Истории со вкусом интриги
21 рассказ мастер-курса Юлии Евдокимовой

Авторы: Евдокимова Юлия, Решетникофф Соль, Мидлтон Хельга, Небыков Алексей, Василевская Гульнара, Ивка Арина, Салтанова Надежда, Асланова Юлия, Грив Саша, Ткачева Алина, Мачнева Анара, Прохорова Полина, Фролова Елизавета, Сеина Юлия, Анатоль Мари, Росси Анна, Кочемасова Анна, Тучин Василий, Тумина Елена, Тришин Дмитрий, Фили Елена, Гулкова Елена

Продюсерское агентство Антон Чиж Book Producing Agency

Корректор Ольга Рыбина

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

© Юлия Евдокимова, 2024

© Соль Решетникофф, 2024

© Хельга Мидлтон, 2024

© Алексей Небыков, 2024

© Гульнара Василевская, 2024

© Арина Ивка, 2024

© Надежда Салтанова, 2024

© Юлия Асланова, 2024

© Саша Грив, 2024

© Алина Ткачева, 2024

© Анара Мачнева, 2024

© Полина Прохорова, 2024

© Елизавета Фролова, 2024

© Юлия Сеина, 2024

© Мари Анатоль, 2024

© Анна Росси, 2024

© Анна Кочемасова, 2024

© Василий Тучин, 2024

© Елена Тумина, 2024

© Дмитрий Тришин, 2024

© Елена Фили, 2024

© Елена Гулкова, 2024

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0062-9468-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Дорогие читатели!

Перед вами сборник рассказов, который перенесет в мир захватывающих приключений и особенных вкусов. Я бы назвала его – гастрономические интриги со вкусом жизни от студентов писательской академии.

В сборнике рассказы в самых разных жанрах: юмористический и готический, фэнтези и викторианский, злободневный и детективные, и, конечно, романтические, ведь аромат любви – главный ингредиент любой книги и любого блюда. Каждая история пронизана интригой, а общей темой служит гастрономия – искусство, способное связать людей и моменты вкусом и ароматом.

Авторы не только расскажут вам захватывающие истории, но и поделятся рецептами. Вы окунетесь в мир тайн и загадок, со вкусом и с историей, и каждый рассказ приоткроет новые грани человеческой природы.

Погрузитесь в захватывающий мир гастрономических интриг, где встречаются вкусы жизни и писательское мастерство. Приготовьтесь к путешествию, которое оставит вам незабываемое послевкусие и… вдохновение!

Приятного чтения!

автор курса Юлия Евдокимова

Соль Решетникофф.
СЛАДКАЯ ТАЙНА

Каждый город имеет сердце! Сердце Прато, на севере Тосканы, бьется симфонией звуков. Тук-так-тук-так! Создают музыку ткацкие станки, рассказывая о нескольких поколениях ткачей.

Из пекарен и кондитерских разносится тонкий аромат миндаля и ванили, а значит – только что испекли кантуччи. И вот оно уже вальяжно развалилось на витринах, где солнечные лучи золотят хрустящую сахарную корочку, ожидая гимнов любви – «Буониссимо! Спе’чиале!» Недаром город называют столицей тосканской сладкой долины.

Даниэла Гримальди, переехав в Прато, открыла кондитерскую Dolce mistero¹. «Жди теперь загадок!» – озорно улыбаясь, пошутила ее новая и пока единственная знакомая, Анна, обладательница аппетитных форм и девичьего голоса, несмотря на шестой десяток. На самом деле, Даниэла уверена, что город скрывал от нее секрет. Секрет рецепта кантуччи, который до сих пор не выходил так, как хотелось. Вроде все просто: мука, яйца, сахар, разрыхлитель, семена аниса, миндаль. Но чего-то в нем не хватало. Будто Прато не принимал чужачку сразу. Ждал, пока она усвоит его ритм, символы, приметит в узких улочках между каменными желто-белыми фасадами, среди горожан с дружелюбными улыбками, протянет к ней невидимые нити – связь поколений.

Динь-дон! Перекликались недалеко от кондитерской колокола древнего собора и романской церкви Сан-Марко эпохи Возрождения. Если задержать взгляд на фресках, кажется, лики святых вот-вот оживут и поведают тайны местных благородных семей, художников, церковных служителей, и ты уже чувствуешь душу города – его запахи, звуки, ощущения.

Даниэле казалось, еще чуть-чуть – и они подружатся с Прато. По кухне разлетался сливочно-ванильный запах. Звякнул таймер. Она достала из духовки противень:

– Ужас! Похожи на скомканные письма, которые он не прочтет!

Громко стукнула противнем о металлический стол. Обожглась. Подула на палец, приложила ладонь к груди. Нащупала кулон на цепочке – серебряное сердце с хрусталиком внутри. Зачем носит его подарок? Ведь все кончено!

Даниэла попробовала успокоить себя где-то прочитанной фразой: «В кондитерском искусстве, как и в жизни, даже самые простые рецепты могут оказаться сложными, если не обращать внимания на детали». Сейчас она закроет магазин и дома, под бокал болгери, погрузится в мир книги о кулинарном искусстве, принесенной из библиотеки. А завтра все будет хорошо.

Смеркалось. Легкие облака укутали полную луну в прозрачное покрывало, словно нарядили ее в фату.

В окне пекарни внимание Даниэлы привлекла фигура в старинном монашеском одеянии с накинутым на голову капюшоном. «На приведение похож. Бр-р-р!» Она наблюдала, как призрак подошел к узкой стеклянной двери кондитерской. Сердце Даниэлы заколотилось. Она схватила скалку. Замерла.

Звук колокольчика на двери оповестил о новом посетителе. Тут же последовал голос:

– Buonasera, cara²!

Капюшон соскользнул с головы гостя, и Даниэла узнала свою знакомую Анну.

– Уф-ф! – хозяйка кондитерской вытерла влажные руки о передник, прислонилась к стене. – Напугала меня до смерти!

– Ты в курсе? Через четыре дня в нашем городе большой праздник.

– Праздник?

– День рождения Богородицы. Каждый принесет на праздничный стол то, что лучше всего у него получается. Твой фирменный рецепт кантуччи готов?

– У меня снова ничего не получилось!

– Не отчаивайся! Есть кое-что, что тебе поможет. Моя Элиза, – Анна часто рассказывала про свою дочь. Даниэле казалось, что она знакома с ней лично, – в прошлом году несла статую Марии Бамбины, положив под нее записку с желанием. Десять лет она не могла зачать. И вот я здесь, чтобы попросить тебя об услуге. Утром уезжаю в Милан. У меня вот-вот родится внучка! Заменишь меня, кара? – она с надеждой заглянула в глаза.

За окном птицы суетливо поедали раскрошенную Даниэлой булочку, весело щебетали, словно уговаривали: «Ну, прими же предложение. Это знак».

Девушка подумала, что у нее много хлопот, но Анна всегда была мила с ней. И Даниэла согласилась.

– Только записку под статую Марии положить не забудь. Что загадаешь?

– Может, чтобы стало больше посетителей в кондитерской?

– У-у-у! Разве это самое главное для девушки на выданье? Тебе нужна пара. Будет он, все остальное устроится в жизни наилучшим образом. – Анна сняла с себя монашескую рясу. – Чуть не забыла – униформа для тебя. Правда, коротковата, зато не спрячет твоих изящных лодыжек.

Даниэла не верила, что записка под статуей способна решить ее проблемы. Но… любопытство звало ее в увлекательное путешествие.

Когда Анна ушла, девушка закрыла кондитерскую, взяла ручку, листок бумаги и начала: «Матерь наша, Богородица, ты же знаешь, как непросто мне в этом городе…»

Раннее утро началось с суматохи: Даниэла впервые в жизни за время работы в кондитерской проспала. Не хотелось пробуждаться ото сна, в котором улыбающийся голубоглазый незнакомец тащил ее на колокольню полюбоваться на город с высоты птичьего полета. Все выше и выше. Даже дух захватило.

«Рафаэле вернется? Сделает мне сюрприз?»

Некогда грезить, пора на работу!

В кондитерской работа кипела, она носилась пчелкой от духовки к разделочному столу – хорошо, что догадалась поставить тесто перед закрытием, и через пару-тройку часов первых посетителей уже ждали теплые круассаны, запахи корицы и кофе.

– Вы слышали, что случилось этой ночью? – взволнованно спросил пожилой представительный господин. – Из главного собора города похитили статую Марии Бамбины. Это накануне праздника!

– Что это значит? – Даниэла добавила немного взбитого молока в его кофе.

– Очень плохой знак!

Даниэла верила в приметы, но она также верила в то, что ничего не происходит случайно. Значит, ее желанию не суждено сбыться. Но ведь она не привыкла сдаваться!

Закрыв, как обычно в 16:30, кондитерскую, девушка отправилась в библиотеку. Здесь, среди старинных книг, витал сладко-пряный, древесный запах, немного прогорклый. Он чем-то напоминал ей детство в приюте у монахинь. Листая ветхие страницы, она представляла себя то Катериной Медичи, то Лукрецией Борджиа, загадочными женщинами Ренессанса, чьи интриги и влияние до сих пор волновали умы людей. Даниэла рассчитывала, что это вдохновит ее на создание новых сладких блюд. Но загадка похищенной статуи подстегивала ее любопытство. «Надо поискать в местных архивах!»

Проходя мимо многовековых деревянных стеллажей, она услышала храп, хихикнула. Пожилой священник спал над раскрытой книгой. Через два стола молодой темноволосый мужчина читал газету с лупой. На мгновение, пока он не поднял взгляд, ей показалось, что это Рафаэле. Но что бы ему тут делать? Это не его мир. Жаль.

Даниэла направилась к нужной полке. Мужчина тоже поднялся, сделав несколько шагов, оказался рядом с ней. Улыбнулся. «Его глаза… такие цепкие, небесного цвета».

Девушка потянулась за скоросшивателем, где в ряд стояли несколько сборников местных газет за прошлый век. Мужчина взял один из них.

Их взгляды встретились. Даниэле показалось, что она где-то с ним встречалась. Ну, конечно! Этой ночью. Во сне.

– Может быть, обменяемся? – она указала кивком на папку с архивными документами у него в руках, удивилась дрогнувшему голосу.

Незнакомец обескураживающе улыбнулся:

– Если обещаете, что не напишете книгу раньше меня. Собираю материалы для своего романа.

– О пропаже статуи из храма?

– Занятный случай, не правда ли? Вы тоже писательница?

Она отрицательно покачала головой.

– Журналистка?

– Нет, я кондитер, и страшно любопытная.

Писатель… Явно не местный, уловила его легкий акцент.

– Мне нравится копаться в старинных книгах.

Он протянул руку:

– Я Вадим, только вчера прилетел из России. А вы?

Она коснулась его теплой ладони:

– Даниэла.

– Могу вам помочь?

– Вряд ли. Кстати, у вас отличный итальянский.

– Спасибо! Я долгое время жил в Прато, прежде чем вернуться на родину.

– Понимаю вас. Сбежали от прошлого?

– Почему вы так решили?

– Просто я тоже недавно в городе и совсем с ним не знакома.

– Тогда у меня есть повод показать вам его.

– Я подумаю. Так кто мог украсть реликвию, по-вашему?

– Статуя находилась в соборе, причем весьма необычном. Кстати, вы заходили туда?

– Ждала, пока писатель из России меня на экскурсию пригласит. А если серьезно, я настолько погрязла в работе, что до сих пор не знакома с ним.

– Значит, встретились мы не случайно.

– Я тоже не верю в случайности.

– Думаю, мы с вами сработаемся, – Вадим сложил руки на груди. – Если обратите внимание на «живое письмо» на фасаде собора, то поймете, почему о нем ходят легенды.

– Что за «живое письмо»?

– Эзотерические символы, выгравированные на камне, след тамплиеров. Может быть, тот, кто украл статую, – коллекционер?

Даниэла поморщилась, будто не поняла его итальянского, хотя восточно-европейский акцент Вадима был почти не уловим. Она не хотела показывать виду, что он заворожил ее.

– Уверены? – она листала пожелтевшие страницы хроник местной газеты.

– Предполагаю. В храме много шедевров – фрески Аньоло Гадди в часовне, чаша из мрамора, наконец, Священный пояс Богородицы. Но почему-то вору понадобилась статуя Марии Бамбины. Нет, я не верю, что это коллекционер.

– Сектант? Их столько развелось в последнее время. Только вчера посетители в кондитерской рассказывали, что в лесах Фьезоле задержали членов секты. – Даниэла задумалась.

В хрониках никаких упоминаний о статуе Марии Бамбины не оказалось. Даниэла посмотрела на часы:

– Ну, мне пора. Надо еще кое-что из продуктов для кондитерской купить.

– Увидимся утром? Я и моя муза очень любим писать под флер свежеиспеченных круассанов.

– Тогда до встречи завтра утром в «Дольче мистеро»?

Вадим – человек слова. На следующее утро первым посетителем кондитерской стал именно он:

– Жаль, что вы так быстро ушли вчера. Я перерыл весь архив, замучил бедного пожилого библиотекаря, пока не нашел кое-что.

Писатель достал мобильный:

– В сентябрьской газете 1968 года обнаружил статью и это фото: «Катерина Липпи дарит статую Марии Бамбины Дуомо города Прато в преддверии праздника рождения Богородицы».

Даниэла пожала плечами. Поставила на блюдце чашку с кофе и добавила в него взбитое молоко:

– И что же тут особенного?

– Обратите внимание на снимок. Ничего не замечаете?

– Ну, символ какой-то непонятный.

– Очень понятный. Напоминает карту Таро – «тройка мечей», сердце, пронзенное тремя мечами.

– Я же говорю, религиозная секта.

– Надо будет переговорить с моим другом из префектуры. Он часто подбрасывает мне интересные факты для моих книг. Что вы делаете этим вечером?

«Сказать ему, что я все еще думаю о другом?»

– Простите, Вадим, в другой раз.

По дороге домой Даниэла зашла в прачечную забрать монашескую рясу. «Вряд ли она понадобится мне». Когда уже свернула на тихую, параллельную Дуомо, улицу, взгляд ее привлек магазинчик с фиолетовой неоновой вывеской Magia e stelle³ и символами, похожими на планеты. Девушка вошла внутрь.

Элегантный пожилой мужчина с седыми волосами и аккуратной бородой улыбнулся гостье. Он напомнил ей аристократа из старинного любовного романа – в белом костюме. В окружении свечей, в апельсиновых языках пламени его лицо казалось фарфоровым. Тяжелые портьеры из темного бархата драпировали стену за ним. Поблизости от него на круглом столе, покрытом бархатной скатертью в тон, лежали несколько колод Таро, дымились сандаловые палочки, погружая в магическую атмосферу. На полках вдоль стен между книгами с эзотерическими символами располагались коробочки с благовониями, магические шары, кристаллы, прочие атрибуты.

