Игорь Северянин
Ананасы в шампанском

Эксклюзив: Русская классик

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Громокипящий кубок
Поэзы

Эта книга, как и все мое Творчество,

посвящается мною Марии Волнянской,

моей тринадцатой и, как Тринадцатая, последней.

Игорь Северянин

Ты скажешь: ветреная Геба,
Кормя Зевесова орла,
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила.

Ф. Тютчев

Я – противник автопредисловий: мое дело – петь, дело критики и публики судить мое пение. Но мне хочется раз навсегда сказать, что я, очень строго по-своему, отношусь к своим стихам и печатаю только те поэзы, которые мною не уничтожены, т. е. жизненны. Работаю над стихом много, руководствуясь только интуицией; исправлять же старые стихи, сообразно с совершенствующимся все время вкусом, нахожу убийственным для них: ясно, в свое время они меня вполне удовлетворяли, если я тогда же их не сжег. Заменять же какое-либо неудачное, того периода, выражение «изыском сего дня» – неправильно: этим умерщвляется то, сокровенное, в чем зачастую нерв всей поэзы. Мертворожденное сжигается мною, а если живое иногда и не совсем прекрасно, – допускаю, даже уродливо, – я не могу его уничтожить: оно вызвано мною к жизни, оно мне мило, наконец, оно – мое!

Игорь Северянин

Одно из сладчайших утешений жизни – поэзия свободная, легкий, радостный дар небес. Появление поэта радует, и когда возникает новый поэт, душа бывает взволнована, как взволнована бывает она приходом весны.

«Люблю грозу в начале мая!»

Люблю стихи Игоря Северянина. Пусть мне говорят, что в них то или другое неверно с правилами пиитики, раздражает и дразнит, – что мне до этого! Стихи могут быть лучше или хуже, но самое значительное то, чтобы они мне понравились. Я люблю их за их легкое, улыбчивое, вдохновенное происхождение. Люблю их потому, что они рождены в недрах дерзающей, пламенною волею упоенной души поэта. Он хочет, он дерзает не потому, что он поставил себе литературною задачею хотеть и дерзать, а только потому он хочет и дерзает, что хочет и дерзает. Воля к свободному творчеству составляет ненарочную и неотъемлемую стихию души его, и потому явление его – воистину нечаянная радость в серой мгле северного дня. Стихи его, такие капризные, легкие, сверкающие и звенящие, льются потому, что переполнен громокипящий кубок в легких руках нечаянно наклонившей его ветреной Гебы, небожительницы смеющейся и щедрой. Засмотрелась на Зевесова орла, которого кормила, и льются из кубка вскипающие струи, и смеется резвая, беспечно слушая, как «весенний первый гром, как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом».

О, резвая! О, милая!

Федор Сологуб

Февраль 1913 г.

I. Сирень моей весны

Очам твоей души

Очам твоей души – молитвы и печали,
Моя болезнь, мой страх, плач совести моей,
И всё, что здесь в конце, и всё, что здесь в начале, —
   Очам души твоей…

Очам души твоей – сиренью упоенье
И литургия – гимн жасминовым ночам;
Всё – всё, что дорого, что будит вдохновенье, —
   Души твоей очам!

Твоей души очам – видений страшных клиры…
Казни меня! пытай! замучай! задуши! —
Но ты должна принять!.. И плач, и хохот лиры —
   Очам твоей души!..

Солнце и море

Море любит солнце, солнце любит море…
Волны заласкают ясное светило
И, любя, утопят, как мечту в амфоре;
А проснешься утром, – солнце засветило!

Солнце оправдает, солнце не осудит,
Любящее море вновь в него поверит…
Это вечно было, это вечно будет,
Только силы солнца море не измерит!

Весенний день

Дорогому К. М. Фофанову

Весенний день горяч и золот, —
Весь город солнцем ослеплен!
Я снова – я: я снова молод!
Я снова весел и влюблен!

Душа поет и рвется в поле.
Я всех чужих зову на «ты»…
Какой простор! какая воля!
Какие песни и цветы!

Скорей бы – в бричке по ухабам!
Скорей бы – в юные луга!
Смотреть в лицо румяным бабам,
Как друга, целовать врага!

Шумите, вешние дубравы!
Расти, трава! цвети, сирень!
Виновных нет: все люди правы
В такой благословенный день!

В грехе – забвенье

Ты – женщина, и этим ты права.

Валерий Брюсов

Вся радость – в прошлом, в таком далеком
                                               и безвозвратном,
А в настоящем – благополучье и безнадежность.
Устало сердце и смутно жаждет, в огне закатном,
Любви и страсти; – его пленяет неосторожность…

Устало сердце от узких рамок благополучья,
Оно в уныньи, оно в оковах, оно в томленьи…
Отчаясь грезить, отчаясь верить, в немом безлучьи,
Оно трепещет такою скорбью, всё в гипсе лени…

А жизнь чарует и соблазняет, и переменой
Всего уклада семейных будней влечет куда-то!
В смущеньи сердце: оно боится своей изменой
Благополучье свое нарушить в часы заката.

Ему подвластны и верность другу, и материнство,
Оно боится оставить близких, как жалких сирот…
Но одиноко его биенье, и нет единства…
А жизнь проходит, и склеп холодный, быть может,
                                                            вырыт…

О, сердце! сердце! твое спасенье – в твоем безумьи!
Гореть и биться пока ты можешь, – гори и бейся!
Греши отважней! – пусть добродетель – уделом мумий:
В грехе – забвенье! а там – хоть пуля, а там —
                                                 хоть рельсы!

Ведь ты любимо, больное сердце! ведь ты любимо!
Люби ответно! люби приветно! люби бездумно!
И будь спокойно: живи, ты – право! сомненья, мимо!
Ликуй же, сердце: еще ты юно! И бейся шумно!

В березовом коттэдже

На северной форелевой реке
Живете вы в березовом коттэдже.
Как Богомать великого Коррэджи,
Вы благостны. В сребристом парике
Стряхает пыль с рельефов гобелена
Дворецкий ваш. Вы грезите, Мадлена,
Со страусовым веером в руке.
Ваш хрупкий сын одиннадцати лет
Пьет молоко на мраморной террасе;
Он в землянике нос себе раскрасил;
Как пошло вам! Вы кутаетесь в плэд
И, с отвращеньем, хмуря чернобровье,
Раздражена, теряя хладнокровье,
Вдруг видите брильянтовый браслет,
Как бракоцепь, повиснувший на кисти
Своей руки: вам скоро… много лет,
Вы замужем, вы мать… Вся радость – в прошлом,
И будущее кажется вам пошлым…
Чего же ждать? Но морфий – или выстрел?..
Спасение – в безумьи! Загорись,
Люби меня, дающего былое,
Жена и мать! Коли себя иглою,
Проснись любить! Смелее в свой каприз!
Безгрешен грех – пожатие руки
Тому, кто даст и молодость, и негу…
Мои следы к тебе одной по снегу
На берега форелевой реки!

Berceuse[1] осенний

День ало-сиз. Лимонолистный лес
Драприт стволы в туманную тунику.
Я в глушь иду, под осени berceuse,
Беру грибы и горькую бруснику.

Кто мне сказал, что у меня есть муж
И трижды овесененный ребенок?..
Ведь это вздор! ведь это просто чушь!
Ложусь в траву, теряя пять гребенок…

Поет душа, под осени berceuse,
Надежно ждет и сладко-больно верит,
Что он придет, галантный мой Эксцесс,
Меня возьмет и девственно озверит.

И, утолив мой алчущий инстинкт,
Вернет меня к моей бесцельной яви,
Оставив мне незримый гиацинт,
Святее верб и кризантэм лукавей…

Иду, иду, под осени berceuse,
Не находя нигде от грёзы места,
Мне хочется, чтоб сгинул, чтоб исчез
Тот дом, где я – замужняя невеста!..

Элементарная соната

О, милая, как я печалюсь! о, милая, как я тоскую!
Мне хочется тебя увидеть – печальную и голубую…

Мне хочется тебя услышать, печальная и голубая,
Мне хочется тебя коснуться, любимая и дорогая!

Я чувствую, как угасаю, и близится мое молчанье;
Я чувствую, что скоро – скоро окончится мое страданье…

Но, Господи! с какою скорбью забуду я свое мученье!
Но, Господи! с какою болью познаю я свое забвенье!

Мне кажется, гораздо лучше надеяться, хоть безнадежно,
Чем мертвому, в немом безгрёзьи, покоиться
                                         бесстрастно-нежно…

О, призраки надежды – странной – и сладостной,
                                        и страстно-бóльной,
О, светлые, не покидайте мечтателя с душою знойной!
Не надо же тебя мне видеть, любимая и дорогая…
Не надо же тебя мне слышать, печальная и голубая…

Ах, встречею боюсь рассеять желанное свое страданье,
Увидимся – оно исчезнет: чудесное – лишь
                                                   в ожиданьи…

Но все-таки свиданье лучше, чем вечное к нему
                                                    стремленье,
Но все-таки биенье мига прекраснее веков забвенья!..

Идиллия

Милый мой, иди на ловлю
Стерлядей, оставь соху…
Как наловишь, приготовлю
Переливную уху.

Утомился ты на пашне, —
Чай, и сам развлечься рад.
День сегодня – как вчерашний,
Новый день – как день назад.

Захвати с собою лесы,
Червяков и поплавки
И ступай за мыс на плесы
Замечтавшейся реки.

Разведи костер у борозд,
Где ковровые поля;
Пусть потрескивает хворост,
Согревается земля…

А наловишь стерлядей ты
И противно-узких щук,
Поцелуй головку флейты, —
И польется нежный звук.

Засмеясь, я брошу кровлю
И, волнуясь и спеша,
Прибегу к тебе на ловлю,
Так прерывисто дыша.

Ты покажешь мне добычу
(У меня ведь ты хвастун!),
Скажешь мне: «Давно я кличу!» —
И обнимешь, счастьем юн.

И пока, змеяся гибкой,
Стройной тальей у костра,
Ужин лажу, – ты с улыбкой
(А улыбка так остра!)

Привлечешь меня, сжигая,
Точно ветку – огонек,
И прошепчешь: «Дорогая!» —
Весь – желанье, весь – намек…

Это всё для ребенка

О, моя дорогая! ведь теперь еще осень, ведь теперь
                                                   еще осень…
А увидеться с Вами я мечтаю весною, бирюзовой
                                                         весною…
Что ответить мне сердцу, безутешному сердцу,
                             если сердце вдруг спросит,
Если сердце простонет: «Грезишь мраком зеленым?
                              грезишь глушью лесною?»

До весны мы в разлуке. Повидаться не можем.
                                    Повидаться нельзя нам.
Разве только случайно. Разве только в театре.
                                  Разве только в концерте.
Да и то бессловесно. Да и то беспоклонно.
                                         Но зато – осиянным
И брильянтовым взором обменяться успеем… –
                                  как и словом в конверте…

Вы всегда под охраной. Вы всегда под надзором.
                                      Вы всегда под опекой.
Это всё для ребенка… Это всё для ребенка…
                                      Это всё для ребенка…
Я в Вас вижу подругу. Я в Вас женщину вижу.
                                          Вижу в Вас человека.
И мне дорог Ваш крестик, как и Ваша слезинка,
                                       как и Ваша гребенка…

Янтарная элегия

Деревня, где скучал Евгений,
Была прелестный уголок.

А. Пушкин

Вы помните прелестный уголок —
Осенний парк в цвету янтарно-алом?
И мрамор урн, поставленных бокалом
На перекрестке палевых дорог?

Вы помните студеное стекло
Зеленых струй форелевой речонки?
Вы помните комичные опенки
Под кедрами, склонившими чело?

Вы помните над речкою шалэ,
Как я назвал трехкомнатную дачу,
Где плакал я от счастья, и заплачу
Еще не раз о ласке и тепле?

