# В эфире Шорох. Стихи … – 2024

Басти Родригез-Иньюригарро

Мной рассказано. Боже, наверное, это правда.Почему-то всплывают фоном Мадрид и Прадо.Что я помню оттуда? Всплывают чернуха Гойии твоя лихорадка, избыточный цвет магнолийс муравьями и липким соком на грани гнили,отдающий барокко или соседним стилем,по причине асимметрии. Акцент на лёгкостьраспадения духа с телом. Но я отвлёкся.

Кристина Лавринайтис Дизайнер обложки

Кристина Лавринайтис Иллюстратор

© Басти Родригез-Иньюригарро, 2024

© Кристина Лавринайтис, дизайн обложки, 2024

© Кристина Лавринайтис, иллюстрации, 2024

ISBN 978-5-0062-9585-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## ПЕШКОМ ПО МАРШРУТАМ ТРАМВАЕВ СТАРОГО ГОРОДА

### забудь

Ты знаешь, как гаснут свечи
в желании стать луной,
когда горизонт расцвечен
ветрами земли иной?

Как в море ныряют клиффы,
когда опустевший дом
становится частью мифа
и сна о себе самом?

Когда вышибаешь двери,
партер не смеши, молчи,
о том, что в придачу к вере
успел потерять ключи.

Боярышник в каплях ягод
шипами не спрячет лаз,
болотные тени лягут
вокруг беспокойных глаз.

Мне нынче и мост сожжённый
надёжен, высок и нов.
Забудь обо мне, рождённом
под звёздами ржавых снов.

### кроме сказок про чёрный лес

В битом зеркале и во сне
искажение – не порок.
Лабиринтами, внутрь извне —
я не знаю других дорог.

Искривляются, трепеща,
уголки ежевичных губ;
если рёбра в узлах плюща —
чаща корни пустила вглубь.

Вздрогнул стеблем болиголов:
ведьмин всхлип или вёсел плеск?
По бетонности городов
разбредается чёрный лес.

Право ночи – смягчать углы.
Топкий берег и шаткий мост;
над озёрами зыбкой мглы
рассыпается сахар звёзд.

Перекинуться в грай и смоль,
в центре радужки – чёрный кварц:
если зреет в лопатках боль —
я не знаю других лекарств.

Под крылом горячо саднит
желторотой луны надрез.
Я не знаю других молитв,
кроме сказок про чёрный лес.

### на самой высокой башне

Смехом звенишь: «Не страшно»,
взгляд опустить не смея.
На самой высокой башне
ветер всегда сильнее.

Шорох песков бесплодных
служит изнанкой рая.
Колдунья не смотрит в воду,
но непреложно знает.

Озеро льдом накрыла —
звон пробивает толщу,
но друг мой – пока бескрылый —
знает гораздо больше.

Что потерял – вернётся
лет через десять-двадцать.
На самой высокой ноте
лопнет нужда скрываться.

Блёклость пустынь напьётся
кровью лозы незрелой.
До башни, наверх, под солнце
не долетают стрелы.

### post factum

Так славно – растеряться по пути
и не идти ни через лес, ни лесом,
не убивать приятное полезным
и не искать, но всё-таки найти;
измерить возраст тысячами лет,
но не копить ни золото, ни опыт,
пролезть в канон апокрифами, чтобы
остался гул над морем, но не след
в чужой земле. Post factum всё одно:
прошло насквозь, задело за живое…
Под солнцем в полдень камни пахли хвоей,
закат в канавы сцеживал вино.
Ночь мягко стелет илистое дно
знаменьем обретённого покоя.

### грифельно-серый

Время и небо в конце декабря
кажутся сферой.
Дом твой кирпичный с изнанки не зря
грифельно-серый.

Позднее утро открыло глаза,
чтобы заплакать.
Ну и на чём мне прикажете за
солнцем, на запад?

Остро проклюнулись из-под манжет
чёрные перья —
вот тебе «самый рождественский» цвет.
Полно, теперь ли?

Полночь и снег. Из стакана вино
шепчет – за дверью
есть чудеса милосердия, но
я в них не верю.

Пара глотков, и на память придут —
вдруг, без причины —
блики на стойке в аэропорту.
Рим, Фьюмиччино.

Ночь не иссякнет, но круг завершит
двадцать второго.
Делать из сумрака саван и щит —
это не ново.

Сказки про стрелы и всё, что потом,
с детства знакомы.
Ты заштрихуешь карандашом
место излома?

Дай мне тетрадь, где в бумажной траве
пляшут химеры.
Самый рождественский в мире цвет —
грифельно-серый.

### пешком по маршрутам

Вверяя огню минуты
до наступления холода,
солги, что не ищешь повода
для страшной душевной смуты.

Я шлялся пешком по маршрутам
трамваев старого города.
Я думал: «Поедем в Калькутту,
пока мы еще так молоды».

Наш город – скрытый, запутанный,
что кормится только нами,
исчерчен моими маршрутами,
исчерпан твоими снами.

К нему любопытно тянутся
трамваи стальными мордами —
он тлеет во мгле под тяжестью
асфальта чужого города,

дрожит в пузырях игристого
и жаждет иного топлива:
фасадов, калиток, пристаней
в зеленом вине растопленных.

Край неба алеет исподволь
за крышами-волнорезами,
и дремлют трамваи, высунув
свои языки железные.

Качнутся их штанги чуткие,
и фары устроят проводы,
когда мы уйдём маршрутом,
подсказанным старым городом.

### Кальяри

I

Нетерпеливым в раю не место
меж виноградников и вендетт:
стучишься в церковь – замóк, сиеста,
открыта дверь – ты едва одет.

Ты вроде дома, но заграницей:
билеты, чартер, такси, отель.
От Vermentino в глазах двоится?
В знакомом слове – избыток «эль».

Вот так и бродишь полдня, не узнан,
от катакомбы до кутежа,
и слышишь: «Эти, видать, французы —
уж очень бледные для южан».

На утро море, признав, целует,
слюной солёной стирая грим,
но Barcellona – одна из улиц,
а Víа Roma ведёт не в Рим.

Когда остывшая и рябая
кайма песка ускользает в ночь,
диджей незримый, шутя, врубает
в кафе прибрежном Take me to church.

II

Хочешь клубок реалий
перемотать? Изволь:
розовый снег Кальяри —
это всего лишь соль,
мирто и лимончелло —
вот тебе ночь и день.
Что там опять заело?
Стрелы и каравеллы,
прелесть дурных идей,
с вечера штиль – к беде,
чем же теперь наполнить
и паруса, и грудь?
Улица Barcellona.
Я не могу уснуть.

Завтра (уже сегодня) —
вторник, среда, четверг? —
поиск любви Господней
в тысячах лестниц вверх,
в том, что опять некстати
жгуче саднит рука,
в солнце и циферблате,
сорванном с ремешка.
В сумерках, вниз по склону
лёгок обратный путь
на улицу Barcellona,
где я не могу уснуть.

### бусины страшных сказок

> dedicado a la Sra. Madre Superiora

#### колдунья

С утра мутит и тянет к чудесам.
Рифмуется в ускоренном режиме —
инерция, течение. Я сам
готов взлететь на воздух при нажиме.

А что за место? Вифлеем, Бедлам?
В груди до боли сжатая пружина.
Пока я режу город пополам,
колдунья заговаривает джина.

Ей век за день – простейший алгоритм,
а я уже двухмерен, и бесцветен,
и невесом, и я ложусь на ритм,
как парус, крылья и слова – на ветер.

