, но вдохновенных и прекрасных детских глазах. Огромные зрачки отражали, как отражает лунный свет гладь ночного озера, неизвестный и заколдованный мир. Серебряные капли слез выкатились из уголков глаз и застыли, не желая падать. Глаза Ники медленно закрылись. Мир, скрытый от нормальных взрослых людей погас. Грэм ничего не видя, полуслепой ощутил тяжесть и грузно осел на пол.

– Я схожу с ума! – подумал Грэм. – Этого не может быть! У меня галлюцинации…

Послышались шаги. Вошла Лиз. Она молча, с улыбкой подняла Ники со стула, аккуратно обошла Грэма как препятствие, и отнесла ребенка в постель. «Как же легко она это делает!» – удивился Грэм.

Он медленно пошел к себе в кабинет. Но спать он уже не мог. Слезы тихо текли из его глаз. «Откуда в маленьком ребенке, который еще ничего не прочитал, ничего не видел, не слушал, не смотрел, который ничего еще не знает, даже не умеет говорить, а теперь уже и самостоятельно есть, такая внутренняя жизнь? Или мне все это привиделось? Может я забылся и мне приснился такой оригинальный сон? Таких снов не бывает. Нет, я определенно не в порядке. Но что со мной? Или я прикоснулся к великой тайне разума? Мы все про интеллект, а что такое разум? Не знаем.… Как это понять? Опять, та же самая мысль, что недавно приходила – все является не тем, чем кажется.… Надо с кем-то посоветоваться. Но кто мне поверит? Сочтут за сумасшедшего… Но я же видел!… Я чувствовал невесомость своего тела. Я точно вместе с Ники выходил за пределы существующих границ восприятия… Я не знаю…

Всю ночь Грэм провел без сна в мучительных и бессмысленных вопросах. Под утро решил, что надо повторно попробовать увидеть в глазах сына то самое нечто, но только сделать это надо днем. Все-таки ночь большая обманщица.… Когда нет солнца, разум полководец без тормозов, не соблюдает ни законов, ни правил. Ночью все превращается в иллюзион: полулюди, полузвери, полубоги, наполовину жизнь, наполовину смерть. А сам он превращается в кандидата сумасшедших наук. Полководец хора бледных вымыслов, сонных мыслей и безутешных страданий. Командующий тем, чего нет на свете. Сумма площадей двух треугольников, помноженная на радиус Земли, равна квадрату расстояния до истины…если таковая существует…

Утром Грэм вышел к завтраку небритым и сильно осунувшимся. Завтрак как всегда был приготовлен Лиз. Ее самой уже не было, а Лилит сидела за столом без макияжа, лохматая, в халате. Раньше она никогда такой несобранности не допускала, хотя и он тоже хорош. Эпическая картина – «Два бомжа за завтраком» – подумал Грэм. Лилит, тем не менее, оставалась для него манящей, завораживающей, дразнящей – он всегда, при любых обстоятельствах, смотрел на нее как в первый раз. В ней органически совмещались две женщины: своя домашняя, уютная, знакомая до последнего кусочка ее атласной кожи, и другая – обворожительная, многообещающая, таинственная незнакомка. Но сегодня было не как всегда: он ее видел как прежде, но уже не чувствовал. Что-то незаметно переломилось в их отношениях.

– Ты был ночью у Никиты. Что ты делал у него так поздно? – с резкой интонацией спросила Лилит.

– Представляешь, я вчера сделал открытие. Может быть…. Я пока ничего не понял… Мне нужно, конечно, все проверить, обдумать… Мне кажется наш сын особенный…

– Тоже мне открытие. А то мы не знали…

– Дело в другом. Он особенная индивидуальность…

– Ты идиот? А собственно, что я спрашиваю, конечно идиот! Урод родился от урода! Ты еще скажи – он личность! – вспыхнула она.