Длинными ухоженными пальцами, на одном из которых блеснул перстень с обсидианом, мужчина взял золотого цвета колоду:

– Чем я могу вам помочь?

– Подскажите, пожалуйста, что значит карта, на которой сердце проткнули три меча?

– Давайте посмотрим совет арканов. Назовите число.

– Одиннадцать, как число и месяц моего рождения.

Мужчина загадочно улыбнулся, перетасовал, отсчитав одиннадцатую карту сверху. На скатерть легла «Тайная Жрица».

– Думаю, комментарии здесь излишни. Внимательно рассмотрите картинку. Ее цвета, символы, позу самой Папессы. Каждому из нас карта откроет лишь то, что он способен разглядеть.

Первое, что увидела на карте Даниэла – это книга в ее руках, сразу догадалась, что карта намекает на человека, чья деятельность связана с книгами. Это же Вадим! А она доверилась ему. Глупая!

– Хотите еще одну подсказку?

– Нет. Все и так ясно! – девушка побежала к двери, чуть не уронив скульптуру танцующего бога. – Спасибо!

Утром следующего дня она ждала Вадима, нервничала.

– М-м-м! Этот аромат создает стимулирующую для моего творчества атмосферу. Уже предвкушаю, как надкусываю золотистую хрустящую корочку круассана. Его душа из сливочного масла и ванили тает во рту, доводя меня до экстаза… С нетерпением жду свой капучино с корицей и круассан на ваш выбор, – Вадим по-свойски вошел в еще безлюдную кондитерскую, положил папку на свободный столик, тот, что поближе к барной стойке. – Пойду, руки помою.

Даниэла кивнула, делая вид, что ужасно занята. Когда она принесла заказ и поставила на столик, Вадима все еще не было. Девушка, опасливо оглядываясь то на дверь туалета, то на входную, открыла папку. Фото, вырезки из газет. Такие странные! Очень похожи на сцены из фильма про маньяка. Черт! Почему она раньше об этом не подумала? Ее руки затряслись, сердце гулко заколотилось. Быстро вернула все обратно в папку. Что же делать? Как себя вести? Кому звонить?

– Даниэла, что с вами? – Вадим слегка коснулся ее руки. Она вздрогнула. Жаль! Такой приветливый, галантный…

– Так… ничего особенного… – задумалась она.

– Я вас чем-то напугал? – он сел и принялся за свой завтрак.

«Перестань, Даниэла! Ты же не робкого десятка. Скажи же ему!» Она собралась с мыслями:

– Это вы украли статую! Вчера вечером в лавке таролога Верховная Жрица дала подсказку. Раскрытая книга в ее руках… Это же вы, Вадим! Как вы могли? Эта реликвия – душа города.

Он отхлебнул капучино и чуть не поперхнулся, но сказал совершенно спокойно, с расстановкой:

– Вы серьезно? Для вас правда – это то, что на поверхности? Я очень хорошо знаком с Таро. По некоторым версиям, Жрица на карте может быть и про беременность. Про месть. А вот ключ в руке Жрицы… Хм… Кстати, интересная гипотеза.

Вадим достал мобильный. Даниэла вернулась за прилавок обслуживать вошедшую группу студентов. Старалась ни слова не упускать из того, о чем писатель спрашивал по телефону.

– Ключей от секретной комнаты три. Один у епископа и два – у мэра. Всего три… – донеслось до Даниэлы. – Один у vescovo⁴? Угу! У мэра их целых два?! Неплохо. Его нашли на месте кражи? Ого! Уже предчувствую, какой можно будет в романе клиффхэнгер замочить!

Даниэла наблюдала, как Вадим, закончив разговор, приступил к самому настоящему ритуалу. Он отломил кусочек теплого круассана, избыточно начиненного блестящим кремом с фисташками, затем макнул в пенку капучино, причмокнул, отправив его в рот. Жевал медленно, будто ждал, пока вкусовые рецепторы уловят ту самую нотку, которая раскроет новые вкусовые грани.

Даниэла от нетерпения сглотнула слюну:

– Итак? Ключей всего три? Возможно, вор проник в Дуомо ночью. Виновен либо сам мэр? Либо весково? Как вы думаете?

– Думаю, что у вас самые лучшие круассаны с фисташками в Тоскане. Браво!

– Спасибо. Но как мы будем возвращать реликвию к празднику?

– Для вас это так важно, Даниэла? – ей понравилось, как он произнес ее имя – с легким акцентом, немного нараспев, играя гласными звуками.

– Очень.

– Кажется, я понял. Статуя Марии помогла свести столько одиноких сердец, об этом ходят легенды. Ладно. По секрету, знакомый из префектуры сказал, что на месте преступления нашли кое-какую улику. Ею уже занимаются эксперты.

– Но у нас нет времени! Торжество уже через два дня!

Вадим ничего не ответил, подошел к барной стойке, заплатил за завтрак. В ожидании сдачи откусил одинокий кантуччи, развалившийся в качестве комплимента для посетителей рядом с кассой. Даниэле стало смешно: он по-детски захрустел на всю кондитерскую. Потом похлопал рука об руку, стряхивая крошки. В ответ на ожидающий вердикта взгляд девушки отметил:

– А вот над кантуччи еще надо поработать.

После ухода Вадима в кондитерскую зашли две пожилые синьоры, активно жестикулируя:

– Ванда, попомни мое слово: вор как-то связан с этим монастырем.

– Каким?

– Ванда, Ванда… Ты ничего не помнишь! Тот, что сгорел год назад. Успения Богородицы. На холме, за станцией. Помнишь, когда обокрали дом нашего священника, пропажу нашли у бомжа, что там ночевал? Ну посуди сама: мэра в городе не было, епископ наш встречал важных гостей из Рима. Значит, бомжи. Кто же еще?

– Какая-то связь определенно есть… Ой! А место такое ужасное. Я бы туда не сунулась.

– Вот и я говорю.

Не раздумывая, после рабочего дня Даниэла отправилась в то место, о котором судачили посетительницы.

Монастырь оказался совсем маленьким, одноэтажным, из серого пористого камня, напоминающим букву С. В левой части от клети крыша совсем провалилась, обнажая черные, закопченные стены. Окна без стекол напоминали пустые глазницы. В правой части было совсем пусто. В свете фонарика, который на всякий случай Даниэла захватила с собой, танцевали паутины. Одинокая ворона каркнула и взлетела.

Повсюду на девушку смотрели ангелы и святые из библейских сюжетов. Больше ничего примечательного в полуразрушенном монастыре она не увидела. Уже на выходе, посветив фонариком, на обшарпанной арке девушка заметила тусклое изображение… Копия похищенной статуи Марии Бамбины на фреске.

Вдруг за спиной она почувствовала чье-то учащенное дыхание. Совсем рядом. Даниэла замерла. Душа провалилась в пятки. Сердце гулко заколотилось. Она оглянулась.

– Фух! От самой кондитерской за вами бегу, – запыхавшийся голос Вадима отозвался эхом в пустом помещении. – Почему вы пошли сюда одна? Это опасно!

Хоть и до смерти напуганная, она была рада здесь с ним встретиться. Посветила фонариком в нижнем левом углу. На нем углем был нарисован знакомый символ сердца с тремя мечами.

– Смотрите, снова этот знак. Может быть, он означает несчастную любовь?

– Хм. Возможно. Из разговора с префектом догадываюсь, что похититель далеко не профи. Уже отправили на сравнительный анализ улики. ДНК Катерины-дарительницы не первый год хранилось в базе. Да там какая-то смутная история! В общем, у полиции появился новый след.

– По-моему, нам надо навестить эту знатную синьору. Скажете, что собираетесь написать о ней роман. А я захвачу что-то из вкусненького.

– М-м-м! – застонал Вадим, то ли от предвкушения сласти, то ли от того, как это произнесла Даниэла. – Надо найти в справочнике ее номер телефона. Так мы определим адрес Катерины.

Когда они поднялись на второй этаж желтой двухэтажки, дверь открыла грациозная, похожая на китайскую фарфоровую статуэтку, девушка.

– Можно поговорить с Катериной Липпи?

Девушка осмотрела их, приглашая войти. Проводила в спальню. На высоких подушках покоилась синьора со сморщенным лицом.

– Она хоть жива?

– No parlare, no ascoltare, no magiare, no bere⁵, – ответила на ломаном итальянском девушка, давая понять, что синьора при смерти.

– Что же теперь делать?

– Нам она точно уже не поможет, – задумался Вадим.

Спускаясь по лестнице, они встретили того самого священника, что храпел в библиотеке.

– Падре Антонио! Che piacere⁶! – воскликнул Вадим и протянул сухопарому священнику в темном костюме руку. – Вы к синьоре Липпи?

– Уже столько лет знаю бедняжку. Это ведь она подарила городу статую Марии Бамбины. Padre nostro⁷!

– Вы не помните случайно, что явилось причиной столь щедрого жеста?

– Отчего же? Конечно. Горе у нее случилось. Сначала ушел горячо любимый муж, а вскоре она потеряла и единственную дочь, Изабеллу. Малышке было всего шесть. Тогда она заказала статую у одного известного местного скульптора. Сама погрузилась в веру и служение Господу, помогала мне в приходе.

Даниэла расстроилась:

– …Может, у них с мужем какие-то проблемы были?

– Вряд ли. Они любили друг друга. Больше ничего о них не знаю. Ну, прошу прощения, – он заторопился и пожал руку Вадиму, потом перекрестил их.

Вадим проводил Даниэлу до кондитерской.

– Забыла ключи от дома. Заходите завтра, снова буду готовить кантуччи.

– Уверен, что на этот раз все получится. Город чувствует, как близко к сердцу вы приняли его потерю.

Даниэла заметила, что не убрала со столика чашку. Взяла ее в руки. Рядом лежала газета. Ее внимание привлекла статья с фотографией о пропаже статуи, а чуть ниже – объявление, что «…в Дуомо подошли к концу работы по реставрации фасада, выполненные компанией „Зета сас“ к празднованию в честь Богородицы».

Она посмотрела на часы. Без десяти восемь. Не нужно терять ни минуты! Нашла в сети контакты компании «Зета сас». Особо не рассчитывая, что ей ответят в столь поздний час, набрала номер.

– Добрый вечер! Простите. Знаю, что вы занимались реставрацией Дуомо. Я из муниципалитета, заходила посмотреть, как продвигаются работы. Потеряла там свой шарфик. Он мне дорог, подарок мамы, которой больше нет. Подскажите, не нашел ли его кто-нибудь? – Даниэла придумала на ходу историю.

Обладатель баритона оказался разговорчивым:

– Скорее всего Лучио. Он последним на объекте оставался. Вы сможете найти его в мастерской по камню. «Пьетре Фрателли». Он бывает там допоздна.

Мастерская «Пьетре Фрателли» встречалась ей часто по пути.

– Есть тут кто-нибудь? – дверь была приоткрыта, но ей никто не ответил. Темно. Включила фонарик на мобильном. Шагнула внутрь.

Запах пыли и какого-то неизвестного ей вещества щекотал нос. Тук-тук! Сердце пульсировало в барабанных перепонках. Даниэла бродила среди каменных голов незаконченных скульптур, надгробий. Свет фонарика скользил по статуям, отбрасывал тени, словно огромные монстры. Один из них… В углу. Боже! Скульптура девочки с нимбом над головой и раскрытой библией в руках. Это она! Даже в темноте, казалось, излучала таинственную благодать.

Внезапно над ней навис огромный силуэт. От страха затряслись ноги. Подступила тошнота. Фигура в балахоне уже протянула руки. Две огромные клешни.

Бух! Словно кто-то бросил ей под ноги мешок картошки. И звук разбитого стекла.

– Я так и думал, что ты его найдешь! Прости, перешел без разрешения на «ты». – Вадим посветил фонариком ей в лицо. – Встретил старенькую экономку падре Антонио. Она поведала местную традицию прошлого века, когда мать, прежде чем отдать нежеланного ребенка, зашивала в сердечко из льна освященные воск, соль и травы. У Катерины в молодости родился внебрачный сын от женатого. Но ребенка он признавать не собирался. А тут выгодный брак. Вот мать ее и уговорила отдать малыша Лучио. Когда он узнал свою настоящую историю, стал разными способами привлекать к себе внимание старушки. Тем более теперь, когда она вот-вот отдаст богу душу, а он – единственный наследник…

Лучио занялся подоспевший на помощь знакомый Вадима из префектуры, обещал строго его не наказывать. А статую утром они вернут в Дуомо.

Даниэла вернулась в кондитерскую, чтобы испечь, наконец, к празднику кантуччи.

На город спускались сумерки. В розово-золотом свете заходящего солнца утопал Борго-аль-Корнио, старейший центр города. Ту-дук! Ту-дук! Даниэла вдруг почувствовала, как бьется сердце тысячелетнего города. Размышляя над историей Лучио и Катерины, она вдруг поняла, чего не хватало ее рецепту. Это не лишняя порция фисташек или миндаля, не ложка меда, ее авторское дополнение. Кантуччи сделает неповторимыми ее вера в себя.

На следующий день, восьмого сентября, город напоминал улей. Наконец из Дуомо вышла процессия. Выделяясь в толпе, в рясе с плеча Анны, Даниэла несла статую, под которой лежала записка с желанием. Что она там написала? Она не расскажет даже нам. Но теперь она не думала о Рафаэле.

После шествия девушка прошла между рядами торговых палаток, нашла табличку на прилавке с надписью своей кондитерской. Ей пришлось попросить о помощи Вадима, пока не закончится торжественная процессия.

– Даниэла, я здесь, – помахал он ей. – Твои кантуччи совершили настоящий furore⁸!

Голос Вадима звучал мажорным аккордом в симфонии новой жизни в городе, который наконец стал ее домом.

Рецепт кантуччи от Даниэлы Гримальди

Время приготовления: 20 минут

Время выпечки: всего 40 минут

Время остывания: минут 30

Порций: на 8 человек

Ингредиенты

Мука 280 г

Сахар 120 г

Яйца 2 шт.

Миндаль неочищенный 130 г

Мед 1 ст. ложка

Масло сливочное 30 г

Цедра 1 лимона

Цедра 1 апельсина

Порошок аммония углекислого для выпечки – 1 ч. л.

Соль – щепотка

Приготовление

1. Поместить миндаль на противень, застеленный бумагой для выпечки, затем довести статическую духовку до температуры 160° C, поджарить минут 10, потом оставить в выключенной духовке на 30 минут. Вынуть из духовки и дать остыть полностью.