#### бусины страшных сказок

У придорожной лужи
шёпот: отпей, поверь —
не между строк, а глубже
карта чужих потерь.
Сумрак ветвист и вязок:
не было, и возник,
бусины страшных сказок
горечью под язык.
Щуришься близоруко:
слышал – понять не смог,
в каждой не гласной букве
скважина и замок,
кромка ворот резная,
через неё не лезь.
Древняя боль не знает
грани меж там и здесь.

### стрекозёл

Он не в себе, так что, прости,
лучше зайти потом,
не знаю, когда.
Лет через сто. Что за беда
ждать? Можешь пока
замуж сходить, дело открыть,
чтоб округлить счёт и бока,
думая: «Он, наверняка,
так одинок. Короток срок
лета, и он скоро поймёт:
счастье – лишь сон. Дёготь, не мёд,
морщусь, но пью, он – стрекоза,
что муравью режет глаза,
не признаёт: осень – пора
и умолять, и умирать.
Пела, зараза, ну а теперь —
пляшет».
Жизнь – это сон, что за беда
ждать?
Можешь взрослеть, можешь ворчать,
и, на досуге, думая: «Он…»,
тихо сыграть
в ящик.

### водяная пыль

Его дорога уткнулась в лес.
Не ждал ни ужасов, ни чудес,
хоть меж деревьями нет тропы,
где на коре водяная пыль,
на ветках – гроздья сырых миров,
один сорвётся – отравит ров.

Свивая кольца, спешить куда?
Тобой смеётся сама вода,
а в ней осколки несчётных мест,
чей вечный морок – бескрайний лес.

Прозрачен ров, но не видно дна,
деревья вздрогнули. «Жизнь одна», —
вошедший замер. В ответ: «Забудь,
зачем слезами отметил путь
от зимних бдений до летних снов,
где шаг последний – в бездонный ров».

Он лёг на камень и вниз глядел,
припав губами к твоей воде.
Качнулась чётками гроздь плодов.
Один сорвётся – наполнит ров
текучий танец удач и бед,
чужак протянет ладонь к тебе,
но ты не трогай, на тихий звон
не той дорогой уйдёт не он.

Ныряя глубже косым лучом,
шагов не слушай – ты ни при чём.
Придя без страха и без тропы,
он сам вдыхал водяную пыль;
не первый гость засмотрелся в ров,
где зрели гроздья твоих миров.

Свивая кольца, спешить куда?
Тобой смеётся сама вода,
в которой блики далёких мест,
чей вечный голод – бескрайний лес.

### давай от сердца

Давай про родину и детство,
про каждый день, давай от сердца,
захочешь жить – начнёшь вертеться
по кругу дом-работа-дом
не только телом, но и словом,
не всем доступное – не клёво,
а против лома нет приёма,
и глухота сойдёт за лом.
Какое прошлое, помилуй,
без фильтра тёмное, как пиво?
Тебе семнадцать лет от силы,
а если больше – сам дурак.
Где бунт безвредно-ювенильный,
подъезды, снег, миазмы гнили
и молока, что примирило
с родным унынием двора?

Да мне не влом, могу про детство,
про шёпот стен, могу раздеться
до коллапса́ра в зоне сердца,
не будет мало никому:
придётся щуриться, не веря,
задраить люки, окна, двери
и уши, превращая череп
в подлодку, крепость и тюрьму.
Нет, мне не влом: в мои подъезды
огни болотные пролезли,
под грохот рельсово-железный
пацан в пальто на проводах
грызёт фонарь, в рюкзак не суйся:
застрянешь пальцем – не отпустит
и съест живьём, в кирпичном русле
сровнялась с крышами вода.

Вода – что лом, а против лома
нет ни заклятий, ни приёма.
Что, некомфортно, мутно, стрёмно?
А я здесь – дома.

### не первый круг

«Сколько мне лет? А сколько бы вы мне дали?
Знаю, пожизненно. Это не первый круг».
«Понял? Ступени лестницы – ряд педалей,
передохни, но прочим не порть игру.
Что тебе стоит склеить байопик скудный:
место рождения, паспорт и аттестат?».
«Нет, господа, я взялся из ниоткуда,
проще сказать: водился везде, всегда.
С кем я водился? Это вопрос не в тему,
верьте-не верьте, я не сдаю своих.
Адрес зашифровать, щегольнуть тотемным
перстнем – вполне достаточно для любви.
Кто я такой?“. „Прокатит любое имя,
или придумай прозвище, лучше два,
или откройся, но не считай своими
всех, кто неосторожно тебя позвал».

### от ворот

Мимо Трои да мимо тройки? Лепи горбатого.
Дело песен – (кого-то) строить и зарабатывать.
Почему под софитом шкет с тунеядской рожей?
Он о вечном, да не о добром, не о хорошем.

Мимо Трои крадётся некто. Не грек, не Грека.
(Если эта тварюшка шастает через реку,
значит, дядя Харон санирует тропик Рака —
эвфемизм для сиест и рейсов не по контракту).

В документах – заморский дактиль, без мыла опера.
В нарративе – прорыв плотины. Видать, утопия.
Ни в какие ворота Трои не лезет проза:
у него персонажи дохнут от передоза

до пролога, но не уходят из круга света.
У него что ни песня, так в город забрался некто —
без коня, без ключей, но с дудочкой гость непрошеный.
Он о вечном, да не о добром, не о хорошем.

### Тандава

Бегом по граблям, через лето,
где навернулся – там кровать,
чем больше места для браслетов,
тем реже тянет убивать —
зато масштабней. Обветшалость
фасада просит в порошок
стереть фундамент. Начиналось
всё очень даже хорошо:
ещё не плод, уже не завязь,
почти освоил этикет
богов и нищих, изъясняясь
на всем доступном языке,
некстати вспомнил, как чудесно
жить без магнита на спине,
стал занимать всё меньше места
в пространстве плоти и камней,
прощально скалился при встрече
и озаботился всерьёз
проблемой выбора наречий,
ботинок, преходящих грёз
и уходящих в класс «руины»
цивилизаций, стал на треть
подростком, на две трети – миром,
который должен умереть
и театрально, и паршиво,
а воссоздаться второпях.
Аллюр по граблям, танец Шивы —
по сути, пляска на костях.

### Sbagliato

Не хочешь – не надо, отпустим трамвай.
Зима бьёт отбой, нас отчётливо двое.
Постой, дай наушник, перемотай!
Что там играло, такое драйвОвое?

Руку на отсеченье не дам,
что слышу мотив впервые.
Если я снова уйду в никуда,
ты знаешь мои позывные.

Твой город… – Накрылся. – Не тазом, а мхом.
Послушай, нас балуют: осень, как дома.
Отставить гримасу! Я помню, что дом —
концепт растяжимый, и, стало быть, стрёмный.

Перемотай. Да не время вспять!
Плейлист – до моей, драйвóвой.
Если меня унесёт опять,
ловчая сеть готова.

Я незаменим, ибо знаю состав
лекарства от скуки, рефлексий, агоний.
Заметил? Духи, на запястья упав,
приобретают оттенок Негрони.

Колючие шарфы, под шарфами – шёлк,
изрядная доза британского рока,
и, к слову об этом, включи мне ещё —
в пятнадцатый раз за дорогу.

Руку на отсеченье не дам,
что подпеваю впервые.
Если я снова уйду в никуда,
ты знаешь мои позывные.

