Томас Стейси
Темные празднества

Посвящается Саскии,

которая напоминала мне,

что я способна на все.

Stacey Thomas

THE REVELS

Copyright © Stacey Ellis 2023

All rights reserved.

© Сазанова А., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава первая

Лондон, конец января 1645 года

Смерть – это песня. И хотя мне с самого рождения был знаком ее ритм, он и сейчас заставляет меня вздрагивать. В окне на первом этаже колышутся шторы. Через несколько мгновений дверь отцовского дома распахивается, и Стивенс, папин камердинер, торопливо шагает в мою сторону. Он постарел за те несколько месяцев, что мы с ним не виделись, и словно стряхивает с себя сутулость, как нежеланный груз.

– Николас, – мягко говорит он, теребя черную траурную ленту, повязанную на плече.

– Он скончался? – Мрачное выражение на лице Стивенса лишает меня всякой надежды, и я роняю дорожную сумку на пол. Именно он написал мне, что Фрэнсис заболел лагерным тифом. – Дороги из Оксфорда затопило. Если бы не это, я бы приехал раньше…

– Даже к лучшему, что вы задержались, – бормочет он. – Вы бы его не узнали.

Стивенс дрожит и одергивает свою ливрею. Он замерз, а я устал после целого дня в пути, но ни один из нас не предлагает другому пройти в дом. Вот что такое смерть. Натянутые приветствия и любезности, которые не слишком помогают в том, чтобы скрыть правду: Фрэнсис умер. Мой брат умер.

Поморщившись, Стивенс проводит меня через серебряную подкову, прибитую к порогу: средство борьбы с магией, которое, как считается, не позволяет ведьмам войти внутрь. Подобные зрелища были редкостью, когда на лондонском троне восседал король Карл. Большинство английских ведьм были казнены во время правления его отца, короля Якова. Но война довела людей до отчаяния, и газеты пестрят заметками о людях, продавших душу дьяволу в обмен на магические способности.

Все блестящие поверхности в коридоре дома занавешены черным шелком. Уезжая в Оксфорд в прошлом году, чтобы продолжить там свою учебу, я даже не предполагал, что когда-нибудь вернусь. Король Карл покинул Лондон после неудачной попытки арестовать за государственную измену своих самых ярых критиков из Палаты Общин. За три года, прошедших под его правлением, его штаб-квартира в Оксфорде превратилась в дворцовые руины, наводненные нечистотами и заполненные солдатами, придворными и смертью. Несмотря на это, я не скучал по дому. Но вот я снова здесь, в его полумраке.

Я выпрямляю спину, внезапно осознавая, что мне следует нести себя с достоинством в доме, где я провел большую часть жизни, прячась в тени. Явно удовлетворенный этим зрелищем, Стивенс поднимается по винтовой лестнице.

Сладкий, приторный запах, висящий в воздухе, липнет ко мне, словно мед, и тянет меня в гостиную. Отец и его жена, миссис Софи Пирс, сидят друг напротив друга, склонив головы над его величайшим достижением, лежащим теперь между ними. Я подхожу к своему брату, которому всегда будет семнадцать. Увенчанный гиацинтами, он лежит в гробу из темного вяза. Несмотря на холод, пощипывающий мою кожу, словно ледяной сквозняк, воздух пропитан его разложением. Приподняв голову, я моргаю, глядя на свет, и отец, отмечая мое присутствие, бросает на меня короткий взгляд.

– Вы приехали, – замечает моя мачеха, и я делаю осторожный шаг в ее сторону. Утрата пошатнула ее величавую осанку и слишком рано посеребрила пряди ее каштановых волос.

– Мадам, я соболезную вашей потере. – И другим потерям тоже: речь о младенцах, которые умерли еще до того, как отец смог дать им имена.

– Вы так добры, – отвечает она мне, и дрожь в ее голосе – намек на раздражение, которое она всегда испытывала, будучи вынужденной воспитывать меня вместе со своим родным сыном.

Отец снова встречается со мной взглядом.

– Я поговорю с тобой наедине. – Он поворачивается к жене. Та сжимает кулаки и прислоняется лбом к гробу Фрэнсиса. – Нашему сыну нужны были заклинания, а не церковные службы, – резко добавляет он. Существует поверье, что после смерти душа человека разбивается на кусочки. Считалось, что ведьмы ловят то, что осталось, и способны воскресить усопшего, прошептав заклинание сквозь петлю в нити и затянув узелок. Покойный король Яков сделал подобную практику преступлением, достойным наказания в виде повешения, так что потерявшим родных для успокоения души оставалось лишь молиться.

Она бросает на отца испепеляющий взгляд, но тот никак не реагирует. Поверженная, Софи встает, и из-под ее темного подъюбника показываются розочки на туфлях, напоминающие незаживающую рану.

– Его больше нет, – говорит отец, когда мы оказываемся наедине, и удивленно смотрит то на меня, то на моего умершего брата. Нас разделяло всего шесть месяцев, и, несмотря на то, что общей в нас была лишь отцовская кровь, мы были достаточно похожи, чтобы сойти за близнецов. Мое присутствие лишний раз об этом напоминало.

– Мне так жаль. – Его сжатые кулаки – словно мягкое предупреждение. Он никогда и ничего от меня не ждал, даже сочувствия. Мужчина проводит пальцами по редеющим седым волосам. – Его предательство дорого ему обошлось. А смерть – еще дороже.

Я гляжу на брата, не желая верить, что отец все еще зол по поводу денег, которые он заплатил Парламенту, чтобы тот проигнорировал побег Фрэнсиса с целью примкнуть к армии роялистов.

Когда я поднимаю глаза, скорбная гримаса на лице отца превращается в презрительную усмешку. Я вжимаю подошвы ботинок в турецкий ковер, чтобы прийти в себя.

– Мой сын погиб смертью солдата, пока ты тратил время на написание пьес.

Как же легко прощают умерших.

– Слова нельзя недооценивать. За них ведутся битвы, – отвечаю я, напоминая о жестоком сопротивлении, с которым столкнулся король Карл, когда попытался навязать своим шотландским подданным обновленный молитвенник.

– Борьба идет не за слова, – возражает отец, и мы оба хватаемся за эту передышку от потери, лежащей между нами.

– А война не имеет никакого отношения к деньгам, – парирую я прежде, чем он сможет в очередной раз высказать мне свою избитую критику в адрес склонности короля к обложению незаконными налогами. – И к тому, что король превышает свои полномочия или не способен и дальше реформировать Церковь Англии. Речь о власти, и неважно, какие аргументы предъявляют Парламент и король. Его Величество набрал себе больше, чем ему полагается, и мы все за это боремся.

– Ты никогда ни за что не боролся, – произносит он со знакомой ухмылкой. Я для него – не более чем попрошайка. Богато одетый и образованный, но всего лишь попрошайка.

– Мне предложили работу, – сообщаю я, сжимая кулаки, чтобы успокоиться.

– И что нужно делать? – удивленно спрашивает он.

– Писать.

Он усмехается.

– Где? Лондонские театры за последние три года позакрывались. Королева, похоже, не собирается возвращаться из Франции, а роялисты в Оксфорде хотят хлеба, а не зрелищ.

Отец складывает руки на груди, и я заставляю себя продолжить разговор. Я рассказываю папе о своей дружбе с мистером Додмором Роупером. Мы вместе учились в Оксфорде, и он бросил учебу, чтобы заняться развлечениями для королевы.

– Он купил одну из моих пьес и пообещал мне работу при дворе роялистов во Франции.

Отец вздыхает.

– Ты такой же, как твоя мать. Она тоже всегда возлагала надежды на красивые слова и ложные обещания.

Я стараюсь не демонстрировать своего удивления. Я мало что знаю о своей матери. Она умерла спустя несколько дней после моего рождения, и отец никогда не старался рассказать о ней достаточно, чтобы я воспринял ее как реального человека.

Мимолетное воспоминание о Фрэнсисе заставляет меня наклонить голову так, как сделал бы и он.

– Вот так ты ее и покорил?

Отец смеется, но по тому, как он сверлит меня взглядом, я понимаю, что задел его.

– Я встретил ее во время путешествия и привез с собой.

– И? – Я ощущаю, как меня гложет тоска.

– Я женился на твоей мачехе месяц спустя. Наши пути с твоей мамой разошлись, когда она обо всем узнала. У нее были более грандиозные планы. – Он отмахивается от этого воспоминания.

– Как ее звали? – умоляюще спрашиваю я, но он лишь стучит костяшками пальцев по стулу, не желая еще больше углубляться в прошлое.

– Мое снисходительное отношение к твоим поэтическим амбициям было лишь данью ее памяти, но после смерти твоего брата я его утратил. – Отец достает из дублета запечатанный свиток. – Теперь все, что однажды принадлежало Фрэнсису, – твое, – заявляет он.

Пергамент легкий, словно перышко, но мои руки дрожат под его весом. Законность моего положения подтверждают небрежная подпись отца и печать Парламента, но эта награда меня не радует. Это – лишь вынужденный дар, связанный со смертью моего брата, впрочем, я не тороплюсь выпускать его из рук.

– Твоя жена никогда не позволит мне занять его место.

– Софи уже смирилась с ситуацией, – говорит он, и я замечаю на его руке след от укуса. Наши взгляды встречаются, и я с содроганием вспоминаю осанку Софи и ее рыжие локоны.

– Поползут слухи. Люди меня не примут.

– Я научу тебя пробивать себе путь, – усмехается он. Когда началась война, отец сразу же заявил о том, что встал на сторону Парламента, чья поддержка людей среднего класса дала ему шанс проявить себя в чем-то новом, чем-то королевском. Он провозгласил себя торговым королем, и никто не будет проверять его происхождение.

– Ты собираешься принять предложение мистера Роупера?

Я ловлю на себе его взгляд и задумываюсь, как можно спрашивать о подобном, когда между нами лежит умерший человек.

– А как иначе?

Заметив мой удивленный взгляд, он продолжает:

– Я узаконил твое положение, чего еще можно пожелать?

Хотя Стивенс сделал мою жизнь здесь сносной, именно благодаря Фрэнсису я чувствовал себя как дома. Без него все это было бы не более чем подобием склепа, пленником которого мне совсем не хотелось становиться.

– Прости, что не смог стать тебе лучшим сыном.

– Твоя мама… – Он улыбается, когда я поднимаю глаза. – Спроси меня о ней что-нибудь. Ее любимое стихотворение, драматург… ее имя, – поддразнивает он меня, а потом в повисшей тишине достает перо и бумагу из стоящего рядом шкафчика. Он что-то нацарапывает на клочке бумаги и машет им над телом Фрэнсиса. – Ее имя, – повторяет он, когда я вскакиваю, чтобы его заполучить, – начиналось на букву «Г».

Он прижимает листок кулаком, словно пресс-папье, и я довольствуюсь лишь тем, что провожу пальцем по изгибу буквы.

– Остальное получишь за те годы, что будешь обучаться делу.

Скрытность отца должна была заставить меня порвать со своим прошлым. Осознать, что я совсем один. Он в предвкушении облизывает губы и ослабляет хватку. Внезапно я бросаю взгляд на гроб Фрэнсиса, и стыд заставляет меня отшатнуться.

– Ты все еще подумываешь о том, чтобы отказаться. Ты забрал у меня сына. Теперь я заберу всего тебя взамен. – Он швыряет в меня еще один лист бумаги.

На нем – письмо, которое я написал Фрэнсису прошлой весной. Мои слова приободрили его достаточно, чтобы сбежать из Лондона и присоединиться к армии короля, захватив с собой отцовский мушкет и высокую репутацию нашей семьи в Парламенте.

Ближе всего я пересекался с войной во время постановочных битв в театрах. Но чувство потери, которое я испытываю сейчас, так и не омрачило те захватывающие батальные сцены.

– Я этого не хотел. – Я смотрю на Фрэнсиса в надежде обрести прощение, но его лицо неподвижно. Я возвращаю отцу письмо, словно заряженное оружие.

– Люди уходят на войну и погибают, а те, кто остался, учатся на своих ошибках. – Он сжимает губы. – Я заплатил мистеру Роуперу, чтобы он потакал твоим амбициям.

Моя юность протекает в тени ожесточенной борьбы между королем и Парламентом, но это откровение меня ошеломляет.

– Ты врешь, – произношу я дрожащим голосом.

Он медленно качает головой.

– Я хотел, чтобы ты чем-нибудь занимался и был в безопасности. У меня уже был наследник, и мне не хотелось, чтобы ты путался у него под ногами.

Я вспоминаю свое общение с Додмором и все те победы, которых, как мне казалось, было так сложно достигнуть.

– Я был твоей игрушкой всю свою жизнь.

Он пожимает плечами.

– Я лишь потакал твоему тщеславию… Я не рассказал твоей мачехе, что ты убил нашего сына. – Эти слова заставляют меня присесть. Софи никогда не простила бы мне потерю Фрэнсиса. – Я предлагаю тебе богатство и безопасность, – подытоживает отец.

– То же ты обещал и своей жене. – От этого напоминания его лицо напрягается. Моя мачеха променяла свои привилегии на богатство отца. И она все еще сожалеет об этой потере, несмотря на благополучие, которое благодаря этому обрела она и ее семья. – Вы оба оказались в ловушке из-за этой сделки с дьяволом.

– Моя ловушка лучше, чем ее, – возражает он, и по его лицу я понимаю, что он не пойдет на уступки.

Я сделал слова своей профессией, но предательство отца лишило меня ремесла. Если он все расскажет Софи, ее семья приложит все усилия, чтобы помешать мне найти другой способ честно зарабатывать себе на жизнь. Я выхватываю из его рук инициал матери.

– Через год ты мне расскажешь, в каком городе родилась мама.

Выражение его лица смягчается.

– Даю себе четыре года на то, чтобы слепить из тебя свою замену, – торгуется он со мной. – После этого ты получишь все мои деньги и сможешь как угодно распорядиться всем, что мне известно о твоей матери.

Эта трансформация сделает меня слишком похожим на него, чтобы захотеть что-то узнать о ее прошлом.

– Я не буду слеплен по твоему образу и подобию, – протестую я.

На его лице проскальзывает презрение.

– Хотя Фрэнсис и носил мое имя, ты уже гораздо больше на меня похож. Я, как и ты, вел людей к погибели в погоне за выгодой.

У меня внутри все горит. Я ни капли на него не похож.

– Похороны завтра. Ты останешься в своей комнате.

Я поднимаю голову. Мне отказывают в праве оплакивать собственного брата?

Он вздыхает.

– Я уже все устроил, чтобы ты уехал через три дня. Семья твоей мачехи думала, что я выберу замену из ее рода. Твое временное отсутствие даст мне время, чтобы подготовить будущее объявление.

Я для него – не более чем инструмент. К тому же тупой инструмент, судя по тому, как легко он принимает то, как я на все согласился, пренебрежительно со мной прощаясь.

– И куда мне податься? – спрашиваю я.

Он останавливается возле двери.

– Твоя мачеха любезно воспользовалась своими связями. Ты будешь клерком у судьи Уильяма Персиваля.

– Но ведь он – охотник на ведьм, – возражаю я. Веками придворные писцы занимались тем, что вели скромную летопись ведьм. Гвидо Бонатти, Нострадамус и Джон Ди положили их открытия в основу новой науки и воспользовались своими знаниями, чтобы получить должности астрологов и некромантов при королевских дворах. Решимость короля Якова покончить с магией не стала для них препятствием. Под давлением монарха они оставили свои учения, учредив комиссию по охоте на ведьм, где судья Персиваль и провел юность, занимаясь истреблением колдуний.

– Теперь – судья, – заявляет он.

– Я не выдержу общества подобного человека.

– Судья Персиваль карает ведьм, а не убийц, – бросает он мне на прощание.

Гостиная – живое напоминание о молодости моего отца, которую он провел, путешествуя по всему миру с Ост-Индской компанией в поисках богатств. На стенах, обшитых панелями из темно-красного дерева, – коллекция сокровищ, которые он собирал годами: золотые тарелки, картины, пузатые китайские фарфоровые вазы и лоскуты пестрого шелка и хлопка из его недавних поездок в Китай и Индию. Я поворачиваюсь, чтобы рассмотреть греческий гобелен, висящий возле эркера. Вышитые глаза Кастора и Поллукса обращены к Фрэнсису, который все еще дремлет. Даже в темноте его лицо словно светится, а темные волосы пронизаны золотыми прядями. Я провожу рукой по шраму – размытому овалу приподнятой побелевшей плоти на правой кисти. За свою жизнь я сыграл сотни ролей и отрезáл от себя куски, чтобы соответствовать требованиям. Но я так и не смог стать Фрэнсисом. Мои пальцы впиваются в кожу, пока брат не превращается в кровавый силуэт.

Стивенс входит в гостиную и, бросив беглый взгляд в мою сторону, направляется к камину.

– Вы ему поддались, – замечает он, нагнувшись и повернувшись ко мне спиной. Я не свожу глаз с Фрэнсиса. Мое сердце сжимается. Тепло огня никак ему не поможет. Его больше нет. – Так что? – настаивает Стивенс.

– Вы подслушивали, – обвиняю я его.

Он качает головой.

– Я догадался, что задумал ваш отец, еще когда он попросил меня подготовить для вас комнату Фрэнсиса. Вам надо вернуться в Оксфорд.

– Не могу. Я дал ему слово. – Мое лицо напрягается, когда я вспоминаю угрозы отца.

Стивенс встает и поворачивается ко мне лицом.

– И он его взял.

Я абсолютно уверен, что Стивенс оправдал бы меня, если бы я рассказал ему, какую роль сыграл в гибели Фрэнсиса. Я отворачиваюсь от него. Будучи маленьким мальчиком, я провел слишком много времени, представляя себя на месте Фрэнсиса, чтобы сейчас считать, что ни в чем не виноват.

– Пожалуйста, – продолжает Стивенс, почти умоляя. – Будь это кто угодно, кроме судьи Персиваля, я бы не стал вас останавливать. Его учителем был лорд Говард.

– Судья Персиваль слишком молод, чтобы иметь какое-либо отношение к суду над ведьмами Пендла, – бормочу я, не решаясь встретиться с ним взглядом.

– Он все равно из этого проклятого рода, – бросает он, и я поднимаю глаза. В этой хрупкой тишине я вспоминаю его рассказы о судах над ведьмами, которые произошли в Ланкастере почти тридцать лет назад, когда Элизон Дэвис наложила заклинание смерти на одного торговца. Пока охотники на ведьм добрались до Пендла, молодая ведьма успела вовлечь в эту историю свою семью и один соперничающий клан. Ведьм из Пендла судили, признали виновными и повесили, но их гибель не утолила жажду лорда Говарда, бывшего писца и предполагаемого автора «Демонологии» короля Якова, основавшего комиссию по охоте на ведьм, чтобы прочесать страну в поисках новых жертв. В их сети попалась и мать Стивенса.

– Выберете его – вернетесь сиротой. – В голосе Стивенса сквозит неуверенность, но он не отказывается от своих слов. Как и многие родственники обвиненных в ведьмовстве, Стивенс был осквернен наследием матери. Будучи человеком практичным, он принял решение положить конец своему роду. Эта же черта характера побудила его стать отцом для нежеланного бастарда своего хозяина.

Всю мою жизнь он, словно молчаливая тень, оберегал меня, но сейчас я заставляю себя с ним не согласиться:

– Я уже однажды осиротел. Переживу это и во второй раз.

Он взволнованно уходит, унося с собой все, что когда-то было между нами. Я поднимаюсь, чтобы догнать его, но останавливаюсь, бросив потерянный взгляд на Фрэнсиса. Что погибло, не оживить.