2. Тем временем поместить в миску муку, сахар, яйца и щепотку соли, все быстро перемешать, добавить аммоний для выпечки, мед, сливочное масло и тертую цедру цитрусовых, выложить смесь на рабочую поверхность и замесить руками до получения гладкого и однородного теста. Дать ему отдохнуть не менее 30 минут без холодильника.

3. По истечении этого раскатать лепешку, выложить сверху весь миндаль, закрыть лепешку пирожком и снова вымесить. Сформировать две буханки шириной около 5 см и толщиной около 2 см, выложить их на противень, застеленный пергаментом, и выпекать в статической духовке при температуре 180° C примерно 18—20 минут. Вынуть из духовки и дать полностью остыть.

4. После остывания нарезать батоны немного по диагонали зубчатым ножом через каждые 2 см, чтобы получились кантуччи размером примерно 7×2,3 см, снова уложить на пергамент одной из нарезанных сторон (внутренней частью вверх) и отправить в духовку, разогретую до 180° C. Оставить после на 10 минут, затем перевернуть другой стороной и подрумянить еще минут 10. Следить, чтобы не пригорало.

5. После этого выключить духовку и оставить кантуччи на листе еще примерно на 5 минут.

6. Достать кантуччи из духовки. Дать полностью остыть перед подачей на стол.

Можно упаковать печенье в красивые мешочки для подарка или подавать к чаю, рюмке вин санто.

Хельга Мидлтон.
РОЗОВЫЙ ЗАПАХ КОРИЦЫ

ЧАСТЬ 1

20/12/2023

Ольга вошла в кабинет и прислонилась к косяку двери. Ноги вдруг превратились в две переваренные вермишелины – вялые и непослушные. От страха бросило в жар, и по спине меж лопаток пробежала предательская капля холодного пота.

– Заходи-заходи. Да не волнуйся ты так, – Галина Петровна, не поднимая глаз от бумаг, пригласила пациентку. – Раздевайся. Как всегда, до пояса.

Оля послушно ступила за ширму.

– Подними руки вверх.

Мягкие, теплые пальцы врача перебирали лимфы, как пальцы пианиста перебирают клавиши. Ольге стало неловко за мокрые подмышки, и она отвернулась. Взгляд уперся в стену: в таблицу с анатомическими картинками, изображающими женскую грудь в разрезе. Ольга горько усмехнулась – у нее-то все вырезано. Осмотр был коротким.

Галина Петровна уже сидела за столом, внимательно рассматривая лабораторные бланки, а Оля все еще возилась с кофточкой. Пуговицы выскальзывали из влажных пальцев.

– Ну, что ж, голуба моя, поздравляю! Похоже, что мы справились. И лимфы в норме, и онкомаркеры не выявлены. Лейкоцитов еще маловато, и нейтрофилов хотелось бы побольше, но это дело наживное. Главное – маркеры на нуле.

По щекам покатились слезы. Не то от радости, не то от боязни: не ошибка ли. Оля утирала их концом шарфа, уложенного красивой чалмой вокруг лысой головы.

– То, что маркеров нет – это хорошо, но ведь и сил тоже нет. Ни волос, ни вкуса, ни обоняния, – робко жаловалась она.

– Все вернется, уверяю тебя. Терпение и положительные эмоции завершат лечение. – Врач вышла из-за стола и обняла пациентку за плечи. – Поезжай-ка ты, голуба моя, отдохнуть. Тебе куда хотелось бы съездить?

– Я ведь до болезни кулинарным блогером была. Почти весь мир объездила. Смешно сказать, на Кавказе ни разу не была. Ни в Грузии, ни в Армении.

– Так за чем дело стало? Иди, заказывай билеты! И с Богом!

ЧАСТЬ 2

3/06/1679

Ночью случилось землетрясение. Несильное. Толчок, потом еще один. Медные кувшины, подвешенные над плитой, издали тихий перезвон, и лавка, на которой спал Араик, пару раз качнулась. Подумаешь! Она и без того колченогая и качается каждый раз, когда на нее садятся. Но бабушка Ануш быстро вскочила на ноги, повязала платок концами назад, подхватила на руки одноухого кота по кличке Урод, растолкала внука и велела быстро выходить на улицу…

Землетрясение оказалось ненастоящим. Даже и не рухнуло ничего. Просто под ногами пробежала гулкая волна, как будто тот, кто спал под землей, накрывшись ею как одеялом, глубоко вздохнул.

Вот в прошлом году тряхнуло так тряхнуло. Даже часть горы, на которой стояла слобода Конд в квартале Шахри, самом бедном и самом никчемном районе Эребуни, отвалилась. Хорошо еще, что на том склоне не было жилья, а только кладбище. Часть могил упала в обрыв. С тех пор ночной туман, поднимаясь из него утренними струйками пара, приносил не свежий запах росы, а гнилое зловоние.

Запахи. Вот, что и привлекало, и пугало его. Позже, когда Араик подрос, он понял, что чувствует запахи гораздо острее, чем остальные. Бабушка рассказывала, будто на земле есть люди, которые верят в то, что бессмертная душа, вылетев из мертвеца, находит себе нового хозяина. Им может стать кто угодно – хоть лягушка, хоть корова. Так души переходят из одного живого существа в другое. Араик верил в то, что он, наверное, в прошлой жизни был собакой. Те тоже за версту все унюхать могут.

С бабушкой Ануш хоть и бедно они живут, но дружно. Дядя Ашот, муж ее сестры, – уважаемый человек. Имеет торговое место на базарной площади. Он очень занятой человек, но свой прилавок абы кому не доверяет, потому его жена, тетя Наир, и бабушка торгуют, подменяя друг друга. Араик обожает, когда наступает их черед. По дороге бабушка всегда рассказывает какие-нибудь истории, но главная его радость – это запахи базара.

У самого входа на рынок расположился мясной ряд. Араик старается не смотреть на разложенные на прилавках розовые шматы мяса и свиные головы с закрытыми глазами, как будто те спят и не знают, что им тело отрубили. Тушки молодых барашков, уже проткнутые вдоль хребта шампуром, ждут, когда угли в мангале разгорятся. Между палок, держащих навес над мясным рядом, натянуты веревки, и на них, как белье для просушки, висят сырые овечьи шкуры. Вокруг них роятся полчища мух. «Наверное, для того и вешают их здесь, чтобы отвлекать мух от мяса», – думает Араик. Он не любит ни вида сырого мяса, ни его запаха. А уж когда проходят мимо рыбных лавок, он и подавно затыкает нос, даже зажмуривается. Сухая чешуя скрипит под ногами, как соль, которой товарки присыпают освежеванную рыбу, чтобы не так быстро портилась. Наверное, хозяева мясных и рыбных столов специально позволяют старухам с пряностями сидеть рядом с ними. Запахи сухих приправ забивают смрад засохшей крови и манят к себе покупателей лучше всяких зазывал.

Наконец, пройдя зловонные и душные ряды, они подходят к столам, на которых выложены пирамидками овощи и фрукты. Их верхушки украшены пучками свежей кинзы, базилика и укропа. Тут Араик бросает руку бабушки и радостно подбегает к дяде.

– Ну, наконец-то! Что так долго? Мне ехать надо, а товар оставить не на кого.

– Не ворчи, старый плут. За те копейки, что ты мне даешь, и ботинок-то новых не купишь. Дорога сюда буквально сжирает подметки самых крепких туфель. – Бабушка любит шурина, но поворчать и напомнить ему о деньгах тоже не вредно.

Перед дядей на маленьком прилавке стоят весы-разновесы, а вокруг, прямо на земле, расставлены корзины с клубникой, ведра абрикосов и мешки с черешней. Их запахи сливаются в единое сладкое облако июньского утра.

– Априкос! Кому свежий априкос! Толко-толко з ветки, – Араик знает, что делать. Он уже стоит на перевернутом ведре и кричит изо всех сил своих маленьких легких.

– Эй, горлопан, не так громко, а то, наоборот, всех покупателей распугаешь. – И повернувшись к бабушке. – Ты уж тут присмотри, как следует. Караван с востока пришел. Хочу первым посмотреть, что везут. Поеду им навстречу.

– Ой, дядя, ты за товаром в караван-сарай поедешь? Возьми меня с собой, – мальчик в мольбе сложил ручки и даже запрыгал от нетерпения. Ведро зловеще загромыхало.

– Ну, что с тобой делать, непоседа? Возьму, так и быть. Пора тебя от бабкиной юбки уводить. К делу приучать.

– И то верно, – согласилась Ануш.

* * *

В арбе у дяди тепло и уютно. На дне набросаны домотканые коврики и мешки для товара. Араик забирается под них, как под одеяло. Сады уже отцвели. Облетевшие лепестки с яблонь и груш клубятся и шуршат в выбоинах дороги. Их аромат истончился и уже не привлекает пчел, но смешивается с запахом пыли и напоминает благоухание женской пудры.

Араик лежит на дне повозки, смотрит сквозь решетку ресниц в синеву неба. Его ноздри подсказывают ему дорогу лучше любых указателей. Вот проехали пекарню. Кислый запах дрожжей смешивается с запахом углей. Араик знает – следующим на пути будет дом кузнеца. Там всегда пахнет горячим железом и лошадиным навозом. Лошади тоже от страха какают – делает заключение мальчик.

Кузница – последнее здание на улице, ведущей из города. Впереди запах предгорных лугов, заросших полынью и дикой лавандой. Они еще не в цвету, но аромат свежести уже здесь, уже поджидает путника. Дорога ведет к перевалу.

Дядя, как и бабушка, любит рассказывать всякие истории и легенды.

– Эх-хе-хе, Арайчик-джан, людям свойственно искать новое. В этом смысле, мы, купцы, своего рода миссионеры. Духовные просветители несут людям новые идеи, а мы – новые товары. Потому они и заботятся о нас – строят убежища и постоялые дворы. Путь далек, да и небезопасен. Сколько на нем опасностей поджидает незащищенного путника? Знаешь?

– Знаю-знаю, – лениво отвечает Араик. – А еще, я так думаю, дядя, что тащить на себе шатры и юрты для ночлега – это лишний вес. Зачем лошадей и верблюдов дурацкими тюками грузить, когда можно на них больше товара увезти. Я, когда вырасту, на всех дорогах гостиницы выстрою.

– Прям на всех? – рассмеялся Ашот.

– Ну, на армянской стороне уж точно.

Араик сел в арбе и огляделся.

– Вижу, вижу! Вон там, внизу, – радостно закричал мальчик.

Дорога повернула, и на фоне горного разлома появилось низкое, вытянутое вдоль дороги, здание из серого камня.

ЧАСТЬ 3

20/12/2023

Трамвай качнулся, звякнул на стыке рельсов и медленно подкатил к остановке. «Даниловский рынок», – сообщил металлический голос. Шатер в виде морской звезды напомнил рынок в Руайане, городке на западе Франции, – Ольгин последний тур. До дома еще три остановки, но что-то буквально подбросило ее. Она вскочила и заспешила к выходу. Не успела толком ступить на землю, а трамвай уже отъезжал от остановки, словно боялся, что пассажирка передумает.

«Надо купить самых душистых продуктов, – говорила она себе, – обязательно малину, дыню, квашеной капусты и трав. Много-много трав». Ольга еще не придумала, что будет готовить, но понимала, что иначе, как обилием запахов, обоняние не разбудить.

Сумки буквально обрывали еще очень слабые руки, она протиснулась по узкому коридору малогабаритной квартиры и плюхнула поклажу на кухонный столик. От сквозняка на пол упал лист бумаги.

Почерком Костика, размашистым и некрасивым, была написана короткая записка.

Оля,

Не знаю, наверное, это малодушие, но боюсь, что разговор причинит тебе боль. Не хочу причинять больше, чем ты уже испытала, но и сам рядом с этим жить больше не могу. Нет больше сил приходить в дом, который пахнет как аптека. Я нормальный мужчина. Мне нужна женщина и домашний уют. Дом, в котором пахнет борщом и яблочными пирогами, и женщина, которая пахнет лавандовой водой, а не лысая кукла с синюшными губами. Извини. Может грубо, но откровенно.

Твой бывший муж Константин

* * *

4/06/1679

Верблюды и лошади мирно паслись на пологом лугу перед входом в караван-сарай. Сундуки, тюки, рулоны ковров, снятые со спин животных, высокими кучами лежали невдалеке. Рядом с товаром расположились погонщики и охрана. Курили кальяны. Мальчики-прислужники обносили взрослых тарелками с едой и наливали чай из сосудов с длинными узкими носиками.

В доме у дяди висела картинка, которую тот выменял у китайского купца. На шелковом свитке изображен хан или какой-то вельможа – весь в волнах богатого платья и с усами, очень похожими на носики этих чайников. Араик так и прозвал эту картинку «Чай-хан».

Дядя оставил мальчика распрягать повозку, а сам по-свойски, как старых знакомых, поприветствовал отдыхающих и вошел в низкие двери постоялого двора.

Лошадка бодро направилась в сторону пастбища, а мальчик стал обходить кучи товаров. Интересно, что там в тюках? По очертаниям пытался догадаться: ткани или еще что. Его внимание привлекли высокие узкие корзины, в которых стояли горшки, чем-то напоминающие квеври⁹. Горлышки сосудов были не только заткнуты пробками, но и обмотаны тонкой муслиновой тканью и залиты жидким воском.

Вдруг боковым зрением он увидел едва уловимое движение в траве. Даже поднял ногу, думая, что это змея. Так, стоя на одной ноге, он услышал нервное ржание животных. И… То, что он увидел у себя под ногами, заставило его подпрыгнуть.

В ужасе он взобрался на вершину кучи с товарами. С ее высоты зрелище предстало еще более страшным и непонятным. Как будто все подземные твари одновременно вылезли из своих нор. Клубки змей, распутываясь и кусая друг друга, спешили к краю плато. Рядом с ними бежали суслики, мыши-полевки и крысы. Кротовые норы шипели, клубились струйками сухой пыли и, как кратеры маленьких вулканов, выплевывали на поверхность буро-черных зверьков.

Небо потемнело. Порывы ветра несли грозный гул. Он нарастал.

Холодная рука страха как бы гладила шею и приподнимала волосы на затылке, лишала способности двигаться.

Погонщики побросали еду и заспешили на помощь обезумевшим от страха животным. Одновременно из караван-сарая начали выбегать более состоятельные постояльцы – купцы и их слуги.

Араик увидел в дверях человека, будто сошедшего с картины в доме дяди. Широкие рукава его одежд развевались, коса расплелась, и длинные усы шевелились на ветру, как те самые змеи, что только что проползли в укрытие. За его спиной, как тень, мелькнула маленькая фигурка. Старик-китаец крепко держал за руку девочку.

