# Великосветский прием. Учитель Гнус

Генрих Манн

«Великосветский прием» – «хроника утраченного времени», которая открывает перед читателем не только панораму человеческих судеб, но и изнанку жизни и чувств.
Действие романа разворачивается в особняке, где упорно, час за часом тянется великосветский прием, участники которого скучают и развлекаются, философствуют и флиртуют, разбивают сердца и переживают личные «маленькие трагедии»…
«Учитель Гнус» – роман, написанный на стыке психологического реализма и социальной сатиры, который подвергался жесткой критике, а после выхода фильма «Голубой ангел» (1930) с легендарной Марлен Дитрих в главной роли получил мировую славу.
Сменяются эпохи, но в гимназии маленького провинциального городка по-прежнему тиранит учеников учитель Нусс по прозвищу Гнус – мстительный деспот, истинное воплощение властолюбца. Кто он? Реальный человек или символ времени, которое упорно не хочет отступать перед веяниями будущего?

Heinrich Mann

Empfang Bei Der Welt. Professor Unrat, Oder Das Ende Eines Tyrannen

© Перевод. Н. Ман, наследники, 2024

© Перевод. С. Фридлянд, наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

## Великосветский прием

### I. Уик-энд для счастливцев

– Машину поставим здесь! – обратился отец к сыну. Французский ресторан именовался «А la grande vie»[1] и вдобавок «Château»[2] из-за башенки, выстроенной исключительно для красоты.

– Он слишком удачно расположен у дороги, – ответил сын отцу, – еще и двенадцати нет, а припарковаться негде.

– А вот это не твоя забота, – отвечал Артур, и не успел он договорить до конца, как его машина уже стояла в углу прямо под башенкой.

– Папа, ты нарочно сюда втиснулся, – заметил сын, – ведь на стоянке вовсе не так тесно.

– Ах ты мой умница, – радостно отозвался Артур. – Ты, конечно, сообразил, в чем тут дело.

– Да остаться мне без обеда, если я имею о том хоть малейшее представление, – не согласился молодой Андре.

Ответа он не получил. Они зашли с фасада и бросили взгляд сквозь большое окно. У самого окна сидели две дамы. Ближайший к входу стол был свободен, да и не только он один в том зале.

– Нас ждали, – пробормотал отец.

– Кто? – спросил сын, но ответа и тут не получил.

Они вошли и тотчас сели, не выбирая. С такой же скоростью возле них появился метрдотель, чтобы сообщить, что данный столик резервирован. Артур пожал ему руку.

– Так я и полагал, дорогой друг. Для самых лучших гостей. Это мы и есть.

Метрдотель пытался что-то возразить. Но уж до того представительно выглядел мужчина, который хлопнул его по плечу. И тон был столь же фамильярный, сколь и повелительный:

– Для начала бутылочку «Поммери»! А если ваши любители ключевой воды все же заявятся, так и быть, можете перенести наши приборы к тем двум дамам.

Человек во фраке повиновался. Он принял еще три заказа, прежде чем передать sommelier[3] – или то был вовсе не sommelier, хотя и с красным носом, – заказ на шампанское. Отец и сын изучали между тем карту кушаний, поглядывая поверх нее на обеих дам. Последние со своей стороны в равной мере делили внимание между кушаньями и двумя господами, которые были откровенно заинтересованы в их соседстве.

Дочь вполголоса читала:

– Бифштекс, цыпленок, скучища. Как и люди за соседним столиком. Они пригрозили, что собираются навязать нам свое общество. Ты их знаешь?

– Представь себе, нет, – отвечала ее красивая мать.

– Артур, я тебя раскусил, – заявил сын отцу за соседним столом.

– Наконец-то, – не стал отпираться отец. – Ну, конечно, я узнал их машину. А ты разве не узнал?

– Ни машину, ни самих дам, – упорствовал сын, после чего добавил: – Да и ты их знаешь не больше, чем я. – От его взгляда не укрылось, как Артур пытался приветствовать взглядом более зрелую красавицу и как та отвернулась и посмотрела на дорогу, по которой сновали машины. – А если и знаешь, то знакомство это чисто деловое, и она в чем-то не согласна с тобой.

– Андре, не будь слишком проницательным, – одернул его отец. – Мы с Мелузиной знакомы уже много лет, но речь не о том. Давай поменяемся местами, чтобы мне видеть дочь. Кстати, ее зовут Стефани.

– Ее зовут Стефани, – повторил Андре, не спеша выполнить просьбу отца. Дамы оказались проворней, они сами поменяли стулья. Но, уже сидя на другом, дочь вдруг заспорила с матерью:

– Нет, Мелузина, свет не мог здесь бить тебе в глаза. Отсюда я вижу зеленую гору.

– И оперного импресарио, – добавила мать. – А вид на него мне не по душе.

– Уж лучше вид на двадцатилетнего. Ты не меняешься, Мелузина, – сказала дочь ласково и снисходительно.

– Молодое лицо и впрямь предпочтительней как визави, – согласилась мать. – Ты не находишь?

– Мне все равно, – небрежным тоном заверила ее Стефани. – Когда их знаешь, их возраст уже не играет особой роли.

– Да ты что! Знать мужчин! – воскликнула мать, но девушка стояла на своем.

– Они все одинаковые. Как, впрочем, и мы. – Она умолкла.

– Ты слишком далеко заходишь в своем человековедении. В восемнадцать-то лет!

Дочь лишь пожала плечами.

– Когда мне будет сорок пять, как тебе…

– Не кричи на весь зал! – раздался резкий ответ.

– Ах, ах, что я говорю? Тридцать пять! – Голос дочери звучал вполне невинно. – Прости меня, милая Мелузина. Это не предназначалось для ушей сына. Отцу пятьдесят, а выглядит он куда интересней. Я нравлюсь ему, а ты – молодому человеку.

– Кельнер! – вскричал Артур не то во второй, не то в третий раз.

И Мелузина одновременно потребовала:

– Кельнер!

Своими криками они для начала заставили метрдотеля наведаться в противоположную часть зала. Но, выяснив, что там его требуют еще настойчивей, он решил заняться гостями в передней части зала и начал, естественно, с мужчин. Артур заказал икру и все прочее. Андре тем временем получил возможность глазами приветствовать красавицу, которую теперь вполне мог видеть. На его приветствие Мелузина ответила. Обе стороны наслаждались соблазнительными взглядами, покуда метр, совершив свое дело, не перешел к дамам.

– Артур, как у тебя дела с малышкой? – спросил сын. – Она избавила тебя от необходимости пересаживаться. Кстати, она выше ростом, чем мать, которая кокетничает со мной. Неплохо бы узнать, кто они такие. А ты молчишь.

Информация была дана с небрежной легкостью:

– Мать – совладелица банкирского дома «Барбер и Нолус».

Но тут с непостижимой быстротой была подана икра на глыбе льда и своим появлением помешала дальнейшей информации.

– Дамы уже выбрали? – осведомился метр.

– Коктейли, – решила Мелузина.

– Мне не надо, – равнодушно сказала Стефани. – Что же взять?

Мать это знала.

– Салат, томатный сок, мороженое.

Дочь хотела найти хоть какую-то зацепку:

– А что едят за другими столиками? Им как будто нравится.

Представитель французского ресторана знал ответ:

– Le splendide appetit du prix fixe[4].

Этого было достаточно. Молодая особа тотчас согласилась на твердую цену. Они снова остались одни.

– Слишком ты у меня неприхотлива, бедная Стефани, – сказала мать, хотя и с некоторым опозданием.

– Почему это я бедная? – ответила дочь. – Мне еще не надо заботиться о фигуре, как тебе. И банкирский дом вроде твоего я вести не стала бы или передоверила бы это дело господину Нолусу. Мы принадлежим к другому поколению.

– Кто это «мы»? – Мелузина слушала ее только краем уха. Она едва прикоснулась к салату с майонезом, взбитым сливкам и анчоусам, которые им подали. Ее аппетит дожидался возбуждения с помощью соблазнительной дегустации, которую совершали ее опытные глаза за соседним столиком. Решительны лишь двадцатилетние – таково было ее мнение, и она его не скрывала. Вслух она его, конечно, не высказала, но такие выразительные губы нетрудно понять даже некоему Андре, который сидит со спокойным видом. Он видит, что его пожелали, и в этом нет ничего необычного. Но у него есть другие заботы, а может, и вовсе никаких забот, ни этих, ни вообще каких бы то ни было.

– Ты, значит, положил глаз на младшую? – недоверчиво спросил он. – Артур, я вижу тебя насквозь. Ты нарочно подсунул мне пышнотелую красотку. Ты ищешь сближения с банкирским домом.

– Ошибаешься, сын мой.

– Нисколько, отец мой. Все говорит в пользу этого: кризис, в который угодило твое дело. Почему бы это положению не быть критическим именно сейчас? С банком дела, возможно, обстоят точно так же. Поэтому вы и могли бы сойтись. Любой другой банк, любое другое третье агентство, музыкальное или не музыкальное, точно так же подошли бы друг к другу.