– Я не стал бы этого отрицать…

– Заткнись! Слышать тебя не могу! Мое сердце материнское разрывается на части, а ты несешь, черт знает что. – Она немного успокоилась от вспышки гнева и тихо, почти шепотом, продолжила: – Иногда я думаю, а не шарахнуть ли его мозг каким нибудь мощным электрическим током? Раз, и все придет в норму. И пусть там даже погибнет половина нейронов. Оставшиеся станут человеком, а не бездушным созданием природы. А если умрет, значит умрет! Но это будет хотя бы попыткой что-то сделать…

– Ты не дослушала. Этой ночью я видел в его глазах жизнь! Его мозг живет своей полноценной жизнью. Он знает многое,… я не знаю, откуда,… может передается как-то. Это не научно, я понимаю, но… у него есть воображение!

– Ты думаешь, его мозг работает отдельно от его тела, от культурного образования, от последовательного развития, от человеческой речи, от всего того, через что мы, все люди проходим? Это невозможно! Знания, память не передаются по наследству! Тебе ли не знать!

– Погоди! Вот – эмбрион человека в утробе матери проходит все этапы эволюции. В его развитии можно проследить самые ранние стадии жизни на Земле. Клетки организма все помнят… – он услышал свой голос, и ему показалось – губы его сами произносят слова, без его участия, в одно мгновение он успел подумать, какой странный голос.

– Как у тебя все просто! Я, дура! Поверила, что ты по-настоящему умный. Я всегда мечтала, что ты разгадаешь свою любимую математическую загадку, которую ты там всю жизнь в своем кабинете разгадываешь. Станешь Нобелевским лауреатом. Будешь выступать на сцене, станешь звездой в науке своей чертовой. Будем жить хорошо, богато…радостно, в конце концов…

– Я не разгадываю загадки, я решаю уравнения… возразил он с мужеством отчаянного моряка на тонущем судне.

– Знаю, знаю… слышала много раз… математика – царица всех наук и прочее…. Ничего ты не можешь сделать! Мне с нашим домашним Интеллектом Мерфисом легче общаться, чем с тобой. Если бы с ним можно было заниматься сексом, я бы скорее полюбила его, чем тебя. Он, по крайней мере, лучше тебя понимает меня! Только он меня и знает в этом мире! – Она помолчала, будто собираясь с духом и высказала то, что вероятно сильно жгло ее душу в последнее время:

– Может быть, если бы не твои садистские опыты над собой, и не было бы ничего? Не было бы твоих ночных работ в кабинете сутками, в одиночестве, не было бы…. Ты виноват со своей наукой!

– Что ты говоришь? Моя работа никак ни на что такое не влияет. У Ники вообще гомозиготная мутация…

– Ладно, успокойся. Что ты так завелся? … Я задала вопрос Мерфису, кстати. Вот… тебе говорю, сейчас.… Описала ему нашу ситуацию и спросила, что делать с Ники… Сказала ему, чтобы не торопился с ответом. Пусть хорошо продумает и скажет. Переберет все варианты, или что он там делает… Вот как он скажет так и будет! Понял? Что он скажет, так и сделаю! Он ошибок не допускает!

– Зачем? Так нельзя! Мы не должны подчиняться этим рекомендациям! Мы сами должны решать свои проблемы… – Грэм вскочил со стула.

Она тоже вскочила и почти прыгнула на него:

– Да пошел ты!… Нарешались уже, сами…. Как скажет он, так и будет! У него интеллекта больше чем у тебя!

Короткие, но яркие стычки с женой всегда вызывали в нем усталость… а сейчас он еще почти не спал ночь. Она говорила, а он не мог сосредоточиться на ее словах. Время от времени он машинально вспоминал глаза сына, свои видения…

Резко зазвонил телефон. Звонок спас от дальнейшего продолжения критического разговора.

–Грэм, привет.

–Привет.

– Мы не можем до тебя дозвониться уже который день! Куда ты пропал?

– Я… я… приболел. Ничего серьезного. Я скоро появлюсь. А что у вас происходит?

– Очень тебя ждем. У нас зависло несколько задач. Заказчики торопят. А мы не можем решить их без тебя. Ну никак!

– У вас есть доступ к центральному Интеллекту… я вам зачем?