– И папа, и Стивенс хотят, чтобы я принял их сторону, – шепчу я. – Думаю, ты посоветовал бы мне пойти собственным путем и сбежать в Новую Англию. – Его неподвижность прерывает мой смешок. – Я недостаточно хорошо себя знаю, чтобы сделать выбор. Боюсь, что к моменту, когда отец закончит свою работу со мной, я потеряю все хорошее, что во мне было. Я уже лишился кое-чего и утратил почти все, когда ты умер… Я не желал твоей смерти. – В моих словах сквозит сомнение. Отцовские обвинения начинают разъедать меня, словно гниение, и я поднимаю глаза на гобелен с Кастором и Поллуксом, гордо стоящими в шлемах и с копьями в руках.

В детстве мы с Фрэнсисом видели в этом мифе отражение себя. Сводные братья и в каком-то смысле близнецы, которых не может разлучить даже смерть. Мы были слишком маленькими, чтобы осознать темную сторону этой истории. В своем опубликованном трактате о колдовстве король Яков провел различие между двумя классами магии: магией низшего уровня и узелковой магией. Первой занимались знахарки, использовавшие свои нехитрые средства, чтобы читать и придумывать заговоры, предсказывать будущее и продавать неуловимые яды и целебные снадобья для лечения любых болезней. Вторая же была сферой узелковых ведьм, шептавших заклинания сквозь нитяные узлы и накладывавших с их помощью мощные любовные привороты и мороки, вызывая ветер, пожары и даже воскрешая мертвых.

Когда его молитвы к Зевсу остались без ответа, Поллукс использовал заплетенный узел, сделанный из их с братом волос, чтобы привязать дух Кастора к земле. Я рассматриваю потертый узел, который держат братья, и нож в руке Поллукса. Смертность брата его тяготила. Бессмертному Поллуксу не хотелось, чтобы она омрачала его жизнь.

Я наклоняюсь над Фрэнсисом, и мой обнаженный кинжал сверкает в темноте, словно молния. Из всех существующих заклинаний узлы смерти – самые отвратительные. Я состригаю пряди наших волос и взвешиваю их на ладони. Нерешительный первый шаг, за который любого практикующего магию бы прокляли. Я уже обречен, так что прокручиваю в голове слова отца и без колебаний связываю вместе наши пряди. Моя тьма затмевает его свет, я запечатываю петлю, нашептав в нее, и застываю в ожидании.

Глава вторая

Лондон, февраль 1645 года

Я вторгаюсь в жизнь усопшего, как грабитель. Обрамленный позолоченной рамой зеркала, я стою неподвижно, словно мертвец, пока Стивенс облачает меня в одежду моего брата. Через эркерное окно я краем глаза улавливаю вид Сент-Джеймсского парка – белый заснеженный пейзаж, запятнанный движущимися силуэтами прохожих. Серый свет просачивается с улицы и сквозь зеркало. Я рассматриваю синие вены на шее Стивенса, напоминающие паутину. Он ловко орудует пальцами, покрытыми пятнами, а губы его сжаты в тонкую линию. С прошлой нашей встречи он со мной не разговаривал и нарушил молчание, лишь чтобы сообщить мне о скором прибытии судьи Персиваля. Моего брата вчера похоронили. И вот я стою на его месте, словно нечто аморфное, ожидающее, что ему придадут форму для какой-то важной цели.

– Красный.

По моей четкой команде Стивенс огибает желтую кровать с балдахином и достает из гардероба дублет.

– Цвет роялистов, – предостерегает он.

– Цвет Фрэнсиса. А теперь – мой, – возражаю я, вздрагивая от воспоминания о том, как провел ночь над гробом своего брата, пока приближающийся рассвет не заставил меня признать тот факт, что я – не ведьмак.

Стивенс щелкает зубами, и по его просьбе я надеваю бриджи и приподнимаю руки, чтобы он смог натянуть на меня расшитый красными бусинами дублет Фрэнсиса. Сам процесс одевания разворачивается, словно танец, в котором я нерешительно выполняю полузабытые па под музыку собственного сердцебиения. Все это начинает действовать мне на нервы, потому что запах моего брата проявляется все сильнее с каждым предметом одежды, который Стивенс накидывает на меня поверх других, подобно савану.

Я нащупываю узелок из наших с Фрэнсисом волос, который храню под рубашкой, и осматриваюсь в поиске его вещей. После гибели брата его спальня превратилась в нечто вроде мавзолея. Не считая его одежды, все осталось в том виде, в котором он оставил. На шкафах красного дерева видны его смазанные отпечатки и инициалы «ФП». На письменном столе, стоящем у окна, – груда развернувшихся пергаментов, сборник анекдотов и курительная трубка, наполовину спрятанная под кучей разных мелочей. Его присутствие делает атмосферу в этой комнате тяжелой, но я совсем не хочу избавляться от этого груза.

Стивенс наклоняет голову, отмечая таким образом завершение этого круга танца. Наша с ним связь начинает рушиться, и в мгновение, когда он уйдет, она полностью прервется.

– Стивенс. – Он кладет ладонь на дверную ручку. – Отец пообещал мне назвать имя матери.

Он ставит на пол мою дорожную сумку и поворачивается ко мне лицом.

– Ее имя вряд ли вас сильно утешит, – отвечает он, но я замечаю, что его тон немного смягчился.

– Вы можете мне о ней что-нибудь рассказать? – умоляю я.

– Я знаю ее лишь как миссис Пирс. Мы встречались однажды – в день, когда вы родились. – Он отбрасывает от себя воспоминания и быстрым движением отдает мне свернутое письмо, которое достал из рубашки. – Я должен был раньше вам его передать. Это последнее письмо, которое Фрэнсис вам написал. Он поручил мне хранить его до вашего возвращения.

Предсмертное письмо.

– Я не позволю вам его сжечь, – предупреждает он, бросая многозначительный взгляд на мой дневник, который я этим утром кинул в камин.

– Я его сохраню, – бормочу я, засовывая письмо под рубашку.

– Николас, – наконец решается он. – Ваша мать… была достаточно хороша собой, чтобы забрать с собой на тот свет улыбку вашего отца.

– Но не все, что у него были, – парирую я. Несколько улыбок, которые у него оставались, он приберег для Фрэнсиса.

– Не хочу, чтобы то же произошло и с вами. – На мгновение он подходит ко мне, словно собирается взъерошить мои волосы, как делал раньше, когда я был маленьким. Он всегда почтительно вел себя лишь с наследником, и его опущенная рука – символ того, что наша крепкая связь, подобная отношениям отца и сына, утрачена.

– Сэр, – бормочу я ему вслед, но он отворачивается, и выражение его лица словно отделяет мальчика, которым я был раньше, от мужчины, в которого я превратился. Он забирает с собой все, что осталось от того мальчика.

Я поворачиваюсь, чтобы рассмотреть в зеркале проделанную им работу. На мне – туфли на каблуках, темные бриджи, красный дублет и черный плащ; в мои ножны вставлена рапира. Я поднимаю голову, чтобы увидеть мертвеца, глядящего на меня через стекло.

До меня доносится приближающийся звук семенящих шагов, напоминающих порхание птиц, и я направляюсь к дверям. Эсме, служанка Софи, обутая в широкие паттены, спотыкается и падает в мои объятия. Как только она выпрямляется, я отпускаю ее, вспоминая, что Фрэнсис, поддразнивая девушку, порой обнимал ее так долго, что на ее лице выступал румянец. Щеки у Эсме порозовели от морозного воздуха, и она прячет подбородок в шаль, исподлобья меня рассматривая. Я поразительно похож на Фрэнсиса. Богатый наряд усугубляет это сходство, и Эсме очень сложно скрыть удивление, видя мой яркий образ.

– Хозяин велел мне привести вас, сэр, – передает она.

Эсме покидает комнату, и ее уходящую фигуру плавно задерживают пышные шерстяные юбки и взгляд, который она на прощание бросает мне через плечо. Я мысленно добавляю ее во все растущий список вещей, которые украл у брата. Шаги слуг на первом этаже и ржание лошадей напоминают барабанную дробь. Дверь в мою старую комнату приоткрыта, и я рассматриваю узкую кровать, потертый ковер и перерытый шкаф. Заглядывая туда глазами моего брата, я вынужден признать, насколько убого и непривлекательно все это выглядит.

Через окна, расположенные наверху лестницы, виден вход в дом, где Стивенс привязывает сумку Фрэнсиса к чужой карете. Мою сумку. Я борюсь с желанием выскочить через распахнутую входную дверь и бежать, бежать. Мысль о том, что и Фрэнсис испытывал это непреодолимое желание, однако примчался лишь к преждевременной гибели, выталкивает меня в гостиную, где я, незаметный для всех присутствующих, колеблюсь на пороге.

Отец и Софи перешептываются о чем-то с судьей Персивалем, который наконец приехал, чтобы меня увезти. Судья уже заработал себе репутацию к тому моменту, когда восемнадцать лет назад король Карл упразднил охоту на ведьм. С тех пор колдуньи превратились в забытую историю, детскую сказку на ночь. Однако нынешние разногласия их воскресили.

Судья стоит ко мне спиной, и все, что я вижу, – это его белый воротничок и густые каштановые волосы. За спинами у отца и Софи пылает камин, и они растворяются на янтарном фоне.

– Ассизы состоятся через двенадцать дней, в день святой Иларии, в Йорке, – разносится по комнате сдержанное объявление Персиваля.

– Неблизко, – замечает Софи.

– Я должен вершить правосудие во всех судах, как бы далеко они ни находились, – объясняет Персиваль. – У меня нет права возражать, по крайней мере, сейчас, пока мои ожидания так скромны.

Софи выражает ему сочувствие. Изгнание короля из Лондона привело к тому, что Персиваль был уволен из ныне распущенной Звездной палаты, пока Парламент оценивал, в чем именно заключалась его лояльность. Лишь в последнее время он начал снова зарабатывать, обеспечив себе место в комиссии в качестве судьи на ассизах.

«Не более чем карьерная ступенька», – фыркнул Стивенс прошлой ночью. Парламент утверждает, что корни появления сверхъестественного – в нашей праздности, и ходят слухи, что и сам король – ведьмак. Если Парламент добьется своего, то не за горами день, когда Персиваль возобновит свою комиссию по охоте на ведьм.

Отец прерывает его, закашлявшись. Север сильно пострадал во время войны, и я втайне надеюсь, что он выразит беспокойство по поводу того, что еще одного его сына втягивают в конфликт. Но вместо этого он делится своим негодованием по поводу того, что потерял партию древесины во время осады Парламента в Йорке, в прошлом году.

Софи нетерпеливо дергает себя за прядь волос. Ее пальцы – длинные и изящные, примерно такие же были и у ее сына. Ладонь женщины скользит, чтобы погладить медальон с фотографией Фрэнсиса, висящий у нее на шее на тонкой черной ленточке. Отец стискивает зубы, и по его молчаливой команде она выпрямляется и опускает руки. Папа чешет заостренную бороду пальцами, покрытыми мозолями еще со времен работы подмастерьем, пока не замечает меня, и его взгляд перемещается с моего лица на мой красный наряд. Хотя он и сохраняет стоическое выражение лица, глаза его темнеют, словно он вспомнил о монетах, с которыми ему пришлось расстаться, чтобы заплатить городским олдерменам в обмен на то, чтобы они закрыли глаза на предательство Фрэнсиса.

Я отдаю дань памяти умершему, заявив о своем присутствии. Софи еще крепче сжимает медальон, висящий на шее. Персиваль оборачивается, и у меня перехватывает дыхание от его взгляда. Несколько лет назад Фрэнсис уже виделся с судьей, но то, как хладнокровно тот оценивает мои черты, убеждает меня, что он способен заметить тонкие различия в нашей внешности, например, шрам над моей бровью или тот факт, что глаза и волосы у меня темнее, чем у брата.

– Вы очень похожи на своего брата, – замечает он, когда я приветственно снимаю шляпу. Я пользуюсь этим коротким моментом, чтобы восстановить дыхание.

У него серые глаза и длинные волосы, а выглядит он на возраст примерно посередине между моими семнадцатью годами и папиными пятьюдесятью. Одетый в пурпурный плащ, он словно пришел сюда прямо с королевского двора. На шее у него висит оберег против ведьм: кулон в виде флакончика с зеленой жидкостью. Считается, что при приближении ведьмы амулет начнет нагреваться.

Он отворачивается, и его пренебрежительное отношение поднимает во мне волну ярости. Фрэнсис не постеснялся бы продемонстрировать свое недовольство тем, что его заставляют служить человеку, который находится в немилости. Я – не мой брат, но уже и не тот, кем был раньше, поэтому не позволю себя игнорировать.

– Я выше, чем он.

Отец смотрит на меня с осуждением. Ты его сердишь, – говорит его измученное выражение лица.

Персиваля веселит моя реплика, и я выдерживаю его пристальный взгляд, полностью отдавая себе отчет в иронии судьбы, которая связала его с родным сыном одного из самых богатых купцов в городе. Он первым отводит глаза, но перед этим просит меня называть его Уиллом. Я склоняю голову и замечаю, что Стивенс следит за нами из коридора. Он исчезает, как только я ловлю на себе его мрачный взгляд, которым он наблюдает за тем, как легкомысленно я себя веду в компании охотника на ведьм.

Софи встает, сославшись на головную боль. Она хватает меня за плечи и напряженно рассматривает, перестраивая в уме мои черты, пока я полностью не превращусь во Фрэнсиса. Ее потрескавшиеся губы шипами прикасаются к моей щеке, когда она наклоняется, чтобы поцеловать меня на прощание.

– Присматривай за ним, – говорит она Уиллу с почти игривым предостережением. – Мой пасынок достоин твоего внимания.

Я прищуриваюсь. Говорят, что дьявол прилагает руку к человеческой удаче, и лишь одного небрежно брошенного замечания хватит для того, чтобы люди заподозрили, что я использовал заклинание, чтобы устроить гибель брата.

К разочарованию отца, Уилл отказывается выпить с ним кларета.

– Я оставлю вас попрощаться наедине. Примите мои соболезнования в связи с вашей утратой, – торопливо произносит он формальности, которые отец тут же игнорирует.

– Николас бы с тобой не согласился. Он извлек из этого выгоду.

Невозмутимая улыбка Уилла его обезоруживает. А еще – то, как предсказуемы для него подобные резкие высказывания, судя по непринужденности, с которой он уходит.

Отец никак не реагирует на то, что последний из оставшихся ребенок от него уезжает. С самого моего рождения я лишь досаждал ему. Теперь я стал чем-то бо2льшим, но сомневаюсь, что он когда-нибудь примирит внутри себя эти две мои версии.

– Я – неблагодарный сын. – Я указываю на свой наряд. – Я превращаю себя в мима, оставляя все, чем на самом деле являюсь, чтобы изображать жизнь Фрэнсиса. За это я тебя не поблагодарю.

– А я этого и не ожидал, – грубо бросает отец, и этот резкий ответ лишает меня всяких сил. Его внимание переключается на окно позади меня. – Николас. – Я жду, что он мне скажет. – При таком освещении… Ты почти мог бы сойти за Фрэнсиса. – Я готовлюсь к очередному словесному столкновению. Его голос становится хриплым: – А по поводу того, что ты был моей игрушкой… Я это не со зла. Твоя мать любила театр гораздо больше, чем меня. Когда-то я именно за это ее и полюбил. Казалось, это было лишь мгновением, но стоит мне взглянуть на тебя, и я понимаю, что привязан к нему.

Я молча смотрю на отца, осознавая, что речь идет о сделке, а не о жесте доброй воли. Если бы не я представлял себе, как он наблюдал за медленным угасанием Фрэнсиса, то отказался бы от нее. Я подхожу все ближе к окну, пока меня наконец не заливает свет утреннего солнца. Что-то в лице отца переламывается, когда я принимаю позу Фрэнсиса. Я никогда не был настолько далек от самого себя, но в этот момент мне удалось уйти достаточно далеко.

– Отец. – Исчезающие солнечные лучи внезапно лишают его мягкости, и он поворачивается ко мне спиной. – Мертвые не подводят, – говорю я ему. – И я тоже не подведу.

Мое присутствие – словно оковы, ослабевающие лишь после того, как я выхожу из дома. Снаружи Стивенс ждет возле двери кареты. Он старается не смотреть в сторону Уилла. Слуга кладет мне в руки хлеб с сыром, завернутый в ткань, пока я выдавливаю из себя неловкое прощание. Он сжимает мою ладонь в безмолвном предостережении, оставляющем за собой сероватый след. Лошади бьют копытами по земле, и под их беспокойное фырканье я забираюсь в карету, и Уилл, которому уже не терпится поскорее уехать, стучит костяшками пальцев по стенке еще до того, как я успеваю занять свое место. Мы трогаемся. Стивенс, а вместе с ним и мощный кирпичный особняк, в котором я прожил, словно тень, большую часть своей жизни, исчезают из вида.

Глава третья

Лондон – драконий клад, полный королевского золота и британского колорита. Из окна кареты мне предстает унылый пейзаж, состоящий из разрушенных войной домов, разбитых окон и военных гарнизонов. Жуткое зрелище, но все равно лучше, чем вид того, кто сидит напротив меня.

– Какое расточительство. Война нас всех разорит, – отмечает Уилл. Это – его третья попытка завязать со мной разговор с тех пор, как мы уехали вместе этим утром, и я в который раз отвечаю ему утвердительным мычанием.

Его попытки познакомиться со мной поближе удивляют. Я думал, что охотник на ведьм, пусть и бывший, будет более суровым и что его будет тяготить груз его прошлой службы. Фрэнсис не оставил бы без внимания обаяние Уилла. Но я вырос, зная историю Стивенса. Его раны стали моими, и, даже если бы у меня была возможность, мне не хотелось бы забывать о том, что представляет собой Уилл. Я смотрю в окно, довольный тем, как он со вздохом смиряется с тишиной, повисшей между нами.

Через какое-то время карета останавливается возле обшарпанного постоялого двора в Cент-Олбансе. Солнце село, и меня пронизывают мощные порывы ветра, пока трактирщик не приглашает нас внутрь.

– Сначала мы поедим, – говорит Уилл, и слуга отводит нас в тихий уголок переполненной таверны.

– Это он, – слышу я, как трактирщик говорит одному из посетителей.

«Он», – повторяют гости, и я сутулюсь, пытаясь отогнать от себя эту волну всеобщего благоговения. Уилла, похоже, никак не задевает их перешептывание: он глотает внушительную порцию похлебки, приготовленной трактирщиком.

– Насколько хорошо ты знаешь латынь? – спрашивает он меня и снова набивает рот, после чего начинает нетерпеливо стучать пальцами по деревянной столешнице.

– Достаточно хорошо, – отвечаю я.

– Твой отец сказал мне, что ты немного разбираешься в законах. Учился в Мидл-Темпл?

Я делаю паузу.

– Кажется, мой отец меня немного переоценил. – Редкость с его стороны. Помимо учебы в Оксфорде, мое образование состояло из того, что я сопровождал Фрэнсиса во время его шатаний по городу или проверял папины финансовые отчеты.

Уиллу надоедает ждать, когда я еще что-нибудь скажу, и он решает разобрать письма. Окружающие проявляют к нему огромный интерес, но Уилл все так же невозмутим. Когда обладаешь властью, легко перестать обращать на нее внимание.

– Парламент! – выпаливаю я, глядя на печать на одном из писем.

– Любопытство – это ящик Пандоры, – делает он мне замечание, не отрывая взгляда от письма. – Это запрос.

Я выпрямляю спину, но, несмотря на риск, который это может за собой повлечь, не удерживаюсь от вопроса:

– Повторный?

Он кивает.