## ПЛОЩАДЬ С ФОНТАНОМ

### исландский полдень

«Зови по имени, я приду —
невозвращенец и неврастеник.
Уже не важно, в каком году
я обернулся на шёпот тени,
когда был воском, когда – струной».

«Могу припомнить, но ты не хочешь».

«Исландский полдень – по факту ночь,
так наше время – по сути точка.
Тебе разбавить, поджечь, взболтав?
Привет, беспечный, привет, безликий».

«Исландский полдень… Назвать бы так
коктейль из спирта и ежевики.
Уже не нужно бежать от тем
хоть задушевных, хоть замогильных».

«Кошмар предутренний сладок тем,
что отменяет собой будильник,
другое небо, чужой маршрут,
не мой порядок избитых истин:
все повзрослеют и все умрут.
Я задолбался».

«Ну что, зависнем
вчера, сегодня и завтра там,
где поцелуи – шикарный метод
распределения страшных тайн,
избытка магии и таблеток?».
«Уже не важно, в каком бреду
исландский полдень приравнен к чуду».
«Зови по имени, я приду
и просто буду».

### искусственное дыхание

Под газировку любит пустыню,
графичные тени, кактусы…
Мурлычет в чай: «Пока не остынет,
отчётливо пахнет августом,

добротным, дальним – землёй, корицей,
трухлявыми пнями, ржавчиной
пыльцы под носом. Костёр курится
за лесом, /найдёшь – сворачивай/,

то ближе к ночи, то поутру
щекочет гортань и радужку,
и сладко думать: «Когда умру…».
Смешная была игра. Дыши

ровнее, глубже, лови пустыню,
без кактусов, но с оливковой
горчащей ночью – когда нахлынет
горячка, разбавим сливками,

теплом постели и дрожью тюля,
туманом и шёлком галстука,
уже не августом, а июлем.
Касайся фарфора ласково».

Пропахли кудри землёй, корицей
дорожками лилий, ржавчиной
замочных скважин, а дым клубится
за лесом, всё ближе, жарче, но

под кожей тени, под ряской – пруд
баюкает суеверие,
что отражённые не умрут.
Отчётливо пахнет вереском,

тревогой, дёрном, слегка – пустыней,
бензиновой лужей, ржавчиной.
Смеётся в чашку: «Когда нахлынет,
срывайся и не сворачивай».

### на стиле

Дюны, поталь пыльного дрока.
Море лопатками чуя, не трогай
плоскости стен, прочности двери,
тайна в акцентах, если не в вере.

Комьями дёрн, лестницей – корни.
Тихо, не дёргайся. Шорохи в кроне,
там, в темноте – слышишь? Не трогай
гибкости стен, бреши порога.

К уху ладонь /рокот прибоя/,
в необитаемой комнате – двое.
В шёлке листвы, прячась, не трогай
зеркала стык, ставший порогом.

Плавно сползай в золото дрока,
к рытвине в зарослях.
Хочешь – потрогай
лужу луны, люминесцентный
кафель – важны только акценты.

Утром – прилив, в зарослях дрока
жемчуг кривится ухмылкой барокко
без ренессанса. Дюны впитали
ропот и надпись: «Дьявол – в деталях».

### подмена

Электрический кайф с элементами чуда,
витражи отголосков, янтарь плей-листа
априори разбит, но заточен под чью-то
непрерывную сагу. Дорога чиста:
безопасные игры с резьбой на запястьях,
анаграммы на грани особых примет,
симультанная сцена без базовой части,
теократия смысла, которого нет,
имитация счастья.

Допустимая вольность… Ты знаешь, о чём я:
антикварно изысканный принцип замен —
баш на баш, спуск угря в непроточную дрёму —
«лишь на миг», сам – заказчик, и сам – инструмент
ювелирного взлома.

Эта сказка рассказана мною с начала,
/вероятно с конца, чёрт её разберёт/,
адаптация в русле слегка подкачала,
но проверена схема на раунд вперёд:
безразличная сдача пруда обжитого,
анти-стресс колебаний на мглистой волне,
сотворённой вмешательством; слово за словом
ты не угорь – течение, стрелка вовне…
И подмена готова.

### ордалии

Меня не держит
цепочка лестничных пролётов,
в подвале трубы капают про время и про лёгкий
ужас, стержень
не для письма торчит в кармане —
«на крайний случай» – заговор, звенящий между нами,
кто придумал
маскировать под раздевалку
подполье с вялой лампочкой, которую урвал
я не бесшумно, зато не бесполезно:
нас давят биомассой, и стекло верней железа,
путь разглажен, день ослепительно прекрасен,
а вечер ангажирует прошляться до утра,
такая лажа —
необходимость бить с оглядкой
в момент, когда ни пули, ни клинки не утолят,
усугубляя
синдром врождённой ностальгии,
смеялись: что за чёрт, и сколько раз мы проходили
эти пляски,
никто из нас не дышит ровно
к овациям под видом нанесения урона,
нападали
по наущению привычки,
осознанно рыча и неосознанно мурлыча
гимн ордалий,
звенящий вечно между нами,
сметая антураж и заменяя стержни на…
Мы отбивались
по переносицам, по нотам,
слоилась позолота, оттеняющая, кто ты,
и в подвале
в трубе рождался гул тоннеля —
сигнал, что раньше срока будем праздновать Noel,
нас окружали,
и со всей дури мы любили
разбитые костяшки, яд врождённой ностальгии
на скрижалях
торчащих рёбер,
на сетчатке
горели письмена —
«Не разлучат».

### воля и блажь

Пренебрежение к холоду – южная
блажь, подчинившая волю зимы.
Хочешь – по новой – про чёртову дюжину
трасс до обрыва? Поехали: мы
будем вслепую встречаться под вязами,
в ломких занозах ловить благодать.
Воля речей – ни к чему не обязывать,
воля молчания – не добивать,
но перекраивать город намоленный,
где ничего не кончалось добром.
Блажь резидента – расстёгивать молнию
не без расчёта на всполох и гром.
Нечто красивое, нечто ненужное —
воск ювелирный, застёжек металл —
это фитиль откровения, ну же,
не словом, так залпом – о чём ты мечтал?
Хочешь – по новой – под розами, клёнами,
хоть на болотах, хоть в дюнах, где дрок…
Город без прошлого, скверик заплёванный —
в жалящем свете расстёгнутой молнии —
узел дорог.

### призраки

Ошибка мышления – всякого призрака,
встречая, клеймить экстатическим «Ты!»,
и утром из пены кочующих признаков
я пил узнавание до тошноты.
Я снюсь себе серым, насыщенно-облачным,
обласканным тенью с макушки до плеч,
росой, загустевшей до формы, и сволочью —
заблудшим исчадием слова «совлечь»,
идеей, которая брезжит по праздникам
за выкройкой мышц; если это – душа,
то суд не свершён или прошлое дразнится,
пока я пластичен, и каждый мой шаг —
шассе через стены, что были несущими,
а стали помехой на долгом пути.
Я снюсь себе призрачным до вездесущности,
но не уловившим, куда мне идти.

### злое дневное

Ты не умеешь о злободневном,
в ритме дыхания тысяч людей.
Помнишь, над нами спайное небо
уподоблялось зелёной слюде?

Общее небо, частное дело,
ломкое тело не верило в смерть.
Стрелы летели дальним пределом:
рано скрываться и поздно не сметь.

Стрелы летели с дальним прицелом,
небо слоистое сыпалось вниз:
изморось, блёстки, пыль на лице, и
каждый поребрик – немного карниз.