Артур не стал спорить:

– Со мной всегда можно договориться. По природе я исполнен великодушия. Ты же – инертности, чтобы не сказать робости. Пойми, наконец, что нынешние времена требуют от человека большего, нежели просто талант. Свой талант ты сдаешь в аренду консервной фабрике и малюешь для нее плакаты. А можешь ли ты оплатить из твоих доходов этот завтрак? Нет. А через три года сможешь?

– Будем надеяться, что к тому времени люди перестанут завтракать, – выдохнул в ответ сын.

Артур тоже говорил, понизив голос, но тем не менее очень решительно:

– Положись на мою энергию. Ее ничто не укротит.

– Мы принадлежим к другому поколению. – И с этими словами Андре впервые перехватил взгляд юной Стефани. При такой расстановке стульев им пришлось бы оборачиваться, чтобы увидеть друг друга, между тем взгляды их встретились в зеркале между столиками. У двоих молодых людей с легкими, светлыми лицами был на редкость серьезный вид, они это заметили и отдались созерцанию. Молодая дама забыла покраснеть по этому поводу, да вдобавок она, конечно же, была нарумянена.

Она обернулась к матери. Мелузина курила вместо того, чтобы есть.

– Мама, а как получилось, что вы не знакомы?

– Я и импресарио? Крупный, крупнейший в нашем окружении. Зато мы самый крупный частный банк.

– Что ты так стараешься? Когда я печатаю, в комнате дирекции говорят очень громко. И мне прекрасно слышно, кто и как зашатался.

– Барбер и Нолус вне подозрений, – твердо сказала совладелица. Ее дочь тронуло, как Мелузина, защищаясь, надела маску деловой женщины. Она переменила тему.

– Я никого не называю по имени.

Она погладила руку матери.

– Он тебе неприятен. Значит, ты хорошо его знала. Тогда ты пела на сцене. Слава твоя жива до сих пор, и театрам тебя недостает.

Красивая женщина была умиротворена.

– Хорошо знала? Совсем не так, как ты думаешь, моя добродетельная девочка. До того, как я вышла за твоего отца, импресарио устраивал мне контракты. Для меня это были первые. Он об этом забыл. Я тоже.

– Или вы оба притворяетесь. – Стефани продолжала гладить руку матери. – Тогда вы были бедные, а сейчас называете себя богатыми.

Мелузина оперлась щекой о ладонь, но осторожно, чтобы ничего не смазать. На запястье сверкнул роскошный браслет. И в соответствии с принятой позой она начала высказывать свои мечтания:

– На сколько человек выглядит, столько ему и лет, да и денег столько же. Единственное, что нельзя подделать, – это голос, а вот голоса больше нет.

– Бедная Мелузина! Голос у тебя был божественный. – Из искреннего участия дочь сказала матери все, что о ней думает: – Спиртное, ночная жизнь, сплошь потребности и никакой дисциплины. Все вы таковы.

– Каждому свое, – отвечала бывшая певица. Она отнюдь не собиралась возражать, все еще мечтательно предалась она впечатлениям былых лет, которые были завершены, а потому не могли измениться. Их разве что сравнивают с итогом другой жизни, которая некогда была близка нашей собственной. Это Алиса, подруга юных лет и по сей день звезда оперы. Ее взлет совершился именно тогда, когда Мелузина начала сдавать и сошла со сцены.

От дочери Мелузина скрыла глубокое суеверное убеждение, будто потеря голоса не есть следствие неправильного образа жизни; скорее уж удачливая соперница похитила у нее голос; сила и долговечность ровесницы вскормлена Мелузиной, ее пропавшим дарованием. Но такие мысли принято держать про себя. В глубине случай остается непроясненным. Окружающим дают кое-что почувствовать, мол, каждому свое, и кто долгие годы наделен большим голосом, не обязательно имеет более твердую почву под ногами.

– Сохрани я голос, – продолжала Мелузина, – я бы никогда не изучила банковское дело, не имела бы, по всей вероятности, ни капитала, ни устойчивого положения в обществе, не говоря уже о том, что при односторонней тренировке развиваются широкие плечи и могучая шея.

– Как у знаменитой Алисы, – завершила догадливая дочь. – Ей уже поздно думать о любви.

Ах! Мелузине никак не хотелось, чтобы ее старая приятельница во всей своей непривлекательности именно сейчас вошла в зал. Ей пришлось убедиться, что очаровательный юноша куда более заинтересован сверканием браслета на руке, чем самой рукой и уж тем паче – самой женщиной. Как глупо было нацепить эту штуку именно сегодня! Статная матрона вздохнула и окуталась дымом.

Вот чем кончаются неуместные сравнения и неосторожные воспоминания! Ну и довольно. Она снова подобралась.

– А у тебя, дорогое дитя, голос был бы еще прекраснее моего. Но ты не желаешь развивать его.

– К чему?

– И это спрашиваешь меня ты? А сама слушаешь разговоры о том, что Барбер и Нолус зашатались. Допустим, это правда. Тогда твой голос очень бы нам понадобился.

– Вот тут-то я бы его и потеряла. У себя в конторе я печатаю под диктовку и перевожу письма не очень точно, я бы и на сцене фальшивила.

– Секретарша в дирекции консервной фабрики! – Бывшая знаменитость вложила в эти слова все свое презрение. – Но ты так хотела. Твое поколение начисто, прямо в оскорбительной мере, лишено нашей веры в себя.

После чего она попросила счет. Проходивший мимо кельнер со скрупулезной точностью откликнулся на призыв, исходивший из противоположного конца зала.

Дочь послушно повторила:

– Ваша вера в себя. Мы ею восхищаемся. Мы имеем перед глазами наглядный пример того, к чему она приводит.

Мелузина поцеловала дочь, вернее, ее накрашенные губы изобразили поцелуй.

– Я просто обожаю всех вас, – призналась она с очаровательной кротостью. Только на донышке проступала едва заметная ирония. – Ну как, доела ты свой комплексный обед?

– С большим удовольствием, сравнительно дешево, но я была бы не прочь питаться так всю жизнь.

– На редкость неприхотлива, – пробормотала банкирша себе под нос.

Ибо как раз в ту минуту, когда его меньше всего ждали, явился метрдотель. На языке, предположительно недоступном метру, Стефани успела скороговоркой добавить:

– Барберу и Нолусу не нужно «Поммери», чтобы поднять свое реноме.

– Вiеn entedu[5], – тем не менее подтвердил метр. – Надеюсь, дамы не посетуют, что здесь обедают и так называемые выгодные гости.

Обе в упор взглянули на него.

Но метр, оказывается, подразумевал отнюдь не их соседей. Он указал глазами на очень шумный столик двумя рядами дальше.

– Господа требуют отбивные двойного размера и полупрожаренные. Коктейли надо присчитать позднее. Покамест там еще пьют виски, – пояснил метр, не дрогнув ни единым мускулом лица.

Стефани полюбопытствовала:

– Вы презираете людей вообще или только своих клиентов?

– Слишком строго я не сужу. Я перечитываю Монтеня. Всякие случаются обстоятельства. Истинно светские дамы, они бы даже его исцелили от скепсиса. Подобие поклона, и светский мужчина уносит деньги на тарелке.

Мелузина признала его правоту.

– Сзади сидят ужасные люди. Давай уйдем, покуда дело у них не дошло до драки. – Говоря так, она успела навести красоту.

– Счет! И поскорей! – вскричал Артур, но добился лишь того, что пьяным подали еще спиртного. – Пулайе внушает страх, – добавил Артур без малейших признаков досады на то, что им пренебрегли.

– Пулайе? – переспросил Андре и услышал в ответ:

– Мой друг. Завтра вечером он будет у меня на приеме, если до тех пор не угодит в тюрьму.

Тут Андре наконец-то повернул голову на крики:

– Он бьется об заклад, что перепрыгнет через дом. Явный любитель.

– Можно назвать его и так, – радостно согласился Артур. Андре тоже порадовался, созерцая Пулайе.

– У меня идея. Твой друг есть именно тот тип авантюриста, которого я хочу нарисовать. Он врывается в штабеля наших консервов. Надпись: «Преступный мир знает, что вкусно».

– Превосходная реклама, – сказал Артур, – кстати, у него лицо нормального обывателя, разве что малость утрированное.

– А мне больше ничего и не надо, – сказал Артур. – Как ты думаешь, прыгнет он через дом?

– Никто не посмеет возражать, если он потом скажет, что перепрыгнул.

Артур сделал вид, что уходит, и тут ему молниеносно подали счет.

На улице он, как и надеялся, застал обеих дам за тщетными попытками вывести машину из западни.

– Ничего не выходит, – сказала дочь. – Интересно, какие негодяи протиснулись в угол?

Мелузина увидела идущих в их сторону негодяев и продолжила безмолвную борьбу с рулем.

– Одну минуточку, милые дамы, – попросил Артур. – Я отгоню свою машину, и вы сможете развернуться.

Его не удостоили ни единым взглядом.

– Мама, стукни ее! Я говорю про другую машину. Они нарочно нас заперли, – сказала Стефани.