– Парламент просит моего содействия в возрождении комиссии по охоте на ведьм.

Должен ли я испытывать перед тобой благоговение или бояться? Я задаю себе этот вопрос, пока он пристально на меня смотрит. Вся моя жизнь была спектаклем. Я был лишь разными версиями себя, созданными, чтобы соответствовать ожиданиям моего отца. Срочно дайте мне реплики, иначе я пропал. Но выражение его лица – все еще настороженное, поэтому в попытке получить хоть какую-то подсказку я решаю дать ему максимально обтекаемый ответ:

– Сам король заявил несколько лет назад, что в Англии ведьм не осталось.

– Парламент не воспринимает слова короля всерьез, – возражает он. – Война – дорогостоящее мероприятие, и с их стороны было бы глупо игнорировать доход, который может им подарить продажа лицензий охотников на ведьм.

Я ерзаю на своем стуле, ощущая любопытные взгляды посетителей.

– Глупо или нет, но желания монарха нужно уважать. Он ведь все-таки король, – настаиваю я.

Он отставляет кружку с элем.

– Король, не король, но его околдовала его собственная жена, королева Генриетта Мария.

Католиков всегда изображали как союзников ведьм, а их молитвы сравнивали с заклинаниями. Эти домыслы вдруг превратились в правду, когда Гай Фокс нанял ведьму, чтобы та помогла ему взорвать Парламент. Разногласия между королем и Парламентом усугубились, когда последний отказался передать монарху контроль над армией для подавления резни английских протестантов ирландскими католиками четыре года назад. В то время ходила молва, что король Карл одобрил эти зверства. Этот слух не имел под собой никаких оснований, но его было практически невозможно опровергнуть из-за властного присутствия католической королевы.

Нет, Уилл им не подчиняется, думаю я, глядя на его кислую мину. Он с ними на равных или, по крайней мере, делает вид, что это так.

– Итак, он был сломлен, – признает Уилл, когда я с недоверием фыркаю. – Подавлен собственной женой и сторонниками Католической церкви, которые его окружали. Так заявляет Парламент. И эту версию люди примут за чистую монету. – Он протягивает мне письмо и гусиное перо, которое достает из сумки. – Я как твой наставник не позволю тебе бездельничать.

Я пробегаю глазами по короткому посланию.

– И как я должен на это ответить?

– C моим самым искренним отказом, – дает мне инструкцию Уилл и жестом просит налить ему еще эля. – Сверхъестественные силы представляют угрозу, но пусть с ними разбираются круглоголовы, ведь они лучше меня умеют их выслеживать, сидя на верхушках деревьев, – шутит он, вспоминая, как каскад пуль от круглоголовых прервал веселье ведьмы, плясавшей на реке Ньюбери.

Вскоре он оценивающе перечитывает мой ответ.

– У тебя твердая рука, – признает он.

– Такая реакция на запросы Парламента рано или поздно перестанет действовать. Они решат, что ваш отказ – лишь переговорная тактика.

Уилл кивает.

– Они верят в успех Северного судебного округа, а еще что письма от нуждающихся в моих услугах меня переломят.

– А вы сломаетесь, сэр? – спрашиваю я, но внезапное появление рядом с нами трактирной служанки становится подобием ширмы, за которой он прячет свои мысли.

Город Ланкастер выглядит мрачновато. Мы с Уиллом заселяемся в «Золотое руно» – кирпичный постоялый двор с алебастровыми колоннами. Наше путешествие в Йорк сопровождается полными беспокойства остановками в гостиницах, враждебным отношением городской стражи и ожиданием писем от Парламента, от которых мы все никак не можем оторваться. Затяжной ливень, который идет уже два дня, не дает нам двигаться дальше, а гостиница такая переполненная, что мы вынуждены проводить все время в комнате. Уилл сидит за письменным столом, сосредоточенно изучая очередную депешу от Парламента, которую нам вручили сразу по прибытии. Он еще не отдал ее мне, чтобы я написал отказ. Возможно, он пытается сделать вид, что это будет последним его ответом.

Мне нечем заняться, и я смотрю в окно, изучая прохожих, дрожащих от холода и снующих туда-сюда в тени, которую отбрасывают рушащиеся стены замка Конисбро. Солдаты, подпоясанные оранжевыми кушаками, бредут по главной улице, скользкой от дождя и потертой колесами карет и лошадиными подковами. Я отмечаю все, что вижу, в своем дневнике. В ту первую ночь я догадался, что Стивенс достал из камина то, что оставалось от сгоревших страниц. Тот дневник мне подарил Фрэнсис, и я записывал в него свои пьесы. Это – единственная из вещей, принадлежащих мне, которые я ношу с собой, не считая письма от Фрэнсиса и напоминания о неудавшемся заклинании, которое висит на моей шее, словно петля. Нить, ведущая ко мне из прошлого, которую мне сложно разорвать, даже будучи так далеко. Я резко захлопываю дневник и оборачиваюсь к Уиллу.

– Скучаете по ней? – спрашиваю я, поняв, что произнес свои мысли вслух, лишь когда он поднимает голову. – По охоте на ведьм?

– Иногда, – отвечает он, но затем снова переключается на письмо от Парламента.

– Интересно, как становятся охотниками на ведьм.

Он откидывается на стуле.

– Обычно это происходит, когда кто-нибудь говорит тебе, что ты в этом преуспеешь.

Я сажусь к нему за стол.

– Раньше мне хотелось стать драматургом, – объясняю я, когда он бормочет мое имя, выгравированное на зеленом корешке дневника. – Брат сказал, что я в этом преуспею, – добавляю я, когда он удивленно поднимает на меня взгляд. – Он подарил мне этот дневник, чтобы поддержать в моих начинаниях. – Произнеся эти слова, я мрачнею, задумавшись, не была ли похвала Фрэнсиса якорем, который не давал мне двигаться вперед, и не подтолкнул ли я его к тому, что с ним произошло, чтобы вдохнуть полной грудью.

– Когда доберемся до ассизов, – легкомысленно произносит Уилл, – ты услышишь самые фантастические истории в своей жизни. Обвинители – это участники представления, а присяжные – зрители.

– А кто же судья? – наклоняюсь я к нему, рассматривая серебристые отблески на его амулете.

– Распорядитель празднеств.

– Отец выбрал для меня неправильную профессию.

– Неправильный выбор – тот, который ты позволяешь сделать за тебя другим. – Он замолкает на время. – Торговый король позовет своего князька домой. Насколько я его знаю, он не захочет, чтобы его сын потратил жизнь на службу ассистентом на ассизах.

– Это место никогда не было моим домом, – признаюсь я. Оно было чем-то вроде площадки, на краях которой я неуверенно балансировал всю мою жизнь. И даже теперь, находясь в самом ее центре, я не могу твердо встать на ноги. Толкни меня – и я упаду. – Я не планирую возвращаться, – заявляю я, на мгновение забывая, что мне не позволено самому принимать решений. К тому же мне нельзя слишком раскрываться перед ним.

– А я-то думал, что один из нас избежит медленного ухода в неизвестность – я имею в виду Северный судебный округ. – В голосе Уилла нет ни капли сожаления, и этим он начинает мне нравиться еще больше. Судья пододвигает ко мне бокал вина. – Пей, – настойчиво говорит он, бросая письмо от Парламента в огонь.

– Спасибо, – бормочу я, но его взгляд прикован к языкам пламени. Я пальцем прижимаю к груди через ткань узелок из волос Фрэнсиса и с не свойственным мне легкомыслием выдаю тост: – За неизвестность.

Я отмечаю свой триумф, глядя, как он улыбается, и ощущая, как по моему горлу стекает горькая жидкость.

Глава четвертая

– Кажется, словно что-то пытается выбраться из-под земли, – отмечаю я, изучая йоркширский пейзаж, мелькающий за окном нашей кареты. Мы с Уиллом этим утром направились в Йорк. Дождь, который лил вчера, ослаб, а морозная погода превратила слякоть на дорогах в лед.

– Это мертвецы хотят сбежать, – протягивает Уилл, и у меня внутри что-то сжимается. – Вообще-то я всю свою жизнь провел, стараясь позабыть об этих местах.

– Вы здесь выросли?

Он морщится, осознавая, что зря завел эту тему, и прислоняет голову к окну.

– Многие из людей Ферфакса заболели тифом еще до окончания осады. Их тела захоронили в братских могилах за городскими стенами Йорка. Неудивительно, что по ночам можно слышать, как воют их призраки.

– Не очень умная шутка, – бормочу я, засовывая руку под плащ, как вдруг замечаю, что он разглядывает мой шрам.

Его внимание внезапно переключается на то, что происходит за окном, после того, как наш кучер, изрыгая брань, обгоняет другие кареты, пока мы поднимаемся к воротам Миклгейт. Городские стены Йорка были построены еще в древние времена и стоят до сих пор, несмотря на атаку со стороны принца Руперта. Теперь это – гарнизонный город, сияющий от опутавших его цепей. Приближаясь к мощным каменным воротам, мы наблюдаем, как десятки солдат надзирают за жилистыми рабочими, укрепляющими оборону города. Вскоре наш экипаж резко тормозит, и мы едва успеваем перевести дух, как к нам подходит бравый военный.

– Цель вашего визита? – строго спрашивает он, положив ладонь на висящую на бедре дубинку. С тех пор, как началась война, путешествия стали редкостью, и солдаты с подозрением относятся к тем, кто может оказаться вражескими шпионами, пытающимися просочиться в город. Расслабленное настроение Уилла улетучивается. Выражение его лица становится строгим, и теперь он выглядит, как человек, привыкший получать все, что ему нужно. Эта перемена – мягкое напоминание о том, как изменился мой статус, так что я выпрямляюсь и принимаю такую же напряженную позу, как и он.

Он протягивает солдату наши проездные документы.

– Я – судья Персиваль. Нас ожидает лорд-мэр.

Солдат с почтением снимает каску и передает о нашем приезде в сторожевые будки, расположенные наверху. Мы проезжаем через темную арку, где копошащаяся масса из людей и лошадей делает финальную часть нашего путешествия похожей на движение улитки. Шум снаружи заглушается звоном колоколов собора. Я наблюдаю, как круглоголовые маршируют попарно под серым небом, натянутым, словно одеяло, и вижу несколько разрушенных зданий и вмятины от ядер Ферфакса на городских стенах.

– Этот разговор доставил вам удовольствие, – замечаю я, как только наша карета останавливается.

– Власть действует отравляюще, – усмехается Уилл, а затем приказывает кучеру выгрузить наши сумки.

Уилл оборачивается на меня через плечо, и я вижу искорки в его глазах. Несомненно, он ожидает от меня остроумного ответа, но мне приходит на ум лишь правда.

– Я никогда в жизни не обладал властью.

– Так укради ее, – с настойчивостью советует Уилл, – нужно было и мне так поступить. – Он ускоряет шаг, а затем, присвистнув, останавливается. – Мне сообщили, что нам, возможно, придется ограничить себя в некоторых излишествах.

Его внимание переключается на толпу прохожих, которые словно по команде расступаются в стороны, открывая вид на наше будущее жилище.

– Ограничить? – повторяю за ним я. Постоялый двор судьи представляет собой жалкое зрелище среди стройного ряда современных городских зданий. Наше пристанище напоминает изящный скелет, обтянутый плотью из камней, стекла и гниющей древесины.

– Есть ли поблизости гостиница? – спрашивает Уилл кучера.

Тот еще не успевает ему ответить, как вдруг рядом с нами возникает тучный, мрачновато одетый мужчина и, задыхаясь, представляется нам:

– Прошу прощения за опоздание. Я – лорд-мэр Хейл. К сожалению, ремонт вашей резиденции был отложен.

До войны прибытие в город королевских судей сопровождалось бы торжественным приемом с фанфарами, колоколами и музыкой. Но лорд-мэр не придает большого значения такому убогому приему, и Уилл слегка озадачен отсутствием привычной помпезности.

– Сочту за честь, если вы остановитесь в моем доме на время вашего визита, – настаивает Хейл. Мы не успеваем отказаться, потому что он сразу же приказывает кучеру доставить наш багаж в свою резиденцию. – Я устрою вам экскурсию по городу, – продолжает он, удаляясь от нас. Нам не остается ничего другого, как следовать за ним.

Унылый городской пейзаж состоит из обветшалых башен. Хейл изо всех сил старается отвлечь наше внимание от обветшавших зданий и угнетенного настроя местных жителей.

– Вот Йоркский собор, – указывает он на песчаного цвета силуэт церкви, нависающий над городом.

Мы проходим вдоль сточной канавы, по которой проплывают требуха и кровь. Руины – именно так назвал их Хейл – состоят из зданий, нависающих друг над другом с большой высоты, и напоминают продолговатую челюсть. Жилые дома покоятся на деревянных насестах магазинов, ближайший из которых украшен подвешенными тушами животных. Запах мяса теряется в ароматах кожевенных мастерских, расположенных неподалеку, и дыма, пока мы подходим к кузнице.

Хейл – не такой уж новичок на посту мэра, поэтому он не может остаться незамеченным горожанами. Многие из них приветствуют его со сдержанным уважением. Огромное количество солдат в оранжевых кушаках, разбросанных по улицам, словно фонари, не позволяет забыть о сдаче замка Болтон сэром Джоном Скрупом, которая случилась лишь после того, как он и его люди доели своих последних коней. Сражение при Марстон-Муре, случившееся в прошлом году, позволило Парламенту установить господство на севере страны. Теперь Йорк оккупирован, а армия требует заплатить ей за эту невыносимую ситуацию. То же самое случилось и в Оксфорде. Многие горожане жаловались на насильственное размещение солдат в их домах. Хуже того, некоторых солдат жажда денег заставила грабить местных жителей. Йорк же хранил в секрете и свою обиду, и цвета монарха. Он был побежден, но не сломлен как минимум, пока король продолжает мобилизовать свои силы. Я готовлюсь к схватке.

На меня, а особенно – на Уилла с любопытством смотрят несколько человек.

– Охотник на ведьм, – шепчет незнакомец, и смесь страха и возбуждения в его голосе передается окружающим.

– Наверное, вы испытываете облегчение, когда видите, что ваше бывшее ремесло снова в таком почете. – Хейл привлекает наше внимание к магазинчику, рекламирующему услуги охотников на ведьм.

– Не верю в такое единодушие, – прямо произносит ему Уилл.

– То дело Грея из прошлого давным-давно забыто, и не сказал бы, что вы имели к нему какое-то отношение, – признает Хейл.

На лице Уилла возникает натянутая улыбка. Конец охоты на ведьм был ознаменован жутким скандалом. Тогда мальчик по имени Джозеф Грей заявил, что его украли ведьмы. Его делом занялся один местный охотник, который стал возить ребенка по деревням, чтобы тот показал ему тех, кто совершил это преступление. За этим последовала череда казней через повешение, пока обвинения Грея не были сняты после того, как король Яков лично взялся за расследование этого инцидента. К тому времени Уилл уже ушел из профессии, но бесчисленные смерти невинных вызвали протесты, что ознаменовало конец этой практики, по крайней мере в Англии. В то же время отсутствие санкций со стороны Парламента и обвинения ведьм в помощи солдатам-роялистам побудили многих пойти в это ремесло. Север всегда остерегался папизма и ведьмовства, и люди поспешили этим воспользоваться.

– В последнее время все здесь чувствуют себя такими растерянными. Некоторые ищут утешения в устаревших практиках, – признается Хейл.

Уилл останавливается.

– Те, кто так поступает, наверное, будут разочарованы моим прибытием.

Хейл замолкает, а я пытаюсь скрыть облегчение, которое испытал, когда услышал эти слова Уилла.

– Давайте пойдем куда-нибудь, где можно согреться? – предлагает Хейл, как только приходит в себя.

– Да, – соглашаюсь я с ним от лица своего наставника и дергаю себя за плащ, словно держа щит.

Вырезанные из камня фрукты над серой входной дверью дома Хейла причудливо оттеняют мрачные здания, стоящие вдоль его улицы. Кирпичные фасады перемежаются широкими окнами, и я краем глаза замечаю, как на втором этаже мелькают ярко-рыжие кудряшки, прежде чем Хейл приглашает нас внутрь.

В интерьере дома преобладают тяжелые деревянные панели, а узкая лестница извивается и разветвляется, пронизывая многоэтажное здание. Глубокие оттенки мебели красного дерева оттенены бежевым цветом стен и гобеленами, висящими вдоль коридора. Я морщу нос, учуяв странный запах, но еще до того, как мне удается его идентифицировать, я отвлекаюсь на пару ловких рук, которые начинают снимать с нас с Уиллом плащи. Слуга проводит нас в наши комнаты, чтобы мы смогли переодеться с дороги перед тем, как спуститься на ужин.

Уилла приглашают в комнату дальше по коридору, а меня отводят в маленькое помещение для гостей, окна которого выходят на улицу. Комната почти пуста, не считая находящейся в ней молодой женщины, чье внимание привлек гобелен, украшающий стену.

– Как мило. – Она оборачивается ко мне, и ее силуэт обрамляет изображение злосчастного романа Пирама и Фисбы, вышитое золотыми, коричневыми, синими, серебряными и красными нитями. Под моим пристальным взглядом ее лицо заливает румянец, и она торопливо заправляет рыжие кудри под белый чепчик служанки.

– Запоздалый свадебный подарок, – рассказывает девушка о гобелене. Она – примерно моя ровесница, у нее высокий лоб, а кожа, залитая светом, струящимся через окно, кажется почти прозрачной.

– Странный подарок для невесты, – замечаю я.

Она расправляет фартук, и ее темные глаза скользят вверх-вниз по моей фигуре.

– Вы не очень-то похожи на охотника на ведьм.

– А как он должен выглядеть? – интересуюсь я. Она высокая – почти моего роста, но как только я подхожу, немного сутулится.

– Не такой молодой, – отвечает она, и, чтобы разрядить обстановку, я смеюсь и делаю шаг назад. Я привык, что в поисках моего отца или Фрэнсиса люди смотрят сквозь меня, и что-то внутри меня оживает от ее пристального взгляда.

– А я и не охотник на ведьм, – объясняю я. – И мой господин – тоже. Он ушел из ремесла.

– Не бывает бывших охотников на ведьм, – заверяет она меня, и я краснею от ее откровенности. – Люди в восторге от того, что судья Персиваль приехал. Но предупреждают друг друга, что нельзя корчить рожи, в гневе проклинать соседей или делать заговоры на скот, а то их обвинят в колдовстве.

Служанка улыбается, и из ее тона уходит всякая серьезность.

– Ты забыла упомянуть гадания на будущее, – поддразниваю ее я, довольный тем, что мне так долго уделяют внимание.

Внезапно на ее лице появляется задумчивое выражение.

– Это ведь не всегда считалось преступлением. Писцы, до того, как стали охотниками на ведьм, читали по звездам и предсказывали монархам их судьбу.

Когда-то ведьмы и писцы были ветвями одного дерева, впрочем, из-за предательства первых им никогда не было суждено соприкоснуться.

– Зря они это делали. Вся магия – дар дьявола. Король Яков описал это в своей «Демонологии», – говорю я ей. Эта книга была одним из многих инструментов, которые использовал король Яков, чтобы внушить людям, что колдовство имело дьявольское происхождение.

– Но ведь при этом его предшественница, королева Елизавета, воспользовалась помощью ведьмы, чтобы сбить с курса вторгшуюся испанскую Армаду, – объясняет она. – И монархи, которые были до нее, тоже не гнушались использования ведьминских заклинаний.

Она удерживает меня взглядом, словно оценивая.

– Твой господин приказал тебе меня допросить? – спрашиваю я ее, набравшись смелости.