Первый подземный толчок ударил прямо у них под ногами. Оба упали, создав преграду в дверях. Еще немного, и десятки ног затопчут несчастных. Кто-то помог им подняться и грубо оттолкнул от двери. Люди выбегали наружу. В сумятице старик выпустил руку девочки. Та бегом пустилась в сторону ущелья, туда, где минуту назад мелкая живность искала спасения. Она бежала так, будто сама была зверюшкой и знала, где природа припасла укромное место.

Земля качнулась. Новый толчок расколол плато пополам ровно в том месте, где люди наслаждались едой и отдыхом. Тюки и баулы с товарами рассыпались и покатились по земле. Араик вместе с ними. Он в страхе прикрывал голову руками, боясь удара. Какофония криков людей и рева животных громыхала в ушах. Мальчик метнулся за юной китаянкой.

Уже у самого обрыва он ухватил ее за талию, она в ужасе вскрикнула, и они покатились вниз по склону ущелья на самое его дно.

Наступила ночь. Растревоженный великан прекратил ворочаться в подземной постели. Земля перестала вздыматься, а небо как ни в чем не бывало расстелило свой шелковый шатер, украшенный серебряной россыпью звезд.

– Кончай трястись как мокрый заяц, – строго сказал Араик. Он вдруг почувствовал себя взрослым мужчиной, протянул к девочке руку и погладил ее по щеке. – Не бойся. Сейчас выберемся отсюда, и все будет хорошо. Найдем что-нибудь съестное. Я умею костер разводить. Согреемся.

Говорил он все это не столько ей, сколько себе. Слова успокаивали сердце, но оно все равно сжималось и стучало так, словно хотело вырваться из груди. Было страшно подниматься: вдруг великан снова проснется. Страшно даже подумать о том, что там случилось наверху. Страшнее всего была тишина ночи.

Когда они, помогая друг другу – то тянули, то подталкивали, выбрались на плато, картина бедствия оказалась страшнее, чем представлялась. Из-под обломков караван-сарая тут и там торчали серые от пепла и каменной крошки руки, ноги, головы убитых людей. Видимо, один из толчков пришелся на середину здания. Угли из очага разлетелись во все стороны, и теперь то там, то тут вспыхивали желтые язычки пламени. Они дожирали останки сожженных людей и утвари.

Запах развороченной земли смешивался с запахом крови, мочи, жареного мяса и паленой шерсти ковров и животных. Девочка старалась не смотреть по сторонам и тихо ступала тенью позади Араика, боясь отстать от него хоть на шаг. Он же решительно шагал, думая только об одном: найти арбу, погрузить на нее все, что еще можно увезти, и бежать отсюда. Надо сообщить людям в городе, собрать спасателей, искать уцелевших и разбежавшихся по склонам гор лошадей и верблюдов.

Вдруг легкое дуновение ветерка погладило его по лицу и сухой, пряно-жгучий, розовый как закат запах защекотал ноздри. Араик остановился, принюхался и с закрытыми глазами, чтобы ничто не отвлекало, побрел на запах. Странный аромат, звучащий громким резонансом запахам отчаяния и смерти, манил теплом и уютом. Мальчик наклонился. На земле валялся расколотый надвое глиняный сосуд. Его горло все еще запечатано, но из разлома выглядывали темно-коричневые палочки, по виду напоминающие скрученные листики сушеной кожи.

– Ròuguì, – девочка наконец-то открыла рот и произнесла первое, непонятное Араику слово.

– Что? Что ты сказала? – удивился он.

Она подняла с земли палочку, потерла ее между пальцами и подставила указательный под нос Араика.

– Ройгуи, – повторила она. Положила этот же пальчик себе на грудь, – Ах-сай¹⁰.

– А я – Араик. Наши имена похожи.

Он подобрал с земли обломки сосуда, бережно сложил половинки, осмотрелся – не валяются ли еще где волшебные палочки. Он нежно, как ребенка, донес амфору до арбы, аккуратно уложил благоухающее сокровище на дно, сверху посадил Ах-сай.

Подхватил оглобли и двуногой лошадкой потянул поклажу домой.

* * *

28/12/2023

Вчерашняя дегустация вин в грузинской винодельне Шуми оказалась той соломинкой, которая сломала спину верблюда. Ольга с трудом разлепила тяжелые веки. Казалось, все тело отекло, и даже кроссовки стали малы. Впереди два дня в Ереване – завершение тура по дорогам Великого Шелкового пути. Кажется, она переоценила свои силы, обрадовалась выздоровлению, а болезнь-то не хочет отпускать.

Ольга опустила тяжелые ноги на пол и подошла к окну. Повернула ручку запора, выглянула на улицу.

Полукружье здания Гранд-отеля элегантно обрамляло южную сторону небольшой площади. В середине ее стояла по-зимнему пустая чаша фонтана, а на северной стороне зеркальным отражением отеля высился такой же полукруглый дом. Стены его были увешаны афишами. «Кинотеатр или концертный зал», – догадалась Ольга.

На первом этаже явно было кафе. Из его глубины нежно тянуло запахами кофе и корицы.

«Не может быть! – Ольга шумно втянула носом холодный предновогодний воздух. – Свершилось! Вернулось!» Она метнулась в ванную комнату, на ходу срывая с себя пижаму.

Через десять минут молодая женщина сидела в уютной подкове плетеного кресла. Официант принес меню. Она даже не заглянула в него. Жестом показала размер чашки.

– Large coffee, – догадался официант.

– И то, что так сладко пахнет.

– Darch’in. По-армянски – корица. Такое же название у нашего кафе.

– Я не смотрела на вывеску. Шла, как собака, по следу запаха.

– У нас все блюда приготовлены с корицей. Это наш La spécialité la maison. Булочки, жаркое, запеченные яблоки. Но наше коронное блюдо – это хапама – фаршированная тыква. Наши считаются лучшими во всем Ереване. Уже в ноябре мы закрываем прием заказов.

– Мне и булочку, и яблоко, и тыкву. Несите все.

Он рассмеялся.

– Леди проголодалась.

– Не то слово.

Она смотрела в спину уходящего на кухню официанта. Опыт, полученный в бытность блогером, подсказал, что это не простой официант и даже не менеджер, а владелец заведения. То, как он, проходя мимо соседнего столика, поправил на нем приборы, приподнял бокал и осмотрел его на просвет – не остались ли пятна от моечной машины, – все выдавало в нем гордого хозяина.

Он быстро вернулся. Пока шел к ее столику, Ольга внимательно рассматривала лицо мужчины. Немолод. Седина чуть коснулась висков. Глаза спокойные, в углах морщинки – гусиные лапки. Женщины с ними борются, а мужчинам они придают зрелости. Терпкости. Как вчерашнее вино.

– Рецепт приготовления хапамы хранится в семье с конца семнадцатого века, когда мой прапрапрапредок Араик Галусян украл из разрушенного землетрясением караван-сарая амфору с корицей.

Ольга слегка вытянула шею в попытке рассмотреть на бейджике его имя.

– Араик? Вы тоже?

– У нас в семье, начиная с того, с первого, старшего сына называют Араиком.

– А если девочка родится? – улыбнулась Ольга.

– Тогда ее назовут в честь его жены и нашей первой прародительницы, китайской принцессы Ах-сай.

– Так уж и принцессы? – Ольга почти развеселилась.

– Да. Ее везли в том караване из Китая в Иран. Она должна была пополнить гарем Султан-Хусейна, сына шаха. Брак с китаянкой давал купцам из Поднебесной послабление ввозных налогов, а иранской стороне, соответственно, возможность снизить цены на импортные товары. Всем, так сказать, выгода.

– Ну, да… Девушку никто не спросил.

Араик аккуратно, не спеша, расставлял перед гостьей тарелки и плошки. Облачко пара, как легкий шарфик, обволакивало горло большой стеклянной кружки. Ольге вдруг захотелось узнать историю этой странной армяно-китайской семьи, и про бизнес, и про самого мужчину. Она украдкой взглянула на его пальцы. На правом безымянном кожа белела тонкой полоской. Обычно такой след оставляет долго не снимаемое обручальное кольцо. Он перехватил ее взгляд, потер палец левой рукой.

– След ушедшей любви. Моя жена умерла год назад от рака.

– Меня сея участь, слава богу, миновала. – Она с готовностью протянула ему руку, – Ольга, можно просто Оля. Присядьте со мной. Я в Ереване в турпоездке. Как раз по маршруту Шелкового пути. Думаю, ваш рассказ заменит самых лучших гидов.

– Конечно, – с готовностью согласился он, – с радостью покажу вам и Ереван, и окрестности. Можем на Севан съездить, – предложил он.

– А как же работа?

– Ай, Оля-джан! Для чего же мы детей рожаем? – лукаво улыбнулся он и крикнул вглубь кафе: – Араик-джан, выйди-ка к нам.

В дверном проеме служебного помещения появился высокий молодой человек. Он, как две капли воды, был похож на хозяина кафе.

– Познакомьтесь, мой старший. Тоже Араик и тоже будущий хозяин «Дарчин». Вы пока покушайте, а я проверю, что у нас на кухне происходит. Хочу познакомить вас с мамой и тетушками. Они сейчас готовят последние заказы. Хапама – это не просто сладкая фаршированная тыква, это еще и символ единства плодов труда прошедшего года и пожелания процветания в будущем. Вот почему хапама – обязательное блюдо новогоднего стола в каждой армянской семье. Пойдем, я вас познакомлю со своей, – он протянул ей руку.

«Не рановато ли с мамой знакомиться?» – подумала Ольга, но послушно, как девочка, вложила в протянутую руку свою ладонь. Ладонь была сухой и теплой.

Ей вдруг отчаянно захотелось держать его руку долго-долго. Не выпускать. Пусть будет рядом. Пусть ведет туда, где пахнет домом, большой дружной семьей и корицей.

Рецепт хапамы из тыквы (2 кг)

Ингредиенты

Рис – 300 г

Мед – 4 ст. ложки

Курага – 4 ст. ложки

Чернослив – 4 ст. ложки

Изюм – 4 ст. ложки

Масло сливочное или растительное – 100 г

Корица – 1 ст. ложка

Количество порций – 6

Подробнее см:

https://ya.ru/video/preview/4833907534031638531

Приготовление

У тыквы срезать верхнюю треть и с помощью ножа и острой ложки удалить всю мякоть с семенами так, чтобы остались стенки толщиной примерно 1,5 см.

Для начинки: Отварить рис (до полуготовности). Порубить и обжарить орехи. Изюм и остальные сухофрукты замочить в кипятке на 10 минут, затем откинуть на сито. Смешать все приготовленные ингредиенты + корица.

Смазать тыкву изнутри медом. В три приема наполнить тыкву начинкой, перекладывая слои кусочками масла и поливая медом.

Накрыть срезанной верхушкой, обмазать тыкву снаружи растительным маслом, плотно завернуть в фольгу, положить на противень и запекать в разогретой до 170 °С духовке до мягкости, примерно 2 часа.

Алексей Небыков.
ТИРОМАЛКА

Уходя, он обещал вернуться через пучину лет, чтобы вновь увести детей…

Надпись на доме гамельнского крысолова, 1284 год

– Сымай, говорю, подеяло с покойника, – шипели из-под распахнутого окна Николеньке, а тот хоть и нашел в себе стойкость перевалиться через оконник в мертвецкую, теперь вдруг заиндевел в недвижимости в глухоте приуснувшего дома.

Дед Михей околел два дня назад, и сегодня в последний раз надлежало ему ночевать под родными сводами. Близкие его утомились от поминальных приготовлений и потому не слышали ни шарканья оконной щеколды, ни стука ставень, ни скрипа половиц под неокрепшими ногами. А Николенька был бы теперь только рад, погибая от нерешительности, если бы обнажилась засада хозяевами и замутка не имела бы разрешения.

Ночь стояла святочная, дети села Погостова по привычаю собирались на посиделки, тогда-то и загорелись друзья-товарищи соображением жуткой постановки. Решили украсть саван покойника, окрутиться в него, набелиться известкою да явиться видом таким на побеседки. Долго спорили, не решались, ужастились, но затем сговорились: кому выпадет жребий – чур не робеть.

Не робеть надлежало теперь Николеньке. Он стоял в полупустой, не окрашенной светом комнате, где на крепком столе в самом центре лежал дед Михей. Тело его было покрыто саваном, и казалось, что нет ничего легче – стянуть одеяло и задать бегуна. Но зубы Николеньки неостановимо стучали, и, если бы не засиленное прежде слово, никакая забава, никакая хвальба в итоге не сдержали бы его благоразумную робость.

Но некуда было теперь деваться – прихватил погребальную одежу Николька у самых окостенелых дедовых колен, зашуршал ею вверх, оголяя помутнелое, совсем поусохшее тело, и сорвал наконец ткань и с головы упокойника. И открылось взгляду его ужасающее лицо старика. Казалось, рот Михея беззубо-раззявленный Николеньке скалится, глазницы прикрытые клокочут смоляными шайбами-впадинами, а уши лохматые шелыхаются в отсветах луны.

Опрокинулся навзничь Николенька, заелозил ногами к окну, вынырнул прочь в растворенный проем и припустил от дома, прижимая к груди саван.

Долго потом хохотали друзья-товарищи по дороге на встречу с деревенскими, вспоминая, как сильно сначала Николенька в мертвецкой куралежился, но затем достал все же крепости раздобыть саван.

Детвора тем временем уже собралась на колядки в заброшенной бане и обсказывала, пугая друг друга, кошмарные о неживых побасни… И вот посреди сказа о пробудившемся мертвяке, о явлении его для истребования душегуба себе на расправу за честь, за совесть, за жизни загубленные – послышались вдруг за окном на скрипучем снегу шаги. Дети вмиг поутихли: девочки жались к парням, а те и сами рады были к теплу поприпасть, крутили головы, не зная, что делать. Самый храбрый среди детей, Тимофей, решил было поглядеть в небольшие окна-бойницы, как вдруг мелькнула под ними неспешная тень, распахнулась дверь предбанника, влетел с жутким визгом в баню черный кот, а за ним с морозным туманом просочилась внутрь фигура в жутко-белом саване.

О́бмерла враз детвора, позабывала дыхание, а когда вдруг явившееся нечто воздело вперед и руки, – позакричала, позавскакивала, позапрыгала. Рванулась толпой сперва было к окнам бани, а затем и мимо покойника, превозмогая страхи и жуть оказаться застигнутым.