Злое, дневное, личное небо
дышит незримо, но дует на всех.
Мантра известна – зрелищ и хлеба.
Ты несъедобен – это не грех.

### in the middle of nowhere

Середина нигде, сердцевина сухого шторма.
Ночь открытых зеркал переносится на потом,
на потоп после нас, на постельную сцену с хором/
хоррор-шоу за шторами. Шорохом шин: за что.

Слышишь шёпот пустыни за шорами потных окон?
Ночь безлюдных заправок без права на щит извне:
выбираясь из детства, попутно сжираешь кокон,
без которого небо доступней и холодней.

Выбираясь, не выберешь. Шёл по шоссе – ушёл ли?
След попутками спутанный вяжет узлы, жгуты.
Ночь открытых зеркал начинается с хоррор-шоу
и вступления хора за пологом глухоты.

### ядро

Небо всё ниже, воздух прозрачно-пуст.
Там, за сплошным заслоном колючих трав,
если смотреть на карту, отвесный спуск
и автострада. Ляпнул, глаза продрав:
/до Амстердама поездом – три часа/
«Выплыли, живы. Право, не ожидал.
Что же теперь?». Умыться и расчесать
волосы – не запястья. Шипит бокал,
мне и тебе – разряд витамина C.
Боже благой, вслепую бежал – догнал.
Nena, такие сцены – всегда в конце,
Nena, это – финал.

Ночью – гроза и кобальт в проёмах луж,
эркер, машин пожарных повторный слёт.
Где-то горит? Не верю. Здесь тишь и глушь —
стержень спирали, сфера, ядро. Пробьёт
сколько сейчас? Не знаю. Саднит гортань.
Взгляд на часы бесплоден, там только круг.
«Думай, зрачки-черешни. Кто – я?». Отстань,
думать так больно, бросил давно. /к утру
сдался/. Теплее шерсти колючей под
солнцем – кустарник, листья впитали пар.
Тьма ежевики – пуля за пулей в рот,
каждая – коллапсар.

Ночь. Карандаш. Под веками – два штриха.
«Не разучился, надо же, кто бы мог…».
В пятнах черничных – кожа, сочней греха —
цепь гематом, четыре руки – замок.
День. «Я сюда врастая, теряю нить».
«Лучше б отрезал». «Nena, тебя несёт.
Куртку забыла!“. „Будешь за мной следить?
Если не будешь – я потеряю всё».
Сцеплены руки – нежность больных сирот.
Над автострадой листья впитали пар,
чёрные капли – пуля за пулей в рот,
каждая – коллапсар.

### Smalto

Дневной осколок летит по следу:
пока неважно – зачем, за кем.
Skyline, пленённая фиолетовым,
держит марку. На языке

любое слово – отчасти роскошь,
отчасти – дрек, и, конечно, дым.
За мной дорожка – золой и крошками
через толщу большой воды.

Мне обещали: дурное имя
сольётся с ёмким, кинжальным «Будь»,
мне говорили в лиловом дыме
читать диагноз и видеть путь.

Я зарекаюсь ходить к фонтану
и до заката не маюсь тем,
что, зная город, не знаю тайны
за геометрией белых стен.

Моё безумие – просто слепок
с того, что сцежено, испито…
Ночной осколок: иное лето
без календарного «Что потом?».

Во сне я – ветер, и мной полощет
лоскутный космос: ни здесь, ни там,
а, просыпаясь, иду на площадь,
где круг мозаики и фонтан.

Не видя хроник за меловыми
углами улиц, произношу
своё потасканно-злое имя
как выдох ветра и белый шум.

«Всё будет: сочная мякоть лета
с искрящей примесью кислоты».
Мой дым становится фиолетовым,
изумрудным и золотым.

## ИЕРИХОНСКОЕ ЭХО

### никчёмные дети

Несвежее утро, затоптанный луг.
Вповалку – пастушьи никчёмные дети:
кресты самолётно раскинутых рук
в набухшее небо забросили сети.

Они по ночам зажигали костры —
не чтобы согреться, а ради забавы;
не к месту красивы, небрежно мудры,
бесспорно виновны, по-своему правы.

Пуская по венам ночную росу,
глушили настойку корней валерьяны,
считали лекарством змеиный укус,
дорогами сны, а ведро – барабаном.

Пока не тускнела похмельно луна,
звенели браслеты, шуршали в мараках
фруктовые косточки и семена
ещё не рождённых желаний и страхов.

Он вздрогнул, проснулся, сквозь смех закричал:
«Недоброе утро, заблудшее стадо!».
Заблеяли овцы с холмов: «По ночам
бесчинствуют, нынче назвать себя рады —
вы слышали, как? Не работая, ждут
что их обеспечат и маслом, и хлебом.
Подгнившая кровь, непригодный продукт,
бесплодная почва, коптители неба!
Рисуют углём на руках и лице —
такая нелепость рискованней яда.
У нас есть работа, идея и цель,
уж мы – не порочны, уж мы-то не стадо.
Беда, если конь не приучен к седлу,
любителям танцев не быть пастухами.
Во что превратили затоптанный луг,
что нам не годится, но дорог, как память?».

Он капле росы на дубовом листе
спросонья шептал под шуршанье в мараках:
«Я видел поля обнаженных костей
и алое море танцующих маков».

Тянулись друг к другу в смертельной тоске
капризные рты, заострённые плечи;
никчёмные дети ушли налегке,
он шёл впереди, обречённо беспечен,
и слышал в груди нарастающий гул —
под рёбрами море рвало и метало.
А стадо ударно паслось на лугу
и стойко держалось своих идеалов.

### голодные волны

Захочешь – узнаешь, забудешь – напомню:
ушёл господином, вернёшься неровней,
вернёшься не выпит, не выжат, не сломлен —
иглой вертикально в голодные волны.

Ушёл незабвенным, вернёшься звенящим
ключами от двери разобранной башни.
Ушёл безоружным, вернёшься в рубашке
(на чёрном не видно, не видно – не страшно)
пятнистой, хоть выжми, железно-солёной.
Ушёл безымянным, вернёшься клеймёным.

Стремишься из кожи, выходишь из роли,
наешься словами – захочется крови,
присмотришься к почве – захочется в бездну,
из тени – под лампу, под лампой – исчезнуть.

А всё ещё будет, но всё уже было:
ушёл безмятежным, вернёшься бескрылым,
ущербно притихшим, частичным, неполным,
ключом без замка под свинцовые волны,
от века голодные мерные волны.

### в клещах

В клещах банальностей и доктрин
утратишь скепсис и вдруг поверишь,
что здесь, воистину, третий Рим —
он хочет крови и жаждет зрелищ.

### мангуст

Ночь у края платформы:
что там – яма, плато?
В башнях – сонные норы,
вдосталь крови и корма,
под надежной плитой
всё в порядке, все в норме,
и не счастлив никто.
Страшно хочется шторма.
Страшно, хочется… Стой.
Нет событий – нет бед.
Слышал звук? Это хрустнул
твой хвалёный хребет.
Грех змеи и мангуста —
и не тянет блевать.
Скрипы – просто кровать
или ложе Прокруста?
Утро, зарево. Густо
населенный мешок
не врубился ещё
кто есть кто, что смешно
и по-своему грустно:
план готов наперёд —
кто второго сожрёт,
тот и будет мангустом.
Очень просто и гнусно —
мезальянс, как искусство.