Вы помните… О да! забыть нельзя
Того, что даже нечего и помнить…
Мне хочется Вас грёзами исполнить
И попроситься робко к Вам в друзья…

Всё по-старому

– Всё по-старому… – сказала нежно. —
     Всё по-старому…
Но смотрел я в очи безнадежно —
     Всё по-старому…
Улыбалась, мягко целовала —
     Всё по-старому.
Но чего-то всё недоставало —
     Всё по-старому!..

Из письма

Жду – не дождусь весны и мая,
Цветов, улыбок и грозы,
Когда потянутся, хромая,
На дачу с мебелью возы!
У старой мельницы, под горкой,
На светлой даче, за столом,
Простясь с своей столичной «норкой»
Вы просветлеете челом.
Как будет весело вам прыгать
То к чахлой лавке, то к пруду,
Детей к обеду звонко кликать,
Шептать кому-то: «Я приду»…
И как забавно до обеда,
Когда так яростны лучи,
Позвать мечтателя-соседа
С собой на дальние ключи…

Посвящение

Тебя не зная – всюду, всюду
Тебя искал я, сердцем юн:
То плыл на голубую Суду,
То на нахмуренный Квантун…

Мне много женских душ дарило
Свою любовь, свою печаль…
В них не найдя тебя, ветрило
Я поднимал – и снова в даль!

Так за второй встречалась третья…
Но не было меж них тебя…
Я не отчаивался встретить
Тебя, владычица моя!

Тогда, бесплотная доныне,
Прияла ты земную плоть:
Весной, в полях, под небом синим,
С тобой нас съединил Господь.

Твой первый взгляд явил мне чудо
(Он – незабвенный амулет!):
И ты меня искала всюду,
Как я тебя, пятнадцать лет!

Найти друг друга, вот – отрада!
А жизнь вдвоем – предтеча тьмы…
Нам больше ничего не надо:
Лишь друг вне друга – вместе мы!

Романс

О, знаю я, когда ночная тишь
Овеет дом, глубоко усыпленный,
О, знаю я, как страстно ты грустишь
Своей душой, жестоко оскорбленной!..

И я, и я в разлуке изнемог!
И я – в тоске! я гнусь под тяжкой ношей.
Теперь я спрячу счастье «под замок», —
Вернись ко мне: я все-таки хороший…

А ты – как в бурю снасть на корабле —
Трепещешь мной, но не придешь ты снова:
В твоей любви нет ничего земного, —
Такой любви не место на земле!

Примитивный романс

Моя ты или нет? Не знаю… не пойму…
Но ты со мной всегда, сама того не зная.
Я завтра напишу угрюмцу твоему,
Чтоб он тебя пустил ко мне, моя родная!

Боюсь, он не поймет; боюсь, осудит он;
Боюсь, тебя чернить он станет подозреньем…
Приди ж ко мне сама! Ты слышишь ли мой стон?
Ты веришь ли тоске и поздним сожаленьям?

Иль нет – не приходи! и не пиши в ответ!
Лишь будь со мной и впредь, сама того не зная.
Так лучше… так больней… Моя ты или нет?
Но я… я твой всегда, всегда, моя родная!

Стансы

Простишь ли ты мои упреки,
Мои обидные слова?
Любовью дышат эти строки,
И снова ты во всём права!

Мой лучший друг, моя святая!
Не осуждай больных затей;
Ведь я рыдаю, не рыдая.
Я, человек не из людей!..

Не от тоски, не для забавы
Моя любовь полна огня:
Ты для меня дороже славы!
Ты – всё на свете для меня!

Я соберу тебе фиалок
И буду плакать об одном:
Не покидай меня! – я жалок
В своем величии больном…

Намеки жизни

В вечерней комнате сидели мы втроем.
Вы вспомнили безмолвно о четвертом.
Пред первым, тем, кто презирался чертом,
Четвертый встал с насмешливым лицом…

Увидевший вскричал, а двое вас —
Две женщины с девической душою —
Зажгли огонь, пугаясь бледнотою
Бессильного осмыслить свой рассказ…

…Утрела комната. И не было троих.
Все разбрелись по направленьям разным.
Служанка Ваша, в любопытстве праздном,
Сдувала пыль. И вдруг раздался крик:

У письменного – скрытного – стола
Увидела подгорничная в страхе,
Что голова хозяина… на плахе!
Всё через миг распалось, как вода.

…А заденела комната, с письмом
От Вашего врага пришел рассыльный.
И в том письме, с отчаяньем бессильным
Молили Вас прийти в презренный дом:

Ребенок умирал. Писала мать.
И Вы, как мать, пошли на голос муки,
Забыв, что ни искусству, ни науке
Власть не дана у смерти отнимать.

…Вы вечером страдали за порыв,
И призраки Вам что-то намекали…
А жизнь пред Вами в траурном вуале
Стояла, руки скорбно опустив.

И показав ряд родственных гробов,
Смертельный враг духовных одиночеств,
Грозила Вам мечом своих пророчеств,
Любовь! ты – жизнь, как жизнь – всегда любовь.

День на ферме

Из лепестков цветущих розово-белых яблонь
Чай подала на подносе девочка весен восьми.
Шли на посев крестьяне. Бегало солнце по граблям.
Псу указав на галку, баба сказала: «Возьми!»

Было кругом раздольно! было повсюду майно!
Как золотела зелень! воздух лазурно-крылат!
Бросилась я с плотины, – как-то совсем случайно,
Будто была нагая, вниз головой, в водопад!

И потеряв сознанье от высоты паденья,
Я через миг очнулась и забурлила на мыс…
Я утопляла солнце! плавала целый день я!
А на росе, на ферме, жадно пила я кумыс.

Лесофея

Она читает зимой Евангелье,
Она мечтает о вешнем ангеле.
Душой поэта и аполлонца
Всё ожидает литавров солнца!
    Умом ребенок, душою женщина,
    Всегда капризна, всегда изменчива,
    Она тоскует о предвесеньи,
    О незабудках, о росной сени…
И часто в ложе, на пестрой опере,
Когда ей сердце мечты отропили,
Она кусает платок, бледнея, —
Демимонденка и лесофея!..

Рондели

Нарцисс Сарона – Соломон —
Любил Балькис, царицу Юга.
Она была его супруга.
Был царь, как раб, в нее влюблен.
В краю, где пальмы и лимон,
Где грудь цветущая упруга,
Нарцисс Сарона, Соломон,
Любил Балькис, царицу Юга.
Она цвела, как анемон,
Под лаской царственного друга.
Но часто плакал от испуга,
Умом царицы ослеплен.
Великолепный Соломон…

Письмо из усадьбы

В мои мечты неизреченные

Вплелась вечерняя печаль.

Мирра Лохвицкая

Вчера читала я, – Тургенев
Меня опять зачаровал.
Закатный запад был сиренев
И, всё в грядущем обесценив,
Меня к былому призывал.
Шел тихий снег; вдали долины
Снежели, точно полотно;
Глядели голые малины
В мое любимое окно.
Всегда всё то же, всё одно…
Мне запечалилось. Я вышла
В холодный омертвелый сад, —
Он был от снега полосат.
Пошла к каретнику; на дышло
Облокотилась, постояв
Минуты две; потом я в сани
Присела мягко, крикнув Сане
Свезти к реке меня. Твоя
В то время я была, мой нежный,
Тобой дышала в этот миг!
А потому я напрямик,
Окружена природой снежной,
К тебе стремилася в мечте…
(Вы, эти, тут, – далече те!..) —
Мои мечты… О, знаешь их ты, —
Они неясны, как намек…
Их понимают только пихты.
А человеку невдомек…
Но ты не думай: я не буду
Былого трогать, – где та кисть,
Чтоб передать мою корысть
К минувшим дням? Кто верит в Будду,
Тому не нужен Магомет.
Как миру страшен хвост комет,
Так мне – столица: ведь концерты
Тебя от поля отвлекли.
И уж давно твои конверты
Я не вскрываю… Заколи!
Замучь меня! повесь! – но дай мне
Хотя два слова о себе.
Как в алфавите «а» и «б»,
Так мы с тобою в нашей тайне.
Я так люблю свои поля,
Свои игольчатые рощи.
Что может быть милей и проще
Усадьбы нашей? Жизнь паля,
Как хворост, в шелковых салонах,
Я так измучилась, я так
Истосковалась… За «пятак»
Я не купила б опаленных
Столичных душ с их пустотой,
Задрапированных мишурно.
А здесь-то, здесь-то! Как лазурно
Сияет небо; простотой
Здесь веет воздух. Посмотрел бы,
Как я похорошела тут!
Как розы алые, цветут
Мои ланиты, – это вербы
Рождают розы на лице!..
Приди ко мне, забудь столицу, —
Я быль даю за небылицу,
Начало чувствую в конце…
Не бойся «скуки деревенской»,
Предай забвенью мишуру!
С твоей душой, душой вселенской,
Не место там, – «не ко двору»
Пришелся ты; ты только вникни,
Приди ко мне, ко мне приникни
И позабудься на груди,
Тобой трепещущей… Приди!..

Nocturne

Я сидел на балконе, против заспанного парка,
И смотрел на ограду из подстриженных ветвей.
Мимо шел поселянин в рыжей шляпе из поярка.
Вдалеке заливался невидимка-соловей.

Ночь баюкала вечер, уложив его в деревья.
В парке девушки пели, – без лица и без фигур.
Точно маки сплетали новобрачной королеве,
Точно встретился с ними коробейник-балагур…

Может быть, это хоры позабывшихся монахинь?..
Может быть, это нимфы обездоленных прудов?
Сколько мук нестерпимых, целомудренных и ранних,
И щемящего смеха опозоренных родов…

Ее монолог

   Не может быть! вы лжете мне, мечты!
   Ты не сумел забыть меня в разлуке…
   Я вспомнила, когда в приливе муки,
   Ты письма сжечь хотел мои… сжечь!.. ты!..

Я знаю, жгут бесценные дары:
Жжет молния надменные вершины,
Поэт – из перлов бурные костры,
И фабрикант – дубравы для машины;

   Бесчувственные люди жгут сердца,
   Забывшие для них про всё на свете;
   Разбойник жжет святилище дворца,
   Гордящегося пиршеством столетий;

И гении сжигают мощь свою
На алкоголе – символе бессилья…
Но письма сжечь, – где я тебе пою
Свою любовь! Где распускаю крылья!

   Их сжечь нельзя – как вечной красоты!
   Их сжечь нельзя – как солнечного неба!
   В них отзвуки Эдема и Эреба…
   Не может быть! Вы лжете мне, мечты!

И ты шел с женщиной

И ты шел с женщиной – не отрекись.
                          Я всё заметила – не говори.
Блондинка. Хрупкая. Ее костюм был черный.
                               Английский. На голове —
Сквозная фетэрка. В левкоях вся. И в померанцевых
                                                      лучах зари.
Вы шли печальные. Как я. Как я! Журчали ландыши
                                                в сырой траве.

Не испугалась я, – я поняла: она мгновенье,
                                              а вечность – я.
И улыбнулась я под плач цветов, такая светлая.
                                                   Избыток сил
В душе почувствовав, я скрылась вглубь.
                 Весь вечер пела я. Была – дитя,
Да, ты шел с женщиной. И только ей ты
                          неумышленно взор ослезил.

В очарованьи

Быть может оттого, что ты не молода,
Но как-то трогательно-больно моложава,
Быть может оттого я так хочу всегда
С тобою вместе быть; когда, смеясь лукаво,
Раскроешь широко влекущие глаза
И бледное лицо подставишь под лобзанья,
Я чувствую, что ты – вся нега, вся гроза,
Вся – молодость, вся – страсть; и чувства
                                                  без названья
Сжимают сердце мне пленительной тоской,
И потерять тебя – боязнь моя безмерна…
И ты, меня поняв, в тревоге, головой
Прекрасною своей вдруг поникаешь нервно, —
И вот другая ты: вся – осень, вся покой…

В кленах раскидистых

В этих раскидистых кленах мы наживемся всё лето,
В этой сиреневой даче мы разузорим уют!
Как упоенно юниться! ждать от любви амулета!
Верить, что нам в услажденье птицы и листья поют!
В этих раскидистых кленах есть водопад вдохновенья.
Солнце взаимного чувства, звёзды истомы ночной…
Слушай, моя дорогая, лирного сердца биенье,
Знай, что оно пожелало не разлучаться с тобой!
Ты говоришь: «Я устала…» Ты умоляешь: «О, сжалься!
Ласки меня истомляют, я от блаженства больна»…
Разве же это возможно, если зеленые вальсы
В этих раскидистых кленах бурно бравурит Весна?!