Андре вежливо попросил:

– Не надо сразу так плохо о нас думать.

Беглой репликой Артур призвал его держаться истины.

– Я всецело полагался на общеизвестное искусство этой дамы. Пусть управляется сама.

– Но не слишком долго, – предложил сын.

Мелузина явно устала и отказалась от дальнейших попыток. Стефани в ярости заявила, что сбегает за подмогой.

Чтобы проникнуть в собственную машину через едва приоткрытую дверцу, Артуру надлежало остаться стройным, как в молодости. В свое время врач сказал ему: «Теперь вам надлежит сделать выбор, каким вы будете стариком, тощим или тучным». Артур не пожелал ни того ни другого. Как бы то ни было, он задел бампером легковесное здание ресторана, именуемого «А la grande vie», и тот содрогнулся в смертельном ужасе, потому что башенка чуть не упала, и что бы тогда стало со всем château?

Впрочем, ладно, первая машина уже выехала на дорогу, да и для второй было самое время: пьяные высыпали из ресторана с явным намерением понаблюдать за выполнением условий пари.

Мелузина совершенно потеряла голову и сидела с беспомощным видом, но по-юношески резвый прыжок Артура, твердая мужская рука на баранке – и вторая машина тоже покинула надежное место.

– Вылезайте! – скомандовала Стефани вместо матери, которая не пожелала выразить свою признательность даже таким образом. Артур тотчас повиновался. Отец и сын отступили в сторону, готовые пропустить дам первыми. Но тогда они непременно сели бы им на хвост. В этом отец и сын были вполне согласны, дамы, надо полагать, тоже. Но дамы остановились на границе участка, наблюдая, как Пулайе скачет через дом. Главное, что в нем было, – профиль опасного человека и движения хищного кота, так что любой наблюдатель мог бы счесть себя вполне удовлетворенным без конкретных действий. Любой – но не Пулайе.

Двумя прыжками он взлетел сперва на балкончик, тоже устроенный для красоты на глухой стене, оттуда на крышу, где, обхватив руками башенку, надломил ее. После чего оба – и башенка, и акробат – быстрей, чем задумано, покинули крышу французского ресторана с другой стороны. Пьяные тотчас заявили, что их дружок сломал себе шею, и провозгласили здравицу в его честь. Но тут вдруг Мелузина заговорила с импресарио как со старым знакомым:

– Ты непременно хотел мне это показать? Возись теперь с полицией.

– Не беспокойтесь за Пулайе, – заверил их Артур и оказался прав, ибо из-за угла вышел якобы разбившийся насмерть прыгун, размахивая острием башенки, которое осталось у него в руке вместе с национальным флажком. Флажок весело трепыхался. Собутыльники загалдели и пустились в пляс, но он пренебрег их восторгами. Он поприветствовал флажком своего друга Артура, затем вручил его дамам на память, и хотя дамы немедля выбросили подарок из окна машины, твердо обещал обеим оказать честь своим сопровождением.

– Стой! – приказал голос, который обычно звучал учтиво. Метрдотель пригрозил своим выгодным гостям полицией и судом, если они не пожелают немедля возместить причиненный ущерб. Пулайе было все равно, следовать куда-то или сбить кого-то с ног. Другие, вероятно, смекнули, что пари проиграно и теперь надо платить. Станет ли благоразумный человек дожидаться дальнейших осложнений?

– Едем! – скомандовал Артур и вместо Андре затолкал в свою машину Стефани. Она повиновалась, очевидно, по рассеянности. И Андре тоже повиновался, когда его поманила Мелузина. Все удалось как нельзя лучше, очаровательный юноша сидел рядом, она включила зажигание, машина сразу завелась и отъехала.

– Где я? – спросила Стефани, осознав, что не испытала, собственно, ни малейшего испуга и просто согласилась на предложенную замену. Артур бросил взгляд на белокурую притворщицу. Хватило и одного. Он лишь пожал плечами, но вот Стефани стала румянее своих румян.

А Мелузина сказала Андре:

– Наконец-то мне вас представили.

### II. Несхожие поколения

Он не стал опровергать ее заявление.

– В спорте вы прославились, вы всегда ездите с такой скоростью? И о ваших деловых успехах тоже доводится слышать.

– А мою красоту ты видишь и сам, – договорила вместо юноши дама. Отчего Андре залился краской и отблагодарил даму изысканными словами.

– Мне для рекламного плаката нужна статная женщина на фоне целой горы аппетитнейших консервов. Женщина и майонез, все матовое, цвета бело-розовый и телесный – ну, как у тебя, – сказал он сорокалетней даме.

Вместо ответа Мелузина прибавила скорости.

В другой машине молодая девушка поквиталась за свой румянец.

– К господам, которые делают меньше сорока миль, я сажусь без опаски. Они не отличаются предприимчивостью. А ну уберите руку! – потребовала она без всякой паузы. – Такой пожилой господин – и ведет машину одной рукой! Этого нам только не хватало, чтобы попасть в аварию!

– А я левша! – пояснил водитель.

– А я вас урезоню правой! – И это были не пустые слова. Артур поблагодарил за удар. И почти одновременно заметил:

– Ваша матушка хватила через край! Она похитит моего мальчика.

– И поделом! Вы положили глаз на банкиршу, вот она и сбежала от вас с Андре.

– Не беда, это мы уладим, – отвечал Артур и погнал машину. Она знает, как зовут мальчика, подумал он, продолжая гнать, покуда она не схватилась за его плечо.

Мелузина на первой машине, не сбрасывая скорости, огибала крутые повороты дороги почти по краю обрыва, сулившего серьезное падение.

– Ну, какой из меня водитель?

Андре ответил на этот вопрос уклончиво:

– Сам я человек поверхностный, и мне не нужны бездны, чтобы признать вас очаровательной, если именно такова цель вашей рекордной гонки. – С этими словами он отвернулся в другую сторону, предоставив даме удобную возможность коснуться губами его щеки.

Рука ее ослабила хватку, и машину сразу занесло.

– Ну и глупо, – наставительно заметил Андре. – Надо либо водить машину, либо целоваться. Но от первого я отказываюсь из духа противоречия, я по натуре пешеход.

– Тогда пусть второе. – И она подставила ему полураскрытые губы.

Артур тем временем убеждал Стефани, что она наверняка не менее моложава, чем ее матушка, и вела бы машину еще более рискованно. Она сообщила ему, что вообще не умеет водить. Он не поверил. Она так же избегает ходить пешком, как и его сын. Но сегодня она так решила, сегодня за рулем предыдущее поколение.

– А вы намерены перетянуть меня в него.

– Чтоб вы не говорили, будто я старше, чем мой сын, – признался он. Первое слово, которое у него вырвалось непроизвольно, она струхнула, за первым могли последовать другие, с ее стороны – тоже. И она поспешно воскликнула:

– А где остальные? Мы проигрываем гонку, Артур! Вы отстаете.

По крайней мере, она произнесла его имя, хотя, может быть, и в самом деле с перепугу.

– Не беспокойтесь, – промолвил он, – вам незачем прощаться с Мелузиной. Она выдержит, я-то ее знаю. Уж скорее мой сын свернет себе шею.

– И я тоже скорее, чем его папенька, который изображает безумца. Вам только и надо извести под корень молодое поколение. Вот они! Машина опять видна! Ее заносит! Господи! Мама!

Он плотно стиснул губы. Ни звука бедной девочке о смертельном повороте, куда мчится другая машина. Ничего! Такова Мелузина, его многоопытная ровесница. Еще минута, а то и меньше. Положение отчаянное, но следует ли из этого, что оно серьезно? Меньше половины.

– Бух! – произнесла Стефани. Что тут еще было говорить, раз все уже случилось. Она хотела заслонить глаза, но вместо того вскрикнула: – Спасите маму!

Первая машина перед самым падением налетела на дерево. Мелузина и Андре выскочили из нее довольно ловко, никак при этом не пострадав. Мелузина тотчас встала на ноги, а ее избранник поднялся с земли и был встречен словами:

– Вот видишь, так было суждено.

Их машина стояла поперек дороги. Когда вторая на полной скорости взяла поворот, ей оставалось только ударить в бок первую, чтобы не перевернуться. Оба пассажира успели вовремя выпрыгнуть. Неверные ноги занесли Стефани в куст на краю лесистого обрыва, где она и застряла. Артур вызволил ее оттуда и вынес на дорогу.

– Ну конечно, вы, – сказала спасенная. – Ваш сын успел сюда раньше.

Опоздавший Андре хоть додумался спросить:

– Вы очень испугались?

– Вы делаете психологический репортаж? – спросила она в ответ. – Помогите лучше маме.

– А ей я, к сожалению, нужен и того меньше. Вас же с полным правом спас мой отец.

Она отвернулась от него. Тогда он обратился к Мелузине, которая сидела в сторонке на траве:

– Вы встать не хотите? Позвольте ваш локоток…

– Тогда уж просите сразу моей руки. – Она была недовольна и объяснила почему. – Проверьте, в каком состоянии моя машина. Возможно, ваш милый папенька сплющил ее в гармошку.