Больше всего в кутерьме досталось двенадцатилетней Малке. Невесомая, хрупкая, ладная, проявляя характер, она старалась сперва пробиться через толпу, прихватиться за кого-нибудь, кто многим сильнее, чтобы вынестись на его руках, но вместо того различила сперва тычок грубый, жесткий в ключицу, затем пинок от кого-то высокого мосластым коленом под самую лопатку, ну а следом развернула ее перепуганная детвора и припечатала лбом о занозливый крепкий дверной косяк. Покачнуло Малку, от удара попятило, и осела она, поутратив чувства от дурноты, духоты и жасти.

В полусне слышался Малке заливистый смех, разговоры веселые и казалось, кто-то подтаскивает ее, подсаживает, умещает, но потом беседы шутейные прекратились, завязался спор, пробудивший и Малку к сознанию и мучительной головной боли.

– Ты сымал, ты и ворочай! – отбивались от приступившего с обидой Николеньки парни.

– Договор был и наше дружество! – причитал, выпрашивая, Николенька. – Как туда одному! До сих пор рожа его знобливая пронимает до трепета! До окошка только меня, ребя, чтобы на глазах был, на голосе, али что. А там я сам. Враз или отказ, а?..

Но никто за Николеньку не вступился, никто не пожелал под остывшей луной к незахороненному идти.

В этот миг и пробудилась окончательно Малка. Распознала забаву, разъярепела и, замыслив расправу гневную, обругала ребят, загрозила Николеньке за обиду на лбу набитую и, громко хлопнув дверью, зачастила по снегу домой, бормоча и расточая про себя поношения.

Подбегая к отецкому дому на краю села, различила в дали потемнелого леса огни. Малка и прежде примечала их проявление, цеплялась взглядом не в первый раз. Но все как-то не до того было, не до отрыва от дел ежебудных. Не до огней было и в эту ночь – надуманное ею не терпело промедления, потому и промелькнула она в комнату, не расточая себя на другие вокруг дела.

– Сымаю крест и пояс. Отпускаю в космах узлы. Сахарного петушка за губу, – заговаривала Малка положенные ворожбе обряды, избавляя себя от охранений, расплетая волосы, запасаясь и меной на случай выкупа себя у духов, чтобы в незадавшемся случае было чем отбрасываться за свою жизнь.

Такого, правда, с Малкой прежде не случалось, чтобы крыса ее, Боянка, не сглодала предлагаемый кусок тироса, сыра по-нашему, но бабка-ведунья, выдыхая из себя последнюю жизнь, строго-настрого наказывала, передавая внучке свирепый дар, об о́ткупе не забывать.

Заскрипели половицы пола, и явился на свет тусклой лампы в руках Малки целый подпол сыров – отличных размеров, узоров и степени разложения. Куски тироса лежали поодаль друг от друга, и каждый пропорот был зуботычкой с закрепленной на конце запиской. Вписаны в записки были и папа, и мама, и сестрица Френечка, и ребята деревенские, и товарка из магазина, и много кто еще из сопредельных Погостову мест.

Созревали сыры втайне от близких Малки по старинным бабкиным рецептам и помогали справляться с теснителями, предугадывать выбор, чувствовать стержень жизни и ни за что не бояться.

Решила Малка теперь завязать негодяя Николеньку по-крупному, не с большого зла, а скорее по неосознанной какой-то одержимости. Забухтела что-то шипящее себе под нос, потирая шишку на лбу, застучала в стену безокую кулачками-костяшками, и послышалось в тишине под луной неспешное копошение да шарканье.

За кроватью, в неприметном углу хоронилась прикрытая рогожей аккуратная скважина. Ткань, застилающая выход из проеденной когда-то прежде глубины, завозилась, задвигалась и наконец откинулась, проявив в подземном мраке светящиеся в темноте красные суетливые глаза. Затем из затеми показалось крупное тело черной тяжелой крысы, сотрясаемое беспокойным дыханием. Передние лапы, так похожие на ладони людей, примеряли крючковатыми, когтистыми пальцами на ощупь половицы на пути, а затем вдруг поднялись в воздух и сомкнулись в замок, замерев в ожидании угощения.

Крыса опиралась на толстый, густо покрытый волосками хвост, а вибриссы ее суетливо взбивали воздух, распознавая запах еды и предупреждая любую опасность.

Это была Боянка, доставшаяся Малке от бабки-ведуньи Хмары. Боянка не могла уже более исполнять спорые в движении рывки и прыжки высокие, но по-прежнему была такой же опасной, не столько способностью укусом причинять человеку неизлечимую болезнь, загнивающую заживо, прорастающую в жертве желваками и нарывами, сколько способностями своими хтоническими, расточаемыми по воле хозяйки Малки.

Так и теперь подцепила Малка кусок чеддера, высвободила зуботычину с именем Николеньки и пустила скакать тирос по полу до самой до выеденной скважины, где застыла крыса.

Заприметив большой, нераздельный кусок, не прежние небольшие отломы, Боянка замешкалась, застоялась, точно давая Малке миг проявить нерешительность. Но Малка отважилась наверняка и лишь думала теперь об обидчике, потирая кулачком зудящую шишку. Тогда Боянка подцепила сыр своими хваткими пальчиками, прихватила желтыми зубками и уволокла в туннель, где в закутке между крепким домом и подпирающей его амбарной стеной располагалось ее подземелье.

Поутихнув чувства свои и негодования, Малка не скоро, но провалилась в сон, а утром еще спросонок расслышала вдруг пробегающей сестры Френечки крик в окно:

– Николеньки нема, не ночлегал дома! Сбегай к забросу… – не расслышала Малка до конца призывы сестры, вмиг пробудившись сознанием вины своего поступления.

* * *

– Говорил я вам, ребя, что Михей – колдун. Сунемся – завернет головы на затылок, будем следы счатать! А вы дразнились! А теперь Николька канул.

– Да не он это, а Банник, – подхватил разговор Тимофей. – Я еще когда в окно заглядывал, чувствовал, будто баня вся скрыпит. Не любит мохнатый забав пропокойных, не нравится то ему, против евойных правил. Николька поди, как саван отнес, вернулся за вами. А вы-то уж дома сопели. Вот и заволок Банник его за полог да заколупал… Когти-то у него… – и Тимофей растянул руки в стороны, сообщая деревенским меру когтей страшного славянского духа.

Но не покойники и не домовые случили ненастное с Николенькой. Близкий надумал, настращал беду. Знала такое про себя Малка и сама не могла поверить, как отвратилась от добра, оказавшись враз злодейкою.

Забросом в деревне звали стоявший поодаль от дороги и основной гряды деревенских построек дом. Теперь он стоял полуразрушен, крышу его посносило временем, стены сточила непогода, пол, провалившись, врос в землю. Ночью сюда редкий отваживался забрести гость, а днем ребята часто собирались на сходки – взрослых нет, да и дорога мимо идет.

Всего год назад здесь еще в нелюдимости жила бабка Хмара – родная Малкина кровь. То ли звали ее так, то ли прозванье за скверный нрав надумали, Малка в том так и не разобралась, даже когда сама стала хранителем родового секрета…

Была Хмара и неприветлива, и неговорлива. С родителями Малки общалась редко, но внучек, как оказалось, любила, а Малку, младшую свою, так и совсем решила оберегать.

Деревенские дети прежде часто собирались на кладбище, любили ходить под луной среди устий жизни и стращать друг друга привычными замогильными историями. Часто они пугали друг друга старухой Хмарой. Так было и в тот первый знакомства Малки с Хмарой день.

Тимофей признавался, будто слышал, что Хмара способна заговаривать кровь, не только живую, но и стылую, подчиняя и нечисть себе на службу, знала про всех и про все – что сбудется, что сотворилось и что задумано. Николенька сообщал, что однажды проходившие мимо деревни путники усмехнулись, повстречав Хмару, а она в ответ руки крестом на груди сложила и долго о чем-то своем бормотала на месте, да все в землю сплевывала, недобро провожая их тяжелым взглядом. Нашли грибники путников этих в лесу через три дня, точнее вещи повстречали поразбросанные, а людей – нет, так, говорят, и посгинули.

И много еще у ребят историй неясных про Хмару было припасено, начали они уже и над Малкой насмешничать, мол, глаза у тебя в ночи как у ведьмы сияют, плещутся – поди и заметливость впотьмах лучше, чем днем… Но тут вдруг разнесся эхом могильным неспешный шорох и ворчание шипящее. Затем пробудился какой-то хруст и скрежет, казалось, кость кто-то среди могил глодает-грызет. И вот большой серый валун, у которого приостановились для бесед ребята, заершился, зашевелился и, возбухая ввысь, обернулся к детям старухой Хмарой.

Вся в земле, в паутине, в руках лопата, волосы, всклокоченные до самого пояса, желтые кошачьи глаза углями горят, побрякушки и бляхи железные, понавешанные на платье, разнообразные – противно позвякивают. Как голосом своим, не отличимым от скрипа дверных петель, захрепетала Хмара, так детвора позавскакивала да позаразбежалась.

– Куда?! Кимарики! Заговорю сей час, хто хворым станется, хто тусклым загниет, хто бранной руганью больбу себе зазывает, силы защитные истончает!

И трепетали дети этих как раз наговоров Хмары больше, чем дел ее непонятных на кладбище – то ли копала, то ли прикапывала, – главное, слово сглазное в свой адрес не расслышать.

Метнулась было за ребятами и Малка, да, отступая назад, провалилась по колено в яму примогильную, от времени поосыпавшуюся, да застряла от ужаса, вырывая ногу против препятствия, хотя неспешно легко бы могла его обойти, не царапая кожу в кровь, не собирая раны и ссадины.

– Обожди, не рви, – недовольно проскрипела Хмара и склонилась на коленях к Малкиной ноге.

«Закусает до издоха, загрызет посередь упокоенных», – убеждала себя Малка, зажмурившись от ужаса, пока Хмара длинными своими, костлявыми руками вызволяла ногу из ямы.

– Заживится, затянется. Однако надо отварный намазать свет. Идем, мелкота. Не хошь? Заговорю!.. – и Малка, не имея решимости противиться, увлеклась бабкой своей родной в стены обходимого прежде стороной дома, ставшего затем на долгие дни самым милым в деревне приютом.

В тепле речей Хмары, в мягкости ее прикосновений, в вязанном особливо для внучки кардигане, в иван-чае, заваренном с сушеными ягодами, медом и яблоками, находила Малка больше приветливости и внимания, чем в быстротечных разговорах на ночь с безызбывно уставшими родителями и в пустяковом вредительстве Френечки, ревновавшей младшую сестру с самого детства.

В тот первый знакомства день обработала Хмара раны и ссадины Малки, поснимала с одежды репей и, усадив внучку в мягкое кресло, пошла и себя приводить в порядок, явившись на глаза уютной и опрятной старушкой, поснимавшей с себя побрякушки странные, расчесавшей в широкую косу волосы, набелившей и руки до чистоты…

Обстановка у Хмары в доме в общем была современной, хотя выделялась сложенной в самом углу дома по-старинному, без смазки, каменкой. Печь в наши дни Хмара уже не использовала, но засмоленные стены хранили свидетельства прежних дней, когда топили ее по-черному, а солнечные лучи проникали в дом, сочетаясь с дымом, точно копченые. У печи стояла та самая кладбищенская лопата, с которой деревенские встретили Хмару под луной, а еще на полу стелилась небольшая изгрызенная со всех сторон рогожа.

– Чяго смиряешься? Не стои́шь за сябя! – прервала размышления Малки проявившаяся из уборной комнаты Хмара. – У меня в твои годы могли враз охрометь, али чяго похуже… – и ведунья хитро заблестела глазом, застучала посудою, зашуршала мешочками и туесками, и явились на тусклый лампадний свет сухофрукты, варенья разные и целая россыпь сахарных петушков, которых затем и сама научилась варить Малка.

– Не надо никого хрометь. Ребята годные у нас. Да, забавники. А и ты, бабушка, кажись престранная. Переплетни знашь каки про тебя? А ты вона! Не жастная совсем. Зачто так дико себя ведешь, одеваешься, нелюдима?..

– Для острастки, для охранения… Не люблю людей… – и, увидев испуг на лице Малки, добавила Хмара: – Но той не про тябя. Ты моя кровь, мой сглаз. И мое к тебе буде всегда жалейское внимание. Лопай скорее, – и Хмара толкнула внучку в плечо, чтобы та приступала к угощениям.

– А с мамой моей почему поразладились?..

– Сама она… сама… Сперва, конечно, и я все не могла простить дочери заурядный выбор… Когда кругом силы стихийные, непознанные, дикая мощь, густота. Был ведь у матери твоей, Малка, ведуньин дар, да растеряла она его, утопив в делах семейных. Ну а потом и сама она стала меня обегать… Село, вишь, наше торговое же испокон было. Не просто так Погостово, значит Соборище торговое, прозывалось. Завсе тута торговали сыром, творогом и всяким подсобным. Это теперь позабывали ремесло, а давеча не только торговали, но и нагадывали: за кого замуж девка пойдет, в кого влюбится себе на счастье, а в кого – на погибель. Сыр, вишь, не просто так сворачивается, свертывается – по его узорам, дырам и плесени о жизни можно читать…

– Так то же и ничего неправедного в том, отчего мамка-то?..

– Вишь ли, люди кругом в основном середняки, а бабка твоя Хмара силой наделена. Урожай-то ведь не только на то, что произрастает в земле случается, но и на наши людские особенности. У нее, у натуры, знашь какая мощь! Заталанить может. А тому, кто поперек устройства надумает чего, али разумом своим, али характером, замыслит нравничать, отделяться, порчи свои внутренние станет на свет вызволять, наоборот, натура враз от себя избавит. В зависимости мы все, в едином потоке… Так вот, мне-то больше других силы досталось. Могла и дурного человека различить, предупредить болезного, чтобы пооберегся, а душевной хворью томимого, чтобы не надумывал недоброе. Особо искусно вызревал у меня и сыр, да творог сладкий собирался до восхищения. Но не торговала энтим я в товарных рядах, а использовала для разговора с силами верными, разъясняя приходящим и судьбу, и всякое разное…

И рассказала тогда Малке Хмара, как являлись к ней люди, робко, тихо стучались в двери по ночам, как уходили с решением и надеждой, благодарили, кланялись, но за глаза стали бояться и привирать. Мол, заодно старуха с бесами, исполняет злые гадания, мелет в сыр и кости, сообщается с упокойниками… Напужалась было Малка тут, вспомнила недавнюю на кладбище встречу, лопату, притуленную недалеко у печи, но Хмара так ласково на нее посмотрела, что вмиг страхи отринулись. А бабка все продолжала, что, мол, так и мать раньше, когда недорослой была, – все принимала с увлечением, а как созрела, смужилась, – стала стороной…

– Давно все это было, теперь уж не прибегаю… Одна Боянка сзывает в памяти те времена. Иди познакомлю…

И застучала Хмара по стене костяшками, зашептала наговоры точно змея, закрутилась на пятках в разные стороны, и повылезла из-за печи на рогожу крыса Боянка.