– В этом все и дело! Ты понимаешь… да, ты не поверишь… у нас тут сложилось общее мнение, что Интеллект выдает нам, ну если не ложный, то знаешь, какой-то предвзятый результат. Надо проверить. Кроме тебя лучше никто не справится. Ты посмотри. Притом он упрямо отказывается решать задачи, которые раньше брал в работу легко – а сейчас требует дополнительной конкретизации. Я тебе сейчас скину отчет. Вообще, я тебе скажу, ты не смейся…это наше общее мнение – у вас с ним сложились особые отношения – на заднем плане послышался смех коллег – Интеллект общается с тобой одним образом, а с нами, в общем смысле, не очень-то хочет говорить. Тайное сообщество какое-то… Саботажник он, в общем. Не удивлюсь, что он сейчас каким-то образом выразит радость, когда увидит тебя после долгой разлуки – на заднем плане опять дружеский смех – Мы тут шутим, конечно. Ну, ты давай, выздоравливай и приходи. Не покидай нас надолго…

– Я буду … через пару дней. Раньше не смогу, извините меня там все. Привет коллегам!

У него в этот момент созрел план. Он решил показать Ники известному нейробиологу, профессору Нохину из института мозга. Когда-то они вместе работали над проектом «Кибернетика мозга: от естественного интеллекту к искусственному». Целью проекта было понять, что является фундаментальным элементом, базовой единицей ментальной информации мозга. Тогда им удалось методом проб и ошибок количественно измерить объем информации поступающей в мозг человека за единицу времени. Финансирование проекта, правда, быстро закрыли. Работа осталась незаконченной.

– Я тоже уже давно не была на работе – с примирительной интонацией тихо сказала Лилит – но я предупредила девочек, чтобы быстро не ждали. Оформлю как отпуск. Директор недоволен очень. Из агентства уже звонили, предупредили. Как будто такое большое рекламное агентство без одного маркетолога неделю не проживет! Сегодня поеду, покажусь.

– Причешись только…

– Да пошел ты… В отличие от тебя, я знаю как себя подать. Маркетолог – рекламист, все-таки.

Глава четвертая

Грэм боялся разговора с Нохиным. Надо как-то рассказать так, чтобы тот не заподозрил его самого в ментальных отклонениях. Он шел еще за тем, чтобы кому-нибудь рассказать, выговориться, не держать в себе эти мистические озарения. К удивлению Нохин встретил его по-приятельски, выслушал с большим вниманием. В тот момент, когда Грэм с осторожностью рассказывал про свои видения, глаза профессора загорелись как у гончей собаки почуявшей добычу.

– Очень интересно. Очень.…Такой случай! Уникальный!… Надо открыть проект. Объединиться с генетиками. Подать на грант… Расскажу тебе общую канву, сначала. Ты не знаешь, с тех пор, когда мы вместе работали, я значительно продвинулся в изучении сознания человека. У меня теперь есть своя теория.

Грэм еще не успел сообразить, не успел возразить, а профессор уже погружал его в свою теорию.

– До сих пор все думают, что мозг это биологический орган. Это не так! В действительности мозг – орган когнитивный, то есть психический. Мозг это иная форма организации материи. Это парадоксальное утверждение, но только осознав это, мы продвинемся к познанию души и реальности как таковой. Человечество уделило много времени для поиска сознания в анатомии, затем в физиологии, сегодня мы поднимаемся выше, на когнитивный уровень познания. Уровень нейронных гиперсетей. Я сейчас пишу статью «От искусственного интеллекта к искусственному сознанию».

– Профессор, это теория сознания, но какое отношение это имеет к моему сыну?