– Чтобы женщина, подобная вам, праздно сидела на травке! Впору заподозрить, что у вас дрожат коленки.

Подошедший Артур возвестил:

– Моя в полном порядке.

– Еще бы. И мою дочь вы спасли.

Андре подтвердил ее слова:

– Артур – сама энергия. – Вообще же ему показалось, что от матери исходит гнетущая чувственность, и он решил предпринять еще одну попытку у дочери.

Артур успокоил Мелузину:

– Не стоит благодарности.

Она вскочила на ноги без его помощи.

– А разве я вас уже поблагодарила? Вы все такой же, как в пору наших контрактов, которые были выгодны только для вас. И машина ваша не пострадала, и дочь мою вы хотите соблазнить.

– И от благодарности отказался, – учтиво напомнил он. Мелузина, приятно задетая, засмеялась. Она подошла к своему невредимому ровеснику, так что коснулась его грудью.

– Ваша энергия, – мягко предостерегла она. – Я и сама норовлю сломать шею. Вас мне только не хватало.

– Вы сожалеете о нашей гонке? – спросил он доверительно.

И она столь же интимно отвечала:

– Поездка была приятная.

– И моя, – объяснил он, после чего спросил: – Одну машину нам придется оставить здесь. Сядем все четверо в другую.

– Жаль, – сказала она медоточивым голосом.

– А я за шофера, Мелузина, и рядом с вами.

– Вы еще требуете награды за то, что загнали меня на край пропасти.

Он, тем же тоном нежного укора, что и она:

– Мы оба там как у себя дома.

– В пропастях или всего лишь на краю? – спросила она.

Он в ответ:

– Ваш голос!

– Мой голос?

– Вам никогда не приходило в голову, что, едва вы влюбитесь, хрипота исчезает?

Певица бросилась импресарио на шею, поцеловала его, обратилась на «ты», все как в те времена, когда она умела петь.

Стефани безучастно глядела поверх обеих машин.

– Чего мы ждем? Вы, молодой человек, никуда не годитесь.

Он не спорил:

– Знаю.

– Я тоже не гожусь, – признала она. – Куст как последняя опора – а мама доказывает свое несокрушимое равновесие. Убеждена, вы каждое утро опаздываете на работу.

– Верно. – Он протянул ей свои сигареты. – Впрочем, консервная фабрика может и подождать, пока я приеду. Их банки вместе с содержимым способны храниться годами. Единственно свежее у них – это мои плакаты.

– Консервная фабрика! – Ах, она догадалась. – Значит, художник Линди – это вы.

– Если полностью – L'indiffirent[6]. Но писать все имя целиком было бы слишком претенциозно. А вы? Чем занимаетесь вы в своем заведении?

Как выяснилось, оба принадлежали к одной фирме. Они ни разу не встречались, потому что Стефани отправляла свои конторские обязанности с десяти до четырех, Андре же выходил в вечернюю смену.

– Я поздно встаю, день мне не нужен.

– Так и слышу речь Равнодушного в нежно-голубом, чьи два первых слога вы размещаете среди своих прелестных картинок.

Он поинтересовался:

– Как бы нам встретиться, чтобы я мог наконец перенести на бумагу вашу растительную прелесть как символ наших овощей?

– Неудачный комплимент, – констатировала она.

Его это сбило с толку.

– Вы знаете историю про рабочего и девицу легкого поведения?

– Час от часу не легче, – сказала она сочувственно. – Да, я знаю эту историю. Рабочий каждый день в семь утра уходил из дому. Девица, которая тоже там жила, именно в это время возвращалась домой. И они встречались на лестнице, покуда не поженились. Каждый сохранил свой распорядок дня, и у них народилось много детей.

– Я в отчаянии, – пробормотал Андре. – Ну что после этого можно сделать?

– Плакат за подписью Линди, с пышными прелестями Мелузины. Не сомневаюсь, вы уже сделали мама такое предложение.

– Не стану оспаривать.

– Очень мило. Не люблю, когда оспаривают. Или вообще спорят.

– Или пытаться, как наши бедные родители, – продолжил он.

Она бегло кивнула.

– Не исключено, что мы сейчас поедем дальше, – сказала она, уже садясь в машину. В неповрежденной машине она заняла одно из задних мест и попутно указала на место подле себя, куда он и скользнул.

Артура осенила идея по форме представить всех друг другу:

– Артур, импресарио; Мелузина, активная совладелица банка «Барбер и Нолус». Мой сын Андре, у которого были все основания подняться благодаря моей энергии. И наконец – одаренная дочурка выдающейся женщины.

– Одаренная! Выдающаяся! Вот уж чего нет, того нет, – донесся сзади голос Стефани. – Плакаты, будь у меня этот злосчастный талант, я не стала бы выписывать на них дурацкое Линди. – Последние слова она договорила, обратясь лицом в спинку, так что слышать ее мог только Андре.

После чего каждая из двух пар осталась при себе и при своих заботах. Артур вел машину с умеренной скоростью. На сей раз он не задавался целью с бою покорить сердце восемнадцатилетней девушки, нет, теперь ему предстояло завоевать ум холодный и зрелый. Для начала он принялся поносить господина Нолуса. Да что ж это с ним творится? Взял себе за правило ежедневно занимать свое место на бирже в новых башмаках. Как будто башмаки с иголочки единственно оправдывают существование Нолуса на этой земле. А в делах его не видно и не слышно. Артур указывал на недобрые приметы, не раз и не два за ними следовало самоубийство. Но когда Мелузине пришлось скрывать испуг, он несколько смягчил сказанное ранее.

– Собственно, Нолус с незапамятных времен был лишь тенью, скажем так, весьма упитанной тенью финансиста, как они выглядели раньше. Во времена Барбера этот гений указывал ему, какими акциями следует интересоваться. Теперь то же самое делаете вы. Именно теперь, – наудачу добавил он, словно зная, что до послезавтра, до понедельника, в голове у его старой приятельницы должен оформиться необычный план.

Она подумала: «Если он добавит хоть слово, я плюну на все. Никто не скупает акций, когда они идут по двести. Это и будет самоубийство, которое он пророчит моему компаньону. Итак, что он собирается мне сообщить?»

А ничего. Просто если содержатель и владелец антрепризы противопоставляет банкиршу как более удачливую финансистку пассивному Нолусу, значит, он чего-то от нее хочет; это можно выразить коротко и ясно. Так он и сделал, опираясь в глубине души на свой, как и на ее, решительный характер. Никаких обиняков, не считая тех, к которым он уже прибег, коротко и ясно: основание еще одной большой оперы перешло в решительную фазу, начало принимать зримые черты.

– Желаю удачи, – вот и все, что изрекла по этому поводу деловая женщина, а когда он спросил: «Кому?» – ответила: – Решительной фазе, чтобы оформилась и приняла зримые черты. Ты подразумеваешь черты акционеров.

Именно это он и подразумевал и выразил пожелание, чтобы «Барбер и Нолус» поручились за их взносы. При ненадежных меценатах наших беспокойных времен хорошо иметь гарантом банк, которому все доверяют. Она промолчала, сознавая, что скупит все выброшенные на рынок акции. Она услышала его слова:

– Завтра, в воскресенье вечером, я устраиваю большой прием. Подобная затея всегда роковым образом притягивает людей.

– Учту, – сказала она, он же небрежным тоном договаривал:

– А послезавтра каждый из нас станет богаче на четверть миллиона.

Оба, он и она, понимали это как небольшую передышку, которую кредиторы дадут банку и антрепризе, пока дело с оперой не решено окончательно. Причем каждый из них, уж во всяком случае, рассчитывал на успех, как ему положено быть, и на головокружительные барыши, что было бы вполне естественно. К сожалению, действительные факты тяготеют к неестественности.

И довольно об этом. Артур не только проявил хороший вкус, но и последовал искренней потребности, перейдя к чисто личным темам.

– Какими мы стали! Могу смело утверждать, что я был первым, кто предсказывал тебе большое будущее.

– На сцене? Для тебя я была недостаточно красива. Ты предпочел мою подругу Алису, это мускулистое чудовище. Вот ее ты сделал знаменитой.

– Твоя память тебя подводит. Моя же хранит незабываемые мгновения. Должен признаться, твоя красота превзошла тем временем все ожидания.

– Когда голос пошел к чертям, – пояснила она и поглядела на него искоса, взглядом, полным уверенной ненависти. Он воскликнул с жаром:

– Жалуйся, жалуйся! А откуда тогда взялось бы у тебя чувство превосходства, с которым ты трактуешь людей? Будь у тебя голос, ты бы заучивала роли и позволяла себя обманывать, как та же Алиса. Может, и я мог бы стать дарованием, как мой мальчик. У моего отца были миллионы, но он вовремя их лишился, и мне пришлось волей-неволей совершить крутой подъем.

Она со знанием дела заметила:

– Нужно лишиться какой-то малости, чтобы достичь величия. Вот у Алисы есть голос, но зато нет фигуры, которую можно показать людям.