Эскиз вечерний

Она идет тропинкой в гору.
Закатный отблеск по лицу
И по венчальному кольцу
Скользит оранжево. Бел ворот
Ее рубашечки сквозной.
Завороженная весной,
Она идет в лиловый домик,
Задумавшийся над рекой.
Ее душа теперь в истоме,
В ее лице теперь покой.
Озябший чай и булки с маслом
Ее встречают на столе.
И на лице ее угаслом
К опрозаиченной земле
Читаю нежное презренье,
Слегка лукавую печаль.
Она откидывает шаль
И обдает меня сиренью.

Весенняя яблоня
Акварель

Перу И. И. Ясинского посвящаю

Весенней яблони, в нетающем снегу,
Без содрогания я видеть не могу:
Горбатой девушкой – прекрасной, но немой —
Трепещет дерево, туманя гений мой…
Как будто в зеркало – смотрясь в широкий плёс,
Она старается смахнуть росинки слёз,
И ужасается, и стонет, как арба,
Вняв отражению зловещего горба.
Когда на озеро слетает сон стальной,
Бываю с яблоней, как с девушкой больной,
И, полный нежности и ласковой тоски,
Благоуханные целую лепестки.
Тогда доверчиво, не сдерживая слёз,
Она касается слегка моих волос,
Потом берет меня в ветвистое кольцо, —
И я целую ей цветущее лицо…

На реке форелевой

На реке форелевой, в северной губернии,
В лодке сизым вечером, уток не расстреливай:
Благостны осенние отблески вечерние
В северной губернии, на реке форелевой.

На реке форелевой в трепетной осиновке
Хорошо мечтается над крутыми веслами.
Вечереет холодно. Зябко спят малиновки.
Скачет лодка скользкая камышами рослыми.
На отложье берега лён расцвел мимозами,
А форели шустрятся в речке грациозами.

Элегия

Я ночь не сплю, и вереницей
Мелькают прожитые дни.
   Теперь они,
   Как небылицы.
В своих мечтах я вижу Суду
И дом лиловый, как сирень.
   Осенний день
   Я вижу всюду.
Когда так просто и правдиво
Раскрыл я сердце, как окно…
   Как то давно!
   Как то красиво!
Я не имею даже вести
О той, которой полон май;
   Как ни страдай, —
   Не будем вместе.
Я к ней писал, но не достоин
Узнать – счастлива ли она.
   Прошла весна,
   Но я… спокоен.
О, я не требую ответа,
Ни сожаления, ни слёз,
   Царица грёз
   Елисавета!
Биеньем сердца молодого,
Стремленьем любящей души
   Хочу тиши
   Села родного.
Я на мечте, своей гондоле,
Плыву на Суду в милый дом,
   Где мы вдвоем
   Без нашей воли.
Меня не видишь ты, царица,
Мечтаешь ты не обо мне…
   В усталом сне
   Твои ресницы.

Январь

Январь, старик в державном сане,
Садится в ветровые сани, —
И устремляется олень,
Воздушней вальсовых касаний
И упоительней, чем лень.
Его разбег направлен к дебрям,
Где режет он дорогу вепрям,
Где глухо бродит пегий лось,
Где быть поэту довелось…
Чем выше кнут, – тем бег проворней,
Тем бег резвее; всё узорней
Пушистых кружев серебро.
А сколько визга, сколько скрипа!
То дуб повалится, то липа —
Как обнаженное ребро.
Он любит, этот царь-гуляка,
С душой надменного поляка,
Разгульно-дикую езду…
Пусть душу грех влечет к продаже:
Всех разжигает старец, – даже
Небес полярную звезду!

Фиалка

Морозову-Гоголю

Снежеет дружно, снежеет нежно,
Над ручейками хрусталит хрупь.
Куда ни взглянешь – повсюду снежно,
И сердце хочет в лесную глубь.

   Мне больно-больно… Мне жалко-жалко…
   Зачем мне больно? Чего мне жаль?
   Ах, я не знаю, ах, я – фиалка,
   Так тихо-тихо ушла я в шаль.

О ты, чье сердце крылит к раздолью,
Ты, триумфатор, ты, властелин!
Приди, любуйся моей фиолью —
Моей печалью в снегах долин.

   О ты, чьи мысли всегда крылаты,
   Всегда победны, внемли, о ты:
   Возьми в ладони меня, как в латы,
   Моей фиолью святя мечты!..

Пляска мая

В могиле мрак, в объятьях рай,

Любовь – земли услада!..

Ал. Будищев

Вдалеке от фабрик, вдалеке от станций,
Не в лесу дремучем, но и не в селе —
Старая плотина, на плотине танцы,
В танцах поселяне, все навеселе.

Покупают парни у торговки дули,
Тыквенное семя, карие рожки.
Тут бесполья свадьба, там кого-то вздули,
Шепоты да взвизги, песни да смешки.

Точно гул пчелиный – гутор на полянке:
«Любишь ли, Акуля?..» – «Дьявол, не замай!..»
И под звуки шустрой, удалой тальянки
Пляшет на плотине сам царевич Май.

Разошелся браво пламенный красавец,
Зашумели липы, зацвела сирень!
Ветерок целует в губы всех красавиц,
Май пошел вприсядку в шапке набекрень.

Но не видят люди молодого Мая,
Чувствуя душою близость удальца,
Весела деревня, смутно понимая,
Что царевич бросит в пляске два кольца.

Кто поднимет кольца – жизнь тому забава!
Упоенье жизнью не для медных лбов!
Слава Маю, слава! Слава Маю, слава!
Да царят над миром Солнце и Любовь!

Русская

Кружевеет, розовеет утром лес,
Паучок по паутинке вверх полез.
Бриллиантится веселая роса.
Что за воздух! что за свет! что за краса!
Хорошо гулять утрами по овсу,
Видеть птичку, лягушонка и осу,
Слушать сонного горлана-петуха,
Обменяться с дальним эхо: «ха-ха-ха!»
Ах, люблю бесцельно утром покричать,
Ах, люблю в березках девку повстречать,
Повстречать и, опираясь на плетень,
Гнать с лица ее предутреннюю тень,
Пробудить ее невыспавшийся сон,
Ей поведать, как в мечтах я вознесен,
Обхватить ее трепещущую грудь,
Растолкать ее для жизни как-нибудь!

Chanson russe[2]

Зашалила, загуляла по деревне молодуха.
Было в поле, да на воле, было в день Святого духа.
Муж-то старый, муж-то хмурый укатил в село
                                                       под Тройцу.
Хватит хмелю на неделю, – жди-пожди теперь
                                                         пропойцу!
Это что же? разве гоже от тоски сдыхать молодке?
Надо парня, пошикарней, чтоб на зависть в околотке!
Зашалила, загуляла! знай, лущит себе подсолнух!..
Ходят груди, точно волны на морях, водою полных.
Разжигает, соблазняет молодуха Ваньку-парня,
Шум и хохот по деревне, будто бешеная псарня!..
Все старухи взбеленились, расплевались, да –
                                                            по хатам;
Старикам от них влетело и метлою, и ухватом.
Всполошились молодухи, всех мужей – мгновенно
                                                              в избы!
А звонарь на колокольне заорал: «Скорее вниз бы!»
Поспешил, да так ретиво, что свалился с колокольни…
А молодка всё гуляла, ветра буйного раздольней!

В парке плакала девочка

Всеволоду Светланову

В парке плакала девочка: «Посмотри-ка ты, папочка,
У хорошенькой ласточки переломлена лапочка, —
Я возьму птицу бедную и в платочек укутаю»…
И отец призадумался, потрясенный минутою,
И простил все грядущие и капризы, и шалости
Милой, маленькой дочери, зарыдавшей от жалости.

Пасхальный гимн

Христос воскресе! Христос воскресе!
Сон смерти – глуше, чем спит скала…
Поют победу в огне экспрессий,
Поют Бессмертье колокола.

   Светло целуйте уста друг другу,
   Последний нищий – сегодня Крёз…
   Дорогу сердцу к святому Югу! —
   Христос воскресе! Христос воскрес!

Канон св. Иосафу

Я сердце свое захотел обмануть,

А сердце меня обмануло.

К. Фофанов

«Цветы любви и веры разбросав,
Молю Тебя, святитель Иосаф:
Посей в душе благие семена,
Дай веру мне в златые времена!»

Так пред Твоей иконой всеблагой
Молился я и набожной рукой
Не раз творил интуитивный крест.
И слышал я, как вздрагивал окрест.

Всё, всё, о чём Тебя я попросил,
Исполнил Ты. Я жарко оросил
Свои глаза и, к образу припав,
Пою Тебя, святитель Иосаф!

Маргаритки

О, посмотри! как много маргариток —
   И там, и тут…
Они цветут; их много; их избыток;
   Они цветут.

Их лепестки трехгранные – как крылья,
   Как белый шелк…
Вы – лета мощь! Вы – радость изобилья!
   Вы – светлый полк!

Готовь, земля, цветам из рос напиток,
   Дай сок стеблю…
О, девушки! о, звёзды маргариток!
   Я вас люблю…

Маленькая элегия

Она на пальчиках привстала
И подарила губы мне,
Я целовал ее устало
В сырой осенней тишине.

   И слёзы капали беззвучно
   В сырой осенней тишине.
   Гас скучный день – и было скучно,
   Как всё, что только не во сне.

Чайная роза

Если прихоти случайной
И мечтам преграды нет, —
Розой бледной, розой чайной
Воплоти меня, поэт!

Мирра Лохвицкая

Над тихо дремлющим прудом —
   Где тишина необычайная,
Есть небольшой уютный дом
   И перед домом – роза чайная.

Над нею веера́ стрекоз —
   Как опахала изумрудные;
Вокруг цветы струят наркоз
   И сны лелеют непробудные.

В пруде любуется фасад
   Своей отделкой прихотливою;
И с ней кокетничает сад,
   Любуясь розою стыдливою.

Но дни и ночи, ночи – дни —
   Приливы грусти необычные.
И шепчет роза: «Мы – одни
   С тобою, сад мой, горемычные…»

А между тем, с огней зари
   И до забвения закатного,
В саду пигмеи, как цари,
   Живут в мечте невероятного.

Они хохочут и шумят,
   Ловя так алчно впечатления;
Под их ногами сад измят:
   Бессмертье – часто жертва тления!..

Что станет с розой, если весть
   О ней дойдет до них случайная?..
И не успевшая расцвесть,
   Спешит увянуть роза чайная…

Четкая поэза

Разум мой бесстрастен. Сердце бьется четко.
Вспомнилось мне лето давнее в лесу.
Только что узнал я: у тебя чахотка, —
Вскоре гроб твой белый к церкви понесу.

Вспомнилось мне лето: мошки, незабудки,
Грозы и туманы, вечера в луне.
Силы были сильны, чувства были чутки;
Ты была со мною, ты была при мне.

Может быть, томилась вешнею ажурью,
Может быть, любила чувственно и зло, —
Только вся дышала знойною лазурью
Или омрачалась девственно светло…

Часто мы лежали в ландышах и в кашке,
Точно брат с сестрою, телом к телу льня;
Часто приходила ты в одной рубашке
Ночью в кабинет мой, возжелав меня…

Но когда тянулся я к тебе всем телом,
Чтоб в тебя, как в омут, глубоко упасть,
Ты, с лицом от муки страстной побледнелым,
Грубою издевкой охлаждала страсть.