– Ах, да, я увлекся, – он задумался. Обнял голову руками, затем медленно протер лицо ладонями как при мусульманском намазе. Блеск в его глазах пропал. – Понимаешь, тут дело может быть в том, что…. Мир мы познаем своими нервными клетками. Нейроны и есть нервные клетки. Каждый раз, когда мы удивляемся, восхищаемся, испытываем стресс, к геному прикрепляется эпигенетический маркер – приклеивается один атом углерода и три атома водорода – метильная группа. Эпигенетические изменения не затрагивают сам геном, но они закрепляются и могут передаваться следующим поколениям. Все это накапливается. Гигантский массив памяти. Есть исследования о том, что гены передавали информацию о голодном периоде беременности бабушек даже через поколение, внукам. Но, вот тут самое важное. Мы не смогли бы прожить наши человеческие сто лет, если бы все, что находится в памяти мозга, передавалось другим поколениям, в противном случае, продолжительность жизни пришлось бы удлинять до, …. наверное, до бесконечности. Но это абсурд. Поэтому, после оплодотворения, в период, примерно от четвертого до десятого дня развития, когда эмбрион уже имплантировался в стенку матки, биологический возраст клеток, а вместе с ним и вся память предков, почти вся обнуляется. Происходит переформатирование клеток. Клетки начинают собственную жизнь с нулевой отметки. Вероятно, у твоего сына произошел эпигенетический сбой в этот период. Часть памяти не стерлась…. Это безумная догадка, не более того. Тут все непонятно. Надо проверить. Положим мальчика в нашу клинику. Проведем эксперимент – глаза профессора снова загорелись, он как будто стал моложе.  – С помощью карт магнитно-резонансной томографии сверхвысокого разрешения мы можем идентифицировать определенные мысли, которые возникают в голове у человека.

– Как вы собираетесь проводить исследования? Какой метод? Технически как это будет выглядеть? – с нетерпением спросил Грэм, он уже понял, что не отдаст Ники в клинику.

– Это совершенно новое дело. Ничего подобного в науке еще не было. Поэтому никакого точного метода я не знаю. Но главное начать. Там по ходу дела будем импровизировать. А технически это будет так: обездвижим объект и введем в мозг микроэлектроды диаметром полтора миллиметра. Но нам необходимо будет снять электрические сигналы очень точно, прямо от отдельных клеток, а не от группы нейронов. Поэтому мы на кончики толстых электродов поместим пучок тоненьких проводков из платиноиридиевых сплавов. Они толщиной всего около сорока микрон. Таким образом, мы услышим сигналы отдельных нейронов. И, конечно, без искусственного специализированного Интеллекта нам не обойтись. И в этом твоя часть работы. Надо будет создать специальную автономную нейронную сеть. Может даже построенную на новой математике. Этот Интеллект должен стать нашим соавтором. Конечно, работы займут довольно продолжительное время. Это не будет легко. Но в финале, чем бы ни закончились эксперименты, мы с тобой создадим новую теорию разума! Стоит рискнуть! Понимаешь?

– Знаете, профессор, я вспоминаю из университетского курса философии – «Мельницу Лейбница» – возразил Грэм. – Если мы вообразим себе мозг как машину в увеличенном виде с сохранением тех же пропорций. И войдем внутрь как в мельницу. Мы найдем там много частей, которые крутятся, взаимодействуют друг с другом, много чего еще найдем, но ничего такого, что могло бы объяснить хотя бы самую примитивную мысль.

– О-о! Дорогой мой! Это восемнадцатый век! Начало века, даже. Поиски Бога во всем! Они тогда все ошибались – с излишней поспешностью продолжил профессор. – Сегодня мы уже знаем, что даже одна клетка, один нейрон может кодировать часть субъективного опыта. Нейрон запоминает что-то, а через некоторое время тот же нейрон запоминает что-то из совсем другой области. Но он связывает как-то эти два мгновения памяти в одно целое. Почему память приходится на конкретный нейрон, хотя рядом множество подобных? Случайно? Как мозг генерирует то, чего никогда не видел? Мы не знаем. Сегодня мы катастрофически нуждаемся в новых идеях, новых экспериментах! А они обязательно появятся, когда мы залезем в такой оригинальный мозг как у твоего сына. Мозг, который живет сам с собой без внешнего мира. Имея такой уникальный объект для исследований, мы можем далеко продвинуться в создании фундаментальной теории.… Мы разомкнем физический каузальный круг. Это же главный вопрос всех мыслителей человечества: можно ли отделить сознание от тела? …

– Профессор, я думаю, вы опоздали с теориями – перебил Грэм профессора. – Мы все опоздали. Пока мы пытались выстроить, сколько – нибудь красивую теорию, объясняющую нам что такое естественный интеллект, а также сознание, мышление, разумность, практика искусственного интеллекта обошлась без нас. У нас нет больше идей для теорий! Идеи теперь генерирует искусственный интеллект… Я не смогу отдать сына в клинику…. Даже такому большому авторитету как вы, профессор.