Случилось Хмаре с рождения стать сил природных хранительницей, дававших ей и жизненной крепи, и способности заглядывать в неизведанное. Науке сподобили предки – потомственные ведуны, что в свой час переняли искусство от старших сородичей, и так из колена в колено по девичьей линии – до тех пор, пока след и известия не затерялись в позабытой теперь летоистории.

Боянку же приютила Хмара в один из торговых дней, когда на крыс расположенного недалеко от деревни Погостово города объявили смертный лов. Случилась в городе нехорошая болезнь, грызунов посчитали заносчиками. И пошла на них охота – ловушки лютые, приманки и отравы отменные. Завезли и котов, и терьеров наученных в большом количестве. Пригласили и крысоловов умелых.

Был среди них один пооткрывший причину грызунов множения. Мол, человек в беде повинен сам: все замусоривает кругом, не вычищает стоки, запруживает подвалы и амбары, содержит в гниении помойки и тюрьмы, закономерит и голод, и войны, и бедствия. Но не одумались горожане, не послушали его, лишь поизбили и прогнали прочь.

Случилось в те дни оказаться Хмаре в городе, и следуя по его тесным улицам через крысиной резни гул, завернула она на истошный писк в один из глухих проулков и увидела Боянку, бьющуюся от безысходности с тремя терьерами, выдравшую уже одной собаке глаз, израненную, но не уступающую схватке за последние жизни мгновения. Отбила Хмара у собак Боянку, укрыла в платье, унесла из города и с тех пор живет с крысой вдвоем.

И благословила натура союз этот, наделила Боянку силой жизни тягучей. Пережила она не одно свое поколение, а еще выучилась загаданное хозяйкой исполнять.

– Твари эти, Малка, – не только болезни и разрушение, они есть знаки природной выручки, свободы, мудрости. А Боянка моя так и вовсе особенная, крысы-то живут всего несколько лет, а она позабыла о времени, породнилась с тех дней с моей судьбой, а после и тебе будет охранительницей.

Так и простились Малка с Хмарой в тот знакомства день, и часто затем забегала внучка к бабке по всякому важно-неважному.

Поисбылись годы, стала Малка встречать одиннадцатую весну, распалялся круг високосный, безудачливый. И пошел вдруг посреди лета жаркого неостановимый дождь. Шесть дней заливал, а на седьмой утихнул. Не ходила в ненастные дни к Хмаре Малка, а здесь с первыми лучами и заторопилась.

А Хмара при смерти лежит, на остатнем дыхании, Малку дожидается. Целый день лишь чуть говорила с внучкой, будто силы копила, укажет на что-то пальцем кривым своим: мол, подай, принеси, переставь, припрячь, приоткрой, – и отвернется в молчании к стенке. А вечером на самом уже забегающем солнце присела на постель Хмара, шушукнула Малку и говорит:

– Ты, мелкота, слухай теперь внимательно. В дела взрослых не втягивайся, они души сгубленные, не выпутать их, не помочь. Токмо если кто из самых твоих поблизких. А так весь пользуй дар токмо для себя и жди, когда сердце твое натуре отзовется – путь распознает, дело разбередит. Никого не суди, но за обиду умей сквитаться. Иначе за тебя иной дело твое станет решать. Ведь так и положено устроением – кому страсти, тому и жасти, – и Хмара приобняла ничего не понимающую внучку, принакрыла голову ее ладонями, забурлив шепотом вязким, неясным.

Свет в доме Хмары закачался, замигал вспышками, в странную глухоту погрузилась враз Малка, а затем зазвенел ветра свист, повышибал посуду со столов в доме, посваливал горшки, побрякушки, закладки с подоконников, стукнулась дребезжа об пол приставленная к каменке лопата, и опрокинулась на подушки Хмара, а Малка застыла, не понимая случившегося преобразия, прошедшего через нее от самых соков земли до горнего неба.

– Бааа, что это было!.. Что соизошло!..

– Не жастись, мелкота, сила теперь в тебе немеряна! Я сей час стану увядать, на глазах. Слухай, не пребивай! Книгу вишь, укрытую тканью на столе! Там все средства про наши родовые гадания, про сорта сыров, творогов, про рецепты на случаи всякие. Я многому тебя в эти годы обучила, сей раз только засилить тебе осталось. Стой за себя в любом сположении, не бойся, но сама першая не вреди – все взращается, все мы в одном колесе.

В этот момент крыса Боянка забралась перепуганная на грудки хозяйки, суетливо стала вращать головой, содрогая себя дыханием.

– Боянку к себе прибери. Опусти на землю рядом с домом, она сама пристанище отыщет, прогрызет к тебе в комнату лаз, и будешь выстукивать ее костяшками, как я учила, в дни обрядные. Иди теперь, упокоеваться стану, – насовсем попрощалась уже Хмара. – Матери станешь про меня сказывать, передай, что я за все ее простила и жалела о нашей размолвке каждый день. Иди обойму тебя и брысь из дома, мелкота моя ненаглядная…

Хмару схоронили на третий день, Боянка поселилась в запустелом амбаре позади Малкиного дома, а сама девочка с тех пор начала приколдовывать.

Обряд ее складывался так. В устроенном в подполе тайнике хранился укрытый Малкой со стола или купленный в магазине сыр разных сортов и размеров. Каждому куску, отличному один от другого, назначалось имя знакомого человека, и хранились сыры, вызревали в покое до наступления обиды или другого до Малки неуважения. Кто злословил ее, вредительствовал, вмиг получал расплату. Кругом думали, будто сама доля вступается за Малку, а потому нет-нет да и стали относиться к ней с опаскою и приютом. Ведь мало-помалу нашлись как сопоставить прошествия да случайности.

Пес, напугавший Малку однажды, на следующий день охромел, угодив, играясь, в яму. Дразнившие в голос заезжие из города мальчишки напоролись босыми ногами на битое на дне водоема стекло и поразъехались по домам перевязанные. Дед Михей, накричавший как-то раз на ребят, три дня извивался грыжею, а товарка Рина поскользнулась и вывихнула ногу, нагрубив как-то пришедшим за мороженым детям. Много чего еще случалось, но ничего прежде такого непоправимого. Но то и скармливала Малка Боянке всегда от заговоренных кусков по малому отщипу, а не целому, как случилось с Николенькой в этот раз…

Малка в ворожбе, от Хмары доставшейся, и раньше не сомневалась, да только теперь различила ее силу погибельную.

– Како мне дело, зазнобят меня куры али нет, если же я их люблю есть, – говорила Хмара о силе своей и способностях, чтобы внучка не сомневалась и справляла дело без нерешительности.

В угрызеньях и холоде проходила Малка дотемна по окраинам деревни, вспоминала все с ужасом наказы бабки, что если целиком заглотит Боянка кусок завороженный, то ходу обратного уж не будет и свороченного не вернешь. Да все же решилась пролистать сызнова затворную книгу, вдруг сыщется что-то, чего не различила, недовыглядела…

Вернулась Малка домой, проводив закат, встретили ее растревоженные дома родители, стали расспрашивать про Френечку, где сама была, почему долго так сей час гуляла. Думала Малка сознаться в наговоре и в своей беде, посоветоваться, позаручаться. А случилось, что Френечки дома не было до сих пор, как ушла с утра на заброшку, так и не возвернулась. Не до Малки стало перепуганным родителям, собирались на поиски, по деревенским в розыск.

Закутилась Малка в комнату свою, стала поднимать половицы. Николенькин сыр был изъеден целиком вчера, лишь позеленевшая валялась в подполе зуботычина теперь с его именем. А до Николеньки стравливала Малка Боянке Френечкин кусок, небольшой, – за обиду, за добро сестре преднаказанное. Нагадала Малка Френечке не встречаться с женихом из соседней деревни, проявила, что неверный он, позабывчивый, окромя того и сутулый. А Френечка, счастья не зная, заругала Малку, запозорила… Тогда и стравила кусочек тироса Малка Боянке… Но думала, попривычно, не страшное, ничего случится – поотравится, проостынет, и все. А тут гляди и с малого куска в незнание. А кровь своего, право, не шутка. Думай – не думай, а выручай.

Стала ручками своими Малка елозить в подполе и высвободила на свет книгу дремучую, сыпучую, заметами на всех страницах исписанную. Всю ночь читала-выгадывала и распознала, что, коли насытится совесть, нажалится, дабы обернуть все вспять, можно опробовать средство одно: достать сыру того же сорта и размера, истопить целиком на огне до прижарок, до гари, наговорить покаянные слова, дабы с дымом ушло вредительство. А коли и то не поможет, единое станется средство – расплатиться жизнью животины, в ворожбу замешанной… силы уж тогда изойдут насовсем и несвет рассеется.

Испугалась Малка такого разрешения. Нет, не можно, не должно задушегубить Боянку милую, безропотно, беззаветно отдавшуюся служению…

И уверилась девочка с утра разрешить все малыми средствами и позабылась на пару часов до истечения оставшегося предрассветного времени.

* * *

Утром Малка споро влетела в магазин.

– Рина, Рина! Скажите, где у вас тот красный чеддер? Завозили две недели назад…

Но нужного сыра в магазине не оказалось, не было и иных не занятых в ворожбе Малкой сортов, и что оставалось теперь делать, девочка не представляла.

Захлебываясь от досады и неприключения, вышла от товарки Малка и села тут же на окаймляющий магазин оледеневший бордюр, расклеилась как-то враз, заплакала. Ветер хлестал ее волосы, засыпал лицо колкими мелкими снежинками, оголенные ладошки, спасающие ясного солнца лучи, вдруг накрыла какая-то тень, загородив от тепла и света.

Перед Малкой стоял долговязый, крепкий, приветливо смотрящий на нее человек в пестрой, создающей ясное настроение одежде. Он был похож на охотника, только странного охотника, будто ненастоящего, а принаряженного. На ногах его были темно-серые высокие угги, в которых прятались хмуро-синие гетры, надетые поверх бежевых штанов, украшенных расписным узорным поясом. Скандинавского фасона куртка в разноцветных причудливых узорах, длинная, до колен, была расстегнута, под ней скрывался буро-зеленый шерстяной жилет на застежках, а на шее был повязан коричневый шарф. На голове его была бордовая, гусеницей, шапка, похожая на рыболовный силок. Незнакомец дружелюбно улыбался и через мгновение предложил:

– Я слышал, ты ищешь особый янтарный чеддер? Не плачь, у меня как раз есть целый для тебя кусок, – и он протянул, вытащив из-за пазухи, тот самый, нужный Малке, кусок сыра – похожего цвета, должной упругости.

И только Малка коснулась куска, что-то вдруг в голове ее зазвучало, засвиристело, заплакало. Казалось, неразличимо где, но в то же время и повсюду, льются звуки уличной флейты, звуки неясные, но такие завораживающие, зазывающие. И Малка, сама не заметила, как вдруг приподнялась и оставила пределы магазина, дошла до границ деревни и отправилась в чащу леса вместе с пестрым незнакомцем, не имея сил противиться, не желая возражать.

Они шли мимо дороги, мимо знакомого поля, вошли в лес, уходя от деревни все глубже и глубже, а деревья, привычно мрачные и нелюдимые, встречали в этот раз Малку приветливо, расступались, расслаивались, давая ножкам ее спокойно идти, убирая всякий неприятный взгляду сор и препятствия. Незнакомец, чужой человек в пестрой одежде, глазами счастился, подмигивал Малке, будто рассказывал занимательную историю. А Малка все шла и не думала, что огни, светящиеся впереди, виделись ей в чаще и прежде…

Когда Малка пробудилась от морока, она обнаружила себя на краю широкой ямы. Перед ней было не стихийно обвалившееся заглубление, а подготовленный умелыми руками глубокий погреб, задуманный для долгого обращения. Погреб имел крепкую глухую, укрытую мхом крышку с отверстиями для воздуха, утепленные стены и пол, подушки и одеяла, светильники, чадящие маслом, а еще игрушки, разбросанные внутри. Прятал погреб и детей, напоенных внутренней какой-то безмятежностью, среди них различила Малка Николеньку и сестру свою Френечку.

– Полезай в землю, душа моя, широкую, просторную, всяк принимающую, – предложил Малке незнакомец спуститься по небольшим ступеням, а дети, глядящие как мальки в неводе, головками послушно в такт голосу пестрого незнакомца закивали. – Легко впустит тебя к себе земля, покроет собой, точно приютной шерстью, не бойся, не задумывай, – тихо продолжал незнакомец, глаза его вмиг стали красны, как угли, и в воздухе вновь зазвучали знакомые переливы.

В этот момент сильно-сильно Малка зажмурилась, сознавая приступы охватывающего ее непротивления, представила себя дома, в комнате, – вот они заветные половицы, а здесь тяжелая кровать, там позади нее пробирается по лазу Боянка, пробирается в любой час и в любой день, и, примостившись на колени, стала Малка стучать по доскам лестницы, нашептывая под нос привычные заклинания, призывая подругу к себе на помощь.

– Как? Противится? Когда музыкант пособрал поотсталых, не дабы плодить зло, а во имя пагубы в душах взрослых искоренения, – с интересом произнес пестрый незнакомец и, развернув к себе Малку, только невесомо коснулся ее живота раскрытой ладонью, но от этого легкого прикосновения скрутило с такой жуткой силой живот девочке, что ноги ее подкосились и рухнула она в яму, испытывая несносимую боль.

Последнее, что видела до потери сознания Малка, – замельтешившую над ямой тень, а еще будто силуэт отца, напомнившего вновь о доме своим движением.

* * *

Малка очнулась на следующий день. Оглядела знакомые стены, наобнималась с сестрой, нажалелась с матерью, приворошила Боянку…

Зло поотстало. Хотя не случись этой негаданной папиной приметливости, преследования незнакомца в лесу, уведшего Малку, сшибки на краю ямы, порезанного до глубины живота, из-за чего папа теперь в больнице, а еще внезапно пробудившихся от морока детских криков, – не сбежал бы тогда, пожалуй, пестрый незнакомец и не знамо, где бы теснились теперь деревенские дети.

Нагулявшись в тот самый пробуждения день, Малка сидела дома в закатном угасающего дня солнце и все шептала Боянке, нашептывала:

– Ты прости меня, милая, я же и впрямь было уже задумала тебя извести… от безысхода, отчаяния. А ты всегда была заступницей, моей жалейкой. И в лесу меня услышала и отца навела. Ведь тоже ты?.. Не скажешь, а я-то ведаю… Но осталось у нас с тобою дело незарешенное. Составим его и оборвем со стихией связь, пущай натура сама разрешает… – и достала Малка предмет с кулачок, укутанный в бумагу, развернула сыра кусок, нашептала в него, наговорила и целиком Боянке бросила. – Никаких теперя поотсталых, никаких боле утерянных…

Гульнара Василевская. ИРАНСКИЙ СНЕГ

Влюбленный! Гнет соперника суров,

Извечный спутник страсти – боль обид.