То лазорьно-нежно, то кошмарно едко
Говорила броско о каком-то «нем»;
Тщетно я терзался: кто ты? амулетка,
Верная обету? лилия с вином?..

Всё я понял после. Хорошо и кротко
На душе печальной. Слушай-ка, дитя!
Твой удел – могила: у тебя чахотка.
От тебя заразу я приму шутя.

На мотив Фофанова

Я чувствую, как падают цветы
  Черемухи и яблони невинных…
    Я чувствую, как шепчутся в гостиных, —
      О чём? О ком?.. Не знаю, как и ты.

Я чувствую, как тают облака
  В весенний день на небе бирюзовом,
    Как кто-то слух чарует полусловом…
      И чей-то вздох… И чья-то тень легка…

Я чувствую, как угасает май,
  Томит июнь и золотятся жатвы…
    Но нет надежд, но бесполезны клятвы!
      Прощай, любовь! Мечта моя, прощай!

«Виктория Регия»

Наша встреча – Виктория Регия:
   Редко, редко в цвету…
До и после нее жизнь – элегия
   И надежда в мечту.

Ты придешь – изнываю от неги я,
   Трепещу на лету.
Наша встреча – Виктория Регия:
   Редко, редко в цвету!..

Стансы

Ни доброго взгляда, ни нежного слова —
Всего, что бесценно пустынным мечтам…
А сердце… а сердце всё просит былого!
А солнце… а солнце – надгробным крестам!

И всё – невозможно! и всё – невозвратно!
Несбыточней бывшего нет ничего…
И ты, вся святая когда-то, развратна…
Развратна! – не надо лица твоего!..

Спуститесь, как флеры, туманы забвенья,
Спасите, укройте обломки подков…
Бывают и годы короче мгновенья,
Но есть и мгновенья длиннее веков!

Ты ко мне не вернешься…

Злате

Ты ко мне не вернешься даже ради Тамары,
Ради нашей дочурки, крошки вроде крола:
У тебя теперь дачи, за обедом – омары,
Ты теперь под защитой вороного крыла…

Ты ко мне не вернешься: на тебе теперь бархат;
Он скрывает бескрылье утомленных плечей…
Ты ко мне не вернешься: предсказатель на картах
Погасил за целковый вспышки поздних лучей!..

Ты ко мне не вернешься, даже… даже проститься,
Но над гробом обидно ты намочишь платок…
Ты ко мне не вернешься в тихом платье из ситца,
В платье радостно-жалком, как грошовый цветок.

Как цветок… Помнишь розы из кисейной бумаги?
О живых ни полслова у могильной плиты!
Ты ко мне не вернешься: грёзы больше не маги, —
Я умру одиноким, понимаешь ли ты?!

Berceuse
Миньонет

Пойте-пойте, бубенчики ландышей,
Пойте-пойте вы мне —
О весенней любви, тихо канувшей,
О любовной весне;

О улыбке лазоревой девичьей
И – о, боль! – о луне…
Пойте-пойте, мои королевичи,
Пойте-пойте вы мне!

Сонет

Любви возврата нет, и мне как будто жаль
Бывалых радостей и дней любви бывалых;
Мне не сияет взор очей твоих усталых,
Не озаряет он таинственную даль.

Любви возврата нет, – и на душе печаль,
Как на снегах вокруг осевших, полуталых.
– Тебе не возвратить любви мгновений алых:
Любви возврата нет, – прошелестел февраль.

И мириады звезд в безводном океане
Мигали холодно в бессчетном караване,
И оскорбителен был их холодный свет:

В нем не было былых ни ласки, ни участья…
И понял я, что нет мне больше в жизни счастья,
Любви возврата нет!..

Душистый горошек
Сказка

Прост и ласков, как помыслы крошек,
У колонок веранды и тумб
Распускался душистый горошек
На взлелеянной пажити клумб.

И нечаянно или нарочно,
Но влюбился он в мрамор немой,
Точно был очарован он, точно
Одурачен любовью самой!

Но напрасно с зарей розовел он,
Обвивая бесчувственный стан:
Не для счастия камень был сделан,
И любить не умел истукан.

Наступали осенние стужи,
Угасал ароматный горох;
И смотрелся в зеркальные лужи
Грубый мрамор, закутанный в мох.

– Мох идет мне, – подумал он важно:
Но зачем я цветами обвит? —
Услыхал это вихрь и отважно
Порешил изменить его вид.

Взял он в свиту песчинки с дорожек
И шутливо на старца напал, —
И опал разноцветный горошек,
Алым снегом мечтаний опал!..

Ноктюрн

Бледнел померанцевый запад,
В горах голубели туманы,
И гибко, и цепко сплетались
В объятьях над вами лианы.

Сквозь кружева листьев ажурных
Всплывали дворцов арабески,
Смеялись алмазы каскадов
Под их пробужденные плески.

Вам слышался говор природы,
Призывы мечтательных веток,
И вы восхищалися пляской
Стрекоз, грациозных кокеток.

Растенья дышали душисто
Вечерним своим ароматом,
И птицы, блаженствуя, пели —
Как вы, восхищаясь закатом.

Весь мир оживал при закате
По странной какой-то причуде…
И было так странно, так дивно
Вам, жалкие темные люди!

И было вам всё это чуждо,
Но так упоительно ново,
Что вы поспешили… проснуться,
Боясь пробужденья иного…

Баллада

И. Д.

У мельницы дряхлой, закутанной в мох
  Рукою веков престарелых,
Где с шумом плотины сливается вздох
  Осенних ракит пожелтелых,
Где пенятся воды при шуме колес,
  Дробя изумрудные брызги,
Где стаи форелей в задумчивый плёс
  Заходят под влажные взвизги
Рокочущих, страстных падучих валов,
  Где дремлет поселок пустынный, —
Свидетель пирушек былых и балов, —
  Дворец приютился старинный.
Преданье в безлистную книгу времен
  Навек занесло свои строки;
Но ясную доблесть победных знамен
  Смущают всё чьи-то упреки.
Нередко к часовне в полуночный час
  Бредут привиденья на паперть
И стонут, в железные двери стучась,
  И лица их белы, как скатерть.
К кому обращен их столетний упрек
  И что́ колыхает их тени?
А в залах пирует надменный порок,
  И плачут в подполье ступени…

Октябрь

Люблю октябрь, угрюмый месяц,
Люблю обмершие леса,
Когда хромает ветхий месяц,
Как половина колеса.
Люблю мгновенность: лодка… хобот…
Серп… полумаска… леса шпиц…
Но кто надтреснул лунный обод?
Кто вор лучистых тонких спиц?
Морозом выпитые лужи
Хрустят и хрупки, как хрусталь;
Дороги грязно-неуклюжи,
И воздух сковывает сталь.
Как бред земли больной, туманы
Сердито ползают в полях,
И отстраданные обманы
Дымят при блеске лунных блях.
   И сколько смерти безнадежья
   В безлистном шелесте страниц!
   Душе не знать любви безбрежья,
   Не разрушать душе границ!
   Есть что-то хитрое в усмешке
   Седой улыбки октября,
   В его сухой, ехидной спешке,
   Когда он бродит, тьму храбря.
   Октябрь и Смерть – в законе пара,
   Слиянно-тесная чета…
В полях – туман, как саван пара,
В душе – обмершая мечта.
Скелетом черным перелесец
Пускай пугает: страх сожну.
Люблю октябрь, предснежный месяц,
И Смерть, развратную жену!..

Секстина

Предчувствие – томительней кометы,
Непознанной, но видимой везде.
Послушаем, что говорят приметы
О тягостной, мучительной звезде.
Что знаешь ты, ученый! сам во тьме ты,
Как и народ, светлеющий в нужде.

Не каждому дано светлеть в нужде
И измерять святую глубь кометы…
Бодрись, народ: ведь не один во тьме ты, —
Мы все во тьме – повсюду и везде.
Но вдохновенна мысль твоя в звезде,
И у тебя есть верные приметы.

Не верить ли в заветные приметы,
Добытые забитыми в нужде?
Кончина мира, скрытая в звезде, —
Предназначенье тайное кометы;
И ты, мужик, твердишь везде, везде,
Что близок час… Так предреши во тьме ты.

Как просветлел божественно во тьме ты!
Пророчески-туманные приметы;
Они – костры, но те костры – везде…
Народный гений, замкнутый в нужде,
Один сумел познать мечту кометы
И рассказать о мстительной звезде.

Я вижу смерть, грядущую в звезде,
И, если зло затерянной во тьме ты,
Пророк-поэт языческой приметы,
Мне говоришь об ужасах кометы,
Сливаюсь я с тобой и о нужде
Хочу забыть: к чему? ведь смерть везде!

Она грядет, она уже везде!..
Крылю привет карающей звезде —
Она несет конец земной нужде…
Как десять солнц, сверкай, звезда, во тьме ты,
Жизнь ослепи и оправдай приметы
Чарующей забвением кометы!

Земля и Солнце
Вселенская поэма

Земля любит Солнце за то,
Что Солнце горит и смеется.
А Солнце за то любит Землю,
Что плачет и мерзнет она.
Не сблизиться им никогда,
Они и далёки, и близки;
Пока не остынет светило,
Живет и страдает Земля.
Хотя у них общего нет,
Не могут прожить друг без друга:
Земля для того и живет ведь,
Чтоб только на Солнце смотреть.
Оно для нее – идеал,
Любимая, вечная грёза;
А Солнце живет для того лишь,
Чтоб Землю холодную греть.
Они неизменны в любви,
И, если не видятся долго,
Виною – нелепые тучи,
Которые их разлучают, —
Разлука рождает тоску,
И Солнце томится и страждет,
И жаждет скорее свиданья
С далекой, но милой Землей.
Влюбленные видятся днем,
Встречаясь всегда на рассвете;
Но к часу вечернему Солнце
Улыбно уходит домой.
А если б оно не ушло
В урочное время – от жара
Земля бы блаженно зачахла,
И было б виновно оно.
А если б оно не ушло
Три дня и три долгие ночи,
Земля бы сама запылала
И ярче, чем Солнце само!
Тогда бы погибла любовь! —
Когда бы увидело Солнце,
Что больше Земля не тоскует…
Пускай бы погибла любовь!
Тогда бы погибла мечта! —
Когда бы увидело Солнце
Веселой и радостной Землю…
Пускай бы погибла мечта!
В своей всепобедной любви
Светило готово на жертву —
Отдать и сиянье, и пламя
Для блага, для счастья Земли.
Не хочет, боится Земля
Сравняться с прекрасным светилом:
Кому же тогда ей молиться?
Кого же тогда ей любить?

Страданье – природы закон…
Нет равной любви на планете…
– Тебя я люблю за бессилье,
Ты любишь за силу меня!

Завет

Не убивайте голубей.

Мирра Лохвицкая

Целуйте искренней уста —
Для вас раскрытые бутоны,
Чтоб их не иссушили стоны,
Чтоб не поблекла красота!
С мечтой о благости Мадонны
Целуйте искренней уста!

Прощайте пламенней врагов,
Вам причинивших горечь муки,
Сковавших холодом разлуки,
Топящих в зле без берегов.
Дружней протягивайте руки,
Прощайте пламенней врагов!

Страдайте стойче и святей,
Познав величие страданья.
Да не смутят твои рыданья
Покоя светлого детей!
Своим потомкам в назиданье
Страдайте стойче и святей!

Любите глубже и верней —
Как любят вас, не рассуждая,
Своим порывом побуждая
Гнать сонмы мертвенных теней…
Бессмертен, кто любил, страдая, —
Любите глубже и верней!

Надрубленная сирень

Проснулся хутор.
Весенний гутор
     Ворвался в окна… Пробуждены,
Запели – юны —
У лиры струны,
    И распустилась сирень весны.

Запахло сеном.
И с зимним пленом
     Земля простилась… Но – что за сны?!.
Согнулись грабли…
Сверкнули сабли
    И надрубили сирень весны!..

II. Мороженое из сирени

– Мороженое из сирени!

– Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!