Что янтарь, что смола
для застрявшей букашки.
Не по росту замашки:
до ошмётков, дотла…
Нет свободы – нет зла.
Тихо-гладко по норам,
мы достигли плато.
Под плитой, под снотворным
все в порядке, всё в норме,
и не счастлив никто.
Адски хочется шторма.

### крысолов

Меж рёбер недуг
зачерпывай горстью,
пусть искры зажгут
труху при норд-осте.
Всё верно, я жду
на здешнем погосте,
что в полночь придут
незваные гости.

Контрастность камей
в насмешливых лицах:
всё то, что «не смей»,
но смеет и снится,
всё то, что сильней
таблетки, таблицы.
В театре теней
завёлся убийца.

Он – пепел и прах
сожжённой бумаги,
сквозная дыра
в доктрине о благе,
он – медленный яд
туманного слова.
Невинные спят
и ждут крысолова.

### барометр

Рассказ без финала – открытая рана —
про странные земли, про зыбкие страны,
где солнце процежено в мокрые клочья,
где ясное небо бывает лишь ночью:
при звёздах над крышами чётко видны
вороньи скелеты; дорожка луны,
вспоров водоём, сверкает эспадой, но
солнце встаёт – барометр падает.

Что там за тучей? Ближе смотри:
буря назрела рядом, внутри.

Рассвет непроглядней подлунных бессонниц,
попутчик и встречный – всегда незнакомец,
а вытянешь руки – теряешь ладони.
Фантомы тем площе, чем сумрак бездонней.
Дрожат очертания – кто разберёт?
То море за дамбой, то враг у ворот.
Что выловил взгляд: кострище, лампаду?
Единственный факт: барометр падает.

Стой! Отсыревший провод искрит.
Эхо – снаружи, буря – внутри.

Жечь свечи бессмысленно, факелы – рано.
Играет на нервах, щекочет мембраны
рокочущий гул неизвестно откуда;
качается чаша, растёт амплитуда.
Ни с места, не трогай, вдохни и замри:
снаружи лишь ветер, а буря – внутри,
под выдох сосуд расколется надвое.
Риски растут – барометр падает.

### камео

Этот город живёт на изнанке листов,
где чернила проели бумагу. Full stop.
Разрушаемый полис – забота других:
демиург возрождён, архитектор притих,
а голодный заказчик до хищности мил
по ту сторону глянца разлитых чернил,
и художник доволен – взяло, увлекло.
Ловят, глядя друг в друга – не через стекло,
но зеркально – чем были, чем будут потом,
каждый врос в треугольник, за каждым – фантом
дома, каждому внятно: его визави —
и предтеча, и отзвук посмертной любви.

Гравитация в счёт, измерений – лишь три,
архитектор в ударе, художник – внутри,
собирает макет и на вечность плюёт.
Командор щеголяет словечком «улёт»,
днём диктует прошения, ночью строча:
«Эполеты – стигматы с чужого плеча».
Архитектор надменен: «Ну да, не для всех»,
командор стервенеет, не веря в успех.
Снова смотрят зеркально, и каждый не рад,
что засунул другого в дозволенный ад.

Этот город вложить в разрушаемый дом —
почему бы и нет, колдовство – на потом,
да и жизнь на потом, на сейчас – котлован.
От всесилия в спешке болит голова,
от ветвящихся истин туманится суть.
Между делом неймётся встряхнуть, намекнуть,
что встречал по ту сторону и раскусил…
Но не хватит жестокости, близости, сил
сформулировать то, что схлестнулись вотще,
что единый фундамент – изнанка вещей,
говорящая каждым разливом чернил,
что заказчик всем верен – и всем изменил.

### вольно

Я бы и рад, да не могу
не превращаться в кровь на снегу,
в зимнюю смерть, в чёртову мглу,
в смех неутешенных, в пляски повешенных,
в ад полумер, в яркий пример
отпрысков полнокровных химер
(комплекс бескрылия, стигма бессилия),
тех, у которых на лбу вместо имени
крупными буквами не «АНЕМИЯ» так
просто «ПРИПЛЫЛИ». Вы ж мои милые,
грезили милями моря под килем, ну
вот и приплыли. Вольно! Приплыли.

### тоннельная колыбельная

Куда вложить крылья?
Вопрос не актуален.
Под метром пыли и были
великая тайна
не порождает спроса.
Очнись, свободен.
Это не Стикс, а просто
грунтовые воды.

Ну ты и вляпался, милый,
с лицом нахала
и страстью вкладывать крылья
куда попало.

Вибрируя, загремело
нутро тоннеля.
Умеешь ты выбрать время
для колыбельных.
Ты знал: путь не верен, если
уже проложен.
Зачем тогда выбрал рельсы,
не бездорожье?

Ну ты и вляпался, милый,
скользя на шпалах,
с привычкой вкладывать крылья
куда попало.

На стенах, надёжно врытых
в скупую землю,
качаются тени мирта
и асфоделей.
Под слоем были и пепла
чужих историй
ты пахнешь лозой неспелой
и свежей кровью.

Расслабься, ты выйдешь, милый,
из-под завала,
чтоб снова вкладывать крылья
куда попало.

### Иерихон

Куда прикажешь себя волочь?
Цепь окон, ремонт, уют.
Шатаясь, вышел в чужую ночь,
а думал, идёт в свою.

Неоном вывески «Обувь», «Связь»,
в двух улицах пасть метро.
Он весь непрошеный: кровь и грязь,
и даже, пожалуй, рок.

Сквозь копоть пахнет смолой и мхом,
подумалось: рубишь лес —
он плачет щепками. Иерихон
дымит за спиной. В стекле

витрин плывёт всё то же лицо,
ни пряди седых волос —
убил бы сам за прищур с ленцой,
живучесть и спящий мозг.

Ввязался, рот приложил к трубе
(а город – не крепость – тлен),
забыл задуматься, чей хребет
раскрошат обломки стен.

В листве лимонами – фонари,
неонами – «Bar», «Hotel».
Живой – будь счастлив, дыши, смотри:
ты страстно сюда хотел.

Из носа – кровь, а из лёгких – смех.
Не думай, шагай быстрей.
Блокнот у сердца – устав для всех
чужих монастырей.

### поклон

Сюжет закончен. Господи, прими
живую плоть оставшихся за кадром.
Так не уходят – лязгая дверьми,
воссоздаваясь эхом анфиладным,
держа лицо, бросая огнестрел
(перчатку, кости, фразу без контекста).
Не знал, но был, не видел, но смотрел.
Что дальше? Траектория известна,
пролог отыгран, он же – эпилог,
но рельсы размываются за кадром,
сюжет замкнулся. Аве, если смог
открыть ладонь навстречу бумерангу.

### квинтовый круг

Курс на весну.
Бьются медузами
фары на дне
улиц. Заря
ртутно блеснула
смыслом неузнанным.
Вверх якоря!

Всё позади:
штили и отмели
верных путей,
данных имён.
Плещет в груди
счастье кислотное —
освобождён.

Парус ещё
стянется в узел —
навяжет прыжок
за борт и в синь.
Сыном пришёл,
вышел неузнанным.
Пляшем. Аминь.

Скачем – Аминь! —
между ступенями
намертво в круг
встроенных квинт.
Сколько ты миль
плыл по течению?
Всё, бейдевинд.

Не человек —
верно подмечено.
Явный подвох —
в тонкой спине,
в тяжести век,
в бледности млечной —
ты остекленел,
ломким не став:
росчерк лиловый
рубцов – кракелюр,
только не брешь.
Прочен состав —
тело хоть словом, хоть
скальпелем режь.