– Мой господин? – В глазах девушки мелькают веселые искорки, и она одергивает фартук. – Я ему подчиняюсь, но он не имеет власти над моими мыслями.

Беззвучно подошедший Уилл, одетый в коричневый бархатный костюм, застает нас обоих врасплох.

– Ты совсем не изменилась, – замечает он. Сделав короткий реверанс, девушка уходит, а я прошу дать мне минутку, чтобы переодеться в черный дублет. Я про себя проклинаю легкость, с которой попался в ловушку Хейла.

– Это моя жена Сара, – представляет нас Хейл, когда мы через какое-то время присоединяемся к нему на первом этаже.

Нас проводят в столовую, где слуги спешат разжечь огонь и сервировать стол, возле которого уже стоит миссис Хейл. Она напоминает узкий лоскут черной ткани, увенчанный белым чепцом. Взгляд, которым она смотрит на супруга, слегка смягчает ее ледяную осанку.

Молодая женщина, с которой я говорил ранее, проскальзывает в комнату и делает реверанс, чтобы извиниться за опоздание. Сменив наряд служанки на богатые синие шелка, она садится за виолу да гамбу, стоящую в углу.

– А это – моя дочь, Альтамия, – ласково улыбается Хейл.

Альтамия краснеет, а ее глаза сияют от радости, пока она рассматривает нас с Уиллом.

Уилл делает изящный взмах шляпой и подталкивает меня к тому, чтобы сделать то же самое. Альтамия затмевает сдержанное приветствие своей матери искусным реверансом. Нахмурившись, миссис Хейл проводит нас к столу, по пути бросив мимолетный взгляд в мою сторону. Глядя на ее нерешительное выражение лица, я хочу убедить миссис Хейл, что я не любитель пофлиртовать и у меня нет привычки коллекционировать чужие сердца или разбивать их. Чтобы успокоить ее, я наклоняю голову, чтобы продемонстрировать, что я принял к сведению ее невысказанные тревоги, и, чтобы не задеть самолюбие ни одной из присутствующих дам, делаю такое выражение лица, словно мне это чего-то стоило.

Нас с Альтамией сажают в самом конце стола, возле камина, но достаточно близко, чтобы при желании время от времени участвовать в разговорах старших, беседующих в золотом свете канделябра и капающих сальных свечей. Я стараюсь не встречаться с ней взглядами. Сейчас я не в игривом настроении.

Один слуга остается рядом, чтобы нам прислуживать, и вскоре моя тарелка наполняется постной едой: маринованной сельдью и овощами. Интересно, сколько еще порций рыбы я должен в себя впихнуть до того, как наконец смогу попробовать печенье, источающее чудесный аромат аниса и мускатного ореха, но стоящее слишком далеко, в центре стола. Бокалу вина не удается смыть мою тоску.

– Если бы вы не задержались в Донкастере, то могли бы стать свидетелями шествия в честь Джека-поста, – говорит Альтамия, с наслаждением откусывая маринованную селедку.

Я не жалею, что пропустил празднества, поэтому стараюсь скрыть облегчение. Каждый год соломенное чучело провозят по городу лишь для того, чтобы затем забросать его камнями и запинать, поливая оскорблениями, в Пепельную среду. Мучения его заканчиваются на кострище в Вербное воскресенье.

Альтамия кладет ладони на белую льняную ткань и продолжает забрасывать слова, словно рыбацкую сеть, но я отказываюсь попадаться в ее ловушку. Меня все еще злит ее предыдущая выходка, и, к ее ужасу, я переключаюсь на вторую порцию главного блюда.

Беседы на другом конце стола сопровождаются звоном бокалов, стуком столовых приборов и хрупким молчанием миссис Хейл. В надежде на передышку Уилл наклоняется к нам и просит прощения в ответ на то, что Альтамия сказала нам раньше.

– К нашему превеликому сожалению, мы задержались из-за погоды.

– Увеселения проходили прямо под моим окном, я словно была зрительницей спектакля. Хотя когда в городе были король с королевой, мне разрешали выйти на улицу, чтобы их посетить. – Игривый тон Альтамии плохо сочетается с легкой напряженностью в ее голосе, и миссис Хейл откладывает в сторону нож.

– Ситуация тут весьма деликатная, – поясняет мэр, стараясь как можно скорее смягчить замечания дочери, – особенно если учитывать присутствие солдат. Моя работа не позволяет мне стать полноценным сопровождающим для дочери.

– Женщинам безопаснее оставаться дома, – добавляет миссис Хейл.

Альтамия пропускает слова матери мимо ушей.

– Если останетесь тут до Пасхи, возможно, у нас будет возможность всем вместе посмотреть, как местные жители сжигают несчастного Джека.

– Я – не большой поклонник развлечений, – отвечаю я, но понимаю, что мне очень сложно сдержать раздражение. Она напоминает мне оксфордских женщин, попавших в ловушку войны, но все равно полных решимости развлекаться везде, где получится.

Не услышав возражений от отца, Альтамия расплывается в улыбке.

– Это – языческая практика, – жалобным тоном произносит миссис Хейл. – Я уверена, что судья Персиваль и его… ученик к тому времени уже уедут.

Я стараюсь не обращать внимания на тот факт, что она намеренно подчеркнула отсутствие у меня титула.

– Я точно буду здесь, а вот Николас, вероятно, меня покинет, чтобы заняться своей карьерой драматурга, – подначивает меня Уилл. – Он такой талантливый.

Несмотря на явный скепсис со стороны родителей Альтамии, он стоит на своем. Хотя меня и пугает внимание со стороны Уилла, я позволяю себе поверить его словам хотя бы отчасти.

– Вы пишете? – обращается ко мне Альтамия.

– Преуспеваю в этом гораздо меньше, чем в чтении.

– И все равно мне хотелось бы познакомиться с вашими работами, – говорит она.

– Вряд ли они вас развлекут. Мои истории обычно заканчиваются трагически.

– Я не против, – настаивает девушка, и ее прямота заставляет готовый вырваться отказ неловко застрять на моем языке.

Миссис Хейл поворачивается к Уиллу:

– Удивительно, как человек с таким прошлым, как у вас, может насмехаться над его амбициями.

До своего роспуска Парламентом пять лет тому назад Звездная палата успешно использовалась, чтобы подавлять новости о реальном положении дел внутри страны и любое противодействие политике короля Карла. Инакомыслящие, поэты и драматурги превращались в особую категорию врагов. Уильям Принн критиковал королеву Генриетту Марию за участие в придворных маскарадах – и был наказан, оставшись без ушей. А еще ему поставили клеймо на обе щеки. Наверное, Уилл помогал одобрить это решение.

Он разряжает обстановку, блеснув белозубой улыбкой.

– Николас – незаурядный и храбрый человек. Он пошел наперекор меркантильным амбициям, которые были уготованы для него его отцом, потому что захотел стоять на страже закона, а теперь разочарует и меня своей любовью к небылицам.

– Ваша семья работает в торговле? – интересуется миссис Хейл.

– Его отец – купец Фрэнсис Пирс-старший, – уточняет Уилл, пока я смущенно киваю. – А его мать, достопочтенная Софи Пирс, наследница семьи Рейнальд. – Хейлы одобрительно реагируют на имена моих родителей.

– Полагаю, в такой семье у вас есть свобода выбора профессии, – говорит миссис Хейл, но, несмотря на то, что ее лицо смягчилось, я не могу расслабиться. Затем она так же ненавязчиво спрашивает о моем возрасте.

– Семнадцать, – повторяет она за мной, и я вспоминаю шутливую реплику Фрэнсиса: «Возраст, когда уже можно жениться, и профессия, которая не даст ее дочери быстро овдоветь».

Уилл с ухмылкой наблюдает за происходящим.

– Достопочтенная Софи Пирс – моя мачеха, – уточняю я, не желая, чтобы нас посчитали родственниками.

Хейл хмурится.

– Не знал, что ваш отец когда-то овдовел.

Я ощущаю внутри себя вспышку необузданной энергии, которая была присуща Фрэнсису.

– Мой отец был женат лишь однажды. Моя мать умерла. – Есть какое-то привычное утешение в тишине, которая повисает за столом, пока Хейл торопится выпить, чтобы моя незаконнорожденность перестала быть ему столь отвратительной.

– Мне так жаль, – продолжает Альтамия, пока родители с неодобрением на нее смотрят, – что ваша мама умерла.

Откровенность ее признания меня обескураживает. Никто и никогда еще не придавал никакого значения памяти моей матери.

– Спасибо, – бормочу я.

Ее родители перекидываются взглядами, после чего мистер Хейл возвращается к беседе об ассизах:

– Судья Персиваль, вам предстоит присутствовать на судебном заседании над ведьмами.

Миссис Хейл сердито смотрит на мужа, и по ее молчаливому указанию слуга шевелит дрова в камине. У меня намокает лоб, когда языки пламени начинают подбираться к моей спине.

– Парламент не упоминал это дело, когда я принимал его запрос. – Хотя лицо Уилла и спокойно, он вдруг крепко сжимает бокал вина.

– Леди Кэтрин Тевершем лишь недавно обвинили, – объясняет Хейл.

– Поспешное решение, – хмурится миссис Хейл и собирается добавить что-то еще, но ее муж начинает качать головой.

Оценив безвыходное положение своих родителей, Альтамия поворачивается к нам с Уиллом.

– Леди Тевершем намерена доказать, что ее невестка – ведьма. Она убедила себя и присяжных, что ее бывшая служанка, леди Кэтрин, воспользовалась любовным узлом, чтобы приворожить ее сына, лорда Гилберта, и выйти за него замуж.

Елизавета Вудвилл применила тот же метод к королю Эдуарду Шестому, и приворот привел к ее коронации. И хотя за их союзом последовала неразбериха в стране, леди Кэтрин, судя по всему, решила, что цель оправдывает средства.

– Леди Тевершем также заявляет, что ее невестка с помощью магии довела до смерти ее мужа. Он был настроен против этого мезальянса еще решительнее, чем его жена, – добавляет Хейл.

Уилл допивает вино.

– А нашли ли на этом человеке какие-то нитки? С узелками или распутанные?

– Ни тех, ни других, но даже так, если бы узелок развязали, это навредило бы леди Кэтрин, а выглядела она и правда неважно, – говорит Альтамия, имея в виду поверье, согласно которому заклинание можно отменить, развязав узелки, хотя это и может оказаться смертельным для ведьмы.

Хейл недоволен познаниями дочери, но Уилл не обращает внимания на ее реплику, продолжая задавать вопросы:

– А нашли ли какие-нибудь магические инструменты? Может быть, мешочек с заклинаниями, спрятанный среди вещей ее мужа?

– Она же не Анна Болейн, – усмехается Альтамия, намекая на слухи о том, что с помощью подобных заклинаний королева вскружила голову Генри Восьмому, но лишилась собственной, когда чары рассеялись. В отличие от узелков заклинания и проклятия не держатся долго, поэтому приворот лорда Гилберта, если он и был, уже должен был дать трещину. А вот если бы леди Кэтрин использовала нитку с узелками, то его страсть было бы гораздо сложнее ослабить.

– Альтамия, – журит Хейл свою дочь, – нельзя так легкомысленно воспринимать то, что сделала леди Кэтрин.

– Супруг мой, но ее ведь еще не признали виновной, – напоминает миссис Хейл.

– У нее есть какие-нибудь родственники? – спрашивает Уилл. От этого ненавязчивого вопроса волосы у меня на затылке встают дыбом. Ведьма – это широкое понятие, но она никогда не бывает одна. Целые родословные рушились от одного-единственного обвинения. Альтамия нарушает внезапно повисшую тишину:

– В живых – никого.

– И близких знакомых – тоже, – добавляет миссис Хейл, чтобы предотвратить дальнейшие расспросы. – Это сложное дело. Леди Тевершем полна решимости расторгнуть этот союз и уже направила огромное количество жалоб в церковные суды и на квартальные сессии, а теперь еще и будет утомлять судей на ассизах. Она превращает свое неадекватное поведение в настоящий спектакль. От такого сына, как у нее, можно было ожидать мезальянса, но браться за такие устаревшие средства и связываться с так называемым экспертом…

– Довольно! – перебил ее Хейл. – Большое жюри сочло дело достаточно важным, чтобы довести его до суда.

После этого обе женщины замолчали.

– Звучит как тема для пьесы, – замечает Уилл. – «Довольно колдовства в улыбке». – Эта шутка звучит весьма избито, но он вдруг пускается в воспоминания.

– Леди будет оставаться на свободе до начала слушаний? – спрашиваю я, пока Уилл задумался.

– Женщину до суда будут удерживать в башне Клиффорда, – отвечает мистер Хейл, и его супруга морщится.

Уилл хмурит брови.

– Я ожидал, что лорд Гилберт воспользуется своими связями, чтобы обеспечить своей жене более комфортабельное заключение.

– Муж старшей леди Тевершем был бывшим олдерменом, – объясняет Хейл. – И люди все еще помнят, что леди Кэтрин Тевершем раньше была настолько ниже по статусу, чем они.

– Весьма шаткое положение, – замечает Уилл. – Нельзя никого оскорблять, пока не поймешь, как сложатся дела.

– Мы – за Парламент, – говорит миссис Хейл за своего мужа и возвращается к предыдущей теме. – Я уверена, что в ваше время все было проще, и мужчина мог осудить женщину за ведьмовство, лишь взглянув на нее.

Альтамия ерзает на стуле, пока мистер Хейл спешит сгладить слова жены.

– Судя по вашей манере разговаривать, вы из Пендла? – вдруг спрашивает Уилл. В воздухе повисает тень суда над ведьмами из Пендла, хотя он и произошел более трех десятилетий тому назад.

– Рядом с ним, – признается миссис Хейл.

Это короткое признание позволяет одним глазком взглянуть на казненных ведьм – будь то настоящие колдуньи или несправедливо казненные – из ее прошлого. Были ли они ее соседками, подругами, родственницами?

– В то время охотники на ведьм совершали ужасные ошибки. Король Карл не зря переложил ответственность на обвинение ведьм в руки присяжных, – заявляет Уилл.

Миссис Хейл ударяет его под дых:

– Вы так говорите, словно не считаете себя одним из них.

Я снова надавливаю на свою старую рану и откидываюсь на спинку стула, словно прислоняясь спиной к языкам пламени в камине.

– Мадам, суд в Пендле произошел задолго до меня.

– Вы все равно из тех времен, – настаивает она, и я чуть не начинаю кивать в знак согласия. Истории Стивенса навсегда врезались мне в память.

Уилл пропускает мимо ушей расспросы Хейлов, перемежающиеся кашлем.

– Я несу этих женщин в своем сердце. Каждую из них. Можете быть уверены, что я их не забыл. Это просто невозможно.

Он снова берется за еду, а миссис Хейл сжимает нож так крепко, что косточки на ее руке белеют. Уилл сохраняет невозмутимое выражение лица, и спустя несколько напряженных секунд миссис Хейл просит прощения и уходит из-за стола вместе с дочерью, бросив презрительный взгляд на супруга.

Хейл ждет, пока стихнут их шаги, прежде чем извиниться.

– Моя жена живет прошлым. Это делает ее чересчур осторожной. Она и мне пытается привить эту добродетель.

– Тогда мне стоит у нее поучиться, – шутит Уилл, – чтобы понять, как вернуть себе расположение Парламента.

Это признание заставляет Хейла рассмеяться, забывая о наставлениях своей жены.

– Вам лучше набраться терпения, потому что многие горожане абсолютно уверены, что король победит и положит конец печальным разногласиям, охватившим страну.

– Это невозможно, – ухмыляется Уилл. – Все союзники короля отпали или как минимум собираются это сделать после его поражения на Севере. Король переоценивает свои возможности, а результатом будет его подорванная репутация.

Хейл наливает себе еще вина.

– Подорванная или нет, поражение или победа, все равно он останется королем. Меня поражает, какую мудрость проявил Парламент, отказавшись прийти с ним к соглашению.

– Я бы поспорил, – вмешиваюсь в их разговор я, когда Хейл делает глоток. Мое непрошеное замечание удивляет их с Уиллом, и я спешу сделать уточнение: – Сторонники Парламента контролируют Лондон и моря, и их количество выросло благодаря свежим рекрутам из Шотландии. Насколько мне известно, королю трудно получить подкрепление в Ирландии, а еще боеприпасы и даже деньги с континента. Роялистам не хватает средств, чтобы решить вопрос собственными силами, но они все равно упорно продолжают вести переговоры с позиции силы.

Уилл одобрительно улыбается, но выражение на лице Хейла не дает мне упомянуть новую армию Ферфакса. Я уже видел этот взгляд: прищуренные глаза и легкий неприязненный изгиб губ. Тот факт, что ему знакомо имя моего отца, не отменяет моей незаконнорожденности. Одного меня недостаточно – напоминает он мне своим суровым видом. Но, к его сожалению, подобный взгляд не сможет меня ранить.

– Вам надо кое-кого увидеть, – говорит Хейл, когда слуги наконец убирают со стола. Он откладывает в сторону свою курительную трубку, и Уилл жестом приглашает меня последовать за ними.

Резкий запах, который я ощутил, когда мы заходили в дом Хейла, усиливается, пока мы пересекаем коридор. Мне знаком этот аромат, но сейчас он приглушен запахами уксуса и розмарина. Он напоминает мне о Фрэнсисе, и от воспоминаний о нем у меня начинают подкашиваться ноги.

Хейл замедляет шаг и через плечо обращается к Уиллу:

– Леди Тевершем попросила эксгумировать своего мужа, когда мы впервые услышали о вашем назначении.

– Я непременно поблагодарю леди Тевершем за ее усердие, – кивает Уилл, оглядываясь назад. – Черная магия всегда оставляет следы. – Они спускаются в подвал, и я замираю, а затем заставляю себя пройти туда, где Хейл стоит, положив руку на гроб, поставленный на деревянный верстак.

Стоя рядом с Хейлом, Уилл смотрит на меня, поморщившись, а затем прислоняет к носу платок. Их диалог постепенно превращается в бессловесный обмен жестами, а я наблюдаю за мертвым лордом Тевершемом из другого конца комнаты. Крышка гроба приоткрыта, и он лежит, облаченный в костюм, в темноте комнаты, освещенной лишь свечами. Прищурившись, я начинаю улавливать детали: это немолодой мужчина с кожей зеленоватого оттенка, напоминающей воск. Его незрячие глаза выпучены прямо на меня.

Наконец Хейл морщит нос и задвигает крышку, оставляя на виду лишь верхнюю часть его лица. К сожалению, его действия не помогают избавиться от вони, и я изо всех сил подавляю рвотный рефлекс. Я делаю шаг назад и натыкаюсь на угловой столик. На мою неловкость никто не обращает внимания. Хейл хихикает над каким-то замечанием Уилла и стучит костяшками пальцев по гробу. Звук вдруг приглушается, и я откидываюсь спиной на стол, на котором – множество металлических лотков и губок, стопка медицинских текстов и небольшой стеклянный сосуд с чучелом мыши внутри. На зверьке, раскрашенном в цвета кавалеров, белый воротничок. От его вида мне не становится лучше. Когда я был младше, мертвые и те, кто витал вокруг них, пели. Они продолжают это делать, как бы я ни пытался их усыпить. В иссохших останках, принадлежащих его Светлости, почти не осталось песен: лишь одна случайная протяжная нота, которая когда-то была симфонией, проникает в мои мысли.

Моя болезнь полна коварства, она – как сеть златая, что отбросить не могу. Я притворяюсь мертвым. И…

Голоса мертвецов звучат почти как музыка, и их рефрен втягивается внутрь моего тела, словно я состою из шерстяной пряжи. Знакомое ощущение, от которого у меня нет сил избавиться.