Полпорции десять копеек, четыре копейки буше.
Сударыни, судари, надо ль? – не дорого – можно
                                                       без прений…
Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!

Я сливочного не имею, фисташковое всё распродал…
Ах, граждане, да неужели вы требуете крэм-брюле?
Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа,
На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в вирелэ!

Сирень – сладострастья эмблема.
                            В лилово-изнеженном крене
Зальдись, водопадное сердце, в душистый
                                            и сладкий пушок…
Мороженое из сирени, мороженое из сирени!
Эй, мальчик со сбитнем, попробуй! Ей-богу,
                                        похвалишь, дружок!

Фиолетовый транс

О, Лилия ликеров, – о, Crème de Violette![3]
Я выпил грёз фиалок фиалковый фиал…
Я приказал немедля подать кабриолет
И сел на сером клене в атласный интервал.

Затянут в черный бархат, шоффер – и мой клеврет —
Коснулся рукоятки, и вздрогнувший мотор,
Как жеребец заржавший, пошел на весь простор,
А ветер восхищенный сорвал с меня берэт.

Я приказал дать «полный». Я нагло приказал
Околдовать природу и перепутать путь!
Я выбросил шоффера, когда он отказал, —
Взревел! и сквозь природу – вовсю и как-нибудь!

Встречалась ли деревня, – ни голосов, ни изб!
Врезался в чернолесье, – ни дерева, ни пня!
Когда б мотор взорвался, я руки перегрыз б!..
Я опьянел грозово, всё на пути пьяня!..

И вдруг – безумным жестом остолблен кленоход:
Я лилию заметил у ската в водопад.
Я перед ней склонился, от радости горбат,
Благодаря: за встречу, за благостный исход…

Я упоен. Я вешний. Я тихий. Я грёзэр.
И разве виноват я, что лилии колет
Так редко можно встретить, что путь без лилий сер?…
О, яд мечты фиалок, – о, Crème de Violette…

Качалка грёзэрки

Л. Д. Рындиной

   Как мечтать хорошо Вам
   В гамаке камышовом
Над мистическим оком – над бестинным прудом!
   Как мечты сюрпризэрки
   Над качалкой грёзэрки
Истомленно лунятся: то – Верлэн, то – Прюдом.

   Что за чудо и диво! —
   То Вы – лэди Годива,
Через миг – Иоланта, через миг Вы – Сафо…
   Стоит Вам повертеться, —
   И загрезится сердце:
Всё на свете возможно, всё для Вас ничего!

   Покачнетесь Вы влево, —
   Королев Королева,
Властелинша планеты голубых антилоп,
   Где от вздохов левкоя
   Упоенье такое,
Что загрезит порфирой заурядный холоп!

   Покачнетесь Вы вправо, —
   Улыбнется Вам Слава
И дохнет Ваше имя, как цветы райских клумб;
   Прогремит Ваше имя,
   И в омолненном дыме
Вы сойдете на Землю, – мирозданья Колумб!

   А качнетесь Вы к выси,
   Где мигающий бисер,
Вы постигнете тайну: вечной жизни процесс,
   И мечты сюрпризэрки
   Над качалкой грёзэрки
Воплотятся в капризный, но бессмертный эксцесс.

Боа из кризантэм

Вы прислали с субреткою мне вчера кризантэмы —
Бледновато-фиалковые, бледновато-фиалковые…
Их головки закудрились, ароматом наталкивая
Властелина Миррэлии на кудрявые темы…

Я имею намеренье Вам сказать в интродукции,
Что цветы мне напомнили о тропическом солнце,
О спеленатых женщинах, о янтарном румянце.
Но японец аляповат для моей репродукции.

А потом мне припомнился – ах, не смейтесь! –
                                                        констриктор,
И боа мне понравилось из маркизных головок…
Вы меня понимаете? Я сегодня неловок…
О, в поэзах изысканных я строжайший редактор!

Не имею намеренья, – в этот раз я намерен, —
Вас одеть фиолетово, фиолетово-бархатно.
И – прошу Вас утонченно! – прибегите Вы
                                                         в парк одна,
У ольхового домика тихо стукните в двери.

Как боа кризантэмное бледно-бледно фиалково!
Им Вы крепко затянете мне певучее горло…
А наутро восторженно всем поведает Пулково,
Что открыли ученые в небе новые перлы…

Шампанский полонез

Шампанского в лилию! Шампанского в лилию!
Ее целомудрием святеет оно.
Mignon c Escamilio! Mignon c Escamilio!
Шампанское в лилии – святое вино.

Шампанское, в лилии журчащее искристо, —
Вино, упоенное бокалом цветка.
Я славлю восторженно Христа и Антихриста
Душой, обожженною восторгом глотка!

Голубку и ястреба! Рейхсдаг и Бастилию!
Кокотку и схимника! Порывность и сон!
В шампанское лилию! Шампанского в лилию!
В морях Дисгармонии – маяк Унисон!

Поэзоконцерт

Где свой алтарь воздвигли боги,
Не место призракам земли!

Мирра Лохвицкая

В Академии Поэзии – в озерзамке беломраморном —
Ежегодно мая первого фиолетовый концерт,
Посвященный вешним сумеркам, посвященный
                                              девам траурным…
Тут – газэллы и рапсодии, тут – и глина, и мольберт.

Офиалчен и олилиен озерзамок Мирры Лохвицкой.
Лиловеют разнотонами станы тонких поэтесс,
Не доносятся по озеру шумы города и вздох людской,
Оттого, что груди женские – тут не груди, а дюшесс…

Наполняется поэтами безбородыми, безусыми,
Музыкально говорящими и поющими Любовь.
Золот гордый замок строфами, золот девушками
                                                          русыми,
Золот юным вдохновением и отсутствием рабов!

Гости ходят кулуарами, возлежат на софном бархате,
Пьют вино, вдыхают лилии, цепят звенья пахитос…
Проклинайте, люди трезвые! Громче, злей, воро́ны,
                                                   каркайте! —
Я, как ректор Академии, пью за озерзамок тост!

Это было у моря
Поэма-миньонет

Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж…
Королева играла – в башне замка – Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Было всё очень просто, было всё очень мило:
Королева просила перерезать гранат,
И дала половину, и пажа истомила,
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово,
До восхода рабыней проспала госпожа…
Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пена и соната пажа.

Зизи

Постигнуть сердцем всё возможно
Непостижимое уму.

К. Фофанов

Бесшумно шло моторное ландо
По «островам» к зеленому «пуанту».
И взор Зизи, певучее рондо,
Скользя в лорнет, томил колени франту…

Хрустит от шин заносчиво шоссе,
И воздух полн весеннего удушья,
В ее душе – осколки строф Мюссэ,
А на лице – обидное бездушье.

Зизи, Зизи! Тебе себя не жаль?
Не жаль себя, бутончатой и кроткой?
Иль, может быть, цела души скрижаль,
И лилия не может быть кокоткой?

Останови мотор! сними манто
И шелк белья, бесчестья паутину,
Разбей колье и, выйдя из ландо,
Смой наготой муаровую тину!

Что до того, что скажет Пустота
Под шляпками, цилиндрами и кэпи!
Что до того! – такая нагота
Великолепней всех великолепий!

Кэнзели

В шумном платье муаровом, в шумном платье                                              муаровом
По аллее олуненной Вы проходите морево…
Ваше платье изысканно, Ваша тальма лазорева,
А дорожка песочная от листвы разузорена —
Точно лапы паучные, точно мех ягуаровый.

Для утонченной женщины ночь всегда новобрачная…
Упоенье любовное Вам судьбой предназначено…
В шумном платье муаровом, в шумном платье
муаровом —
Вы такая эстетная, Вы такая изящная…
Но кого же в любовники? и найдется ли пара Вам?

Ножки плэдом закутайте дорогим, ягуаровым,
И, садясь комфортабельно в ландолете бензиновом,
Жизнь доверьте Вы мальчику, в макинтоше резиновом,
И закройте глаза ему Вашим платьем жасминовым —
Шумным платьем муаровым, шумным платьем
                                                          муаровым!..

Воздушная яхта

Ивану Лукашу

Я вскочила в Стокгольме на летучую яхту,
На крылатую яхту из березы карельской.
Капитан, мой любовник, встал с улыбкой на вахту, —
Закружился пропеллер белой ночью апрельской.

Опираясь на румпель, напевая из Грига,
Обещал он мне страны, где в цвету абрикосы,
Мы надменно следили эволюции брига,
Я раскрыла, как парус, бронзоватые косы.

Приставали к Венере, приставали к Сатурну,
Два часа пробродили по ледяной Луне мы.
Там в саду урны с негой; принесли мне в сад урну.
На Луне все любезны, потому что все немы.

Все миры облетели, все романсы пропели,
Рады были с визитом к самому Палладину…
А когда увидали, что поломан пропеллер,
Наша яхта спустилась на плавучую льдину…

M-me Sans-Gêne
Рассказ путешественницы

Это было в тропической Мексике, —
Где еще не спускался биплан,
Где так вкусны пушистые персики, —
В белом ранчо у моста лиан.

   Далеко-далеко, за льяносами,
   Где цветы ядовитее змей,
   С индианками плоско-курносыми
   Повстречалась я в жизни моей.

Я гостила у дикого племени,
Кругозор был и ярок, и нов,
Много-много уж этому времени!
Много-много уж этому снов!

   С жаркой кровью, бурливее кратера,
   Краснокожий метал бумеранг,
   И нередко от выстрела скваттера
   Уносил его стройный мустанг.

А бывало, пунцовыми ранами
Пачкал в ранчо бамбуковый пол…
Я кормила индейца бананами,
Уважать заставляла свой пол…

   Задушите меня, зацарапайте, —
   Предпочтенье отдам дикарю,
   Потому что любила на Западе
   И за это себя не корю…

Июльский полдень
Синематограф

Элегантная коляска, в электрическом биеньи,
Эластично шелестела по шоссейному песку;
В ней две девственные дамы, в быстро-темпном
упоеньи,
В ало-встречном устремленьи – это пчелки
к лепестку.

А кругом бежали сосны, идеалы равноправий,
Плыло небо, пело солнце, кувыркался ветерок;
И под шинами мотора пыль дымилась, прыгал гравий,
Совпадала с ветром птичка на дороге без дорог…

У ограды монастырской столбенел зловеще инок,
Слыша в хрупоте коляски звуки «нравственных
пропаж»…
И с испугом отряхаясь от разбуженных песчинок,
Проклинал безвредным взором шаловливый экипаж.

Хохот, свежий точно море, хохот, жаркий точно
кратер,
Лился лавой из коляски, остывая в выси сфер,
Шелестел молниеносно под колесами фарватер,
И пьянел вином восторга поощряемый шоффер…

Хабанера III

От грёз Кларета – в глазах рубины,
Рубины страсти, фиалки нег.
В хрустальных вазах коралл рябины
И белопудрый, и сладкий снег.

Струятся взоры… Лукавят серьги…
Кострят экстазы… Струнят глаза…
– Как он возможен, миражный берег… —
В бокал шепнула синьора Za.

О, бездна тайны! О, тайна бездны!
Забвенье глуби… Гамак волны…
Как мы подземны! Как мы надзвездны!
Как мы бездонны! Как мы полны!

Шуршат истомно муары влаги,
Вино сверкает, как стих поэм…
И закружились от чар малаги
Головки женщин и кризантэм…

Каретка куртизанки

Каретка куртизанки, в коричневую лошадь,
По хвойному откосу спускается на пляж.
Чтоб ножки не промокли, их надо окалошить, —
Блюстителем здоровья назначен юный паж.

Кудрявым музыкантам предложено исполнить
Бравадную мазурку. Маэстро, за пюпитр!
Удастся ль душу дамы восторженно омолнить
Курортному оркестру из мелодичных цитр?

Цилиндры солнцевеют, причесанные лоско,
И дамьи туалеты пригодны для витрин.
Смеется куртизанка. Ей вторит солнце броско.
Как хорошо в буфете пить крем-де-мандарин!