– Не завидуй даже самой преуспевающей певице, – посоветовал он. И она впрямь оставила больную тему.

– Взгляни на моего компаньона, Нолуса. У него не было талантов, которые можно потерять, зато была память. А на днях он не запер сейф, где лежали мои бриллианты.

Человек, подобный Артуру, не пропускает такое мимо ушей. Он тотчас расхвастался:

– У меня в сейфе лежат драгоценности, которые я раздариваю большим певицам, и тогда они мне подписывают любой контракт.

– О, ты выучился презирать и идти на риск, – сказала она, веря в его сокровища не более, чем в свои собственные. Слов «когда нечего терять» она не произнесла и сразу перешла к следующему: – Битва жизни служит наградой сама по себе.

А он пошел еще дальше:

– Я горжусь своей профессией. Бизнесмен, полный энергии, вечно за рулем в поисках денег, которые меня ждут.

– Совсем как я! – Она изобразила полное процветание. – Там, где есть я, все удается.

Сохранять и дальше прежний тон было невозможно. Артуру предстояло в очередной раз задать такт:

– Ах! И еще раз ах! Там, где меня нет, и есть счастье.

Она поняла с полуслова.

– Ты мечтаешь о женщине, – сказала она на октаву ниже.

– Но о женщине с таким же образом жизни и такой же неутомимостью.

– Значит, обо мне. Все понятно. Ты и сейчас намерен совратить мою дочь? – спросила она ласково.

Он тем же тоном:

– Намерения подсказывает случай.

Она с легкостью вписалась в поворот темы:

– Случаю будет угодно, чтобы я обманывала мужа с двадцатилетними юношами.

– Узнаю мою подругу. Мы упустили время. Давай поскорей наверстывать. Две незаурядные энергии, удвоенное счастье, удесятеренный бизнес.

– Начнем с последнего! – вскрикнула она ради успокоения. Он подхватил:

– Завтра вечером у меня. Большой прием. Ты должна увидеть меня во всей славе моей – о, вечная возлюбленная, храбро говорю я.

– Старый вертопрах, коротко отвечаю я. – Этими словами она закончила разговор.

На том же самом перегоне – между клочками леса, недостроенными селениями, вызывающей роскошью вилл среди цветущих рощ и намеками на пустыню – Андре и Стефани отнюдь не торопились выложить самое заветное. Они не тщеславились своим блеском, украшениями, профессией, делами, не восхваляли выпавшие на их долю дары природы.

– Захоти я только, – вздохнул Андре, – и кто запретил бы мне присобачить на каждой выпуклости моей груди по гигантскому ордену.

Уголки губ у Стефани доказывали, что и она в большей или меньшей степени прислушивалась к разговору на переднем сиденье.

– А хорошо быть такими, – сказала она.

– Завидую своему предку, – добавил он, – он спасает вас из кустов, а я праздно стою рядом.

– Наши предки, – пояснила девушка, – вполне заслуживают, чтоб их невинности завидовали.

– Они такие младенцы! – сдавленно вырвалось из груди юноши.

– Мы бы тоже так могли, коль на то пошло, – высказалась девушка.

– А мы себя не переоцениваем? – спросил он.

Она подумала, прежде чем ответить:

– Нет. Гоняться за деньгами, с успехом, а чаще без, сумеет каждый. А вот осознавать себя и высоко ставить дано не каждому. Предки ведут ожесточенную борьбу, и все же им легче. – Она подвела итог движением руки.

Он понял.

– Куда легче изображать много, чем быть малым. Таким малым, каковы мы есть и в чем себе признаемся.

Его поддержка не понравилась восемнадцатилетней. Она не желала умственных поддавков.

– Отнесемся к себе построже, – спокойно сказала она и подтвердила свое первое высказывание. – Мы по возможности облегчаем себе жизнь. Работа в вечернюю смену. Один плакат в неделю. Комплексный обед. Передоверив управление предкам.

– А вы кокетничаете с папа, – сказал двадцатилетний, ибо, подняв голову, увидел, что происходит на переднем сиденье.

Она не спорила. Она наставляла его:

– Предмет, ради которого вы так усердно тянете шею, называется le retroviseur[7]. Надеюсь, и в других языках для него есть свое название. Из всех частей автомобиля это, пожалуй, единственная, о которой я имею представление.

– Вполне достаточно. – Реплика прозвучала рассеянно. Он явно старался попасть лицом хотя бы на край зеркальца.

– Вы с мама явно были бы не прочь. Но за это вам придется заплатить собственным покоем, – предостерегла она.

– Да и зачем? – подтвердил он. – Предки сделали для нас все, что могли, или, во всяком случае, старались. Любовь в одном строю с властью и общественным признанием, чтобы впрямую не назвать деньги.

Девушка сказала:

– Наши милые родители издавна питали несчастную склонность к изящным искусствам.

Молодой человек согласился.

– Тем более что дети не давали им полного удовлетворения. И осталась только борьба за деньги. Ну что тут скажешь? Эта борьба прекращается лишь с последним вздохом. А мне не хотелось бы так умереть. Прожив жизнь ради денег.

Именно в эту минуту передняя пара восторгалась собой и собственной неистребимостью. Дети поглядели друг на друга из-под приспущенных век. С выражением, сонным от неодобрения.

Стефани перешла на шепот, и ему пришлось считывать слова у нее с губ:

– Мне доводилось видеть свою мать больной, да что там больной – опустошенной, несчастное животное без стыда и чести, а все потому, что не сошлось какое-нибудь задуманное число либо кто-нибудь другой вопреки всем расчетам оказался наверху. После чего таблетка, стакан холодного молока и обратное перевоплощение, еще одна победоносная красота пущена в оборот – до очередного подведения итогов.

И Андре тоже шевелил губами, так что для внимательных глаз движения его губ приобретали вполне конкретный смысл.

– А я видел, как мой отец падал со стула – и не от паралича, а от ярости – расслабление на звериный лад. Если бы посетитель, секунду назад покинувший его кабинет, вздумал вернуться, несчастный заставил бы его на собственном заду проехаться по кабинету.

И в полный голос оба спросили:

– А стоит ли? Они считают: да. Мы считаем: нет.

Критик мужского рода вынес свой вердикт:

– Даже без потери души и пресмыкательства, о которых я предпочитаю забыть, сама битва за деньги после всех совершенных злоупотреблений есть неприемлемое проклятие. Мы от него отрекаемся.

– Проклятие еще способно придать трагическое величие, – заявил философ женского рода. – Тогда как битва за деньги давно уже занятие неаппетитное, она оскорбляет естественное чувство стыда сильней, чем патологическая безнравственность на глазах у всех людей. А мы первые, чтобы поступать в соответствии с этим, – гордо заключила она.

Он снисходительно улыбнулся.

– Потому что меня повело на патетику? – спросила она. – Я не только нас имею в виду. Я знаю одну богатую девушку. Из действительно богатой семьи, а она между тем живет в меблированных комнатах и зарабатывает мытьем посуды.

– И на вас это производит серьезное впечатление? – Он поднял брови. – Работа как любительство и как социальный протест? Работа из тщеславия? Самое верное и самое обычное вообще ничего не иметь. Единожды признав, что состояние ушло само по себе и невозвратно…

Она перебила:

– Наши предки не желают это признавать.

– Значит, мы работаем, потому что так положено, в силу естественного устройства мира – и нас самих. Но при этом мы щадим себя. И дело не в тяжести работы. Скорее в ее легкости. Мои плакаты – это всего лишь мои плакаты.

– Равно как и мои познания в языках. Иными словами – невысокие, – весело сказала она. – И вдобавок признаемся, что у нас бывают рецидивы. В конце концов мама вполне могла бы провернуть удачную операцию. И я стала бы желанной наследницей.

Поскольку он откровенно усомнился, она поспешила добавить:

– Но без гарантии.

Он поостерегся огорчать свою новую спутницу.

– Я ни в чем не могу вас упрекнуть. Порой я считаю папа обеспеченным раз и навсегда, не будь эта обеспеченность всего лишь формулой нашего традиционного мышления. Мой дедушка был семикратный золотой миллионер.

– Ах вы, вундеркинд! – вскричала Стефани.

Андре договорил:

– …но у него больше ничего нет.

– О! – воскликнула она с дружелюбной насмешкой.

Он попросил:

– Погодите! Где было много, там хоть что-нибудь да прилипло к стенкам. Все равно денежные дела в наши дни крайне запутаны. Я не занимаюсь расследованием, но папа недавно пытался занять у него денег.

– У вашего дедушки?

– Кстати сказать, ему стукнуло девяносто, и он вытравил слово «деньги» из своей памяти или вроде того.

– Вот так и достигают цели, – сказала Стефани. Одновременно и машина с разными поколениями прибыла на место.