Кто ты теперь:
недоутопленник,
полу-дельфин?
До фонаря.
В бездну, за дверь,
с песнями-воплями
глубже ныряй.

Снежная крошка,
ветры разбудят ли,
пой, что не спел,
до хрипоты.
Спорить о прошлом,
печься о будущем
пресно. Где ты,
там фонари
сонно шатаются,
жемчуг и жизнь
в стёклах копя.
Кто говорил,
раковин таинство —
не для тебя?

Не для тебя
корни-чудовища,
вьющие сеть
вверх, по ногам.
Что ж, не любя
город, ты всё ещё
здесь, а не там?

То без причин
тянет покаяться,
то обнажить
бритву-оскал.
Вопли в ночи —
эхолокация,
что ж ты искал?

Курс на июль.
Солнце медузой
ныряет в закат.
Нет, не уйти.
Дразнишь змею
времени узнанной
целью пути.
Чуешь, сейчас
фары преломятся
солнцем в снопах
рыб, пузырей.
В гнёздах Саргасс —
искра – Паломница —
ключ и трофей.

Твой перламутр
битых ракушек
ничтожен, забыт
в сжатой горсти.
Доброе утро.
Кода откушена,
чтоб отрасти
заново в хвост.
Парус сминается,
тащит назад,
рвётся из рук.
Голос не тот
в тех же тональностях,
квинтовый круг —

это спираль.
Бьются медузами
фары на дне
улиц и глаз.
Роль отыграл:
вышел неузнанным —
злей и бледней,
чем в прошлый раз.
Освобождён?
Пойман? Не нужно
просчитывать путь,
если заря
скомкалась до
блудной жемчужины. Вверх якоря!

### spin-off

В невинном сиянии сброшенной кожи
ты стал – недобитый – беспечней, моложе,
и смотришь не в бездну, а в зрительный зал.
Твой друг ухмыляется – он так и знал.

Незримый миксолог сегодня в ударе,
сливая на город и джин, и кампари.
Уже за порогом, подумаешь вдруг,
что вермут замкнул бы разомкнутый круг.

Не веришь фасаду, изнанкой не пойман.
Качнулась полынь в обезвоженной пойме —
сорвёшь, разотрёшь и признаешь с трудом,
что рельсы всё те же, за рельсами – дом.

Кирпич обливается – кровью, кармином? —
где раньше ты слепо проскальзывал мимо.
«Там в окнах – закат, или лампа горит?».
Твой друг, не стесняясь, хохочет навзрыд.

### подспудно алый

Никто не выдал имени за кличкой,
никто не начал с чистого листа.
Опять на мост, и это символично.
Час до рассвета обещает стать
подспудно алым, непомерно длинным,
иначе ночь не стоила возни.
Река и дело пахнут газолином,
но на словах заменим на бензин,
раз не судьба иметь лицо попроще
и промолчать – отнюдь не компромисс.
Снотворный омут, цепь движений – росчерк
по антрациту. Если смотришь вниз,
а видишь небо, значит, всё в порядке
и в беспорядке – каждому своё.
Опять на мост, играть на жизнь и в прятки
с утробной сутью и небытиём.

## ОБОДРАННЫЙ ШИК

### газ

Транслировать сказки – не то же, что зыбкую быль:
смолчу в темноте, а на свет символично ощерюсь.
Свеча оплывает, и время встаёт на дыбы,
вопрос подменяется выдохом в губы, под челюсть,
цепляется за невесомые снасти спины
холодными пальцами, бьётся солёным прибоем:
тебе интересно, с чего мы неделю пьяны,
а мне интересно, зачем я связался с тобою.

Ты слушаешь сердце. Бокал, между тем, опустел.
Бутылка тем более? В стену. Осколки разделим.
Тебе интересно, не станет ли плахой постель,
и что я, с моей-то мордашкой, искал по борделям
(заржал бы, но шутка из тех, что не входит в пазы
без гибкости духа и без панорамной картины).
Похожий секрет: подставляя под чей-то язык
сапог, я рисую в уме остроносый ботинок
(их нынче не носят, но я – экзотический шут,
пора завести: произнёс и опять захотелось).
Маркиз-то в Бастилии… Впрочем, я лучше пишу,
хотя оставляю за сценой подробности дела —
ну да, уголовного, как же иначе, chérie,
ты видела простыни, кровь и набор инструментов,
ты слышала шёпот: «Красиво. Пожалуй, замри,
теперь отомри и закончи, вот так, lentamente…
Тянуть по слогам, на эн-тэ через нос не дыша:
испанский – пикантная пытка для нёба и слуха».
Проблема с маркизом: он муху натянет на шар
земной, ну а я запихну мироздание в муху,
вселенское зло – в афоризмы о роли добра,
себя – в оговорку «порочен – читай инфантилен».
Интрига в акцентах, сказал бы мой названый брат,
к тому же есть фактор эстетики, вкуса и стиля.

Свеча оплывает, и время встаёт на дыбы.
А помнишь, провинция сплетнями город кормила?
Транслировать сказки – не то же, что зыбкую быль,
тут можно начать с одеяла из донного ила.
Полсотни подростков: ни слуха ни духа с весны,
в июле – кто в речке, кто в топи цветочного сена —
живые. «Что толку? В поместье сбываются сны,
но кормятся явью: среди возвращённых – подмена».
Забавная ссылка – в чужие четырнадцать лет
без права на знание, что это – план или случай,
а новая сцена – угодья, часовня и склеп
(весьма живописный, но кажется, видел получше).
Полсотни подростков – весь август в окрестных полях,
где голос разносится гимнами между снопами,
а ногти упорно рисуют мои вензеля,
ведь знойная одурь до боли похожа на память.
«Среди возвращённых – подменыш». Ошиблись слегка.
Рассветные контуры и сорок восемь скорлупок.
«Отныне свободны? Мертвы?». «Просто снял с языка.
Но было красиво, поэтому каяться глупо.
Ты что-нибудь вспомнил?». «Не знаю». Вина и вино
делились по-братски, на свет прорастали шипами
занозы, а суть облетала чешуйками, но
кровавая одурь и нынче похожа на память.

Свеча оплывает, и время встаёт на дыбы,
в извивах ковра проступил остроносый ботинок,
трансляция сказок, которые – зыбкая быль —
всегда паутина.

### дуальный язык

Я нынче слегка – заклинатель змей,
меня не хватает на стук извне,
во мне не хватает живой воды,
но я выдыхаю бесцветный дым
с пигментами слов – гематит, кармин,
и ржёт заклинатель: «Давай, корми
того, чьи рецепторы сладко спят,
кто не распознает ни кровь, ни яд —
он вылакал, глядя на фейерверк,
достаточно. Температура вверх
ползёт: ещё тысяча жизней и
достигнет тепло головы змеи».

Читай, что написано, и не дрейфь:
дуальный язык – филигранный грех,
петля нарратива – скользящий шёлк,
в какую бы сторону ни ушёл
от первоисточника, градус-два
получит змеиная голова,
поэтому – вольно, танцуй на звук,
поверь, что за чарами – ловкость рук,
качайся от ясно к неясно и
люби в заклинателе яд змеи.

### in perpetuum

Всё случалось без нас, до нас,
наши тайны – и те взаймы.
Если сказка всегда одна,
иллюстрации – это мы.

***

Город ложных смертей влюблён
в непреложность подземных врат.
– Предлагаю конец времён
с фейерверком, любезный брат.