Искатель клада – как бы змеелов:

Всегда есть змеи там, где клад зарыт.

В садах печальны стоны соловьев:

Нет розы, что шипом не уязвит.

Хафиз Ширази

– Додо, видишь, молодой человек грустит! Давай погадаем ему! – услышал Александр, когда протискивался через толпу людей, гуляющих в пятничный вечер у входа в гробницу персидского поэта.

Обернувшись, он увидел улыбающегося иранца с зеленым попугаем, сидящем на его руке.

– Всего пять туманов, и Додо вытащит вам изречение великого Хафиза.

Александр протянул деньги. Иранец наклонился и что-то шепнул птице. Додо тотчас же опустил клюв в коробочку, плотно набитую бумажками, и достал сложенный листок розового цвета.

– Да хранит вас Аллах, – откланялся гадальщик, и Александр погрузился в витиеватые строчки.

Фарси он знал в совершенстве. В детстве Саша сражался с воображаемыми греками пластмассовым мечом, весь вымазанный гуашевыми красками, которыми мама раскрасила собственноручно изготовленные из картона шлем и щит. Влюбленный в легендарных персов, он вырезал фигурки воинов и двигал целыми армиями. Конечно же, он был великим Дарием, бился с войском своего знаменитого тезки¹¹, раз за разом спасая прекрасный Персеполь.

Окончив школу, Александр долго не думал – поступил на истфак. И пошла насыщенная экспедициями и научными исследованиями жизнь. Как только появилась возможность, он прилетел в Тегеран на научную конференцию. Раньше на целую неделю, чтобы отправиться путешествовать по стране.

Твое лицо передо мной, о мой цветок!
Ты пахнешь розовой водой, о мой цветок!

Молодой человек пожал плечами, сунул бумажку с предсказанием в карман и вошел в сад. Ночь тихо ложилась на темнеющие вдали горы, оседала на хвое сосен и растворялась в свете фонарей, окружавших мраморную беседку на высоких колоннах. Внутри нее, в саркофаге из прозрачного яздинского оникса, покоился прославленный ширазец.

Воздух пах нежно, уже начинали распускаться незнакомые белые цветы, хотя стоял февраль и по ночам было холодно. Пел высокий мужской голос. Парочки прогуливались по саду и фотографировались. На небе тихонько проявлялись звезды, засеребрился краешек луны.

Скрестив руки на груди и опершись головой о колонну, стоял безутешно влюбленный юноша.

* * *

Следующим утром Александр был в мавзолее Шах-Черах. Ему удалось оторваться от сопровождающего – в этой усыпальнице их приставляли к каждому иностранцу – и двинуться в самостоятельное исследование. Он уже развязывал шнурки кроссовок, присев на ковре, готовясь разуться перед входом в мавзолей, как его лица что-то легонько коснулось. Как птица пролетела и задела его своим крылом. Александр поднял голову и увидел удалявшуюся девушку.

Черная шелковая ткань чадора струилась в воздухе, оставляя за собой запах роз. Зеркальная мозаика дробила и заново собирала изображение, перетекая волной по стенам, чтобы потом снова разбиться на кусочки. Только на миг он встретился с удивленным взглядом больших глаз, прежде чем его настиг сопровождающий. Оказалось, что Александр забрел на женскую половину.

Он снова нашел ее в мечети Насир оль-Мольк и сразу узнал по тому, как легко она двигалась, как повернула голову, опять, как в первый раз, оглядываясь на потревоживший ее взгляд. Она как будто тоже его узнала. Солнечные лучи, пройдя через мозаичные окна, заливали радостными красками пространство под сводами. Сердце, бившееся ровно, расстроилось с привычным, прежде не замечаемым ритмом и сказало «тук». И мир замер.

Александр очнулся на улице. Он не помнил, как выскочил вслед за ней во двор, куда она пошла в сопровождении мужчины. Иранец сурово отчитал ее, посадил в машину и увез. Номер автомобиля Александр запомнил.

* * *

Промаявшись полночи, утром молодой человек уехал в Язд. Он без устали бродил по старому городу, подставляя свое лицо солнцу, оттаивал после бесконечной русской зимы, измучившей, обнажившей его одиночество в гулкой тишине университетского читального зала.

К закату Александр забрался на террасу кафе, пил кофе, смотрел на потухающие горы. Он успел забыть про двойную встречу и просто был рад всему, что с ним происходило. Через какое-то время на крышу кофейни высыпало целое семейство. Среди них был вчерашний мужчина, который увез девушку. Ее с ними не было.

Компания весело и шумно расселась за большим столом. Вчерашний иранец – его звали Хусейн – непрерывно шутил, а все покатывались от хохота. Потом он играл с сынишкой, который мгновенно уснул у него на руках, как только погасло солнце.

Зачем-то Александр пошел вслед за ними и довел их до самого дома. Он сам не понимал, чего хотел. Он успел обратно и расспросил о Хусейне хозяина кофейни, пока тот закрывал ворота. У Хусейна нет жены. О какой девушке расспрашивает друг из России?

И все же он опоздал. Иранец уехал раньше, чем он добрался утром до его дома. Соседи сказали, что Хусейн уехал один. Куда? Не знают.

* * *

Следуя своему маршруту, Александр очутился в Мейбоде. Здесь столько лет его ждала старая крепость Нарин. Счастливый, он бродил между ее оплывших от дождей и времени глиняных стен, наклоняясь под низкими арками, чтобы попасть в заветные потаенные комнаты, когда-то полные жизни, а теперь пустые. С высоты в бойницы он смотрел на новый город, текущий внизу с дорогами-артериями, вдоль которых висели портреты героев войны¹². Как-то незаметно стало тянуть в груди, возникло маленькое беспокойство, которое росло, росло и, наконец, почти рывком подняло его с северной стены, где он присел у сохранившегося очага, и повело к южным воротам, где он, еще не доверяя своему радостному предчувствию, увидел ту самую девушку. Уже в обычной одежде и платке, без чадора.

Ее зовут Джейран и она учится на историческом факультете в Тегеранском университете. Да, она очень любит историю. Как и он. Больше всего ей нравится эпоха Ахеменидов. Как и ему. Она приехала сюда, чтобы напитаться атмосферой этого места и пофотографировать. Она пишет по Мейбоду курсовую работу. А что в Иране делает Эскандар? Она так мило произносила его имя на иранский манер. Джейран хочет кофе? Здесь есть чудесная кофейня во дворе Голубиной башни. Как, Эскандар не знает про Голубиную башню?

Они взбирались по винтовой лестнице. Она тихонько засмеялась, когда, вынырнув на втором ярусе к световому колодцу, он охнул от чудной геометрии внутренних стен, как соты плотно размеченных крохотными углублениями с выступающими карнизами для птиц.

А потом молодые люди пили кофе и говорили. В России очень суровые зимы? И у вас много снега? Говорят, в России холодные люди. Что ты… вы… У нас много добрых людей. Они могут показаться на вид нелюдимыми – не такие радостные и веселые, как иранцы, – но они обязательно помогут, если случается беда. Эскандар хочет посмотреть на ледяной дом – ячхал, один из сохранившихся древних холодильников? Конечно! Он читал, смотрел фотографии и рисунки, но другое дело побывать в нем самому.

Старик-смотритель снял замок с двери в гигантской перевернутой ступе, предупредив, что они скоро закрываются. Джейран с Александром прошли внутрь. Под потолком, суживающимся вверх до маленького окна, вниз на глубину в метров десять уходила яма, куда в старину персы складывали в самую жару продукты. Свет, проникавший в окошко, скользил по узкому горлышку «ступы» и падал прямо в центр ямы, не прогревая ее стен. По огороженному периметру шел узкий проход, где были расставлены светильники. Джейран рассказывала про особый раствор, скрепляющий стены сооружения, когда у нее зазвонил мобильный телефон. Девушка вышла, чтобы поговорить. Александр ходил по кругу, ярко представляя ту жизнь, которая царила в этих местах. Неожиданно светильники потухли. Через секунду он услышал скрежещущий звук запираемого замка.

Молодой человек осторожно, пока не привыкли глаза, держась за ограду, прошел к двери и окликнул Джейран. Она не ответила. Он стал стучать в дверь, все усиливая удары и делая меж ними паузы, прислушиваясь к звукам извне. Ему отвечала безразличная тишина.

День погас. В окошке «ступы» появилась звезда, а потом взошел полумесяц. Александр сел на пол и обнял ноги, чтобы согреться.

* * *

Исфахан его встретил хмуро. Мелкий дождь настигал повсюду. Голова шумела и плохо соображала, все вокруг расплывалось. Горячий чай, выпиваемый при каждой возможности, не спасал обложенное горло. Александр бродил по знаменитой на весь мир площади Накш-э Джахан, прячась от дождя в сувенирных лавках. На миг в мечети Лотфаллы его озарил солнечный луч, пробившийся через тучи и сводчатое окно у самого купола, и пропал.

«Может с ней что-то случилось? Какой я дурак, не взял ее телефона!»

Серые горы, несущиеся нарядные пролетки с туристами, дворец – все стало ненужным и лишенным смысла.

Лишь после заката затихший дождь выпустил Александра из гостиницы. Он побрел к мосту Хаджу. На первом его ярусе под арочными сводами горожане гуляли, сидели на приступочках, играли в нарды, пили чай, ели и просто говорили. Молодой человек пошел на музыку. Пробравшись через людей, он прислонился к опоре и был пригвожден песней, сопровождаемой гитарой. Печальный и в то же время горячечный мотив молил о любви.

На следующее утро Александр, наняв водителя, уехал в розовую деревню Абьяни, лежавшую в стороне от автобана.

* * *

Они ехали по узкой дороге, которая раскрывала за каждым поворотом новые горные вершины, иногда покрытые снежными шапками. Солнце снова сияло на праздничном голубом небе. Внизу, в долине, обрамленная еще безлистными пирамидальными тополями, серебрилась узенькой змейкой река. У самой деревни появились розовые горы, из которых добывали глину для ее домов. Абьяни радовала тишиной, бабушками в цветочных шалях с бахромой, совсем как в русских набивных платках. Мужчины здесь ходили в черных широких штанах до самых пят, напоминающих юбки.

Александр намеренно заплутал среди розовых домов. Ласковый переменчивый ветер, редкое блеяние коз, журчание ручьев тающих горных снегов, алые рефлексы, отражавшиеся от стен и прыгавшие как зайцы между домами, – все исцеляло. Он почти забыл свое отчаяние и злость, охватившие его, когда в Мейбоде старик-смотритель, выпустивший утром из плена, ничего не смог ему объяснить. Сторож оказался глухим и совсем не понимал Александра.

Накупив орехов и сухофруктов, молодой человек подошел к стоянке и опешил. Рядом с его такси был припаркован автомобиль Хусейна.

«Чего его сюда занесло?»

Он не сразу услышал своего водителя, который тянул его за руку и настойчиво звал за собой: «Пойдем, там праздник у моей родни. Мы сможем поесть. А ты посмотришь, как живут в деревне».

На полу, на ковре, вокруг угощений расположились многочисленные гости. Среди общего веселого гула выделялись нежная мелодия – кто-то перебирал струны ситара. Возились в углу дети. Против двери, между неизвестным седым мужчиной и Хусейном сидела Джейран, бледная, с темными провалившимися глазами, и смотрела на него. Александр, оглушенный стуком своего бешено забившегося сердца, молчал, затем выдохнул: «Салам!» Водитель, хлопнув по плечу, усадил его на ковер.

Ему тотчас принесли миску, дымящийся горшок, лепешку и зачем-то толкушку и клещи, похожие на маленький русский ухват.

«Смотри на меня и кушай, как я. Сразу будешь здоровый», – водитель принялся за еду. Александр, вторя ему, ухватом взял горшок, перелил бульон в миску. Затем толкушкой размял оставшееся блюдо в горшочке. И, уже совсем освоившись, накрошил лепешку в жидкость и отправил первую ложку в рот. Горячий, пряный, щедро приправленный перцем и еще какой-то душистой травой бараний бульон был как лекарство. Мгновенно задышал нос, а раздираемое кашлем горло наконец смягчилось. Он ел баранину с фасолью и картошкой из горшочка, а потом пил бульон и снова возвращался к горшочку. Выступивший пот застилал глаза и мешал разглядеть Джейран. Но он и не смотрел на нее, только чувствовал ее и сознавал, что сердце заливает плотная жаркая волна и оно опять идет каким-то своим, отличным от ума и здравого смысла, путем и совсем его не слушается.

Поев, Александр вышел во двор умыться, потому что одна хворь, вышедшая из него, заместилась другой, опять не дававшей дышать, только уже по-другому. Он успел ополоснуть лицо и вытирался полотенцем, когда услышал свое имя.

– Как вы? – Джейран стояла рядом.

– Ты еще спрашиваешь? Заперла меня, а сама исчезла.

– Меня забрали, я не смогла вернуться за тобой.

– Кто такой Хусейн? Твой жених?

– Это мой брат. У меня будет жених – тот, что сидит рядом с ним. Его зовут Аббас.

– Ну так иди к нему! Что ты тут делаешь?

– Мы росли вместе. Наши отцы – друзья, они воевали¹³ вместе. Они шутили, что когда мы подрастем, то поженимся. Скоро придут сватать меня.

– Ты любишь его?

– Мы росли вместе. Наши родители – друзья.

– Ты любишь его? – Александр упрямо повторил.

Она не отвечала, смотрела, как будто впитывала и запоминала.

– Джейран! – молодые люди оглянулись. Хусейн стоял у крыльца.

Джейран молча пошла в дом.

Александр постоял – не помнил сколько, затем, очнувшись, прошел на кухню, разыскал там хозяйку – Джейран на нее похожа – бабушка ее? Поблагодарил ее и твердым шагом, не оглядываясь, пошел к такси. Через пятнадцать минут появился довольный водитель. Хлопнув себя по округлившемуся животу, он сел в автомобиль и протянул «русскому другу» сверток: «Мадар Бозорг передала».

«Большая мама», – перевел Александр. Из свертка так пахло свежими лепешками, что он не выдержал и развернул его. На колени выпал сложенный листок, вырванный из школьной тетради.

«Эскандар! Приезжайте в Кашан и приходите в обед на площадь у старой бани. Джейран», – Александр не сразу разобрал написанные в спешке слова.