Меня передергивает от чувства, что меня разрывает на части, и я хватаюсь за грудь.

…выскальзываю снизу. Она ж меняет форму и ястребиными когтями своими мне узел вьет златой, сияющий на солнце, вкруг шеи.

Меня всегда поражает, насколько неожиданно это происходит. Всего одна нота – и мир отдаляется от меня настолько, что я превращаюсь не более чем в зрителя собственной жизни.

Уилл и Хейл переключились на папки, разложенные вокруг гроба. Я снова надавливаю на шрам, и от все ускоряющегося темпа музыки у меня начинает темнеть в глазах. Когда я был ребенком, мертвые были не более чем гулом в моей голове. Слушать их было – все равно что пытаться дышать под водой. Я много раз тонул, прежде чем научился заглушать их одного за другим. Я давлю еще сильнее, но все еще не могу избавиться от лорда Тевершема. Пальцы впиваются в плоть, и меня охватывает резкая боль, пока темп наконец не замедляется.

Моргая, я обнаруживаю, что Уилл и Хейл на меня смотрят. Я – не ведьмак, по крайней мере, по критериям «Демонологии» короля Якова. Я не продавал душу дьяволу в обмен на дарование. О том, кем я являюсь, никогда не говорили в открытую, хотя этого было бы вполне достаточно, чтобы приговорить меня к виселице.

Я оборачиваюсь к Хейлу.

– Сэр, вы всегда держите тела мертвых людей у себя в доме, там же, где спят ваши жена и дочь? – задыхаясь, задаю я этот вопрос, и он разлетается эхом, словно я нахожусь на театральных подмостках. Звуки становятся громче, а цвета – ярче, как только мертвые завершают свое послание. Я чувствую, что из меня будто выкачали воздух, и мне необходимо распрямиться, чтобы снова занять окружающее пространство.

Мой упрек заставляет Хейла мгновенно протрезветь.

– Я храню его здесь, чтобы уберечь леди Тевершем от того, чтобы память о ее муже превратили в посмешище. Я позабочусь о том, чтобы после окончания суда он был перезахоронен с соответствующим его статусу уважением.

– Мой ученик еще молод, – говорит Уилл, таким образом прося прощения за мои слова, но наш пристыженный хозяин уходит после того, как я ничего не добавляю к изысканному извинению моего наставника. Я испытываю облегчение. Пусть меня лучше посчитают невежей, чем ведьмаком.

Я ничего не имею против наказания молчанием со стороны Уилла, как и его приглашения посидеть рядом с трупом, лежащим между нами. Персиваль протягивает мне половину папок с делами, и их веса достаточно, чтобы я пришел в себя. Я смотрю на шрам на руке. Мы со Стивенсом никогда не обсуждали, кто я такой. В то же время его подозрения были так сильны, что однажды он пометил мою руку раскаленным гасильником для свечей, чтобы я навсегда запомнил языки пламени и был с ними осторожным. Если бы он не вырос тогда передо мной, словно грубый щит, я бы погиб много лет назад. Его любовь ко мне была узлом, который я развязал, потому что боялся, что его забота сделала меня слабым.

Уилл поднимает глаза от бумаг.

– Если ты питаешь надежды завоевать руку прекрасной Альтамии, я бы на твоем месте не стал сердить ее отца. Эта девушка может многое предложить. Точнее, ее дядя. Он – очень уважаемый покровитель искусств.

– Оставлю это право вам. Меня не интересует женитьба, – строго произношу я.

Он отмахивается от моего отказа:

– Я слишком привык к своей собственной компании, чтобы заводить жену. В любом случае, я растратил слишком большую часть своего состояния и даже не надеюсь его вернуть, учитывая ненависть пуритан к азартным играм. Но ты ведь молод, богат и красив.

– Меня не привлекают ни благосклонность Хейлов, ни их дочь, ни ее дядя, – резко бросаю я, и его смешок заглушает быстрое движение в дверном проеме.

Я опускаю голову, но слова передо мной расплываются в чернильную лужу. Я не способен воскрешать мертвых. Мне дано лишь слушать их. Если бы я мог, я бы вернул к жизни Фрэнсиса. Лорд Тевершем затих на заднем плане, и я вчитываюсь в судебные бумаги, чтобы заставить его замолчать навсегда. Песни мертвецов – словно одуванчики на ветру, и чтобы сдержаться и не потянуться к ним, я поворачиваюсь к Уиллу.

– Новости о деле ведьмы застали вас врасплох.

Уилл мгновенно трезвеет.

– Надо было лучше скрывать свои эмоции.

Поднимая папки, я продолжаю:

– Складывается ощущение, что они с самого начала зациклились на виновности Кэтрин.

– Ты думаешь, что она невиновна? – задумывается Уилл и тянется к бумагам.

– Полагаю, что… – начинаю говорить я, но слова обрываются. Лорд Тевершем начал петь о своих печалях. Но я не хочу рисковать самим собой, поэтому не могу для него ничего сделать. – Я слишком наглый.

– Качество, достойное восхищения, – отмечает Уилл.

– Но не для ученика. – И не для ведьмака. Я достаю из кармана монету и кладу ее на губы усопшего, чтобы заставить его замолчать.

– Обол для Харона, – замечает Уилл.

Я подкупил мертвеца, чтобы он замолчал. А теперь еще и себя самого.

Глава пятая

Моя комната – светлая и просторная, и окна ее выходят на улицу. Несмотря на это, она все равно остается тюремной камерой, в которой я провел всю прошлую ночь и большую часть сегодняшнего утра, вспоминая истории, которыми Стивенс забивал мою голову, когда я был маленьким. Он рассказывал о маленьких помещениях, в которых ведьм втискивали мужчины вроде Уилла и позволяли им выйти, лишь добившись от них признания и выпытав имена сообщниц. Все это – с помощью лишения сна, пролитой крови и в большинстве случаев изуродованных конечностей.

Мои шаги прерывает стук в дверь, затем слуга уходит, пригласив меня к завтраку и вручив мне листок бумаги. Мои губы искривляются, когда я вижу букву «М», написанную твердой рукой моего отца. Имя моей матери начиналось на «Г».

Отец превратил мою жизнь в головоломку. С другой стороны, мне определенно стоит благодарить судьбу за то, что он не попытался ее никому продать. Я родился с маминой пуповиной, обвитой вокруг шеи. Обычно младенцы, появившиеся на свет в подобном виде, считаются чем-то противоестественным, проявлением узелковой магии во плоти. Будь отец рядом, он бы даже не вмешался, когда повитуха попыталась меня удавить. Но Стивенс, вооружившись смесью из ругательств и туго набитой мошны, спас мне жизнь и сохранил в секрете обстоятельства моего рождения.

Моя мама могла бы постараться предотвратить свою смерть при родах, обменяв мою жизнь на свою или попытавшись меня спасти. Но какими бы ни были ее намерения, попытка провалилась, и я оказался в чистилище для беспокойных душ, а теперь еще и во власти охотника на ведьм. Если бы я признался отцу в своей истинной природе, то он бы меня за это осудил. А может, и того хуже – превратил бы в свое оружие. Мертвых нелегко успокоить, а я полон их секретов. Я достаю из-под рубашки узелок из волос Фрэнсиса, и его светлые пряди оплетают мою кожу золотом. Я подношу локон к уху, словно песня Фрэнсиса превратила нити волос в морскую ракушку. Мягкая, словно невесомая текстура его арии противоречит ее мощи. Даже без этого узелка я бы нес с собой эхо его песни.

Я – видение белых каре, строй с пехотой в центре и кавалерией по бокам. Я перемещаюсь туда-сюда, то в полевой госпиталь, то домой, и обратно, в тесное помещение. Лихорадочные вопли моих друзей пролетают, словно артиллерийский обстрел над моей головой, пока я переношусь в его центр. Наши потери отмечены чередой пустых больничных коек. Я отсутствую все дольше и дольше, хотя и умоляю о возвращении. Молитвы мамы и взгляды отца удерживают меня на месте и я наконец уменьшаюсь и выскальзываю на свободу.

Напряжение покидает меня, когда его ария, этот мощный гимн, подходит к концу. Несмотря на свой юный возраст, мой брат принял свою смерть со стойкостью, которая меня поражает. Та неудачная попытка оживить брата до сих пор не дает мне покоя. Мое облегчение – тоже. Лишь ведьма способна воскресить мертвого. Даже бессмертный Поллукс чуть не оказался в подземном мире вместе с братом, пока не разрубил нити, которые их связывали. Я не боюсь попасть вниз. Из-за материнского проклятия я и так нахожусь скорее в мире мертвых, чем в мире живых. Кроме того, я не могу позволить моему брату умереть во второй раз. Его песня – это память о нем, и я не позволю времени притупить ее остроту.

Я засовываю узелок под рубашку и прячу письмо от отца в потайное отделение своего саквояжа. Я покидаю свою тюремную камеру и отправляюсь в другую, поменьше, – в столовую, и там Уилл бросает на меня осуждающий взгляд. Но я выживу, чтобы поместить себя в еще меньшую клетку до тех пор, пока мне не удастся узнать имя матери и перестать быть тем, кем я являюсь. Принц торговли выходит на сцену, и хозяева встречают его напряженными взглядами, его господин – кивком, а Альтамия – улыбкой. Я сажусь за стол рядом с ней и наблюдаю, как Уилл внимательно слушает болтовню Хейла. Затем в воздухе повисает тишина, и входит слуга – тот самый, который утром передавал мне письмо.

– А! – восклицает Хейл, толкая его вперед, словно он – рабочий сцены, а слуга – не более чем реквизит. – Только что поступило известие от моего шурина, лорда Джорджа Кэрью, – заявляет он.

Не рабочий сцены, а дурак дураком, понимаю я, замечая, какое выражение принимает лицо Уилла.

Альтамия, одетая в нарядное платье из зеленого шелка, неловко ерзает, глядя то на отца, то на Уилла.

– Я и не знал, что вы как-то связаны с лордом Кэрью. Передайте ему от меня привет, – заявляет Уилл.

Миссис Хейл перебивает супруга:

– Обязательно передадим, хотя мы с ним и редко видимся.

– Из-за нынешней ситуации многие семейные встречи пришлось отложить, – замечает Уилл, пока Альтамия обхватывает пальцами нож.

Хейл торопится завершить эту беседу:

– Письмо для вас, судья Персиваль.

Уилл доедает хлеб, прежде чем взять письмо из протянутой руки Хейла. Кажется, он не против того, что я с любопытством подглядываю.

Дорогой судья Персиваль,

я не получил ответа, поэтому вынужден предположить, что мое предыдущее письмо Вам было кем-то перехвачено. Пишу повторно, чтобы предложить Вам работу. Мой родной приход Роутон, в Ланкастере, обвиняют в колдовстве. Для расследования я нуждаюсь в человеке с опытом, подобным Вашему. Потраченное Вами время будет достойно оплачено. Прилагаю к письму карту, был бы очень рад, если бы Вы как можно скорее смогли сюда прибыть.

Лорд Джордж Кэрью.

– Он приглашает приехать к нему в Роутон, – сообщает Уилл, сжимая бумагу. – Считает, что его приход заполонили ведьмы.

Миссис Хейл и Альтамия выглядят подавленными, а Хейл терпеливо ждет ответа. В повисшей тишине я крепко сжимаю ножку бокала. Мы – всего лишь марионетки, которые должны делать вид, что не замечают ниточек. Я ставлю бокал на стол, и Альтамия замечает, как сильно я его сдавил.

«Откажи ему!» – умоляю я про себя. Пока отец не позвал меня домой, я должен заставить себя стать настолько сговорчивым, чтобы Уиллу не приходилось слишком близко ко мне присматриваться. Если мне доведется собственными глазами наблюдать, что он за человек, я этого просто не выдержу.

– Я могу написать ему ответ, в котором выражу сочувствие от вашего лица! – быстро предлагаю я, и все взгляды обращаются ко мне. – У вас мало времени, а у меня достаточно выдержки, чтобы взять на себя подобное поручение.

– Вы делаете слишком поспешные выводы! – взрывается Хейл.

– Но разумные, – вмешивается Уилл. – Я и вправду получил письмо от лорда Кэрью несколько недель назад, и мой ответ, вероятно, перехватили. Ты напишешь ему то же, что я сказал ему тогда: я слишком далек от моего прошлого опыта, чтобы быть ему полезным.

У Хейла на лбу выступают капли пота.

– Но… – уже готов поспорить он.

– Все мое время занимают мои нынешние обязанности, – подытоживает Уилл, вытирая руки салфеткой.

– Как только Великий пост закончится, вы будете абсолютно свободны до того, как начнутся ассизы середины лета, – умоляющим тоном говорит Хейл. – Поездка в Роутон не станет для вас слишком обременительной. Я уверен, что и ваш ученик был бы рад возможности посетить Ланкастер.

Уставившись в тарелку, я ничего не отвечаю.

– Супруг мой, – вмешивается миссис Хейл. – Вы давите на наших гостей. – Все эти тревоги уйдут вместе с окончанием войны, – оборачивается она к Уиллу. – Я уверена, что мой брат жалеет, что послал вам приглашение. Он испытает облегчение от вашего отказа. Я сама ему обо всем напишу.

Они с Уиллом обмениваются сдержанными взглядами, а ее супруг заметно расстраивается.

– Городские олдермены желают с вами встретиться. – Хейл меняет тему разговора.

Уилл откладывает в сторону нож.

– Я не настолько неблагодарен, чтобы дважды отказать вам за одно утро. Они хотели бы обсудить со мной ассизы?

– Помимо прочего, – отвернувшись, бросает Хейл.

– В таком случае, мы немедленно к ним отправляемся, – решает Уилл, кивнув в мою сторону.

– Приглашение не распространяется на вашего ученика! – с возмущением возражает Хейл.

– Ничего страшного, – вмешиваюсь я, к явному удовольствию Хейла.

– Наслаждайся последними крупицами свободы до того, как начнется наша работа, – советует Уилл, а потом шепотом добавляет: – Пока я буду наслаждаться адом.

Мы с Альтамией с трудом сдерживаем смех.

– Мистер Пирс? Мистер Пирс!

Альтамия повторяет мое имя еще дважды. Ее голос напоминает зов сирены. Я смущенно переминаюсь с ноги на ногу под ее окном, уже почти надеясь, что Фрэнсис появится позади меня и ответит ей.

– Подождите меня. Я присоединюсь к вам на прогулке! – кричит она из окна первого этажа.

Еще до того, как у меня появляется возможность ей возразить, она уходит, превращаясь в размытый силуэт за стеклом. Я уже продумал свой побег после отъезда Уилла и Хейла. А еще в отчаянии пытался как-то разделить напряженное пребывание в шкуре мертвеца и дискомфорт, который вызывал у меня этот дом, напоминавший о смерти.

Дверь дома распахивается, и Альтамия, одетая в плащ с меховой оторочкой и бархатный чепец, спешит ко мне, не обращая внимания на пасмурное небо, обещающее скорый дождь. Ее служанка Агнес, молодая девушка лет четырнадцати с лицом в форме сердечка и настороженным взглядом, покорно следует за ней.

Миссис Хейл осторожно наблюдает за нами из дверного проема.

– После аптекаря – сразу домой, – напоминает она Альтамии, чувствуя себя явно не в своей тарелке из-за того, что дочь покидает дом.

Альтамия торопливо удаляется, и мне очень сложно за ней поспевать. Йорк крупнее Донкастера и, вероятно, даже Оксфорда, и это ощущение истории в каждом его камне давит на меня и заставляет нас шагать медленнее в людской суете. Альтамия лавирует в толпе, словно подхваченная порывом ветра. Я следую за ней, стараясь сдержать растущую тревогу. Север страны имеет репутацию места, изобилующего сверхъестественным, и мне тут не по себе. Внимание Альтамии привлекает мужчина, стоящий на блестящей трибуне, установленной на городской площади. Венок из веточек розмарина на его шляпе становится ярким акцентом на сером небе.

– Земля – всеобщая сокровищница, но король Карл и его жена-папистка ее разворовали! Эта его французская шлюха радушно приняла самого дьявола и с помощью колдовства заставила монарха установить фальшивый мир! – кричит оратор, стоя перед толпой. Королеву и предшествовавших ей иностранных консортов то и дело обвиняли в использовании магии. Всегда считалось, что колдовство передается по женской линии, но лишь сейчас люди начали говорить о том, что оно может затронуть и мужскую родословную. – Дьявол и его сородичи – среди нас! Мы не успокоимся, пока не развяжем всех их узлов! – Что ж, это весьма воодушевляющая речь, которая нацелена на вербовку новых охотников на ведьм, однако я слишком хорошо подготовлен, поэтому вздрагиваю от оценивающих взглядов людей из толпы. Англия – страна зарождающихся династий, начиная от Плантагенетов и заканчивая Тюдорами, а теперь появились еще и Стюарты. Если король Карл не способен вернуть свое влияние, то кто же за ним последует? Либо Парламент, либо паписты, либо – сам дьявол.

Привлекший внимание слоняющихся без дела солдат, проповедник спрыгивает с кафедры и начинает раздавать памфлеты. Один из них он вручает Альтамии, и та вслух читает признаки, по которым можно опознать ведьму: деформированные кости, узелки из ниток, спрятанные по всему телу, а еще ведьмина метка – доказательство, что фамильяр, дарованный дьяволом, от нее кормился. Девушка начинает смеяться, пока Агнес не одергивает ее толчком. К моменту, когда мы покидаем толпу, брошюра оказывается смятой под ее каблуками. Альтамия скользит взглядом по всему вокруг, избегая смотреть на меня, и изучает площадь и город, словно никогда раньше их не видела.

– Все стало выглядеть как-то иначе, – шепчет она Агнес, и та одобрительно кивает. Мне становится интересно, как часто их выпускают из домашнего заточения. Нервозность Альтамии очень напоминает мне мою собственную в дни после похорон Фрэнсиса. Тогда я не выходил из комнаты, пока отец улаживал все неудобства, связанные с моим новым статусом наследника. Однако короткий момент радости после освобождения был омрачен, когда меня передали в руки охотника на ведьм.

Я смотрю на Альтамию другими глазами, когда она вдруг протягивает свою муфту Агнес, дрожащей от холода в этот морозный весенний день.

– Ты относишься к повседневной одежде как к театральным костюмам. – Я предлагаю ей собственные перчатки. Это – неловкий намек на нашу первую встречу, и я им горжусь, пока Агнес, стоящая за спиной у Альтамии, не приподнимает бровь. Я не хотел упрекать Альтамию за ее доброту и теперь внутренне себя проклинаю.

– Сейчас холодно, а Агнес мерзнет больше, чем я, – поясняет она, но все равно принимает мое предложение и начинает рассматривать свои руки в коричневых кожаных перчатках. – Хотя наряжаться действительно весело. – Вместе с Агнес она убегает, стуча каблучками, и рыжие кудряшки выбиваются из-под ее чепца.

Ни секунды не раздумывая, я срываюсь и мчусь за ней. Йорк полностью состоит из хитроумных закоулков и улиц, раскрывающихся и сдавливающих тебя, словно непрошеные объятия. Моя погоня за девушками разворачивается калейдоскопом ярких красок, пока я уклоняюсь от солдат и местных горожан, многие из которых, одетые в то, что когда-то было их лучшими выходными костюмами, выглядят неопрятно и потрепанно. Зловонная грязь земляных укреплений, окружающих город, готова накрыть рыночных торговцев, предлагающих фрукты, мясо, ткани и новостные книги.