За чем же дело стало? – к буфету, черный кучер!
Гарсон, сымпровизируй блестящий файф-о-клок…
Каретка куртизанки опять всё круче, круче,
И паж к ботинкам дамы, как фокстерьер, прилег…

Нелли

Константину Олимпову

В будуаре тоскующей нарумяненной Нелли,
Где под пудрой молитвенник, а на ней Поль де Кок,
Где брюссельское кружево… на платке из фланели! —
На кушетке загрезился молодой педагог.

Познакомился в опере и влюбился, как юнкер.
Он готов осупружиться, он решился на всё.
Перед нею он держится, точно мальчик, на струнке,
С нею в паре катается и играет в серсо.

Он читает ей Шницлера, посвящает в коктэбли,
Восхвалив авиацию, осуждает Китай
И, в ревнивом неверии, тайно метит в констэбли…
Нелли нехотя слушает. – «Лучше ты покатай».

«Философия похоти!.. – Нелли думает едко. —
Я в любви разуверилась, господин педагог…
О, когда бы на „Блерио“ поместилась кушетка!
Интродукция – Гауптман, а финал – Поль де Кок!»

Клуб дам

Я в комфортабельной карете, на эллипсических
                                                            рессорах,
Люблю заехать в златополдень на чашку чая в женоклуб,
Где вкусно сплетничают дамы о светских дрязгах
                                                         и о ссорах,
Где глупый вправе слыть не глупым, но умный
                                            непременно глуп…

О, фешенебельные темы! от вас тоска моя развеется!
Трепещут губы иронично, как земляничное желе…
– Индейцы – точно ананасы, и ананасы –
                                                 как индейцы…
Острит креолка, вспоминая о экзотической земле.

Градоначальница зевает, облокотясь на пианино,
И смотрит в окна, где истомно бредет хмелеющий
                                                            Июль.
Вкруг золотеет паутина, как символ ленных пленов
                                                          сплина,
И я, сравнив себя со всеми, люблю клуб дам
                                            не потому ль?..

Эксцессерка

Ты пришла в шоколадной шаплетке,
Подняла золотую вуаль.
И, смотря на паркетные клетки,
Положила боа на рояль.

Ты затихла на палевом кресле,
Каблучком молоточа паркет…
Отчего-то шепнула: «А если?..»
И лицо окунула в букет.

У окна альпорозы в корзине
Чуть вздохнули, – их вздох витьеват.
Я не видел кузины в кузине,
И едва ли я в том виноват…

Ты взглянула утонченно-пьяно,
Прищемляя мне сердце зрачком…
И вонзила стрелу, как Диана,
Отточив острие язычком…

И поплыл я, вдыхая сигару,
Ткя седой и качелящий тюль, —
Погрузиться в твою Ниагару,
Сенокося твой спелый июль…

Chanson coquette[4]

Над морем сидели они на веранде,
Глаза устремив к горизонту.
Виконт сомневался в своей виконтессе,
Она доверяла виконту.

Но пели веселые синие волны
И вечера южного влага,
И пела душа, танцевавшая в море:
«Доверие – высшее благо»…

И песнь поднималась легко на веранде,
Смущение верилось зонту…
Виконт целовал башмачок виконтессы,
Она отдавалась виконту!

Юг на севере

Я остановила у эскимосской юрты
Пегого оленя, – он поглядел умно.
   А я достала фрукты
   И стала пить вино.

И в тундре – вы понимаете? – стало южно…
В щелчках мороза – дробь кастаньет…
   И захохотала я жемчужно,
   Наведя на эскимоса свой лорнет.

Фантазия восхода

Утреет. В предутреннем лепете
Льнет рыба к свинцовому грузику.
На лилий похожи все лебеди,
И солнце похоже на музыку!

Светило над мраморной виллою
Алеет румянцем свидания.
Придворной певицей Сивиллою
На башне пропета «Титания».

У статуи Мирры паломники
Цветками кадят, точно ладаном.
Мечтатели – вечно бездомники…
Мечтатели – в платье заплатанном.

В лице, гениально изваянном,
Богини краса несказанная!
Гимн Солнцу исполнен хозяином,
«Осанна!» гремит за «Осанною!».

Коктэбли звучат за коктэблями,
Поют их прекрасные женщины;
Их станы колышатся стеблями,
Их лица улыбкой увенчаны.

Все гнезда в лопочущем хлопоте…
Все травы в бриллиантовом трепете.
Удало в ладони захлопайте, —
И к солнцу поднимутся лебеди!

Полонез «Титания»
(“Mignon”, ария Филины)

1

Зовусь Титанией, царицей фей,
Я, лунокудрая нимфея – ночь!
Мой паж, сообщник мой, немой Морфей,
   Соткал июнь,
   Вуаля лунь;
   Но только дунь, —
      Прочь!

2

Благоуханная, как детский сон,
И легковейная, как мотылек,
Порхаю всюду я, и, вознесен
   Моим крылом,
   Мир стал орлом;
   Взмахну жезлом,
      Лёг!

3

Со свитой эльфовой сажусь в челнок
На хрупких крылышках, к Земле летя,
Я из дурман-травы плету венок,
   И на лету
   Всю волю ту
   В него вплету
      Я!

Песенка Филины
(“Mignon”, А. Thomas)

Лаэрт, Лаэрт, мой милый,
Возлюбленный Лаэрт!
Сейчас я получила
Сиреневый конверт.

   Чего вы рот раскрыли,
   Как стофранко́вый клерк?
   Дает нам снова крылья
   Барон фон Розенберг!

Зовет нас на гастроли
В свой замок на концерт.
Вы, право, точно кролик,
Любимый мой Лаэрт!

   Послушайте, мой шельма,
   Покрасьте свой парик.
   Пускай зовет Вильгельма
   Капризный Фредерик.

Ах, ужин за спектаклем
На сто один куверт…
Как весел он! – не так ли,
Мой преданный Лаэрт?..

Диссона

Георгию Иванову

В желтой гостиной, из серого клена, с обивкою
                                                  шелковой,
Ваше сиятельство любит по вторникам томный
                                                   журфикс.
В дамской венгерке комичного цвета,
                                 коричнево-белковой,
Вы предлагаете тонкому обществу ирисный кэкс,
Нежно вдыхая сигары Эрцгерцога абрис фиалковый…

Ваше сиятельство к тридцатилетнему – модному –
                                                     возрасту
Тело имеете универсальное… как барельеф…
Душу душистую, тщательно скрытую в шелковом
                                                     шелесте,
Очень удобную для проституток и для королев…
Впрочем, простите мне, Ваше Сиятельство,
                                           алые шалости…

Вашим супругом, послом в Арлекинии, ярко
                                            правительство:
Ум и талант дипломата суть высшие качества…
Но для меня, для безумца, его аристотельство,
Как и поэзы мои для него, лишь чудачество…
Самое ж лучшее в нем, это – Ваше Сиятельство!

Эпиталама

   Пою в помпезной эпиталаме
   – О, Златолира, воспламеней! —
   Пою Безумье твое и Пламя,
   Бог новобрачных, бог Гименей!

Весенься вечно, бог пьяный слепо,
Всегда весенься, наивный бог!
Душа грёзэра, как рай, нелепа!..
Вздох Гименея – Ивлиса вздох!

   Журчит в фиалах вино, как зелье,
   О, молодые, для вас одних!
   Цветы огрезят вам новоселье —
   Тебе, невеста! тебе, жених!

Костер ветреет… Кто смеет в пламя?!
Тот, кто пылает костра сильней!
Пою в победной эпиталаме
Тебя, бог свадьбы, бог Гименей!

В шалэ березовом
Поэметта

В шалэ березовом, совсем игрушечном
                                    и комфортабельном,
У зеркалозера, в лесу одебренном, в июне севера,
Убила девушка, в смущеньи ревности, ударом сабельным
Слепого юношу, в чье ослепление так слепо верила.

Травой олуненной придя из ельника с охапкой хвороста,
В шалэ березовом над Белолилией застала юного,
Лицо склонившего к цветку молочному в порыве
                                                            горести,
Тепло шептавшего слова признания в тоске июневой…

У лесоозера, в шалэ березовом, – березозебренном, —
Над мертвой лилией, над трупом юноши, самоуверенно,
Плескалась девушка рыданья хохотом темно-серебряным…
– И было гибельно. – И было тундрово. – И было
                                                             северно.

Сонет

Мы познакомились с ней в опере, – в то время,
Когда Филина пела полонез.
И я с тех пор – в очарованья дреме,
С тех пор она – в рядах моих принцесс.
Став одалиской в грёзовом гареме,
Она едва ли знает мой пароль…
А я седлаю Память: ногу в стремя, —
И еду к ней, непознанный король.
Влюблен ли я, дрожит в руке перо ль,
Мне всё равно; но вспоминать мне сладко
Ту девушку и данную ей роль.
Ее руки душистая перчатка
И до сих пор устам моим верна…
Но встречу вновь посеять – нет зерна!

Сонет

Ее любовь проснулась в девять лет,
Когда иной ребенок занят куклой.
Дитя цвело, как томный персик пухлый,
И кудри вились, точно триолет.
Любовь дала малютке амулет:
Ее пленил – как сказка – мальчик смуглый…
Стал, через месяц, месяц дружбы – круглый.
Где, виконтесса, наше трио лет?

Ах, нет того, что так пленяло нас,
Как нет детей с игрой в любовь невинной.
Стремится смуглый мальчик на Парнас,
А девочка прием дает в гостиной
И, посыпая «пудрой» ананас,
Ткет разговор, изысканный и длинный.

Сонет

По вечерам графинин фаэтон
Могли бы вы заметить у курзала.
Она входила в зал, давая тон,
Как капельмейстер, настроеньям зала.
Раз навсегда графиня показала
Красивый ум, прищуренный бутон
Чуть зрелых губ, в глазах застывший стон,
Как монумент неверности вассала…
В ее очей фиалковую глубь
Стремилось сердце каждого мужчины.
Но окунать их не было причины, —
Напрасно взоры ныли: приголубь…

И охлаждал поклонников шедевра
Сарказм ее сиятельства из сэвра.

Когда придет корабль

Вы оделись вечером кисейно
И в саду стоите у бассейна,
Наблюдая, как лунеет мрамор
И проток дрожит на нем муаром.
Корабли оякорили бухты:
Привезли тропические фрукты,
Привезли узорчатые ткани,
Привезли мечты об океане.
А когда придет бразильский крейсер,
Лейтенант расскажет Вам про гейзер.
И сравнит… но это так интимно!..
Напевая нечто вроде гимна.
Он расскажет о лазори Ганга,
О проказах злых орангутанга,
О циничном африканском танце
И о вечном летуне – «Голландце».
Он покажет Вам альбом Камчатки,
Где еще культура не в зачатке,
Намекнет о нежной дружбе с гейшей,
Умолчав о близости дальнейшей…
За моря мечтой своей зареяв,
Распустив павлиньево свой веер,
Вы к нему прижметесь в теплой дрожи,
Полюбив его еще дороже…

В госпитале

Елене Семеновой

В незабудковом вуальном платье,
С белорозой в блондных волосах,
Навещаешь ты в седьмой палате
Юношу, побитого в горах…
   И когда стеклянной галереей
   Ты идешь, улыбна и легка,
   Зацветают, весело пестрея,
   Под ногой цветы половика.
Льется в окна ароматный рокот…
Ты вздыхаешь с музыкой в лице
Птичье пенье, – и смущенный доктор
Мнет в руке написанный рецепт…
   А больной, разматывая марлю,
   Не умея чувств своих скрывать,
   Отставляя рюмку с Беникарло,
   Проклинает скучную кровать…
И весенней девушкой омаен,
Упоен девической весной,
Талию твою слегка сжимая,
Хочет жить больной!

Любить единственно…

Любить пленительно одну и ту же,
В полузабвении молить: «Приди!
Пригубь уста мои, пригубь и туже
   Озёра страсти запруди!»

И бронзой верности грудь окандалив,
Ручьиться шелестно в извивах душ;
И сочным вечером, когда он палев,
   Быть каждой женщине, как муж.