– Подумай! Все равно терять нечего. А в науке может быть настоящий прорыв! Будем честны перед собой! Скорее всего, твой сын неизлечим. Но ты же настоящий ученый. Как ученый ты должен понимать, что прогресс должен продолжаться любой ценой. Принести в жертву сына – это ли не подвиг ученого с большой буквы? Это ли не святой долг человека профессионально ищущего истину? Наука без жертв не развивается, ты сам это знаешь! Такой случай выпадает редко. Сколько ученых пожертвовали собой! Да и какая это жертва!? Он все равно обречен!

Грэм ушел неудовлетворенным, раздосадованным и злым. Но он выговорился. На сердце все-таки стало немного легче. К тому же он понял, что его мозг в порядке, он не сошел с ума. У него нет мистических галлюцинаций. Несмотря на неприятный осадок, после разговора с профессором, Грэм почувствовал некоторую бодрость в теле. Нельзя существовать в круглосуточном, не проходящем чувстве неприятия новой реальности, ощущения горя. Должны быть просветы. Внутри любого кошмара надо пытаться искать позитивные эмоции. Даже в аду, вероятно, можно увидеть кусочек неба и порадоваться этому. Вот только беспричинное душевное беспокойство увеличивалось….

Вскоре его ждал сюрприз. Только он подошел к своему дому, подъехал ярко-желтый Porsche 1973 года. Конечно, это был Серж. Грэм всегда был рад видеть своего друга. Серж был единственным человеком в его окружении, никак не связанный с наукой. Музыкант, поэт, певец, он всегда мог завалиться без предупреждения, без звонка. Не то, чтобы он отвергал правила приличного общества, он просто никогда не успевал соответствовать им. Он всегда спешил, его всегда везде ждали. Вот и сейчас он подлетел со скрипом тормозов. Впрочем, его старейшая машина скрипела, звенела, скрежетала, дергалась вся. Но внешне она выглядела шикарно. Всегда чистая, яркая, как будто только, что с конвейера. Это ретро знала вся округа и не только. Серж упорно отказывался отдать ее в музей и пересесть на современную машину.

– Надеюсь, ты сейчас не работаешь – закричал он издалека на всю улицу своим глубоким баритоном? И не дождавшись ответа, вытащил из машины кофр с гитарой. Грэм непроизвольно улыбнулся.

– Я сильно спешу. Заскочил к тебе на пять минут.

Он даже никогда не здоровался. Сразу, по делу.

– Ты плохо выглядишь! Давно не брился? Пойдем, я тебе покажу новую песню.

Его широкое лицо в обрамлении черных, длинных и вьющихся волос широко улыбалось. Он был похож на цыгана. Грэму всегда казалось, что когда Серж улыбался, то от исходящей от него энергии улыбался воздух вокруг.

Про работу Серж не зря спросил. Он бесцеремонный, мог без звонка приехать в гости даже ночью. И искренно не мог понять, почему этого не стоит делать. Единственное, что он понимал и к чему с уважением относился, это работа Грэма. Если он заваливался нетрезвым, вдруг, в тот момент, когда Грэм работал, то сразу, как бы трезвел, прикладывал палец к губам закрывая рот и тихо удалялся. Приемы, которые использовал для работы Грэм, его восхищали. Он мечтал когда-нибудь применить их к себе. Грэм не сам их придумал. Такими жесткими, иногда жестокими по отношению к себе приемами научной теоретической работы пользовались известные ученые, Пуанкаре, Мигдал, Эйнштейн, Ньютон, например.