Наш бег завершается на улице Стоунгейт. Щеки Альтамии горят румянцем, и, поправив чепец и взяв Агнес за руку, она проскальзывает в ярко освещенный книжный магазин. Я на секунду останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, прежде чем войти внутрь. Лавка практически пуста, не считая нескольких посетителей, слоняющихся вдоль стеллажей, и продавца, поднимающего на нас взгляд со своего места в углу, чтобы сдержанно нас поприветствовать. На лице Агнес появляется озорная улыбка, и девушка исчезает среди книжных шкафов с видом человека, понимающего, что мы здесь надолго. Она указывает влево, и я мельком вижу зеленый чепец Альтамии среди стеллажей.

– «Шкатулка бедняка».

Я останавливаюсь на полпути, возле рядов с изданиями, посвященными домашнему хозяйству. Альтамия опускает книгу, и я рассматриваю ее профиль через узкую щель между полками.

– Это было бы приятным дополнением к моей домашней библиотеке, – шепотом говорит она, пока мимо нас проходит один из посетителей.

– Вы о книгах в подвале вашего отца? – уточняю я, вспоминая толстый том «Vade mecum» Томаса Брюгиса и другие медицинские учебники в кабинете мистера Хейла.

Она печально кивает, стягивая перчатки.

– Вы тешите надежды стать врачом? – мягко подначиваю ее я.

– Не большие, чем выйти за кого-нибудь замуж, – парирует она, и я краснею. Перед глазами у меня встает заинтересованная улыбка ее матери. Мне нечего предложить жене, кроме скромного наследства, которое я получил от отца после смерти брата. Себя самого я тоже не могу предложить, если, конечно, не захочу пожертвовать собственной жизнью ради того, чтобы женщина приняла меня таким, какой я есть.

Альтамия пропускает мимо ушей мои сдавленные извинения, задумчиво теребя черную ленту на рукаве.

– Эти книги достались ему от моего покойного дяди, Оливера Хейла. Он был хирургом и лечил раны лорда-генерала Томаса Ферфакса во время осады, а еще, но с меньшим успехом, его брата. – Голос девушки вдруг становится ласковым, когда она упоминает младшего брата лидера парламентариев, Чарльза Ферфакса, и я стараюсь не думать о том, насколько близко она могла быть с ним знакома. В момент своей гибели он был всего лишь на несколько лет старше меня и к тому же заработал титулы у круглоголовых.

– Кончина моего дяди никак не повлияла на благосклонность к нам генерала, – рассказывает она, опускаясь на пол. Юбки из зеленой ткани омывают ее ноги, словно морские волны. Один из посетителей подходит, чтобы изучить соседние стеллажи, и она картинно прячет лицо за книгой.

– Это все ваши волосы. Пуритане стригутся коротко, – шепчет Альтамия, когда незнакомец возле нас раздраженно цокает языком. Несмотря на всю приносимую пользу, пуритане – бельмо на глазу Парламента. Заручившись одобрением короля, архиепископ Лод настаивал на возвращении религиозных церемоний, ритуалов и витражей в соборы Англии. Все эти украшения пуритане ассоциировали с католической церковью. Лода казнили в прошлом месяце, празднование Рождества признали незаконным, а пуританские солдаты по всей стране занимаются разрушением церквей и религиозных регалий. Однако эти победы не смягчили их угрюмый нрав и не помогли им избавиться от паранойи по поводу католиков.

Альтамия достает распятие, которое прятала в носовом платке, и с гордостью выставляет его на всеобщее обозрение.

– Ну вот, теперь мы оба привлекаем внимание, – заявляет она и хихикает, когда посетитель уходит. Я наклоняюсь, чтобы взглянуть на нее через нижнюю полку, когда она вдруг делает неожиданное признание: – Мой дядя утверждал, что глаза мертвецов раскрывают их секреты.

Из-за серьезного выражения на лице девушки я начинаю опасаться, что она догадалась о том, что я от нее скрываю, но Альтамия улыбается, заставляя меня осознать, насколько нелепым было это предположение. Она выжидающе на меня смотрит, и я задумываюсь: как бы она отреагировала, если бы я сказал, что она была бы права, если бы не поверила дяде. Мертвые поют о своих горестях, а те, кто их слышит, – не более чем проводники.

Она водит пальцами по очертаниям слов на корешке ближайшей к ней книги. Я подзываю ее ближе, и она наклоняет ко мне голову.

– Когда, в немилости у счастья и людей… Я плачу над моей проклятою судьбою… Лишь вспомню о тебе – и вновь здоров душою… О, велики, мой друг, дары любви твоей, и доля царская ничтожна перед ней!

– Прекрасно, – шепчет она.

– Но стоит не на своем месте, – объясняю я, указывая на заголовок книги у нее за спиной. – Книга сонетов Шекспира. Большинство из них я могу процитировать наизусть. Когда мы с братом были младше, коллекционировали слова, как безделушки.

– Безобидное увлечение для ребенка, – замечает она, протягивая мне книгу.

– Это было единственным времяпрепровождением, которое мне удалось ему навязать. – У меня перед глазами встают непрошеные воспоминания о Фрэнсисе, и я задаюсь вопросом, связана ли четкость этих картин из прошлого с тем, в каком тесном контакте я нахожусь с усопшими. – И весьма дальновидное для будущего драматурга. Вполне естественное для сына фламандской актрисы. – Именно об этом проговорилась моя мачеха во время одной подслушанной мною ссоры с отцом. Я жду реакции, но даже если девушку удивила моя история, то ее взгляд этого не выдает.

– Вы стали драматургом из-за матери? – немного помолчав, спрашивает она.

Я листаю книгу. Песни моей матери стали первыми безделушками, которые я заполучил. И именно из-за того, что я пропустил некоторые из ее слов мимо ушей, Стивенс прижег мне тогда руку. Лишь впервые посетив театр, я осознал, что они были украдены из спектаклей. Воспоминание о ее песне все еще медленно кипит в моей крови. Порой мама навещает меня во сне, но ничего не оставляет после себя, если не считать шепота в тишине. И она не дает мне покоя. Теперь мне нужно от нее лишь имя.

Я резко захлопываю книгу.

– Я – не драматург. Мне слишком нравится наблюдать за ними со стороны, чтобы пытаться в чем-то их превзойти.

Альтамия раскрывает рот, словно собираясь мне возразить, но вместо этого делает паузу, а затем спрашивает, кто мои любимые писатели.

– Бен Джонсон, Джордж Уизер, Еврипид и Джон Тейлор, сатирик.

Она наклоняется ко мне.

– Сатирик?

– Он написал уморительный диалог между собакой принца Руперта, Бойем, и круглоголовой дворняжкой по имени Перчик. – Альтамия смеется, и я продолжаю: – Если бы у меня был выбор, то я бы, как и он, тоже с удовольствием пустился в приключения. – Печаль в моем голосе застает нас обоих врасплох. – Вы были близки со своим дядей? – Этим вопросом я прерываю эту неловкую задумчивость.

– Нет. – Ее резкий ответ заставляет меня поднять глаза. – Раньше ему доставляло удовольствие смущать меня, перечисляя способы, с помощью которых можно определить причину смерти, а потом его стало раздражать, что я выросла и перестала доверять ему при поиске ответов. Из-за этого я стала смотреть на него иначе. Точнее, осознала, как он воспринимал меня, и мне это не понравилось. – Из-за подобной откровенности на ее щеках разгорается румянец. – Вы скучаете по дому?

– Нет, – признаюсь я и наклоняюсь к ней, чтобы поближе рассмотреть ее темные ресницы. – Я больше скучаю по Оксфорду.

Я отстраняюсь и вспоминаю то ощущение свободы, которое испытывал, когда был чем-то большим, чем незаконнорожденный сын богатого человека. Меня окружали люди, убежденные в том, что способны оставить после себя след на Земле. В какой-то момент я причислял к ним и себя, словно актер, ожидающий за кулисами своего выхода. Но потом появился король со своим двором, состоящим из все быстрее беднеющей знати. Ежедневные развлечения, вроде карточных игр, тенниса и спектаклей, мало помогали в борьбе с солдатами и наемниками.

Альтамия приоткрывает рот, но от необходимости вдаваться в подробности меня спасает появление двух широких сапог, которые останавливаются прямо напротив нее. Брюки мужчины испачканы чернилами, а выражение лица становится удивленным, когда я подаюсь в сторону девушки.

– Мистер Броуд, – разглаживает Альтамия складки на своей юбке, – это мистер Пирс, помощник судьи Персиваля. – Подозрительность начинает сходить с лица мистера Броуда, и я с благодарностью делаю поклон после того, как Альтамия заканчивает меня представлять: – Мистер Пирс – писатель.

Снисходительная улыбка Броуда напоминает мне о моем отце. Я слегка краснею от этой ухмылки.

– Но…

Альтамия, видимо, не замечает этого, потому что продолжает говорить:

– Быть может, вы сочтете его талант достойным печати. У мистера Броуда наверху есть собственная типография, – добавляет она, обернувшись ко мне.

– У нас все уже расписано наперед, – предупреждает Броуд.

Альтамия не готова так быстро смириться с поражением.

– Мой отец, лорд-мэр, был бы благодарен, если бы вы ознакомились с работами мистера Пирса. Я уверена, что и лорд-генерал Ферфакс тоже одобрил бы эту идею.

Мистер Броуд плохо умеет скрывать эмоции, поэтому обращается ко мне так, словно я – его единственный собеседник:

– Вы водитесь с охотником на ведьм.

– Я – секретарь судьи, глубокоуважаемого Уильяма Персиваля.

– Какой позор, – говорит он и обращает наше внимание на стенд с памфлетами, стоящий в углу. Это слова мистера Джона Раша. Самый главный охотник на ведьм в наших краях. Он получил запрос от Парламента, и я уже дважды выпускал новый тираж его последней брошюры.

– Не читал и никогда о нем не слышал, – признаюсь я.

– В ней он написал о стычке, случившейся у него с одним самозванцем близ Ланкастера. Он связал лжеохотника на ведьм по рукам и ногам и бросил в реку. Но тот всплыл и сбежал.

– А использовал ли мистер Раш тот же метод, чтобы проверить собственную репутацию? – спрашивает Альтамия, приподняв бровь.

– Невозможно угнаться за спросом публики на его рассказы, – продолжает Броуд, не обращая внимания на замечание Альтамии. – Я бы заплатил за историю об охотнике на ведьм Персивале, рассказанную им или его учеником. Щедро заплатил бы, – заканчивает он, оценивающе изучая покрой моего наряда.

Я раздумываю над его предложением, и мое сердце начинает биться чаще. Я рискну вызвать недовольство Уилла, зарабатывая на его дурной славе, мой отец тоже не будет этому рад, хотя, подозреваю, мое непослушание он встретил бы со сдержанным уважением. Несмотря на его презрение к моему литературному таланту, он бы без колебаний принял предложение Броуда. Он достиг своего высокого положения именно потому, что ставил собственные интересы выше верности другим. Но я сейчас не в том состоянии, чтобы на это пойти, к тому же мне совсем не хочется уподобляться отцу.

– Я не охотник на ведьм, и мой господин – тоже. Все это в прошлом, – заявляю я, с удовольствием наблюдая за разочарованием на лице Броуда.

– Что ж, сэр, если вы не охотник на ведьм и не поэт, то кто же вы?

Запнувшись, я осознаю, что уже и сам не понимаю, кто я.

– Мне нравятся пьесы. – Когда я заканчиваю говорить, у меня на языке застревает сожаление.

– Я не издаю пьесы, но напечатал бы выжимки из судов присяжных. Уверен, местным женщинам было бы интересно почитать что-нибудь о ведьмах, написанное учеником человека, который на них охотится.

– Вина леди Кэтрин еще не доказана! – горячо восклицаю я, потирая шею.

Он соглашается со мной, кивнув.

– В любом случае, буду рад почитать ваши отчеты об этом судебном процессе.

– Благодарю, – бормочу я, скорее, чтобы порадовать Альтамию. Она вытягивает из него слова благодарности, возвращая ему книгу, а затем вместе с Агнес быстро покидает лавку, стуча каблуками. Я понимаю, что держу в руках сборник сонетов, и протягиваю Броуду несколько монет, прежде чем поспешить за девушками.

Возбужденная, Альтамия посылает Агнес купить продукты из списка, который дала ей мать. Мы подходим к аптеке. Как только служанка отходит достаточно далеко от нас, Альтамия заговаривает со мной:

– Моя мама будет рада тому, что ваш господин не заинтересован в охоте на ведьм. Старшие олдермены надеются, что он согласится расследовать несколько местных дел, а мой отец полон решимости убедить его принять приглашение моего дяди, лорда Кэрью. Просьба дяди лишила его положения. Он никогда раньше ни о чем нас не просил.

– А вы сами? Рады или боитесь, что ведьмы начнут бесчинствовать?

– Я не верю в ведьм. – Весьма откровенное признание. Она краснеет, глядя на меня так, словно я – западня, в которую она попала.

– Очень честно с вашей стороны. Не буду вас за это осуждать. – Я удерживаю взгляд девушки достаточно долго, чтобы убедить ее в своей честности. В своей «Демонологии» король Карл предостерегал, что те, кто отрицает силу дьявола, отрицают и силу Бога. Женщины всегда считались более восприимчивыми к дьявольским искушениям.

Я вспоминаю колыбельную лорда Тевершема в своей голове.

– Вы верите, что леди Кэтрин невиновна? – настаиваю я.

Она замолкает, когда к нам приближаются несколько прохожих.

– Да. Были слухи, – шепчет она, – что сам лорд Гилберт приложил руку к смерти своего отца. Он роялист, хотя отец и запретил ему присягать монарху. Его мать пресекла эти слухи, а в кончине мужа обвинила колдовское проклятие.

– Почему вы вчера этого не упомянули?

– Потому что я – женщина и меня легко заставить замолчать, – отвечает она, и от ее взгляда, который словно говорит: «Ты меня не защитишь?» – я заливаюсь краской. – Прошу прощения, – добавляет она через пару мгновений. Ее смущенное выражение лица меня озадачивает, и тут я вспоминаю, что правила, регулирующие поведение женщин, строже, чем относящиеся к мужчинам, даже к тем, кто носит одежду мертвецов.

– Не стоит. Я не хочу, чтобы вы… – краснею я, вспоминая, с какой легкостью прошлым вечером ее отец держал контроль над их с матерью речами.

Большую часть своей жизни я был нем, передавая свои желания через посредника лишь для того, чтобы они в конечном счете потеряли всякий смысл при переводе. Каждая из просьб обошлась мне дорого, и мне до сих пор стыдно, что я убедил себя, что был единственным в своем роде. Альтамия нерешительно смотрит на меня. Мне нужен ее гнев, а не извинения. Но я не могу найти слов, чтобы выразить это желание, особенно когда речь идет о едва знакомой женщине. Я подхожу ближе, но беру себя в руки и отдаляюсь от нее.

– Не нужно просить прощения. – Формальный ответ, но что-то в ее взгляде заставляет меня убедиться, что она услышала все, что я не способен сказать.

Глава шестая

– Вы припозднились! – сердито бросает миссис Хейл своей дочери, когда мы наконец возвращаемся. Ее взгляд ничего не упускает из виду, и Альтамия быстрым жестом передает мне перчатки. Наши пальцы соприкасаются, но этот момент прерывается, когда миссис Хейл вдруг резко заявляет мне, что меня ищут, и жестом указывает наверх. Я не свожу глаз с Альтамии, переминающейся с ноги на ногу в прихожей.

– Мистер Хейл позволил мне пользоваться своим кабинетом до конца нашего пребывания! – кричит мне Уилл. Дверь в кабинет Хейла наполовину приоткрыта, и я закрываю ее за собой. Уилл сидит за большим деревянным письменным столом, заваленным кучей пергаментов. Помещение озарено свечами, хотя большую часть их света поглощают обшитые темными деревянными панелями стены.

Я сажусь напротив Уилла.

– Как прошел ваш визит к йоркским олдерменам?

– Хуже некуда, – бормочет он, внимательно глядя на бумаги, лежащие перед ним. – Их завалили обвинениями в колдовстве, поэтому они попросили меня провести расследование.

Уважаемый сэр,

я отчаянно нуждаюсь в Вашей помощи. Моя соседка Маргарет Шервуд – ведьма. Она послала своего фамильяра, чтобы тот попортил мой скот. Мой слуга попытался снять заклятие, поцарапав ей лоб. У колдуньи пошла кровь, но скот мой не исцелился, а потом она еще и наслала своих бесов на моего мужа, и теперь он не может уснуть и мучается лихорадкой…

Уважаемые сэры,

мою семью изводят мистер и миссис Бреттон. Они с помощью колдовства убили моего ребенка, а у нашей старшей дочери отнялись ноги…

…Миссис МакКаферти послала своих бесов портить наш урожай, а еще спрятала амулеты с проклятиями в адрес моей семьи. Из-за ее заклинаний моя жена стала бесплодной…

Семья Эмметтов – выводок ведьм. Они отказались креститься и регулярно приглашают к себе в гости невинных людей, чтобы использовать их в своей черной мессе…

Одно за другим письма падают мне на колени, и я начинаю терять самообладание. Эти истории мне знакомы: не более чем небылицы, передающиеся из поколения в поколение и приукрашенные в соответствии с эпохой и обстоятельствами. Я воображаю, что обвинения в каждом из этих посланий относятся ко мне. Они заполняют мою голову, словно песня, пока Уилл наконец не прерывает их поток.

– Все эти заявления очень похожи, и лишь несколько из них можно довести до официального обвинения, – замечает он, когда я дочитываю оставшиеся письма.

Я становлюсь мрачнее тучи.

– Неважно, официальные или нет, ведь эти обвинения навсегда останутся петлями у них на шеях.

– Те, кто помудрее, позаботятся о том, чтобы не упасть вниз при повешении. – Уилл задумчиво касается ключицы. – Или запросят бумагу, подтверждающую их невиновность.

И подтверждать ее будут те же люди, кто открыто выступал против них. Я начинаю злиться, пока он протягивает мне следующее письмо.

– Меня редко что-то удивляет, но сейчас я был к этому близок, – заявляет он, когда я успокаиваюсь. – Этот джентльмен называет свой приход влажным гнездом ведьмовства и заявляет, что обнаружил список, составленный самим дьяволом, в котором можно найти имена всех колдунов в Англии.

– Вы ему верите? – произношу я с напускным спокойствием.

– Этот человек – мошенник. Хотя в юности я бы, наверное, захотел узнать подробности. В любом случае, этим событиям уже несколько лет, – объясняет Уилл.

– Вот мой ему ответ. – И я бросаю письмо в камин. С моей души падает камень, пока мы смотрим, как листы пожирают языки пламени.

– Жаль, что я не могу отвечать на все письма подобным образом, – замечает он.

– Почему бы и нет?

Уилл переводит глаза с камина на меня, и я чуть не сгораю от его напряженного взгляда.

– Парламент полагает, что предстоящий суд над ведьмой возбудит мой аппетит, – заявляет он мне, словно я ничего перед этим не говорил.

Это дело об убийстве, хочу возразить ему я, но вовремя сдерживаюсь. Мне нельзя позволять себе вызывать у него подозрения или недовольство. Я должен молчать, даже если мне за это стыдно.

– Хейл тоже это признал, хотя и пообещал передать олдерменам мои сомнения, – вздыхает Уилл.

– Любезно с его стороны, – бормочу я.

Персиваль иронично закатывает глаза.

– Он хочет сделать меня своим должником, чтобы я принял предложение его шурина.

– Миссис Хейл будет недовольна. – Да я и сам буду не рад, если он согласится. Прошлым вечером я отправил отказ Уилла лорду Кэрью. Мои слова были острыми, словно нож, поэтому я надеюсь, что лорду Кэрью удастся уклониться от удара.