* * *

В Кашане Александр, расплатившись с водителем, заселился в гостиницу, которая занимала старинный персидский дом. Он успел изучить свою маленькую комнату, которая запиралась легкими дверями-створками на крохотный висячий замок у самого верха. Окна с цветными стеклами-витражами распахивались во внутренний двор, погруженный в землю относительно уличного уровня для защиты жилища от жестокой жары и пыльной бури. Внутри квадратного двора бил маленький фонтанчик, росли деревья и кусты розмарина. По периметру стояли скамейки с расшитыми подушками и огромные, гулко звучащие пустотой бирюзовые глиняные кувшины, оплетенные выпуклым орнаментом. Дом, как крепость, был окружен высоким глинобитным забором.

По узкой винтовой лестнице, украшенной бубенцами из цветных шерстяных ниток, Александр выбрался на крышу. Золотистые горы были совсем близко. Он разглядывал минареты, купола мечетей, плоские крыши домов, сидящих так близко друг к другу, что, казалось, по крышам можно уйти из дома, пройти весь город и добраться к горам. Сохло белье. Пролетали маленькие птички. Тихо текла жизнь.

«Чего я жду? На что надеюсь?» – думал он.

До обеда еще было далеко, и Александр пошел гулять. Выходя на улицу, он обнаружил, что правая и левая створка двери имеют разную форму ручек. Правая ручка была в форме молотка, массивная, стучала низким звуком. Левая, вся ажурная, легкая, звучала звонко и высоко. «Мужская и женская, – догадался Александр. – Чтоб хозяева сразу понимали, кто к ним пришел».

Он отправился на рынок. Купил розовой воды для мамы и сестры, разных лечебных трав и какой-то ненужной мелочи. Уже миновал полдень, а Джейран все не было.

И все же он пропустил ее, хотя неотрывно смотрел на площадь за столиком в кафе. Джейран возникла перед ним, легкая, снова невероятно красивая и нежная.

– Пойдемте, я покажу вам необычное место, вы такого еще не видели, – она говорила быстро, опережая его вопросы и возможное недовольство опозданием, шла чуть впереди и не смотрела на него.

Они пересекли площадь и вошли в старинные бани. Тут Джейран развернулась к Александру и счастливо улыбнулась: «Сейчас будет чудо».

Вслед за служителем они поднялись по крутой лестнице, тот отпер замок и выпустил их… в космос. На безжизненную пустыню глиняной крыши разом приземлилось множество инопланетных тарелок – больших и маленьких. Иллюминаторы были с выпуклыми стеклами, чтобы в банные купола – а это были они – проникал солнечный свет и невозможно было подглядеть за купающимися. Александр и Джейран бродили между куполами, играли в прятки, наконец, сели, прислонившись к одному из них, ловя последние солнечные лучи. Шарф слетел с головы девушки, и он увидел, что у нее оттопыренные ушки, задорно торчащие из-под гладко причесанных волос.

– Выходи за меня замуж, Джейран.

* * *

Аудиосообщение от Джейран догнало Александра, когда он уже подходил к автостанции. Сквозь гул мотора он расслышал: «Эскандар, не сердись, я поехала одна. Я сама поговорю с отцом и братом. Я боюсь за тебя. Аббас сразу полезет драться. Я найду тебя в университете».

Он постучал мужской ручкой, как дверным молотком, в дом, куда после захода солнца довел Джейран. Внутри откуда-то сверху зашаркали легкие шаги, дверь открылась.

«Здравствуйте, вы – тетя Джейран?» – сказал он сухонькой пожилой женщине, опять похожей на девушку глазами и особенным исходящим светом. – Я ищу ее. Я ей друг. Вы можете дать мне адрес Джейран в Тегеране?»

Она минуту изучала его лицо, потом пригласила войти: «Эскандар?»

* * *

Дверь подъезда многоквартирного дома распахнулась со звуком пушечного выстрела. «Уходи откуда пришел», – услышал Александр.

Он сумел увернуться от первого удара.

– Послушайте меня! Я хочу извиниться перед вами. Мы с Джейран полюбили друг друга!

Александр не умел бить противника в лицо. Годы тренировок дали выносливость и силу, но он так и не сумел перебороть себя и бить первым и сразу в нужную точку.

– Но так же случается! – снова увернулся он.

А следующий боковой левый он пропустил, потому что только отбивался. По счастью, удар прошел по касательной, слегка задев челюсть. Но потом последовал новый. И еще.

– Она не любит тебя! – крикнул Александр, уже очутившись на земле и закрывая голову. – Нельзя же насильно заставить любить!

Аббас разом опустил руки и, ссутулившись, пошел прочь.

* * *

Следующим утром фойе университета клубилось от студентов и прибывающих гостей. Александр зарегистрировался, получил свой бейджик, ходил и высматривал Джейран. Лицо его было аккуратно замазано. Администратор гостиницы, куда он заявился после побоища, вызвал одну из своих помощниц, и та, цокая и покачивая головой, быстрыми и точными движениями промыла ссадины, наложила бинт с целебным раствором, а рано утром еще и загримировала.

Все стали расходиться по секциям, и Александр пошел на свою.

Он доложился, а ее все не было.

Джейран появилась, когда Александр уже отвечал на вопросы. Их было много. Всем был интересен русский ученый. Уже объявили перерыв, а Александр все не мог пробиться к Джейран. Его обступили студенты, кто-то протягивал ручку и просил расписаться. Вы читаете лекции студентам в России? А вы хотели бы приехать на раскопки в Иран? За какую футбольную команду вы болеете?

Он шаг за шагом продвигался к ней и старался разглядеть через людей ее лицо. Наконец, добрался.

– Я боялся, что ты испугаешься и передумаешь.

– Отец ждет тебя, – ответила она.

* * *

Он выглядел старше своих лет, старше матери Александра, хотя, пожалуй, они были ровесниками. Отец Джейран долго молча смотрел на молодого человека, пока они пили чай.

– Ты хочешь увести Джейран в Россию?

– Да.

– Ирани¹⁴ не хотят войны, но она может случиться. И тогда я могу не увидеть свою дочь.

Будь весел и люби красавицу свою,
Подобен этот мир бегущему ручью.
О прошлом позабудь, грядущим утешайся,
Живи и радуйся живому бытию,

– процитировал Рудаки Александр.

Отец Джейран улыбнулся, встал, махнул рукой – сиди – на попытку Александра подняться, незаметно прихрамывая, обошел кругом стол и прочитал в ответ конец газели:

Подобен облаку и ветру мир неверный…
Так будь что будет! Пей кипящую струю.

* * *

Они медленно шли по улице и говорили. Налетел ветер и крупными хлопьями пошел снег.

– Надо же! Здесь тоже бывает снег, – воскликнул Александр и, подставив лицо, стал ловить снежинки.

– Конечно бывает! Только он быстро тает!

– Ты защитишь свой диплом, и я приеду и заберу тебя. Еще год с лишним! Я что-нибудь придумаю, чтобы приехать раньше. Я что-нибудь придумаю…

Рецепт дизи

Это блюдо готовится, когда хочется собрать и накормить за общим столом большую семью, а также согреть душу и тело.

На 3 порции

баранина с косточками – 700 г

курдючное сало – небольшой кусочек

репчатый лук – 2—3 головки

нут – 100 г

белая фасоль – 100 г

картофель – 2 шт.

помидор – 1шт.

чеснок – 2—3 дольки

томатная паста – 2 ст. л.

соль – по вкусу

перец черный молотый – по вкусу

куркума – по вкусу

Баранина обжаривается с луком на курдючном сале, выкладывается в глиняный горшок, заливается водой и ставится в духовку на 3 часа. После закипания огонь уменьшается. Блюдо слабо кипит, почти томится. Затем добавляются заранее замоченные нут и фасоль. Через 1 час в горшок кладут нарезанный картофель. В конце добавляется помидор, томатная паста, соль, перец, куркума.

Автор благодарит Марину Сухорукову за консультации по традициям и обычаям Ирана.

Арина Ивка.
ПРЯНИКИ, ТАРО И НЕРАЗДЕЛЕННАЯ ЛЮБОВЬ

Обычно, когда Василий возвращался из рейса, аромат свежей выпечки приятно окутывал уже в подъезде. Но в этот раз в воздухе витал запах беды: едкая смесь нашатыря и валерьянки.

– Люсенька, я дома! – осторожно оповестил с порога. Жена не откликнулась. Тревога нарастала.

Василий шагнул в гостиную и остолбенел. Такого беспорядка в доме не было, даже когда сыновья-близняшки устраивали рыцарские поединки и турниры по квиддичу.

Вася метнулся в спальню. Бледная жена возлежала неподвижным айсбергом на внушительном супружеском ложе.

– Люсенька, что случилось? Налет? Ограбление?

Люся хлопала губами, как снулая рыба, силясь что-то сказать. Но не могла. Завыла осипшим баском, зашмыгала враз покрасневшим носом.

– Успокойся, дорогая! Лекарства какие дать? Воды? Неотложку? – засуетился Василий.

Наконец, Люся, трубно высморкавшись в банное полотенце, выдавила:

– Василий, я скоро умру. Подготовь сыновей… Нинке в Самару позвони. Скажешь, я ее простила, обиды не держу и приглашаю на похороны. Про деда Илью не забудь. Ему приехать сложно будет. За девяносто уже. Посылочку отправь. Пусть помянет.

По бледным обвисшим щекам жены вновь покатились ручейки слез.

– Люся, что за бред ты несешь? – растерялся Василий.

В дверь позвонили. Жена встрепенулась.

– Не бред это, Вася. Все объясню. Сейчас иди открой. Это ко мне.

В квартиру уверенно ввалились две тетки.

«Подруги, что ли? Вроде раньше не видел. Или из поликлиники?»

Та, что постарше, круглая, приземистая, в серой бесформенной, словно выцветшей хламиде, напоминала сытую моль. Темными глазками-бусинками быстро сканировала обстановку в квартире и самого́ хозяина.

– Здравствуйте. Примите соболезнования. Крепитесь.

Вторая держала огромный темно-коричневый обшарпанный баул. Василию (в прошлом баскетболисту) пришлось посмотреть на нее снизу вверх: она была как минимум на голову выше него и несоразмерно тоща.

– Усопшая в морге или дома? – деловито поинтересовалась первая.

– К-кто? – прошептал Василий.

– Я здесь, здесь! – откликнулась Люся. – Сюда проходите!

Тетки замешкались на мгновение. Переглянулись. И двинулись на голос, обдав застывшего хозяина резким запахом сирени и кислых щей.

– Вася, стулья принеси, пожалуйста! – попросила жена. Она сидела в кровати, откинувшись на подушки. Выглядела уже бодрее, чем несколько минут назад. Даже зарумянилась.

Когда Василий вернулся со стульями, дамы оживленно галдели. На кровати были разбросаны яркие журналы и буклеты.

– Вам, такой мудрой женщине, что сейчас редкость, наше агентство предлагает только эксклюзивную продукцию! – тарахтела агентша-моль. – Вот посмотрите: премиальные гробы. Рекомендую ольху или венге. Экологично. Двухкрышечный берите обязательно. Это стильно. Фурнитура итальянская. Изящная внутренняя отделка. И подушечка, и покрывальце из роскошного натурального шелка. Ручная вышивка. Лежать – одно удовольствие!

Люся заворожено листала журналы и вздыхала.

– Дорого как…

– Разве можно экономить на таком важном событии? – убеждала моль. – Если закажете наш струнный квартет, то на гроб скидка три процента будет. Такую музыку ни в каждой консерватории исполняют! Бах, Моцарт, Верди! Заслушаетесь!

– Маловато три процента-то! Хотя бы пять за Баха давайте, – возразила Люся.

В разговор вклинилась молчавшая до этого «баскетболистка».

– У нас мастера-флористы из самой Японии. Шикарные венки любых размеров из свежайших цветов соберут. Глаз не оторвете!

– И ромашки можно? – засомневалась жена. – Я ромашки очень люблю.

– Что пожелаете! Лютики, колокольчики… – с энтузиазмом перечисляла агентша. – Да хоть астролябии! Любых оттенков!

Василия как подбросило.

– Какие, к чертям собачьим, астролябии?! – взревел он.

– Да хоть какие, – настырно продолжала длинная. – Розовые, белые. Даже фиолетовые есть.

– Астролябии?! – угрожающе повторил Вася.

– Что вы так разнервничались? Мы разделяем ваше горе. Но держите себя в руках. Не надо на похоронах родной жены экономить. Это недостойно…

– Во-о-он! – рявкнул Василий. – Курицы безмозглые! Себе гробы трехступенчатые еловые с вышивкой и ансамблем балалаечников закажите! И венки из австралопитеков! Не хуже, чем из астролябий, будет.

Агентши метнулись к выходу.

Багровый Вася рухнул на стул и силился отдышаться. Испуганная Люся закрутилась возле него.

– Васенька, успокойся. Водички попей. Ну, оговорилась женщина. Перепутала. Она наверное имела в виду альстромерии. Работа у них нервная. Сложная.

– Да хрен с этой неграмотной дурой-астролябией! Почему ты помирать собралась? Что за болезнь? Надо перепроверить. Сходим к другим врачам. К профессорам самым лучшим.

Люся вновь заплакала.

– Не поможет мне это…

– Да сколько сейчас медицинских ошибок! – горячился Василий. – Помнишь, у шурина геморрой определили? А оказалось, просроченную селедку под шубой сожрал… Сейчас любая болезнь лечится! Не в каменном веке живем! Какой диагноз поставили?

– Не диагноз это, Васенька. А предсказание, – с горечью прошептала жена.

Василий оцепенел.

– Че?

Супруга пустилась в объяснения.

– Пряничное предсказание с картой Таро. Стопроцентное! Карта смерти мне выпала. От судьбы не уйдешь!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

.Сладкая тайна (итал.)

Вернуться

2

Добрый вечер, дорогая! (итал.)

Вернуться

3

Магия и звезды (итал.)

Вернуться

4

Епископ (итал.)

Вернуться

5

Не говорить, не слушать, не кушать, не пить.

Вернуться

6

Как я рад!

Вернуться

7

Наш господин.

Вернуться

8

Имеется в виду итальянское выражение hanno fatto furore – «наделали шумихи, стали известными».

Вернуться

9

Имеет форму конуса и используется при изготовлении вина. Квеври бывают разных размеров – от обычного кувшинного до громадных, на несколько тысяч литров.

Вернуться

10

Прекрасная (китайский).

Вернуться

11

Речь идет об Александре Македонском.

Вернуться

12

Ирано-иракская война 1980—1988 годов.

Вернуться

13

Ирано-иракская война 1980—1988 годов.

Вернуться

14

Иранцы (фарси).

Вернуться