***

– Постучался домой с утра,
для замка пригодился нож.
– Через год обратится в прах
шелуха. – Не по-детски жжёшь.
Вспомни навык, когда прижмёт:
через год или через день.

***

В слове «хроника» есть намёк
на хроническую болезнь.

Вечера за тасовкой лиц:
маг, любовник, убийца, шут.
Пандемию не разделить
с пантомимой людских причуд.

***

Город призрачных стен пленён
обещанием адских врат.
– Не последний конец времён.
– Дошутились. Я очень рад.

Всё случилось до нас, без нас,
резь по сердцу – и та взаймы.
Если в кубке шипит вина,
претенденты на дозу – мы.

***

– Потянуло домой с утра,
заколочен. Снаружи дождь,
а внутри мошкара, жара.
– Я надеялся, не зайдёшь.
– Что чужую – умыть, раздеть:
in perpetuum не чета.
Каноничное «был не здесь»
означает «До встречи там».
Убирайся, пока в руках
разрешение на отъезд.
– Тише, – шёпот-щелчок курка,
– всё не правда. Взгляни окрест
и проверь: что ни тело – воск,
на мостах что ни камень – тушь.
Моветон – принимать всерьёз
карусель для заблудших душ.
Гарью перебивай душок,
сберегая для прочих мест
оплеухи за то, что сжёг
разрешение на отъезд.

***

Отступая:
– Боюсь, игра
затянулась. И грех, и смех.
– Cherry blossom ещё вчера,
ты и нынче красивей всех.

***

Этот город почти спасён.
(В смысле, трупы огонь доест.)
Ночь агонии – вот и всё
разрешение на отъезд.
Свежий сеттинг, полёт до дна,
колыбельный фантом взаймы,
впрочем, сказка – всегда одна,
а послание – это мы.

### и спасибо за спицу

#### el espejo de cuerpo entero

/Скорость прибавим, станет не хуже/.
Доброе утро, ртутная лужа,
/«холод зеркальный» – в цель, но банальность/
градус поднимем, сменим тональность.

Трещин зигзаги и перекрёстки
звук подрисуют хлёстко и броско.
Зеркало всюду – лишь бы поверхность.
/эго удобно, духу не лестно/

Стрелки на скулах будут ли кстати
так же, как стрелки на циферблате?
/образы, фразы, мутные смыслы,
спрятан костёр, но дым коромыслом/

Что там вчера нарифмовалось,
озеро, время? Сущая малость!
Я не меняюсь десять лет кряду
(кровь-то мешалась разве что с ядом,
вот на неё и зарятся мухи,
кто с непривычки, кто с голодухи).

Я не меняюсь, стрелки зажаты
между стекляшкой и циферблатом.
Не получилось следовать схеме
/А Уроборос знает про время?/

#### Налейте мне фирменный

Дороги не видно, но есть перекрёсток
и призрак фасада за вывеской броской.
Я предупреждаю: за дверью не столько
прибежище муз, сколько барная стойка,
названия – «Заводь безвременной ночи»,
«Вертеп сопричастности и одиночества» —
меняются с каждой не/новой мистерией,
хотите полегче – не трогайте двери.

В соседнем бокале красиво горит и
я перебираю в излюбленном ритме
слова из-под маски (летально-улётные),
а лунная камедь на вампумах отмелей
рисует счастливый и страшный конец, но
ныряет соломинка глубже. Венеция?
Похоже, но я от укола булавкой
пока воздержусь. В географии плавкой
слетевшей резьбой – эстафета предательств.
Кто был исполнитель, а кто наблюдатель,
ни зги с двух шагов. «Милосердие» крутится —
трехгранное, острое. Слово французское.
Рецепторы просят чего-то эфирного…
Да хоть бы и спирта. Налейте мне фирменный.

#### живая вода

Песни те же. Про школу и динамит,
где последний – игрушка, символ
или выклик оттуда, где не болит,
не стучит, но горит красиво.
Выше берега градус живой воды,
компонент-антипод упущен.
Если мир – государство, проблема – ты,
если школа, то ты – прогульщик.

Подбираю аккорды. Про динамит.
Разумеется, по-французски.
Я, наверное, море: меня штормит.
Сыпью роз на песчаном спуске
распускается свет – не бикфордов шнур
от весны до весны – припарка
мне подобным, но та же суть. Mon amour,
не скучай. Скоро будет жарко.

#### посеявший ветер

Посеявший ветер посеял всё,
и может не дёргаться.
За рельсами лес, а в лесу костёр,
придут на костёр гонцы
с шершавого среза большой луны,
с дорожки на плеере —
лазутчики памяти, летуны,
команда расстрельная.
Над городом крапинки зла и льда,
живого и мёртвого.
Над лесом луна, да не та, не та…
В начале четвёртого
крадущийся звук прошивает кисть,
и меж хороводами
хохочут созвездия: берегись
подвижного воздуха.
У пляшущих в нём не нащупать пульс —
нарвёшься на собственный.
Пленённый терновником, скажешь: «Пусть» —
прикинутся соснами,
зато мимоходом одушевят —
жди бурю и мучайся.
Посеявшим ветер терять себя —
проказа гремучая.

### в своей манере

Положение тел: навсегда не дома,
диалоги на смеси, а местный фоном,
мишура и туристы, высокий спрос на
сантиметры земли, но заброшен остров.

Положение дел… Комильфо – не помнить
пошлой рифмы «она» и «вина». С чего мне,
между брызгами солнца и померанца,
вдруг смотреть ей в глаза через рифт пространства?

Объясняться у пристани странно, стрёмно
(неуместно шучу, что задрал Харона):
«Дайте лодку и не провожайте тех, кто
сам себе проводник и т. д. по тексту».

Унесло, да не вынесло – так бывает,
декорации дремлют на старых сваях,
спутник шёпотом треплет пространство: «Просто
чумовая наживка – безлюдный остров».

Спутник весел, но вёсла ему, похоже,
тоже через перчатки стирают кожу.
Разминает ладонь: «Всё понятно, двери
открываем кроваво, в твоей манере».

Дремлет пепельный мир на фантомных сваях,
повело и не вывело – так бывает:
ил, песок, неустойчивость контрапоста,
и любое пространство – плавучий остров.

Серпантином водорослей и спиртом
тянет/тянется нитью, сбивает с ритма,
сквозняком у виска эхо: «Снова здесь?».
Я смотрю ей в глаза и ловлю сабспейс.

### печать терруара

По чести, нет места для барышни между
«потерянным» и «подающим надежды»
в открытой коляске. Смешок: «Белоснежный
батист откровенно не в масть,
но я ей представлен, и нынешней ночью
интрижку недельную можно прикончить
дебошем, кошмаром, скандалом, короче,
роль куклы – эффектно пропасть.
При всём уважении, рислинг не греет,
шмальнуть пятилетней мадерой быстрее,
чем нёбом за мёдом ловить орхидеи,
сдувая прилипшую прядь».

При всём пиетете, смазливая нежить,
и мотто безнравственном: «Чем бы ни тешилось,
лишь бы дышало», под корпией снежной
без разницы, чем примирять
голодную сущность с безвкусно помпезной
скорлупкой ветвисто разросшейся бездны,
фасады – обёртка, подуешь – исчезнет,
и бог с ней, приехали, стой.
Не прячь под перчатками мраморный холод,
мой друг, ты отравлен, и это надолго,
занозу клещами мурыжить – без толку:
сломаю, и страшно не той
иголкой поддеть. «Он сажает занозы
при всякой возможности“. „Спрашивать поздно,
но что нас роднит с департаментом Мозель?».
Не падай в охоту на боль,
а то мы дойдём до изнанки Тосканы
к утру, воскрешая нездешние раны.
Не лучше быть неуязвимым и пьяным?
На лестнице, сразу? Изволь.