– Его заботит лишь удовлетворение шурина. Он женился не по собственному желанию и не получил благословения семьи своей супруги, – к моему удивлению, откровенничает Уилл.

Я бы мог подумать, что то, как сдержанно ведет себя Хейл, противоречит тому, что рассказал мне Уилл, но теперь вспоминаю, насколько более ярким стал для судьи тот совместный ужин благодаря живой энергии миссис Хейл и ее дочери. Нельзя винить Хейла в том, что и он был ею очарован.

– Ему не удастся выйти победителем в этой игре, – продолжает Уилл, качая головой. – Хейл всегда будет прислуживать интересам брата и не сможет стать ему равным. Кроме того, я бы никогда не стал возвращаться в ремесло ради подобного дела. Я предпочел бы искать ведьм среди врагов Парламента, а не среди деревенских бедняков.

– Но ведь будучи мэром Йорка, Хейл может найти другого человека, который сможет заняться этим делом? – предполагаю я, вспоминая о том, как мистер Броуд рассказал мне об охотнике на ведьм по имени мистер Раш. – Охота на ведьм снова вошла в моду, так что найдутся и другие добровольцы.

– Новые охотники на ведьм не обладают таким опытом, как у меня, а люди моего поколения запятнаны скандалами. – Меня едва ли не передергивает после того, как он упоминает своих продажных современников. – Моя репутация чиста, поэтому именно в моих услугах нуждаются Парламент, Хейл, лорд Кэрью и прочие, – бормочет он, изучая бумаги перед собой. – Олдермены попросили меня ответить обвинителям, но я не могу отправить подобные ответы им всем, – добавляет Уилл, наблюдая, как письмо пляшет на угольках, – как же мне быть?

Его тон становится резким, и я отвечаю ему в том же духе, объясняя, как считаю нужным поступать с делами о ведьмах. На мой взгляд, обвинителю надлежит сначала высказать свои подозрения либо охотнику на ведьм, либо констеблю, либо мировому судье, после чего тот должен допросить предполагаемую ведьму и лишь после этого решить, отправлять ли ее на суд.

Я излагаю Уиллу все, что думаю, и он кивает. Но его одобрение меня не успокаивает. Охотникам на ведьм прошлого было легко добиваться признаний. Ему было легко. Ведьмы, как настоящие, так и ложно обвиненные, были жертвами предательства тех самых людей, которые должны были сохранить их историю. Королевские писцы, позже превратившиеся в охотников на ведьм, убивали их, надевая на них так называемые ведьмины уздечки, которые сжимали их языки, не позволяя им заговаривать узелки, зажимая тиски для больших пальцев, которые ранили их до крови и калечили кисти, или связывая их по рукам и ногам и бросая в реку. Осужденные либо тонули, что говорило об их невиновности, либо всплывали, таким образом доказывая, что и вправду являются ведьмами.

Тем не менее я не стал упоминать все это в своем ответе. Я облагородил его прошлое. Тот факт, что я закрыл на это глаза, сделал его и его методы достойными уважения. Я проклинаю себя за это, но вынужден все для него упростить. В отличие от миссис Хейл я не могу позволить себе роскошь быть прямолинейным. Мне слишком многое нужно скрыть.

Уилл подталкивает ко мне стопку бумаг.

– Прошу тебя быть сдержанным в последующих ответах, используя чернила, а не огонь.

Я собираю вместе все письма с обвинениями.

– Что заставило вас уйти из этого ремесла?

– Мне хватило предусмотрительности, чтобы понять, что мое дело начало превращаться в пережиток прошлого. Король Карл видел в нас не более чем напоминание о его отце, скучающем монархе, чью одержимость сверхъестественным вскоре заменила охота на оленей. Тогда я увидел ту надпись на стене, и она все еще четко стоит у меня перед глазами. Король Яков нанял меня охотиться на ведьм, а его сын отправил меня в Звездную палату, чтобы я искоренял инакомыслящих. Я – не охотник на ведьм. Я преследую людей за их убеждения и отлично подготовлен для этой работы.

Настоящая речь злодея, в которую я на его месте добавил бы чуть больше злобы.

– Ты можешь на меня не смотреть? – нетерпеливо спрашивает он.

Уилл и есть то чудовище, скрывающееся во тьме, о котором меня предупреждали, но сейчас я отбрасываю осторожность и отвечаю на его пристальный взгляд.

– Я гляжу тебе за спину, – замирает он. – На тех, кто стоит позади тебя и дергает за ниточки.

– Вы смотрите чересчур пристально. – Впрочем, я продолжаю отвечать на его взгляд, и это предостережение, переданное темной вспышкой его глаз, – именно то, что мне нужно для быстрого выхода.

Глава седьмая

Любому представлению всегда предшествует короткое затишье. Затаив дыхание, зрители ждут начала спектакля. На суде присяжных происходит абсолютно то же самое.

Зал заседаний представляет собой тесное квадратное помещение с узкими окнами. Райф, секретарь суда, сидит рядом со мной, а скамья судьи находится прямо напротив нас. Галерея, заполненная зрителями, тянется за моей спиной вдоль стен зала и заканчивается там, где друг напротив друга располагаются скамья подсудимых и свидетельская ложа. Повисшую тишину нарушают лишь люди, обсуждающие новости, словно читая театральную программку.

– Леди Кэтрин непременно повесят, – говорит кто-то у меня за спиной. Я понимаю, что это мнение, судя по одобрительным возгласам, пользуется популярностью. Если кто-то и желает леди Кэтрин добра, то он держит свои мысли при себе. Жители Йорка настроены на трагедию, поэтому леди Кэтрин обсуждают с большим негодованием. Она поставила себя выше собственных соседей, поэтому они воспользуются веревкой, чтобы спустить ее вниз. Слухи о лорде Гилберте, над которыми я корпел всю прошлую ночь, безуспешно пытаясь собрать все детали воедино, они отвергают. Песня лорда Тевершема затихла, а все намеки на его убийцу теперь – не более чем слабо различимый гул.

На меня давят их голоса, пока я не замечаю яркий силуэт Альтамии на верхнем уровне галереи. От ее улыбки с моей души падает камень, но девушка отворачивается быстрее, чем я успеваю ответить на ее взгляд. Перешептывания стихают, когда на скамью судей направляется Уилл. Его прибытие сопровождается процессией, состоящей из присяжных и обвинителя, мистера Хима.

Уилл стучит по столу, и спектакль начинается с унылой прелюдии к делу о ведьме. Чтобы разогреть толпу, сначала проводится слушание против мисс Хейз – хрупкой, нервной молодой женщины девятнадцати лет, обвиняемой в воровстве. Выслушав показания ее самой и ее бывшего работодателя, присяжные собираются в обособленный круг в углу зала суда. Затем глава присяжных хлопает по спинам самых эмоциональных членов совета, и этот звук разлетается по всему залу суда. После короткого обсуждения мисс Хейз признают виновной. Вердикт Уилла освобождает ее от повторного заключения в темнице замка, а еще в течение следующих месяцев девушка обязана вернуть украденные деньги и заплатить дополнительный штраф. Неловкий реверанс – и она уходит. Я изучаю лежащие передо мной дела. Следующее из них касается ведьмы, и людской поток стекается в помещение, чтобы своими глазами увидеть дело, о котором гудит весь город.

– Мне нужен небольшой перерыв, – объявляет Уилл и исчезает за дверью, находящейся у него за спиной. Шум присутствующей толпы стихает, пока прибытие в зал суда леди Элизабет Тевершем и ее сына, лорда Гилберта, не вызывает нового всплеска возбуждения. Естественные оттенки ее лица и тела теряются под слоями черного траура, а губы сжаты так, словно смерть отняла у нее не только супруга, но и интерес ко всякому веселью. Лорд Гилберт не слишком переживает по поводу вероятной казни своей жены. Оба занимают места в первом ряду, между ними садится служанка бывшей леди.

– Роялист, – с презрением шепчет Райф. Он заметил, как я оценивающе изучаю оленя – королевский знак, вышитый на груди серого бархатного дублета лорда Гилберта. – И это несмотря на то, что его мать, леди Тевершем, сохраняет верность Парламенту. Завещание ее покойного супруга оставляет за ней право распоряжаться семейными деньгами до тех пор, пока лорд Гилберт не достигнет совершеннолетия. У него нет денег, чтобы поднять бунт или подкупить свидетелей, дабы те отказались от обвинений в адрес его жены.

Леди Тевершем и глава присяжных обмениваются оценивающими взглядами.

– Мистер Эдмундс, ее мажордом, – объясняет мне Райф.

Лорд Гилберт, заметивший их взаимодействие, и сам бросает на мужчину взгляд.

– А справедливо ли, что слуга судит свою госпожу? – спрашиваю я.

Райф фыркает.

– Госпожу, что была ниже его по статусу до того, как вышла замуж? Впрочем, ему следовало бы попросить у нее прощения. Даже если леди Кэтрин оправдают, лорд Гилберт никогда не забудет, как тот выполнял прихоти его матери. В конце концов, он же господин.

– В таком случае надежда есть, – бормочу я в ответ, стараясь не демонстрировать раздражения, которое у меня вызвало то, с каким самодовольством он пожал плечами.

Под нетерпеливый шепот присутствующих лорд Гилберт поправляет белые перламутровые пуговицы на желтых охотничьих перчатках.

– Он охотится каждое утро, – рассказывает мне Райф, – и даже вероятность, что он скоро потеряет жену, не заставит его отказаться от этого занятия.

Глаза лорда Гилберта вспыхивают, когда он замечает, что мы за ним наблюдаем. Он морщит лоб, когда я отказываюсь отвести взгляд.

Райф переключает мое внимание на себя:

– Думаете, судья приговорит ее к повешению?

В его вопросе нет любопытства. Суд над леди Кэтрин – пьеса, финал которой мы все знаем. Интерес публики будет зависеть лишь от того, насколько хорошо будут сыграны роли. Я встаю, представив себе петлю на ее шее.

– Прошу прощения, – бормочу я, не до конца уверенный, извиняюсь ли перед Альтамией, которая сверлит меня глазами, или перед сидящими напротив меня судьями, мимо которых я робко протискиваюсь. Закрыв за собой дверь, я поворачиваюсь к винтовой лестнице, ведущей на крышу башни. С каждым сделанным мною шагом запах зала суда рассеивается в воздухе. Стоя на крыше, я смотрю на каменную крепость Йоркского замка, словно восседающую на покрытом серебристыми крапинками холме, и город, который расстилается у ее ног, как гобелен. Плоские камни, мост через ров, дворы, обнесенные заборами, и окружающие здания гнутся, словно молодые ветви деревьев, под давлением четких пропорций Йоркского собора. Воды реки Уз покрыты рябью от ветра, а безмятежный пейзаж за городскими стенами не теряет своей красоты даже зимой.

Уилл бродит возле ограждения крыши, доходящего ему до пояса. Он темным пятном выделяется на городском пейзаже.

– Ты разволновался, – замечает он, пока я дрожу.

– Я прочитал судебные бумаги, – начинаю я, но запинаюсь. Я рискую перечеркнуть все, что сделал Стивенс за все эти годы, чтобы меня обезопасить. Мне нельзя все ставить на кон ради женщины, с которой я даже не знаком. Женщины, которая может быть как виновна, так и невиновна. Лорд Тевершем не назвал своего убийцу. Я закрываю глаза и представляю себе лицо Альтамии. – Ходят слухи, что лорд Гилберт был недоволен влиятельностью своего отца. Настолько, чтобы подстроить его гибель.

– Серьезное обвинение, – кивает Уилл.

– Но я его вполне понимаю. – Я без всякого стыда смотрю на судью. Мне всегда было интересно, какой была бы моя жизнь, если бы в ней не стало отца. – Улик против леди Кэтрин не так много, но судьи мало что сделали, чтобы удостовериться, было ли именно колдовство причиной смерти ее свекра, или найти других возможных подозреваемых.

Он искоса бросает на меня утомленный взгляд.

– Слухи о лорде Гилберте? Он не сидит на скамье подсудимых, а я не могу полагаться на сплетни. Если у леди есть какие-то подозрения, она ни в коем случае не должна молчать.

– Наверное, она и не думала, что ее могут приговорить к смертной казни. – Я сдерживаю гнев. – Леди Кэтрин тоже может быть виновна. Но если это так, лорд Тевершем упокоился бы с миром?

– Это не имело бы значения, если бы она высказалась. Парламент делает ведьм из своих противников, а ее свекровь с ним заодно.

– Ведьма – творение дьявола, а не человека. Вы не можете одобрять подобные вещи, – умоляющим тоном говорю я. Уилл – судья. Если не он, то кто сможет помочь правосудию свершиться?

Уилл смотрит на меня как на наивного глупца.

– Я уже делал это миллион раз. К моменту, когда я достиг совершеннолетия, мой господин и ему подобные уже выполняли свои задачи слишком хорошо и слишком быстро. Если и оставались какие-то ведьмы, то лишь потому, что им удалось хорошо спрятаться. Но условия вынуждают нас придумывать новых ведьм.

– Люди никогда не смирятся с подобным обманом. – Я осознаю, что спорить бесполезно, вспомнив, какое предвкушение испытывала толпа в зале перед неизбежным падением леди Кэтрин, и стопки писем с обвинениями, переданные Уиллу. Простые люди тоже начали следовать примеру Парламента, используя страх и ложь, чтобы посеять семена сомнения и ввести людей в заблуждение. Я закрываю глаза. Ведьмы будут существовать до тех пор, пока те, кто хочет захватить власть, нуждается в средствах, чтобы повесить своих врагов. Угрозы моего отца – песня, в которой я мог бы оказаться на месте леди Кэтрин, решись он исполнить ее своей жене. Ни мой пол, ни мое положение в обществе меня бы не спасли.

– Судебный процесс – это великое развлечение, – задумчиво протягивает Уилл, внимание которого снова приковано к пейзажу. – Комедия, которой люди наслаждаются лишь потому, что смеются пока не над ними. Жизнь – это колесо. И леди Кэтрин будет не последней, кого оно раздавит.

– Но вас-то оно пощадило. – Мои слова словно и не задевают Уилла, но он начинает ощупывать руками очертания талисмана против ведьм, спрятанного в складках одежды.

Персиваль жестом приглашает меня внутрь.

– Суд нельзя остановить. Если я это сделаю, то рискую потерять собственность и свободу.

Я открываю рот, но не могу произнести ни звука. Я сделал все что мог для леди и почившего лорда Тевершема. Слабый протест, но предпринять что-то еще было бы для меня смерти подобно. Потом я вспоминаю то, что он сказал вчера, и набираюсь смелости для последнего обращения:

– Если вы пойдете наперекор своему здравому смыслу, то просто потеряете себя. Вы ведь утратили к этому вкус.

Он поворачивается ко мне спиной, глядя на кладбище замка.

– Мой аппетит пока не настолько удовлетворен, чтобы я не был в состоянии съесть еще одно блюдо.

Я бы поверил в эти сладкие речи, если бы не заметил, с какой силой он вцепился в перила.

При моем возвращении в зале суда повисает тишина. Люди учуяли запах добычи, и мою шею покрывают мурашки от смеси их возбуждения, нервозности и гнева, вызванного тем, что мы их покинули. Наиболее шумные из присутствующих начинают скрежетать зубами от злобы, и я сажусь на свое место прежде, чем меня освистают. Я ощущаю на себе взгляд Альтамии, но продолжаю смотреть вперед.

– Мы придерживаемся лондонского времени? – спрашивает обвинитель мистер Хим, положив руки на стол, и наклоняется ко мне. Темные глаза и шелковый наряд, рядом с которым меркнут церемониальные черные мантии судей, делают его словно сошедшим с портрета Ван Дейка. – Я ослышался, когда Его Честь сказал о «небольшом перерыве»?

Хим поспешил обвинить леди Кэтрин по приказанию ее свекрови. Он должен был расследовать это дело во всех подробностях, а не гнаться за легкой славой. Рвение обвинителя вызывает у меня желание его ударить, но толпа людей, поднимающаяся, словно быстрый прилив, когда в зал заходит Уилл, приходит ему на помощь.

Перебирая бумаги, Хим возвращается в свои владения, а я медленно поднимаюсь, чтобы зачитать обвинения. В животе у меня крутит, а во рту пересохло, как будто на язык надета ведьмина уздечка. Я начинаю складывать слова во фразы:

– Леди Кэтрин Тевершем обвиняется в убийстве своего свекра, покойного лорда Джеймса Тевершема, с помощью колдовства и в использовании аналогичных средств, чтобы принудить супруга, лорда Гилберта Тевершема, взять ее в жены.

Уилл жестом просит меня не садиться.

– Мистер Пирс. Пожалуйста, уточните для наших присяжных, что такое «колдовство».

Этот нехитрый вопрос вызывает на трибунах взрыв хохота.

Застигнутый врасплох своим внезапным участием в процессе, я делаю паузу, но быстро прихожу в себя:

– Согласно Закону о Колдовстве от 1604 года призыв злых духов или общение с фамильярами считаются преступлением, наказуемым смертью.

– Благодарю вас. – Уилл оборачивается к присяжным. – Преступно прибегать к сверхъестественным средствам для нанесения вреда другим, – повторяет он, и его слова разносятся по залу суда. Зрители замолкают и наклоняются в его сторону, словно связанные невидимой нитью.

– Мистер Пирс, – снова обращается ко мне Уилл. – А любовь – это преступление?

Леди Тевершем с тревогой смотрит на мистера Эдмундса, он же глядит на нее, испытывая все большее замешательство.

У меня на губах появляется улыбка.

– Нет, не преступление, Ваша Честь. И за нее нельзя приговаривать к виселице.

– Любовь – не преступление. А вот убийство им является. Я призываю всех помнить о доказательствах и не поддаваться воздействию сплетен или чрезмерному давлению. – Уилл по очереди смотрит на присяжных, на леди Тевершем и ее сына.

Не все рады этой попытке Уилла переписать программку. В конце концов, они пришли сюда, чтобы лицезреть трагедию. Озадаченное перешептывание на трибунах прерывается, когда мистер Хим щелкает пальцами, подзывая мистера Джаррета, мелкого констебля, к скамье свидетелей.

– Мистер Джаррет, пожалуйста, расскажите суду, что вы видели в августе прошлого года, – просит мистер Хим.

Белый кружевной воротничок, который надел мистер Джаррет, – единственный яркий акцент на его коричневом пуританском наряде. Во время своего выступления он то и дело теребит его, словно носовой платок.

– В августе прошлого года, – говорит Джаррет присяжным, – я видел леди Кэтрин на поляне недалеко от поместья Тевершемов. Она разговаривала со своим фамильяром. Это была белая кошка с красноватыми глазами. Два дня спустя меня вызвали в поместье Тевершемов после того, как Его Светлость был найден мертвым у себя в спальне. Я наблюдал за фамильяром леди Кэтрин через окно.

Благодаря постоянным повторениям его речь звучит довольно гладко, а показания достаточно правдоподобны, чтобы вызвать удовлетворенное бормотание среди присутствующих.

Довольный услышанным, Мистер Хим неторопливо возвращается к своему месту, готовый опросить других свидетелей.

Уилл не дает мистеру Джаррету уйти, подняв руку.

– В какое время это произошло?

– Лорд Тевершем, покойный лорд Тевершем, – поправляет себя мистер Джаррет, виновато глядя в сторону леди Тевершем, – умер ближе к вечеру.

– Я имел в виду – в какое время вы наблюдали, как леди Кэтрин беседует со своим фамильяром, – уточняет Уилл.

Мистер Джаррет замолкает, а затем, запинаясь, дает ответ:

– Около полудня.

Уилл задерживает его на трибуне, задав еще один вопрос:

– Кем вы работаете? – Он давит на свидетеля.