### III. Артур в борьбе за существование

У Артура деловые и жилые помещения переходили одно в другое, создавая впечатление непринужденности. Посетитель чувствовал, что ему оказывают доверие, если, конечно, у него не вызывало досаду, что здесь не ведут нормального учета. Подобное подозрение было бы несправедливо, бухгалтер здесь наличествовал, равно как и прочий персонал. Просто все они предпочитали не пребывать неизменно в одних и тех же четырех стенах. Они перемещались, в зависимости от потребности, и некий договор вполне мог быть заключен в спальне, его диктовала сама артистка, и тем вернее она пропускала всякие неточности.

Случалось, что какое-нибудь молодое дарование демонстрировало свои таланты в ванной комнате, когда Артур, став под душ, намыливал уши. И отфыркивался. В молодое дарование эти звуки вселяли надежду. И впрямь импресарио за дверью матового стекла воспевал редкостную удачу, которая привела в его ванную подобное сокровище из кофейни напротив. Уж его-то он не упустит. Тут порой чья-то рука сзади обхватывала соискателя за плечи и оттаскивала его в музыкальный салон; когда же после бурного часа высоких и низких чувств соискатель осмеливался высунуть голову, ему сообщали, что шеф давно уже покинул дом. До того пригрозив служащему вышвырнуть его, ежели он и впредь будет посылать к нему всяких уличных сучек, чтобы они отправляли здесь свои естественные потребности.

Но его челядь прекрасно знала, что сам шеф желает постоянно видеть лица, лишь бы они были новыми, и выслушивать голоса, самые неслыханные или самые вульгарные, – кто тут станет различать. Успех отнюдь не исключен, и тогда знаток человеков сошлется на прием в ванной комнате. Из трех счастливцев он в двух случаях выигрывал. А главное – он запоминал имена, несчетные имена, которые, кроме него, никто и никогда не узнает. Музыкальные комедии, много лет назад единодушно отвергнутые, блуждали исключительно у него в мозгу. Его так и подмывало заглянуть даже под кровать – уж не завалялся ли там забытый шлягер. Тогда Артур будет навязывать его публике до полного изнеможения, хотя и без предыдущего мир вполне обошелся бы. Случайность и ненужность всего восторжествовавшего, всех победителей могла сравниться лишь с провалившимися и побежденными.

Вот на каких фактах покоился его дом, вернее, не дом, который может рухнуть, как и все остальное, а позиция, которую оставляют, чтобы далеко позади занять новую. Только бы голова выполняла свои функции и работала для будущего, как оружейная фабрика! Артур молился. Возможно, какая-нибудь хористка, сбросив одежды, крайне удивлялась, когда он в полный голос взывал к самому себе. Молитва была адресована ему самому: «Пусть не кончается война, покуда я готов участвовать в борьбе за существование!»

За эту черту характера Андре вполне мог бы любить своего отца, только случая ему не представлялось. А нелады между ними возникали главным образом, когда Андре брал какую-нибудь бумажку, чтобы набросать на ней свои графические идеи. Эти листки для записи, между прочим, неисписанные, лежали на любой подходящей для этого мебели, будь то в деловой, парадной или, так сказать, приватной комнате. Эти клочки бумаги Артур хранил для моментов одиночества. Краткий миг разочарования, конференцию отменили, балетная труппа, которую ему продемонстрировали, заключила контракт с другим агентом. Артур бродит из комнаты в комнату, видит маленькие желтоватые квадратики, каждый – на законном месте, припоминает, считывает с них планы, хоть они и не видимы глазу, и его закаленное сердце проникается новым доверием к не имеющей конца битве своего бытия.

К чему все это? Нынче воскресенье, а воскресенья у Артура лишены истории. Деловые комнаты закрыты, пусть даже двери у них распахнуты, ибо помещений, не просматриваемых насквозь, Артур не терпит. Упражнения, положенные для уик-энда, он проделал вчера по полной программе: авария, личные контакты с банкирским домом «Барбер и Нолус», и обе дамы, молодая, старая, вспоминают о нем в этот час. Словом, право на отдых честно заслужено. Он мог бы проспать до полудня, рискуя в худшем случае прозевать церковный концерт. Между тем он уже в десять сидит за роялем и аккомпанирует певице Алисе с единственным недоступным ее уму намерением приглушить этот знаменитый голос. На подоконнике – другой возможности не было, поскольку меблировка комнаты состояла только из рояля да лавровых венков, – поближе к оконному стеклу, он расставил множество тонких рюмок. Рюмки содрогаются и издают звон при мощных раскатах голоса.

Алиса, особа с жирным загривком, которой не мешало бы подкрасить волосы – она начала седеть, – с неудовольствием потребовала устранить этот звон. Артур отказал наотрез.

– Ты здесь не затем, чтобы петь.

И когда она прошипела, что он, верно, сошел с ума, Артур наставительно отвечал своей приятельнице, что вот теперь ее голос звучит как надо.

– Я не хочу, чтобы генеральный директор, который сегодня вечером заглянет ко мне по делу, задребезжал от сотрясения.

– Ну, он-то не из стекла. И ни разу не сломался в моих объятиях, – дерзко отвечала она.

– Значит, некрепко обнимала. Ты погляди на этот высокий череп, на его нежную окраску. Фарфор, говорю я тебе. Думаешь, я стал бы затевать строительство новой оперы с человеком из стали? Пой послабее, тебя будет слышно только один сезон, зато с грандиозным гонораром.

– А как же я на старости лет? – ответила она вопросом, но явно выдавая при этом сокровенную тайну.

Он возразил мягко:

– Выше голову, Алиса! Нам старость лет не грозит.

После его слов она расплакалась. Всякого другого внезапная слабость этой могучей особы повергла бы в испуг, всякого, но не его.

– Без меня тебе не обойтись, – всхлипнула она. – Кто будет вдохновлять твоих финансистов?

Деваться было некуда, и он ответил:

– Не ты. Твое выступление даст финансистам повод взаимно вдохновлять друг друга. Подумай лучше, каково будет им на старости лет.

Она удивилась. Такие богатые люди – и тоже нет уверенности в завтрашнем дне. Как будто еще оставались сомнения. «Мы, артисты, – вспомнила она, – мы ведь их питаем, с нашей стороны чересчур любезно, что мы для них стараемся».

– Все сначала, – потребовала она, – я буду следить за голосом.

Добрых намерений лишь слегка обозначать звук хватило на пять-шесть тактов. Потом глазами, которые при пении неизбежно устремлялись ввысь, она заметила позолоченный лавровый венок, где ленты пошли складками вокруг слова «бессмертный». И тут голос ее снова набрал силу, отчего галерка непременно пришла бы в восторг. Артур в глубине души оправдал ее. «Каждый делает то, для чего родился на свет, даже будь я единственным обывателем».

Он жестко барабанил по клавишам, она облегчала свою грудь, и ни один не сумел принудить другого к молчанию.

Поскольку все двери стояли настежь, у концерта нашелся слушатель, правда, единственный. То был молодой Андре, которого шум в конце концов выгнал из постели. В дальней комнате для завтрака он сидел за поздним кофе, и хорошенькая Нина прислуживала ему всеми доступными ей способами. Когда он через плечо сказал, что пищи больше не понадобится, она обняла его и уселась к нему на колени.

– Тебе, верно, кажется, что я чувствую себя одиноким, – заметил он по этому поводу, – а мне между тем надо придумать плакат. Завтра понедельник.

Она предложила:

– Ты погляди в зеркало. Вот твой плакат и готов.

– Новизны маловато, – возразил он. – А в остальном я не собираюсь ни сегодня трудиться на благо своей конторы, ни завтра нанести ей визит.

Она возмущенно соскользнула с его колен.

– Ленивый мальчик! Старый хозяин барабанит по клавишам. Знаменитая Алиса ревет во всю глотку. А молодой – спать, есть, хорошенькая девушка на коленях и не идти в контору. В четыре часа снова спать вместо работы. Сперва потому, что воскресенье, а дальше потому, что понедельник.

– Вы забыли, что мы сегодня вечером принимаем. Я уже заранее глубоко взволнован, а завтра буду крайне ожесточен.

– Это вы принимаете? Я принимаю и четыре приглашенных официанта, и этого не хватит, чтобы вилла выглядела по-княжески, как желает старик. И не думайте, что вам удастся проспать до вечера. Вашу комнату надо освободить. Почему вы сидите дома?

Он взглянул на нее томным взглядом:

– Из-за вас.

– Другими словами: от меня вы ничего не желаете. Думаю, что не желаете. – У Нины стали узкие глаза. Ее надтреснутый голос понравился ему, он был по горло сыт благозвучными голосами.

– Вы намерены меня совратить, – сказал он снисходительно. – По состоянию на сегодня вы идете под номером четвертым. Не забывайте об этом. Певица Алиса, чьи вопли доносятся до ваших ушей, малость перезрелая; банкирша Барбер, которая, по-моему, стоит на грани банкротства, и не только по-моему, ну и, наконец, ее дочь Стефани.

– Ах, вот кто. – Нина сразу поняла, что к чему, едва это имя соскользнуло с его губ. Он пытался загладить сказанное.

– По-моему, ее зовут Стефани. – И снова его губы лишь с трудом выпустили это имя. – Во всяком случае, она такая же инертная и так же играет на понижение, как я, но… – это сопровождалось покачиванием головы, – но и такая же миловидная, как я.