Сметь смело чувствовать и труд пчелиный
Светло опринципить в своем уме;
То – сок из ландыша, то – из малины
   И в поцелуе, и в письме…

Пускай же милая твоя не тужит
И не устраивает слезоём:
Любить единственно, одну и ту же, —
   Не надо вечно быть вдвоем!

В пяти верстах по полотну…

Весело, весело сердцу! звонко, душа, освирелься! —
Прогрохотал искрометно и эластично экспресс.
Я загорелся восторгом! я загляделся на рельсы! —
Дама в окне улыбалась, дама смотрела на лес.

Ручкой меня целовала. Поздно! – но как же тут
                                                        «раньше»?..
Эти глаза… вы – фиалки! эти глаза… вы – огни!
Солнце, закатное солнце! твой дирижабль оранжев!
Сяду в него, – повинуйся, поезд любви обгони!

Кто и куда? – не ответит. Если и хочет, не может.
И не догнать, и не встретить. Грёза – сердечная моль.
Всё, что находит, теряет сердце мое… Боже, Боже!
Призрачный промельк экспресса дал мне чаруйную
                                                           боль.

Nocturno

Навевали смуть былого окарины
Где-то в тихо вечеревшем далеке, —
И сирены, водяные балерины,
Заводили хороводы на реке.

Пропитались все растенья соловьями
И гудели, замирая, как струна.
А в воде – в реке, в пруде, в озерах, в яме —
Фонарями разбросалася луна.

Засветились на танцующей сирене
Водоро́сли под луной, как светляки.
Захотелось белых лилий и сирени, —
Но они друг другу странно далеки…

Сказка сиреневой кисти
Пастель

Напевая лунные ноктюрны,
Бредил Май о призрачной вакханке,
Охлаждал свой жар росой из урны,
И скользили ножки, точно санки,
Порошею бело-яблоновой.
Скованы желанья знойным хмелем…
И блистая белизной слоновой
Ровных зубок, шепчет ночь: «Постелем
Свадебное ложе на поляне,
Набросаем ландышей, азалий
Там, где бродят вдумчивые лани,
Там, где мы впервые рассказали
Сердцем сердцу смутные волненья,
Ожидая тщетно выполненья,
Как шагов невыясненных в зале»…
Тут луна скользнула в аметисте
Глаз царицы, скрытой сонным тюлем, —
И вспорхнули грёзы Мая ульем,
И впились в сиреневые кисти…

Полярные пылы
Снеговая поэма

Влюбленная в Северный Полюс Норвегия
   В гордой застыла дремоте.
Ленивые лоси! вы серебро-пегие,
   Льдяное пламя поймете…
И там, где сливается с снегом медведица,
   Грёза ее постоянна…
Бледнея в экстазе, сомнамбулой светится
   Так же, как д’Арк Иоанна.
Не быть Северянке любовницей Полюса:
   Полюс – бесплотен, как грёза…
Стремленья об иглы лесов укололися…
   Гаснет ее ариозо…
Морей привидения – глыбы ледя́ные —
   Точат насмешливо лязги…
И марева сыплют пророчества рдяные
   Во́лнам в сердитой припляске…
Дух Полюса чутко тревожит элегия, —
   Она воплощается в ноте…
И гордо вздыхая обманом, Норвегия
   Вновь застывает в дремоте.

Квадрат квадратов

Никогда ни о чём не хочу говорить…
О поверь! – я устал, я совсем изнемог…
Был года палачом, – палачу не парить…
Точно зверь, заплутал меж поэм и тревог…

Ни о чём никогда говорить не хочу…
Я устал… О, поверь! изнемог я совсем…
Палачом был года – не парить палачу…
Заплутал, точно зверь, меж тревог и поэм…

Не хочу говорить никогда ни о чём…
Я совсем изнемог… О, поверь! я устал…
Палачу не парить!.. был года палачом…
Меж поэм и тревог, точно зверь, заплутал…

Говорить не хочу ни о чём никогда!..
Изнемог я совсем, я устал, о, поверь!..
Не парить палачу!.. палачом был года!..
Меж тревог и поэм заплутал, точно зверь!..

В предгрозье
Этюд

Захрустели пухлые кайзэрки,
Задымился ароматный чай,
И княжна улыбкою грёзэрки
Подарила графа невзначай.

Золотая легкая соломка
Заструила в грёзы алькермес.
Оттого, что говорили громко,
Колыхался в сердце траур месс.

Пряное душистое предгрозье
Задыхало груди. У реки,
Погрузясь в бездумье и безгрёзье.
Удили форелей старики.

Ненавистник дождевых истерик —
Вздрагивал и нервничал дубок.
Я пошел проветриться на берег,
И меня кололо в левый бок.

Детонировал бесслухий тенор —
На соседней даче лейтенант,
Вспыливал нахохлившийся кенар —
Божиею милостью талант.

Небеса растерянно ослепли,
Ветер зашарахался в листве,
Дождевые капли хлестко крепли, —
И душа заныла о родстве…

Было жаль, что плачет сердце чье-то,
Безотчетно к милому влекло.
Я пошел, не дав себе отчета,
Постучать в балконное стекло.

Я один, – что может быть противней?
Мне любовь, любовь ее нужна!
А княжна рыдала перед ливнем,
И звала, звала меня княжна!

Молниями ярко озаряем,
Домик погрузил меня в уют.
Мы сердца друг другу поверяем,
И они так грёзово поют.

Снова – чай, хрустящие кайзэрки.
И цветы, и фрукты, и ликер,
И княжны, лазоревой грёзэрки,
И любовь, и ласковый укор…

Грасильда

1

Когда взвуалится фиоль,
   Офлеря ручеек,
Берет Грасильда канифоль,
   И скрипку, и смычок.
Потом идет на горный скат
   Запеть свои псалмы.
Вокруг леса, вокруг закат,
   И нивы, и холмы.
Прозрачна песня, как слюда,
   Как бриллиант в воде…
И ни туда, и ни сюда, —
   И всюду, и везде!

2

Я выхожу в вечерний сад,
   Утопленный в луне.
Шагну вперед, шагну назад, —
   То к дубу, то к волне.
Повсюду сон, везде туман,
   Как обруч – голоса…
Струят чарующий обман
   Еловые леса.
Грасильда песнь поет во тьме,
   Подобную звезде…
И ни в груди, и ни в уме, —
   И всюду, и везде!

3

Какая ночь! – и глушь, и тишь,
   И сонь, и лунь, и воль…
Зачем же, сердце, ты грустишь?
   Откуда эта боль?
Грасильда, пой. Грасильда, пой,
   Маячь пути ко сну.
Твоей симфонией слепой
   Я сердце захлестну!
Грасильда, пой!.. Уста к устам, —
   И мы уснем в воде…
Любовь ни здесь, любовь ни там, —
   И всюду, и везде!

Июневый набросок

Мисс Лиль

Взгляни-ка, девочка, взгляни-ка! —
В лесу поспела земляника,
И прифрантился мухомор —
Объект насмешек и умор…
О, поверни на речку глазы
(Я не хочу сказать: глаза…):
Там утки, точно водолазы,
Ныряют прямо в небеса.
Ты слышишь? – чьи-то голоса
Звучат так весело-задорно
Над обнебесенной рекой?
Дитя, послушай, – успокой
Свою печаль; пойми, всё вздорно
Здесь, на земле… Своей тоской
Ты ничего тут не изменишь,
Как нищего ни обезденежь.
Как полдня ты не олунишь…
Взгляни вокруг себя, взгляни ж!
Оно подобно мигу, лето…
Дитя, ты только посмотри:
Ведь мухомор – как Риголетто,
Да не один еще, – их три!

Гурманка
Сонет

Ты ласточек рисуешь на меню,
Взбивая сливки к тертому каштану.
За это я тебе не изменю
И никогда любить не перестану.

Всё жирное, что угрожает стану,
В загоне у тебя. Я не виню,
Что петуха ты знаешь по Ростану
И вовсе ты не знаешь про свинью.

Зато когда твой фаворит – арабчик
Подаст с икрою паюсною рябчик,
   Кувшин Шабли и стерлядь из Шексны,
Пикантно сжав утонченные ноздри,
Ты вздрогнешь так, что улыбнутся сестры,
   Приняв ту дрожь за веянье весны…

Марионетка проказ
Новелла

Чистокровные лошади распылились в припляске,
Любопытством и трепетом вся толпа сражена.
По столичному городу проезжает в коляске
Кружевная, капризная властелина жена.

Улыбаясь презрительно на крутые поклоны
И считая холопами без различия всех,
Вдруг заметила женщина – там, где храма колонны,
Нечто красочно-резкое, задохнувшее смех.

Оборванец, красивее всех любовников замка,
Шевелил ее чувственность, раболепно застыв,
И проснулась в ней женщина, и проснулась в ней
                                                              самка,
И она передернулась, как в оркестре мотив.

Повелела капризница посадить оборванца
На подушку атласную прямо рядом с собой.
И толпа оскорбленная не сдержала румянца,
Хоть наружно осталася безнадежной рабой.

А когда перепуганный – очарованный – нищий
Бессознательно выполнил гривуазный приказ,
Утомленная женщина, отшвырнув голенищи,
Растоптала коляскою марьонетку проказ…

Prélude I

Я, белоснежный, печальноюный бубенчик-ландыш,
   Шуршу в свой чепчик
   Зефира легче
   Для птичек певчих…
И тихо плачу белесой ночью, что миг мне дан лишь
   Для вдохновенья,
   Для упоенья
   Самозабвенья…

   О, Май душистый,
   Приляг на мшистый
   Ковер пушистый!
Люблю, как утром мои коронки ты обрильянтишь!
   На луноструне
   Пою чаруний —
Стрекоз ажурных… Я – милый, белый, улыбный ландыш —
   Усну в июне…

Virelai

Я голоса ее не слышал,
И имени ее не знал…
…Она была в злофейном крэпе…
…В ее глазах грустили степи…
Когда она из церкви вышла
И вздрогнула – я застонал…
Но голоса ее не слышал,
Но имени ее не знал.

Дель-Аква-Тор
Лирическая вуаль

1

– Иди к цветку Виктории Регине,
   Иди в простор
И передай привет от герцогини
   Дель-Аква-Тор.
На том цветке созрело государство;
   Найди шалэ;
У входа – страж, в руке у стража – астра,
   Звезда во мгле.
Тогда скажи, застолбенея в дверцах:
   «Несу простор!
Привет тебе, лилиесердный герцог
   Дель-Аква-Тор!
Вставай на путь, по благости Богини
   Тоску забудь…
Внемли послу грозо́вой герцогини —
   Вставай на путь!
Довольно мук; ты долго пожил ало,
   Твой бред кровав;
Она тебя увидеть пожелала,
   К себе призвав.
Довольно мук – их искупило время…
   Твой взор смущен…
Коня, коня! огнистей ногу в стремя, —
   Ведь ты прощен!»

2

Ушел посол к Виктории Регине,
   Ушел в простор,
Чтоб передать привет от герцогини
   Дель-Аква-Тор.
Он долго брел в обетах ложных далей
   И – в щелях скал —
Испепелил подошвы у сандалий,
   И всё искал.
Искал страну и втайне думал: сгину, —
   Не поверну…
Искал страну Викторию Регину,
   Искал страну.
Лишь для него пчела будила струны
   Своих мандол;
Лишь для него ломалось о буруны
   Весло гондол;
Лишь для него провеерила воздух
   Слюда цикад.
И шел гонец, и шел с гонцом сам Грёз-Дух —
   Все наугад.

Он не пришел к Виктории Регине,
   Он не пришел;
Не передал прощенья герцогини, —
   Он не нашел.
Он не нашел такой страны цветковой
   И – между скал —
Погиб посол, искать всегда готовый…
   Да, он искал!