– Ваша Честь, я не совсем понимаю, какое отношение имеет… – Вопрос Хима теряется в гулком стуке молотка Уилла.

– Я управляю лавкой, – отвечает Джаррет.

– А ваша работа младшим констеблем не оплачивается?

– Нет, Ваша Честь.

– Полагаю, вы весьма прилежно выполняете свои обязанности, раз оставили магазин в самые загруженные часы.

Нельзя назвать эту ловушку хитроумной, но он охотно в нее попадает. В отличие от остальных зрителей я не удивлен этой его ошибке. Леди Кэтрин для него – не более чем объект, которым можно пожертвовать ради собственного блага.

С женщиной легко поступить подобным образом, что подтверждает напряженное выражение на лице Альтамии.

Джаррет пытается увильнуть.

– Ну…

– Хорошенько подумайте прежде, чем дать ответ, – строго советует Уилл.

Джаррет тянет время, промокая капельки пота на брови уголком воротничка.

– Я… Меня… Меня там не было, но я точно знаю из достоверного источника, что эта женщина – ведьма!

– Что за источник?

Джаррет бросает полный тревоги взгляд на леди Тевершем, чей равнодушный вид никак ему не помогает.

Назови ее! – про себя умоляю я, но он продолжает молчать, пока у Уилла наконец не заканчивается терпение.

– Показания этого мужчины отклонены! – заявляет Персиваль.

По залу проносится волна негодования, а леди Тевершем застывает в гневе, чем смешит своего сына.

Мистер Хим подходит к скамье судьи и что-то злобно шипит в адрес Уилла.

– Отклонено, – приказывает Уилл достаточно громко, чтобы обвинитель подался назад.

Под смех присутствующих Хим краснеет от стыда и делает глубокий вдох, чтобы прийти в себя.

Джаррет покидает скамью и торопливо выходит из помещения.

– Лорд Тевершем умер с именем ведьмы на устах. Перед тем, как отойти в мир иной, он сказал, что она на него навалилась. Она завязала узелок и убила его с помощью заклинаний, а еще околдовала его сына до потери чувств! – заявляет он во всеуслышание, остановившись в дверях суда прежде, чем уйти.

В театре эта речь вызвала бы осуждающие возгласы в адрес леди Кэтрин. Однако сейчас суд – во власти Уилла, и Джаррет смущенно покидает зал, когда Персиваль к нему обращается:

– Леди Кэтрин не могла воспользоваться узелковой магией, чтобы убить одного человека и приворожить к себе другого. Согласно написанному в «Демонологии», узелковая ведьма использует свои способности, чтобы развить лишь один талант.

– Ну, если только она не продала душу дьяволу, чтобы научиться и другим штучкам, – бормочет себе под нос Хим, и его возражение теряется за смехом толпы и голосом Уилла, который громко приглашает следующего свидетеля.

Очень странно наблюдать, как знаменитый охотник на ведьм так решительно настроен на то, чтобы отказаться от своего прошлого. Леди Тевершем заливается краской, явно осознавая весь характер процесса, а внимание присяжных приковано то к Уиллу, то к сбитым с толку судьям.

Я крепко сжимаю перо в руке, чтобы оно перестало дрожать. Уиллу каким-то образом удается замечать весь зал суда, не концентрируя внимание на отдельных людях. Действительно ли он обладает подобным умением, или это лишь уловка, чтобы намекнуть на неожиданный приговор?

У мистера Хима гораздо лучше получается скрывать эмоции, но тот факт, что он постоянно промокает намокший лоб, выдает его страх перед тем, что дело утекает у него сквозь пальцы. Он полон решимости сделать рывок и немного расслабляется, когда на трибуну выходит повивальная бабка по имени миссис Сэйер.

– Миссис Сэйер, могу ли я подтвердить, что именно вы возглавили обыск леди Кэтрин Тевершем по указанию мировых судей? – начинает мистер Хим.

– Да, сэр, – уверенно кивает она. Женщина стоит, выпрямив спину, и тщательно анализирует каждый вопрос.

– Вы смогли заметить на ней какие-либо признаки ведьминой метки?

– Из того немногого, что мне удалось осмотреть, я не заметила ничего необычного, – отвечает миссис Сэйер.

– Миссис Сэйер, правда ли, что осмотр леди Кэтрин, проводимый вами, прервал ее супруг?

– Во время обыска леди Кэтрин начала протестовать, когда мы с моей помощницей попытались осмотреть ее между ног. Ее супруг, который ждал снаружи, ворвался в комнату, и тогда ее милость позволила себя увести.

В середине этой речи я поднимаю глаза на Альтамию. Ее пальцы беспокойно бегают по шее, пока она не замечает мой испытующий взгляд.

– Не слишком похоже на действия человека, который не виновен, – слышу я замечание мистера Хима, и он улыбается, когда лорд Гилберт начинает браниться себе под нос.

Акушерка сообщает:

– Ведьмина метка часто скрыта у женщины в секретном месте.

Тут вмешивается Уилл:

– Много ли женщин вы осматривали, чтобы ее найти?

Свидетельница начинает смущаться, но мистер Хим щелкает пальцами, чтобы напомнить ей о том, что она не должна сбиваться с намеченного курса.

– Ни одной, Ваша Честь, но я читала работу вашего покойного господина лорда Джеймса Ховарда и знакома с его методами.

Миссис Сэйер расправляет плечи и начинает демонстративно загибать пальцы, подсчитывая различные методы: – Ведьму можно опознать по уродливому виду, неспособности плакать и плавать, от ее прикосновения кровоточат трупы…

По довольному лицу акушерки понятно, что она считает леди Кэтрин виновной. Каждое ее слово – узел, на котором ее можно повесить. И веревка, по которой миссис Сэйер может забраться наверх. Я выпрямляю спину, продолжая наблюдать за всеми присутствующими.

И миссис Сэйер, и присяжные, и толпа зрителей, и Уилл – все они испытывают хладнокровную решимость. Свидетельница опускает плечи, когда Персиваль вежливо прерывает ее:

– Однако ваша начитанность не делает вас экспертом. К тому же – у вас нет сертификата, который подтвердил бы наличие метки сатаны на теле осужденной.

Уиллу не нужен нож, чтобы заставить женщину замолчать. Его пренебрежение заставляет ее онеметь, и он наблюдает, как она, сжав зубы, покидает трибуну. Персиваль подмигивает присяжным, которые, расслабившись, смеются. Звук хохота разносится по галерее. Я замечаю, что Альтамия к нему не присоединяется. Она хмурит брови, и я осознаю, что ее расстроило то, с какой легкостью знания, которыми обладает миссис Сэйер, обесцениваются.

Мистер Хим снова стирает пот со лба и зовет следующую свидетельницу, мисс Эмму Торн, выглядящую невзрачно в своем сером платье, если не считать выбившихся из-под чепца золотистых прядей.

– Вы были подругой ведьмы? – начинает мистер Хим.

– Обвиняемую зовут леди Кэтрин, и она пока не признана виновной по обвинению, которое ей предъявлено, – поправляет его Уилл.

Хим принимает к сведению это замечание, натянуто кивнув.

– Вы были подругой леди Кэтрин? – спрашивает он.

– Да, – подтверждает мисс Торн. – Я была знакома с ней с тех пор, как она поступила работать к ее светлости шесть лет тому назад.

– Вы можете рассказать уважаемому судье, в чем именно вы признались магистратам?

– Она сама сказала мне, что она ведьма, – заявляет мисс Торн Уиллу.

Мистер Хим торжествует, а сидящие на галереях и присяжные начинают громко перешептываться.

Уилл просит тишины, стуча молоточком.

– Она именно так и сказала? Пожалуйста, попытайтесь вспомнить, как именно она произнесла это признание в разговоре с вами.

Услышав этот вопрос, мистер Хим морщится, но мисс Торн спешит все рассказать еще прежде, чем он успевает вмешаться.

– Это произошло два года тому назад. Лорд Гилберт, он тогда еще был молодым господином, глаз с нас не сводил во время церковной службы. Пока он отвернулся, она мне шепнула, что заполучит его. Я ответила, что его родители никогда не допустят такого союза, но тогда…

– Продолжайте, пожалуйста, – подбадривает ее мистер Хим.

– Она на меня так взглянула, что у меня кровь в жилах застыла, и сказала: «Все равно он будет моим».

– В то время вас это не смутило? – спрашивает Уилл.

– Нет, сэр, я даже не думала, что господин смотрел на нее, а не на меня. – В голосе женщины на какое-то мгновение проскальзывает нотка обиды, и она оборачивается на лорда Гилберта. В повисшей тишине я ожидаю, что он встанет и обвинит ее в ревности. Но вместо этого он, покраснев, ставит собственную честь выше жизни супруги.

– А после того, как они поженились, вы сразу же заподозрили ее в колдовстве?

– Нет. – Она бросает короткий взгляд на леди Тевершем, а затем поднимает подбородок и продолжает: – Но потом я нашла восковую куклу, изображающую лорда Гилберта, спрятанную у них под супружеским ложем!

Леди Тевершем удовлетворенно кивает, а ее сын громко протестует, замолкая под взглядом Уилла.

Затем мисс Торн торопливо покидает суд, но ее свидетельства не отклонены.

Мистер Хим позволяет себе минутку самодовольства:

– Я вызову на скамью саму леди Кэтрин?

– Сначала я хотел бы поговорить с лордом Гилбертом, – произносит Уилл после недолгого колебания.

Лорд Гилберт не выглядит привороженным, но Персиваль все равно обязан его об этом спросить.

– Вас приворожили? – задает он вопрос.

– Нет, – отрицает лорд Гилберт. Гордо стоя за трибуной, он повторяет эти слова присяжным, но ни его уверенность, ни непреклонность в том, что его жена – не ведьма, не кажутся им убедительными. В течение всего допроса они смотрят то на Уилла, то на мистера Хима, то на леди Тевершем, словно именно они, а не свидетели, должны решить, какая чаша весов перевесит.

Получив одобрение Уилла, мистер Хим подходит к лорду Гилберту.

– Ваша жена убила вашего отца?

Лорд Гилберт смотрит поверх головы мистера Хима.

– Нет.

Мистер Хим улыбается. Будучи полным решимости снискать расположение тех, кто стоит выше его на социальной лестнице, он старается выглядеть максимально угрожающе, зная, что сейчас на него смотрит леди Тевершем.

– Ну, что ж, даже если ваш сэр был убит не с помощью колдовства, в любом случае имело место его убийство. Разве коронер не предполагал изначально, что вашего тестя отравили?

Он замолкает, и связь между мною и Альтамией прерывается, когда леди Тевершем вдруг вскакивает на ноги.

– Моего супруга убило ведьминское проклятие.

– Мой отец болел в последние месяцы перед смертью. Его смерть имела абсолютно естественный характер и никак не была связана с колдовством или ядом, – добавляет сын.

Я сжимаю зубы от того, как легко отклоняются показания лорда Гилберта. Вместо того, чтобы и дальше продолжать давить на лорда, мистер Хим какое-то время злорадствует, прежде, чем попросить старшего шерифа привести леди Кэтрин.

Недовольство леди Тевершем растет, когда она видит, что на ее невестку не надели поножи, ее лицо – здорового цвета, а нижняя юбка расшита золотом и серебром. Не считая синяков под глазами, ничто во внешности леди Кэтрин не выдает ее недавнего заключения. Лицо одной из присутствующих в зале женщин уже не кажется таким восторженным. Война между королем и Парламентом привела к тому, что теперь каждого могут столкнуть вниз. Она представляет себя на месте этой девушки и ощущает тревогу от мысли о падении со столь большой высоты. Хотя, я уверен, она заставит себя забыть об этом страхе, а вот я должен делать все что смогу, чтобы всегда о нем помнить.

Леди Кэтрин полна достоинства, хотя взгляд у нее – как у лисы, которая попалась в ловушку в барсучьей норе, а потом будет отпущена лишь для того, чтобы быть растерзанной собаками. Лицо лорда Гилберта выражает сдержанную поддержку, и Кэтрин шагает к скамье подсудимых, кажется, не обращая внимания на перешептывания, в которых ее называют ведьмой и виновной.

– Меня зовут Кэтрин Тевершем, моя девичья фамилия – Майер, – заявляет она, поворачиваясь к присяжным, которых она превосходит по статусу благодаря замужеству. – И я – не ведьма.

Голос женщины усиливается звуковой панелью у нее над головой. В свою очередь, зеркало, висящее над кафедрой, помогает зрителям с задних рядов рассмотреть искренность на ее лице.

Леди Кэтрин пристально смотрит на толпу, пока я любуюсь ее золотыми волосами, задумываясь, не они ли стали сетями, в которые попался лорд Тевершем.

Мистер Хим игнорирует ее протест.

– Вы заключили сделку с дьяволом, чтобы обрести высокий социальный статус.

Дьявол одаривает потенциальную ведьму благами, пока она не продаст ему душу. Обретения подобных даров достаточно, чтобы ее осудить, и неважно, насколько далеко зашли ее встречи с сатаной. Мистер Хим не расстраивается, когда твердое «нет» от леди Кэтрин мешает ему обрести легкую победу.

– Вы научились своим темным искусствам у дьявола, – настаивает он, – и воспользовались ими, чтобы проложить себе путь в дом Тевершемов, где приворожили лорда Тевершема, чтобы выйти за него замуж. А когда его отец этому воспротивился, вы приказали своему фамильяру от него избавиться.

– Я невиновна, – настаивает она.

– Тогда почему же ваш свекор умер с вашим именем на губах? – настойчиво спрашивает мистер Хим.

Кэтрин покачивается на месте, словно попав в ловушку. Уилл теряется в толпе, а собаки готовы превратить свою жертву в кровавое месиво. Именно такой финал ее ждет, признает мистер Эдмундс, бросая ободряющий взгляд в сторону леди Тевершем.

Хим подходит к своему месту и берет в руки объект, завернутый в черную ткань.

– Мистер Хим, – предостерегает Уилл.

Обвинитель кладет это подобие театрального реквизита перед леди Кэтрин, и теперь оно лежит там, словно использованное пушечное ядро.

– Прошу вас, леди Кэтрин, – указывает он ей жестом, предлагая достать вещь.

Пальцы женщины дрожат, пока она нерешительно разворачивает его подарок.

– Поднимите его, – приказывает он.

– Нет, – отказывается она, и ее ответ отражается в зеркале.

Мистер Хим возвращается к Кэтрин и берет в правую руку светло-серую фигурку, чтобы продемонстрировать ее всем присутствующим. У куклы есть глаза, нос, рот, руки и ноги. Для орудия зла она выглядит весьма мирной, словно спящей. Проклятия и заклинания ведьм низшего уровня всегда имеют временную природу. Этот недостаток они обходят, используя специальных кукол. С их помощью колдуньи постепенно изводят своих жертв, помещая фигурки в теплое место или втыкая булавки в те части тела, которым хотят нанести вред. Череда болезней в конце концов приводит к гибели жертвы. Мистер Хим демонстрирует оплавленный бок куколки и имя лорда Гилберта, нацарапанное у нее на лбу. Самого лорда Гилберта передергивает при виде этой миниатюрной копии его самого, а леди Тевершем продолжает смотреть перед собой.

– Мистер Хим, эта театральность выводит меня из себя, – говорит Уилл, хотя его ответ и теряется среди перешептывающейся толпы, называющей женщину ведьмой. Голоса заполняют зал, словно морской прилив.

Мистер Хим на мгновение отшатывается, а затем снова кладет предмет на стол перед тем, как пуститься в очередную атаку:

– Мисс Эмма Торн нашла этот предмет под вашим брачным ложем.

Молчание леди Кэтрин лишь укрепляет петлю, которую Хим уже представляет на ее шее. Я сжимаю ладони, чтобы перестать нервно чесать шею.

Уилл обращается к леди Кэтрин со своего места:

– Если у вас когда-нибудь и была возможность, чтобы свободно высказаться, то этот момент наступает сейчас.

Леди Кэтрин оборачивается к знаменитому судье Персивалю, словно впервые осознавая, что он – единственный, кто способен ее защитить.

– Мисс Торн была моей подругой, когда мы обе прислуживали моей теперешней свекрови, – отвечает она, в то время как леди Тевершем явно недовольна таким смелым упоминанием родства. – Наша дружба закончилась, когда я вышла замуж. Она начала ревновать и сделала эту куклу, чтобы меня наказать.

Я чуть не вскакиваю на ноги, когда Хим закатывает глаза в ответ на ее оправдание. Многих обвиненных в ведьмовстве подставили именно таким образом, и эта сцена не вызывает у меня никаких сомнений.

Уилл наклоняется, слушая рассказ леди Кэтрин. Затем, откинувшись назад, он задает ей вопрос:

– Как вы ответите на обвинение в том, что лорд Тевершем умер с вашим именем на устах?

Глядя на мужа, леди Кэтрин отвечает судье:

– Мой свекр больше всего любил мою мать, которая была служанкой леди Тевершем до того, как умерла два года назад. Нас с ней зовут одинаково.

Леди Тевершем заметно съеживается от стыда, а ее сын широко улыбается жене.

– Очень удобный ответ, – говорит мистер Хим, поднимаясь со своего места. – Но я вам просто-напросто не верю. Вы – ведьма, и вы использовали свои темные искусства, чтобы убить лорда Тевершема и выйти замуж за его наследника.

В ответ на эту реплику лорд Гилберт тоже встает.

– Моя жена – не ведьма, а я – не тот человек, которого легко поработить с помощью колдовства.

Толпа разражается хохотом, а мистер Хим, похоже, собирается до конца стоять на своем, пока Уилл не завершает заседание суда:

– Вы ведь знаете мою репутацию. Я прошу вас поразмыслить над доказательствами, которых в данный момент практически нет, и снять с леди Кэтрин все обвинения.

Леди Кэтрин остается на скамье подсудимых, а присяжные собираются в углу, чтобы решить ее судьбу. Даже если бы я был драматургом, мне было бы довольно сложно придумать для этой истории счастливый конец. Уилл сделал для нее все что мог, но теперь ее будущее – не в его руках. В это мгновение он так же бессилен, как и я.

Мистер Эдмундс встает, и его обмен ободряющими кивками с леди Тевершем лишь ослабляет мои надежды.

– Мы, присяжные, признаем леди Кэтрин виновной.

Мистер Хим с облегчением чертыхается, пока леди Кэтрин стоит, застыв в онемении. Леди Тевершем улыбается, но настроение в зале весьма подавленное. Она невиновна, и эту точку зрения разделяют некоторые присутствующие. Они тихонько высказывают свои сомнения в приговоре под всеобщие аплодисменты. Я смотрю на ликующую толпу. Они воспринимают этот фарс как пьесу, словно леди Кэтрин воскреснет перед следующим представлением.

– Леди Кэтрин, – протягивает Уилл, а затем кашляет, и сожаление в его голосе исчезает. – Вы были признаны виновной в убийстве и колдовстве. По законам страны я вынужден приговорить вас к казни. У меня нет другого выбора.

Я борюсь с желанием сжаться в комок. Старший шериф позволяет леди Кэтрин и лорду Гилберту какое-то время побыть рядом. Если бы я сидел от них чуть дальше, то решил бы, что лорд Гилберт утешает свою жену. Его желто-золотые перчатки – словно сеть, оплетающая ее плечи. Но вблизи я отчетливо вижу, что своими объятиями он заглушает ее отчаянную мольбу. Напряжение в его шее исчезает, когда она уходит. Несмотря на все, что знает Кэтрин, она не выдаст своего мужа. За его спиной возникает мать. Она тоже знает правду, но во имя справедливости, наказывает невестку по принципу «око за око, глаз за глаз».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.