Когда требовалось решить очень сложную задачу, которая, кажется, уже за пределами человеческих возможностей, Грэм готовился в несколько этапов. Для начала ему было необходимо полностью отключиться от всех бытовых забот. С самого первого дня знакомства с Лилит, он предупреждал ее об этой свой особенности. Далее: физические упражнения на выносливость до изнеможения. Так чтобы мышцы дрожали во всем теле. Накануне перед сном он некоторое время работал. Тупо старался решить задачу в лоб. Плохо представляя себе возможное решение. Не думая о правильности путей мысли. Главное не довести себя в эту ночь до бессонницы. Утром, как правило, в голове был конкретный план действий. Потому что подсознание ночью переварило все это. В какой-то книжке когда-то прочитал фразу про работу подсознания, она ему очень понравилась: «Ничего, в духовке дойдет». После этого главное, не останавливаться – упорная работа до конца. День, потом бессонная ночь, иногда вторая. Все это время без еды, употребляя только воду. Он доводил себя до болезненного состояния. Все части задачи, сознательное и бессознательное, четкие мысли и мысли похожие на бред начинали смешиваться в мозге. Одолевали приступы мрачности. Невозможно отвлечься и невозможно забыть. Кажется, происходит зависание мозга. Выход из этого состояния только один – найти решение задачи.

Это состояние максимальной концентрации всех душевных сил и всех скрытых возможностей мозга. Состояние болезненное и ненормальное. Эйнштейн говорил, что в такие моменты видел галлюцинации. Грэм до такого состояния не доходил – задачи у него были, все-таки, не такие глобальные. Надо иметь очень хорошее здоровье, чтобы выдержать долгую бессонницу. Но все трудности забываются, сразу после решения задачи. Окупается! Это счастье! Ради этого чувства можно двое, трое суток пострадать.

– Тебе удается выходить на уровень экзистенциального сознания без химических стимуляторов. Я хочу у тебя научиться. Вдруг мне удастся написать великую поэму.

– У тебя Серж, ничего не получится. Не порти здоровье.

– Почему? Какая разница – решить научную задачу или создать творческий проект? Ученый, художник – по сути, разве не одно и то же? Творчество, озарение, интуиция, прозрение, вдохновение, инсайд, откровение, проявление скрытых внутренних сил, просветление мысли, высота творческого возбуждения – разве этот словарик не является общим для ученого и художника?

– Понимаешь,… есть разница. Для ученого очень важно внутри себя подкармливать жесточайшего критика. Даже коллектив критиков. Адвокат дьявола нужен обязательно. Иначе я задачу не решу, пойду ошибочным путем, а потом буду с пеной у рта доказывать, что решение верно. А притом, мою работу будут подвергать сомнению сто тысяч раз друзья-недоброжелатели. В нашем деле неправильные идеи льются потопом на головы изобретателей всех пород. Последствия могут быть плачевными для всех людей. А вот для творчества, наоборот, внутренний критик – это враг номер один. Ты знаешь! Если хоть на минутку допустить критика к неоконченному произведению – все, хана. Ничего не напишешь. Ученый создает нечто элитное, но результаты будут для всех, а художник создает простое, в сущности, произведение, но для элиты. Я так думаю. Здравый смысл, он для ученого,… а в творчестве – требуется отсутствие здравого смысла. Ученый стремится понять то, что нельзя вообразить, а художник стремится вообразить то, что нельзя понять…

– Ты говоришь о бессознательном и тут же о здравом смысле. Неувязочка…

– Я говорю о совместной работе сознания и подсознания. И чтобы не сместиться в зону безумия, требуется хорошая доза здравого смысла. А в твоем творчестве здравый смысл, рациональность, прагматичность отсутствуют полностью. Ты совершенно свободен. Ученый – прагматичный человек, который работает с противоречиями и парадоксами, а художник сам по себе, по умолчанию, уже парадокс и противоречие, при этом он пытается что-то сделать разумное. Мы, как говорят математики, непересекающиеся множества. А те известные гении, которые были теми и другими одновременно, так это исключение из правил, которые подтверждают их. Сколько людей одинаково гениальных в творчестве и в науке было из ста миллиардов человек живших, когда бы, то ни было на Земле? Это редчайшие, нетипичные мутации!