3

Прошли века, дымя свои седины,
   Свой прах сложив,
В земле – рабы, и в склепах – паладины,
   Но герцог – жив.
Он жив! Он жив! Он пьет очами сердца
   Пустой простор.
И мира нет, – но где-то бьется герцог
   Дель-Аква-Тор…

Сонаты в шторм

На Ваших эффектных нервах звучали всю ночь сонаты,
А Вы возлежали на башне на ландышевом ковре…
Трещала, палила буря, и якорные канаты,
Как будто титаны-струны, озвучили весь корвет.

Но разве Вам было дело, что где-то рыдают и стонут,
Что бешеный шторм грохочет, бросая на скалы фрегат.
Вы пили вино мятежно. Вы брали монбланную ноту!
Сверкали агаты брошек, но ярче был взоров агат!

Трещала, палила буря. Стонала дворцовая пристань.
Кричали и гибли люди. Корабль набегал на корабль.
А вы, семеня гранаты, смеясь, целовали артиста…
Он сел за рояль, как гений, – окончил игру, как раб…

Балькис и Валтасар
Лириза (по Анатолю Франсу)

Прекрасною зовут тебя поэты,
Великою зовут тебя жрецы

Мирра Лохвицкая

1. Царь Валтасар у стен Сабата

Повеял шумный аромат
Цветов, забвенней, чем Нирвана.
Конец пути для каравана:
Вот и она, страна Сабат!
Царь Эфиопский Валтасар
Вскричал рабам: «Поторопитесь!
О, маг мой мудрый, Сембобитис,
Мы у Балькис, царицы чар!
Снимайте пыльные тюки
С присевших в устали верблюдов,
И мирру, в грани изумрудов,
И золотые пустяки».
Гостей приветствует весна,
Цветут струистые гранаты;
Как птицы, девушки крылаты,
Всё жаждет ласки и вина!
Где золотеют купола —
Фонтан, лук сабель влажно-певчих,
Ракетит ароматный жемчуг
И рассекает пополам!
Волнуйно-теневый эскиз
Скользнул по зубчикам дворцовым, —
В наряде чувственно-пунцовом
К гостям спускается Балькис.
Цветет улыбка на губах,
Разгоряченных соком пальмы, —
И Валтасар, как раб опальный,
Повержен долу при рабах…

2. В шатре блаженства

Улыбно светит с неба Син —
Цветка эдемского тычинкой.
Царь кипарисною лучинкой
Разлепесточил апельсин.
В углу распластан леопард,
И – кобылицею на воле —
Балькис, в гирляндах центифолий,
На нем волшбит колоду карт.
Ланитный алый бархат смугл,
И губы алчущие пряны…
Глаза – беспочвенные страны,
Куда – ни слон, ни конь, ни мул…
Омиррен палевый шатер,
И царь, омгленный ароматом,
От страсти судорожно-матов,
К царице руки распростер…
Менкера, евнух женофоб,
Бледнеет желтою досадой…
А в окна льется ночь из сада —
Черна, как истый эфиоп.
И вот несет уже кувшин
С водой душистою Алави…
И Суламифь, в истомной славе,
Ждет жгучей бездны, как вершин…

3. В Эфиопии

Олунен ленно-струйный Нил,
И вечер, взяв свое кадило,
Дымит чешуйкам крокодила, —
Он сердце к сердцу заманил.
Печален юный Валтасар.
Трепещут грёзы к Суламите…
На звёзды смотрит он: «Поймите
Мою любовь к царице чар!»
Он обращается к Кандас:
«Пойми, Балькис меня отвергла,
И прогнала меня, как негра.
Насмешкою маслинных глаз!..»
Тиха терраса у реки.
Спят Сембобитис и Менкера.
Завоет в роще пальм пантера,
Завьются змеи в тростники, —
И снова тишь. Тоской объят,
Царь погружается в безгрёзье…
Склонился ангел в нежной позе,
Твердит, что вымышлен Сабат…
Всё это – сон, мечта, каприз…
Извечный вымысел вселенский…

…В стране Сабат царь Комагенский
Берет горящую Балькис!

Городская осень

Как элегантна осень в городе,
Где в ратуше дух моды внедрен!
Куда вы только ни посмотрите —
Везде на клумбах рододендрон…

   Как лоско матовы и дымчаты
   Пласты смолового асфальта,
   И как корректно-переливчаты
   Слова констэблевого альта!

Маркизы, древья улиц стриженных,
Блестят кокетливо и ало;
В лиловом инее – их, выжженных
Улыбкой солнца, тишь спаяла.

   Надменен вылощенный памятник
   (И глуповат! – прибавлю в скобках…)
   Из пыли летней вынут громотник
   Рукой детей, от лени робких.

А в лиловеющие сумерки, —
Торцами вздорного проспекта, —
Зевают в фаэтонах грумики,
Окукленные для эффекта…

   Костюм кокоток так аляповат…
   Картавый смех под блесткий веер…
   И Фантазер на пунце Запада
   Зовет в страну своих феерий!..

Оскар Уайльд
Ассо-сонет

Его душа – заплеванный Грааль,
Его уста – орозенная язва…
Так: ядосмех сменяла скорби спазма,

Без слёз рыдал иронящий Уайльд.
У знатных дам, смакуя Ривезальт,
Он ощущал, как едкая миазма
Щекочет мозг, – щемящего сарказма
Змея ползла в сигарную вуаль…

Вселенец, заключенный в смокинг дэнди,
Он тропик перенес на вечный ледник, —
И солнечна была его тоска!

Палач-эстет и фанатичный патер,
По лабиринту шхер к морям фарватер,
За Красоту покаранный Оскар!

Гюи да Мопассан
Сонет

Трагичный юморист, юмористичный трагик,
Лукавый гуманист, гуманный ловелас,
На Францию смотря прищуром зорких глаз,
Он тек по ней, как ключ – в одебренном овраге.

Входил ли в форт Beaumonde[5], пред ним спускались
                                                      флаги,
Спускался ли в Разврат – дышал как водолаз,
Смотрел, шутил, вздыхал и после вел рассказ
Словами между букв, пером не по бумаге.

Маркиза ль, нищая, кокотка ль, буржуа, —
Но женщина его пленительно свежа,
Незримой, изнутри, лазорью осиянна…

Художник-ювелир сердец и тела дам,
Садовник девьих грёз, он зрил в шантане храм,
И в этом – творчество Гюи де Мопассана.

Памяти Амбруаза Тома
Сонет

Его мотив – для сердца амулет,
А мой сонет – его челу корона.
Поют шаги: Офелия, Гамлет,
Вильгельм, Раймонд, Филина и Миньона.

И тени их баюкают мой сон
В ночь летнюю, колдуя мозг певучий.
Им флейтой сердце трелит в унисон,
Лия лучи сверкающих созвучий.

Слух пьет узор ньюансов увертюр.
Крыла ажурной грацией амур
Колышет грудь кокетливой Филины.

А вот страна, где звонок аромат,
Где персики влюбляются в гранат,
Где взоры женщин сочны, как маслины.

На смерть Масснэ

Я прикажу оркестру, где-нибудь в людном месте,
В память Масснэ исполнить выпуклые попурри
Из грациоз его же. Слушайте, капельмейстер:
Будьте построже с темпом для партитур – “causerie”![6]

Принцем Изящной Ноты умер седой композитор:
Автор «Таис» учился у Амбруаза Тома,
А прославитель Гёте, – как вы мне там ни грозите, —
Это – король мелодий! Это – изящность сама!

Хитрая смерть ошиблась и оказалась не хитрой, —
Умер Масснэ, но «умер» тут прозвучало, как «жив».
Палочку вверх, маэстро! Вы, господа, за пюпитры! —
Мертвый живых озвучит, в творчество душу вложив!

III. За струнной изгородью лиры

Интродукция
Триолет

За струнной изгородью лиры
Живет неведомый паяц.
Его палаццо из палацц —
За струнной изгородью лиры…
Как он смешит пигмеев мира,
Как сотрясает хохот плац,
Когда за изгородью лиры
Рыдает царственный паяц!..

Нерон

Поверяя пламенно золотой форминге
Чувства потаенные и кляня свой трон,
На коне задумчивом, по лесной тропинке,
Проезжает сгорбленный, страждущий Нерон.

Он – мучитель-мученик! Он – поэт-убийца!
Он жесток неслыханно, нежен и тосклив…
Как ему, мечтателю, в свой Эдем пробиться,
Где так упоителен солнечный прилив?

Мучают бездарные люди, опозорив
Облик императора общим сходством с ним…
Чужды люди кесарю: Клавдий так лазорев,
Люди ж озабочены пошлым и земным.

Разве удивительно, что сегодня в цирке,
Подданных лорнируя и кляня свой трон,
Вскочит с места в бешенстве, выместив в придирке
К первому патрицию злость свою, Нерон?

Разве удивительно, что из лож партера
На урода рыжего, веря в свой каприз,
Смотрят любопытные, жадные гетеры,
Зная, что душа его – радостный Парис?

Разве удивительно, что в амфитеатре
Всё насторожилось и задохся стон,
Только в ложе кесаря появился, на три
Мига потрясающих, фьолевый хитон?

Сонет

Я коронуюсь утром мая
Под юным солнечным лучом.
Весна, пришедшая из рая,
Чело украсит мне венцом.

Жасмин, ромашки, незабудки,
Фиалки, ландыши, сирень
Жизнь отдадут – цветы так чутки! —
Мне для венца в счастливый день.

Придет поэт, с неправдой воин,
И скажет мне: «Ты быть достоин
Моим наследником; хитон,

Порфиру, скипетр – я, взволнован,
Даю тебе… Взойди на трон,
Благословен и коронован».

Из Анри де Ренье

Боги

Во сне со мной беседовали боги:
Один струился влагой водоро́слей,
Другой блестел колосьями пшеницы
И гроздьями тяжелыми шумел.
Еще один – прекрасный и крылатый
И – в наготе – далекий, недоступный;
Еще один – с лицом полузакрытым;
И пятый бог, который с тихой песней
Берет омег, анютины глазенки
И змеями двумя перевивает
Свой золотой и драгоценный тирс.
И снились мне еще другие боги…

И я сказал: вот флейты и корзины,
Вкусите от плодов моих простых,
Внимайте пенью пчел, ловите шорох
Смиренных ив и тихих тростников.
И я сказал: – Прислушайся… Есть кто-то,
Кто говорит устами эхо где-то,
Кто одинок на страже шумной жизни,
Кто в руки взял двойные лук и факел,
Кто – так непостижимо – сами мы…

О, тайный лик! Ведь я тебя чеканил
В медалях из серебряной истомы,
Из серебра, нежнее зорь осенних,
Из золота, горячего, как солнце,
Из меди, мрачной меди, точно ночь.
Чеканил я тебя во всех металлах,
Которые звенят светло, как радость,
Которые звучат темно и глухо,
Звучат – как слава, смерть или любовь.
Но лучшие – я мастерил из глины,
Из хрупкой глины, серой и сухой…

С улыбкою вы станете считать их
И, похвалив за тонкую работу,
С улыбкою пройдете мимо них…
Но как же так? но что же это значит?
Ужель никто, никто из нас не видел,
Как эти руки нежностью дрожали,
Как весь великий сон земли вселился,
Как жил во мне, чтоб в них воскреснуть вновь?
Ужель никто, никто из нас не понял,
Что из металлов благостных я делал
Моих богов, и что все эти боги
Имели лик того, всего святого,
Что чувствуем, угадываем тайно
В лесу, в траве, в морях, в ветрах и в розах,
Во всех явленьях, даже в нашем теле,
И что они – священно – сами мы!..

Поэза о солнце, в душе восходящем

В моей душе восходит солнце,
Гоня невзгодную зиму.
В экстазе идолопоклонца
Молюсь таланту своему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Колыбельная песня (фр.).

Вернуться

2

Русская песня (фр.).

Вернуться

3

Фиалковый ликер (фр.).

Вернуться

4

Игривая песня (фр.).

Вернуться

5

Высший свет (фр.).

Вернуться

6

Непринужденный разговор, легкая беседа (фр.).

Вернуться