Подружка краснеет, не чуя подвоха,
/а чем бы ни тешилось, лишь бы не сдохло/,
рапира и хлыстик вписались неплохо
в подвластный канонам портрет.
Я пью из горлá, на пороге зависнув,
под крышей люкарна студёней, чем рислинг,
практично: не страстью, так злостью давиться,
искрит – хоть на время согрет.

«Кружи меня» – кредо удобное, впрочем,
приелось в два счёта. «Желаешь отсрочить?».
Гвоздём по стеклу минеральная горечь —
печать терруара. Решай,
смешливая нежить, вести до излома,
до крови не первой, до первого слова,
свистящего пулей, а, может, до дома?
Смотри, до чего хороша.
Призыв без ответа, напрасные слёзы,
/а чем бы ни тешилось, лишь бы не мёрзло/,
причём здесь изнанка Тосканы и Мозель
останется тайной пока.
Он видит себя – непорочного – в стёклах,
а я – как работают плечи и локоть,
на каждом ударе свободней, и ёкает
сердце, зима у виска
теперь не тревожит, но что же мне делать,
/печать терруара – сама неизбежность/,
когда испита ночь и спрятано тело?
Сатин одеяла – отчаянно белый,
опять остывает голодная нежить,
иголка не найдена. «Чем бы ни тешилось»…
Что же мне делать,
что же мне делать.

### декоративное

От луны к тебе пробежал цепочками —
украшение, а не мост.
Где кустарник – лонжей, из вязкой почвы
прорастающей на износ,
там слепой баланс на краю безгрешен,
а свинцовая речь – виной.
По асфальту – сеть, подворотня – трещиной.
То есть поздно вскрывать вино.

Фонари надкушены. Обесточен
проход к отверстому гаражу.
От луны к тебе побежал цепочками —
лёг ремнями скупой ажур
на плечо не улично обнажённое —
украшение, не доспех.
Попрекают окна чужими жёнами.
То есть поздно припомнить всех.

Полем битвы – ночь, гаражи – останками.
Поболтаем, пока одни?
У луны к тебе – ничего константного:
ни опеки, ни западни.
За тобой скользит полоса прилива сквозь
человечьи дома, дворы.
Вспомнил тлен свинцовый на коже сливочной.
То есть поздно вскрывать нарыв.

Предстаёт свидетелю – нервным почерком,
перемычками – витражу,
а луне – колючками и цепочками
на плече теневой ажур.
Подворотня водоворотом кружится,
нагреваясь быстрей вина.
И ладонь, и лоб охладит оружие.
Не отвертишься – принимай.

### паргелий

Шпаги и огнестрельное —
на середину комнаты.
Свечи как мера времени
здешнего, дальний колокол —
внешнего. Над макушками
шёпот летит зигзагами:
«Лучше забыть раскушенный,
нагло красивый заговор.
Ваша дорога – мимо,
в провинцию, за границу,
масками или мимикой
лица стирать, амбиции
звонко отпеть, бокалами
чокаясь с одиночеством.
Истина, что ласкала нас,
станет в устах доносчика
пошлой фальсификацией,
впрочем, герой отсутствует.
Вас, господа, касается
только одно напутствие
(может, оно опаснее
нашей подложной хроники):
право на власть – фантазия,
вес придаёт короне лишь
вера». Виконт растерянно
кормит огонь бумагами
с мифами о сплетении
власти, любви и магии:
лики, которых не было,
годы, что бились волнами,
сами легли омелой на
буйные родословные.
Хочется тайно всхлипывать,
как в ноябре над листьями:
жаль не свободы с титулом —
жаль окрылившей истины.
Жаль не заржать заливисто,
радуясь чьей-то фразе: «Мы
выберем сами истину,
если весь мир – фантазия».
Змейками жар колеблется
над восковыми лужами.
Предки, которых не было,
ждут в зеркалах. Оружие
манит огнепоклонников
на середину комнаты.
Ставшая пеплом хроника
перекрывает колокол.

### кровь и мадера

Пепельной горечью,
угольной полночью
дышит окно.
Ох и невесело
в доме, где плесенью
пахнет вино.

Нет достоверности
в гладкой поверхности
мутных зеркал.
Девочка славная,
я тебе главного
не рассказал.

Бьёшь по касательной
взглядом внимательным —
ладно, смотри.
Полдень на улице
жарко беснуется —
полночь внутри.

Тянешься гибко,
я за улыбкой
прячу оскал.
«Что за манеры?».
Выпей мадеры
полный бокал.

Блики янтарные,
струны гитарные
нервно дрожат.
Души навыворот,
что-нибудь выгорит:
рай или ад.

### сирокко

Знаешь ветер, что дух выжигает дотла,
побуждая святых на дурные дела?
Иллюзорно бесплотен, горяч, невесом,
я свинец, бьющий в цель, наповал, напролом.

Я пришёл. Это значит: вдыхай меня ртом,
отрицая, что ночью молилась о том,
чтобы горький песок заскрипел на зубах,
воскрешая давно похороненный страх.

Я внимаю кошмарам и к нежности глух,
я готов не утешить, а ранить твой слух,
я дорога за край, что коварно легка,
я и рвущая боль, и тупая тоска.

Я задушенный стон, я покинутый дом,
безрассудный налёт, беспричинный погром,
ты открыла окно – я ворвался в проём,
ты осталась одна. Мы остались вдвоём.

Я зигзаг, я излом, я врождённый порок,
априори назло, неизбывно не впрок,
из пустыни в пустыню, как водится, но
ты открыла окно.

### для уцелевших

Во сне рука сжимается в кулак —
мне снишься ты, ей снится только дага,
и жаль очнуться. Ночи чёрный флаг
ещё не спущен. В тягость, но во благо
смотреть/курить в больничное окно,
минуты до ненужного восхода
считать и думать: всё возвращено
к исходной точке. Слушай, год от года
мы остаёмся теми, кто мы есть,
что не всегда к добру, но что немало —
в пробелах зашифрованная весть
для уцелевших после карнавала.

### армада

Промозглую бухту накрыло туманом,
Сощуренный глаз сверлит мутный рассвет.
Ирландское море. Какие тут планы?
Ни сил, ни желаний, ни выбора нет.

### Кататумбо

В прямоугольной, глянцевой тьме оконной
ждёт заготовка для аниме или иконы —
образ условный, пара примет. Искомый
смысл ускользнул под веко; тоннель глубже, чем кома.
Там проступают чётче икон и молний
ветви царапин под кадыком. Стелются волны.
Жгучие плети бьют над рекой безмолвно.
От Кататумбо до катакомб – меньше, чем слово.

Стелются волны к озеру Маракайбо.
Карты дурные, душный кошмар, трюмы и крабы.
Между войной и скукой – тюрьма. Рука бы
перечеркнула целый роман? Верится слабо.

В битвах, сюжетах, землях, мирах, водах глубоких,
карты – не главное. Та же игра в покер:
раунд загублен парочкой фраз. В каждой эпохе
я проиграл войну – и не раз… Похер.

То ли набросок для аниме, то ли икона
в прямоугольной, глянцевой тьме оконной.