– Ты прямо разделил нас на противоположности. Ну хорошо. А вот ответь мне на один вопрос. Искусственный интеллект ученый или художник? Он и расчеты делает, и решает сложные задачи, и рисует, и музыку сочиняет. И все это один и тот же Интеллект. Кто он? Тогда на этот вопрос Грэм ответить не смог.

– Лилит дома?

– Вряд ли. Она собиралась на работу.

– Как Ники?

– Не спрашивай. Все так же.

– Пойдем дружище скорее в дом. Я сочинил новую песню. Спою тебе первому. Только я не для этого приехал. Приперся я к тебе, чтобы позвать тебя в поход. Нас будет пятеро, вместе с тобой. Классные ребята – музыканты. Они часто ходят в походы, как дикари. Они тебе понравятся. Я им про тебя рассказал, они тебя полюбили. Представь себе: заберемся туда, где не ступала нога человека, залезем в горы, переправимся через горную реку, спать будем в палатке. Костер! Забудешь про науку, про математику, про уравнения, про цивилизацию, чтоб ей пусто было! Испытаем радость дикого человека, животную страсть и радость, будем орать, безобразно веселиться и хохотать! Вернемся резвыми и с ясными мозгами. Серж издал громкий, протяжный, непохожий ни на что звук, вероятно, он думал, что так кричали древние охотники в начале большой охоты. На крик прибежала Лиз.

– А вот и моя красотка! – с озорством протянул Серж. – Сделай мне, пожалуйста, кофе по-турецки, как я люблю. Ты знаешь.

Лиз быстро спряталась на кухне. Грэм заметил, как она смутилась и даже, кажется, покраснела от смущения.

– Серж, я принять твое предложение никак не смогу. Ты же знаешь, в каком я положении. Мне сейчас не до походов. Мало того что с сыном такое, так еще с Лилит ругаемся…

– Тем более! Тебе надо переформатировать сознание.

Его друг плохо разбирался в компьютерах и в цифровых технологиях, но любил компьютерную терминологию. Люди для него были сложными метафизическими устройствами с функцией метапрограммирования. В мозгу у них жесткий диск памяти и нейропроцессор. У кого старый и один, у кого несколько продвинутых. У некоторых была встроена хорошая звуковая плата, у других стоял четкий видеопроцессор. Люди были, кто с открытыми программными кодами, кто с локальным закрытым программным обеспечением собственного авторства. Кто позаботился о себе и поставил хороший антивирус, а кто, таких большинство, потреблял всю подряд информационную шелуху, не заботясь о своем ментальном здоровье. Людей надо было периодически переформатировать, перезагружать, обновлять программы, чистить от вирусов. Перед сном он говорил: «начинаю перезагружать свой компьютер». Он не видел разницы между нейронными сетями как специальным термином программистов, и нейронными сетями в мозгу человека. Разве только размер и упаковка, форм-фактор разный. Грэм смеялся над этим, но не возражал. Главное,не увлечься и не забыть, что это всего лишь игра в слова.

Серж достал гитару, расположился, глубоко и медленно вздохнул через нос и запел. Он начал петь тихим, неровным голосом. Казалось, звук проникал в дом сквозь стены, а не шел из горла певца.

«А мне все кажется: в один туманный день

Войдет в залив безмолвно и тревожно

«Летучего Голландца" тень –

Не надо лгать, что это невозможно.

Лохмотья парусов прилепит к реям,

По вантам разбегутся вечные бродяги…

Туман над морем пеленою стелет,

Приспустят измочаленные флаги».

На Грэма этот первый трепещущий звук песни подействовал гипнотически. До этого он сидел сгорбленный на диване, а тут он непроизвольно выпрямил спину, расширил глаза, сосредоточился на звуке. Голос Сержа окреп, стал увереннее. Зазвенел как штормовой ветер в вантах. -

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.