– Вот вы каковы. А у номера четыре нет никаких шансов? – Она собиралась снова усесться к нему на колени, но он опередил ее и встал.

– У номеров с первого по третий их тоже нет. Или уж тогда у всех сразу. Кого мне предпочесть?

– Как будто ты сам не знаешь! – Она перешла к прямому насилию. Стиснутый ее руками – раскинутые ладони слева и справа от его плеч прижаты к стене, и весь желанный юноша пригвожден к ней, – он не нашел иного выхода, кроме как принять ее поцелуй. Но принял он его лишь пассивно. Нину это не обескуражило.

– Сегодня он у нас мечтает о плакате Стефани, – обронила она в сторону и выпустила его, – на следующей неделе – о другом. А я есть и останусь, пока мой хозяин Артур ничего не получит от меня, а я – от тебя.

И лишь ради того, чтобы красиво уйти, она сделала под занавес ненужное предупреждение:

– От атлетки в задней комнате ты не унаследуешь ничего, кроме долгов. Берегись, мой мальчик, она любит тебя не ради тебя.

– Вот и мне так казалось, – отвечал он.

– Она хочет выжать из твоего папаши немыслимый гонорар. Грозит, что иначе сбежит с тобой.

– Но мне ничего не рассказывают… – вздохнул он и оборвал, потому что мощное выступление в музыкальном салоне внезапно завершилось и за ним последовал звучный шлепок. Андре оглянулся, словно именно он получил пощечину. Но получил ее Артур.

Виноват был текст «N'est-ce pas main»[8] – это он дал последний толчок сгустившейся атмосфере.

– А вот тебе и моя рука! – вскричала Алиса все в том же стиле речитатива. Аккомпанемент обеспечила захлопнутая ею крышка рояля. – И ты хочешь быть моим импресарио? Ты хочешь с моей протекцией основать новую оперу – на моем таланте, на моей славе? Давай сюда мой контракт! И не вздумай пропустить ни одной черточки, ни одного нулика, генеральный директор дал мне слово.

– Очень сожалею, но генеральному уже доводилось лежать с великим множеством нулей точно так же, как и с твоим талантом.

Он сказал это искренне, чтобы ублажить ее. Она поняла по-другому, замахнулась снова, и пришлось ему спасаться бегством от ее разящей руки. Под прикрытием рояля он прокричал:

– Ослепи его. Богатые люди, как ты, ничего не дают, они берут. Обвей его твоим прославленным бриллиантовым колье.

Певица побледнела, ее речь в первый раз прозвучала естественно, со смутными отголосками той провинции, где она, возможно, начинала ребенком и скромной барышней.

– Артур! Мы хорошо знакомы, но на сей раз ты слишком далеко заходишь. Неужели ты при твоей-то памяти мог забыть, что я заложила у тебя мое невозвратное бриллиантовое колье?

Он хлопнул себя по лбу.

– У меня? А почему у меня?

– Чтобы эта история осталась между нами.

– Я и молчал. Можешь его теперь выкупить. Оно лежит у меня в сейфе.

– Тогда ты мог бы ссудить его мне на сегодняшний вечер?

Он – тоже вполне непривычно – опустил глаза, и она сказала:

– Я просрочила. Ты его продал, Артур! Я несчастлива и знаю, что многое на свете невозвратно. Если б только бриллианты! Но тебе я не завидую.

– У тебя и причин для этого нет, – произнес он достаточно тихо, так что услышало это лишь его внутреннее ухо. Бесшумно после всего произведенного шума вышла она из салона. Он успел это вовремя заметить.

– Алиса, – вскричал он, – клянусь жизнью, сегодня вечером на тебе будет украшение, перед блеском которого померкнет вся новая опера. С твоим контрактом я либо одержу победу, либо погибну. Алиса, ты меня слышишь?

– Либо погибну, – повторила она его последние слова, но не оглянулась. На ее мощной шее покачивалась голова, впрочем, это мог быть обман зрения. Или она и в самом деле покачивалась? Тогда это означало, что она ему не верит. Но, пренебрегая этим толкованием, Артур испугался и побежал за ней. В дверях она наконец-то обратила к нему лицо. По счастью, оно пылало гневом. Она потребовала:

– Добудь бриллианты, которые я могла бы потерять! Это непременно попадет в газеты! Не то, клянусь тебе, я совращу твоего сына.

Вполне успокоенный, он дал ей уйти. Тем не менее он решил поглядеть, чем занимается его сын. За большим и пустым музыкальным салоном располагался «Кабинет Помпадур», это название само собой приходило на ум при взгляде на комод. Комоду этому было по меньшей мере около двухсот лет, а все остальное было никак не моложе семидесяти. Артур ничуть не удивился бы, застань он своего скучающего отпрыска на узком канапе. Чем занимаются вместе люди не первой молодости, приходит из мира столь же древнего, как и Помпадур. А сцена с Алисой вполне могла привлечь внимание слушателя.

И однако – никаких признаков Андре в «Кабинете Помпадур». Артур покинул исторические апартаменты через заднюю дверь. Затем он миновал аванзал, оставив по левую руку свою большую залу. Но в рабочий уголок сына напротив заглянул. Голые стены, незанавешенное окно, под окном приподнят рисовальный стол, и от этого ниже кажется постель без ножек. Никого и ничего – но из комнаты для завтраков тянулось легкое облачко сигаретного дыма.

– Здесь? – спросил отец. – Раскладываешь пасьянс?

– Да, я позволил себе, – ответил сын, – но он не сходится, такова жизнь.

– Потому что ты сам таков, – заверил отец. – И заметь при этом, я вовсе не требую, чтобы ты испытывал стыд.

– Благодарю, – сказал сын, – но, к сожалению, мне чаще бывает стыдно, чем тебе.

– Это твое личное дело, – отвечал отец, – а видно лишь то, что лежит на поверхности. Пасьянс средь бела дня для человека двадцати лет. В твоем возрасте я гонялся за четырьмя шансами сразу.

– И гоняешься до сих пор, – напомнил Андре. – А что до меня, то эти четыре шанса сами гоняются за мной – если Алису, Мелузину, Стефани и Нину можно счесть счастливым шансом.

– Поодиночке – нет, но в совокупности… Твою репутацию как баловня женщин стоит всячески культивировать. Но надо приложить некоторые усилия. Инертность неудобна.

– Кому ты это говоришь? – Сын самым лестным образом дал отцу понять, что Артур расходует энергию сразу за двоих. – Всякий запас ограничен, – мудро заметил он, – вот для меня ничего и не осталось.

Артур, похоже, признал его правоту. Он переменил тему:

– Когда ты намерен наведаться к себе в контору?

– Сегодня, не будь сегодня воскресенье и большой прием у тебя. Завтра меня простят ради дедушки. – И отвечая на безмолвный вопрос Артура: – Поскольку сегодня мои присутственные часы отпадают сами собой, я перенес день рожденья на завтра и для верности переименовал его в похороны. Мое начальство предпочитает похороны.

– Насколько мне известно, ты уже дважды хоронил своего дедушку. Не многовато ли?

– Этого едва ли следует опасаться, – откровенно признался сын. – Сам наш старый Балтазар со своими маленькими странностями снова и снова подает мне эту мысль.

– А на консервной фабрике твои повторы не бросаются в глаза?!

Сын заверил отца, что далеко не каждый наделен такой памятью, отец же тем временем спохватился, что ему надлежит вознегодовать.

– И помимо того, ты лишен уважения к старикам. А на будущее касательно твоей потребности в похоронах запомни, что я намерен достичь возраста своего отца.

– Браво! – Андре был переполнен одобрением. – Сегодня ему стукнет девяносто, и, поскольку ему ни до чего нет дела, он и до ста доживет. Тебе же, дорогой отец, не позволят рано уйти твои срочные дела.

Даже если в этих словах была ирония, Артур пропустил ее мимо ушей.

– Главное в том, что твой предок, которого ты намерен завтра погребать, сегодня в добром здравии отметит свое девяностолетие. Дело идет к полудню, мы должны проведать его.

Андре ласково попросил:

– Буде ты намерен перехватить у него деньжонок, не удивляйся, если получишь от ворот поворот.

– Что ты этим хочешь сказать? – Артур принял удивленный вид. – Деньги не составляют проблемы. У нас всегда есть деньги, а если не у нас, то у других, что не составляет разницы.

– Твоя философия! – Сын задумчиво оглядел его. – У Балтазара она принципиально другая. Из безденежья, которое настигло его весьма поздно, он сотворил себе новую жизнь. Он утверждает, будто уже мертв, и это его поддерживает. Я даже могу его понять.

– Можешь фантазировать сколько захочешь. – Впрочем, Артур тут же расставил все по своим местам. – Твой дедушка во все времена был больше философ, нежели бизнесмен. Ты в лучшем случае раскладываешь пасьянс. Он заработал свои деньги в мечтах – и потерял их. Ты же безденежный мечтатель. А теперь найди свою шляпу.

– Мне шляпа не нужна, – отвечал Андре.

И они двинулись в путь.

### IV. Балтазар сдался

В городе нет больших расстояний, и машины здесь не нужны. Так рассуждал престарелый богач, никогда в жизни оной не имевший. В ту пору, когда ему еще приходилось ездить, он ездил по железной дороге, самолично используя одну из линий до тех пор, покуда это дозволялось официальными инстанциями. Вот почему он и не смыслил ничего в поездах дальнего следования, ибо единственным дорогим воспоминанием, близким его сердцу, оставалась почтовая карета, где можно сидеть рядом с кучером, устремив взгляд на мирные окрестности, душой же с веселым почтением занимаясь своим внутренним миром.

Поэтому Артур и Андре могли с уверенностью предположить, что прибытие в роскошном лимузине способно испортить настроение отцу и деду, если допустить, конечно, что он сегодня пребывает в хорошем. Они отправились пешком. Обезлюдевшая улица некогда имела значение и, возможно, больше света. Не всегда через весь фасад змеилась зубчатая трещина. Но закрытая дверь и дверной молоток в форме медной руки сохранили прежний вид. Когда живая рука выпустила кованую, за ударом ничего не последовало. Оба визитера безмолвно ждали, пристально созерцая бельэтаж, закрытые ставни на одном из его окон.

Энергичный деловой человек приобретал здесь, чем дольше его томили у дверей, выражение терпения и расслабленности. График, он же наблюдатель против воли, обнаружил перед собой непривычного, хотя уже виденного Артура, он успел забыть его с прошлого раза. На некоторое время из памяти выскользнули те стороны характера, которые по случайности не годились ни для одной из его композиций.

– Артур! Ты как себя чувствуешь? – пробормотал он, при том что ни художник, ни человековед не выпустили из глаз высоко расположенный предмет своего интереса. Верхний этаж нависал над средним, еще ниже сверкали вдоль и вширь зеркальные стекла барского этажа, а ниже уровня тротуара располагались подвальные оконца, вероятно забранные железом и наверняка покрытые пылью.

Вторичный стук в дверь не прозвучал: внутри дома, как и на улице, он произвел бы неловкое впечатление. Надежнейшим образом запертый ставень будет рано или поздно открыт, если запастись терпением. Но и потом без терпения не обойтись. Из медленно раздвинутых досок выглянуло серое лицо, исчезло, возникло снова, но уже в очках. Престарелая служанка Ирена увидела, кто желает войти, и скрылась окончательно. Это отнюдь не означало отказа, напротив, теперь пришла очередь Непомука. Беззвучно шевеля губами, визитеры обменялись мыслями по этому поводу. Все теперь зависело от того, сколько времени понадобится Непомуку, пока он снимет засов, приоткроет дверь и склонит голый череп, как то приличествует слуге.

– Особенно если учесть, что он уже год как умер, – шепнул Артур.

Андре уточнил:

– Уже два. Не притворяйся забывчивым, Артур. Ты часто здесь бывал. Тебе этот фокус не первый день знаком.

– Я стараюсь не замечать нелепости, как, например, его переодевание. Интересно, скоро он управится? – спросил Артур, за чье мирное настроение приходилось всерьез опасаться. Он говорил довольно громко, но замки и цепи внутри дома тоже издавали громкие звуки, после чего перед ними, почтительно их приветствуя, возник лакей в истертой ливрее.

Когда гости вошли, он тщательно закрыл дверь на засов. Оба наблюдали за ним. Полагалось, чтобы никто перед Непомуком на лестницу не вступал. Лестница была широкая и пологая; и однако же старец с кряхтеньем схватился за перила, чтобы подниматься первым. Он слишком наглядно демонстрировал свою немощность и более глухим, чем надобно, голосом предложил гостям располагаться в креслах колонного зала, пока его господин не сможет их принять. Еще раз продемонстрировав голую поверхность своего черепа, он удалился.

«Колонный зал» – это было слишком сильно сказано. Но помещение выглядело весьма импозантно. Полы представляли собой окрашенные в серый цвет пластины соснового дерева, там и сям украшенные декоративными коврами. Во всяком случае, изогнутая на все стороны софа – настолько она была велика, – крытая коричневым сукном и набитая конским волосом, заполняла весь промежуток между двумя круглыми колоннами – натуральный мрамор, как известно. Лепнина начиналась уже за пределами плафона и возвышалась даже до изображения музицирующих ангелочков. И возможно, мечтательный ребенок по имени Артур, от которого должно же было хоть что-то сохраниться, именно благодаря этим ангелочкам узнал некогда, какой путь ему уготован.

Обои свободно лепились на стенах, многажды повторенный вертеровский пейзаж силился изобразить дальние просторы, и пусть даже им не удавалось изобразить правдоподобный задник, зато, по крайней мере, удавалось установить сентиментальные связи с подобной природой. Серебристо-серые отсветы на старинной бумаге скользили по деревьям и водам; с налетом грусти невольно думалось: какая даль! О, как недосягаемо! Андре, всего лишь визитер, не находил особых причин для умиления в отличие от Артура – впрочем, тот избегал воспоминаний, способных его смутить.

Он не стал садиться, каждую минуту он торопливо пробегал по комнате до порога другой, весьма схожей, хотя и меньше размерами. Далее снова открывалась взгляду более просторная комната, далее – кабинет с книжными полками по всем стенам, и так далее, все давно известно. Артуру, во всяком случае, не доводилось видеть этих дверей закрытыми. Двери существуют в жилище, чтобы обеспечивать сквозной взгляд, такое волеизъявление Балтазара он вынес отсюда, и в своем антрепренерском житье-бытье никогда не ограничивал этот сквозной взгляд. Возможность всюду проникать взглядом, все ловить ухом стимулировала его дело и успокаивала его дух.

Между тем порог он не перешагивал. С каждой из своих пробежек он возвращался к софе, где пребывал Андре в позе хорошо воспитанного визитера. Но кое-что они все время шепотом сообщали друг другу, например Андре:

– Лакей слаб от старости, это он виноват, что дедушки так долго нет.

Артур, вернувшись после своей пробежки:

– Ты, верно, шутишь? Или иронизируешь? Этого я тебе не разрешаю. Он – мой отец.

Андре был этим крайне смущен. Артур прощал сыну непочтительность по отношению к нему, но к деду он требовал почтения. Требовал не принципиально, а именно сегодня. Девяносто лет, подумал Андре, тут уж не до шуток.

Когда Артур в очередной раз хотел пройти мимо, сын тихо и настойчиво попросил его:

– Пойми меня правильно, отец! Я отношусь к тайному советнику со всем уважением, как ни мало оно значит.

В свое время тайного советника произвели в это звание, дабы вознаградить за утрату железной дороги и угольной шахты.

– Не скажи, твое уважение кое-что значит, – Артур тотчас успокоился, – вот взгляни, у обедневшего старика умирает слуга. Он не заменяет его другим. Обязанность представительства остается прежней. Он не выходит, и лишь изредка кто-нибудь просит у него приема. Тогда он сам надевает ливрею и уже как собственный слуга Непомук препровождает к своему хозяину даже нежеланных гостей, а затем возникает перед гостями в обличье тайного советника и миллионера.

– Я понимаю его, – заверил внук, – мне легче понять чудаков, чем деятелей, тебе я могу об этом и не говорить. Однако сегодня он мешкает сверх всяких приличий.

– Ничего, мы молоды, и у нас есть время, – сказал Артур, – а ему в девяносто лет нелегко раздеться и переодеться.

Андре спросил с тревогой:

– А это никак не связано с его преждевременной смертью? Прости мне мои слова, я говорю про его стремление выдавать не только Непомука, но и самого себя за покойника?

– Он, верно, знает, какие преимущества это ему дает, – рассудил Артур.

– А чудачества, лишенные смысла, я ценю еще выше, – заключил Андре.

Тут они смолкли. Из кабинета-библиотеки, собственно из комнаты еще более дальней, чем они могли увидеть, к ним шествовал Балтазар. Он шел не спеша, но гордо выпрямясь, никакого сравнения со старческими ужимками слуги. А вдобавок вместо сверкающей лысины у него были каштановые волосы. На височках чуть подвиты и зачесаны вперед по моде 1860-го или 1870 года. Конечно же, ему доводилось с тех пор следовать и другим модам. Прическу некогда двадцатилетнего он возобновил лишь много позже. Когда он подошел ближе, можно было различить седину рядом с поредевшими локонами.

Стариковская голова имела аристократический вид благодаря изогнутым дугам бровей и презрительным складкам в углах рта. Повелительный взор широко распахнутых карих глаз заставлял на время забыть, что тот же самый человек в обличье слуги Непомука мог держать себя с таким явным раболепием. Но многое оставалось при первом взгляде незамеченным: темные пятна на коже, и что кожа эта уже нигде не прилегала плотно, и что лоб, как ни высок он был, выглядел скорее костлявым, нежели благородным, и что бледные уши словно бы готовы отделиться от распадающегося остова.

Увиденное в совокупности, все это невольно пугало. Испуг, разумеется, скоро проходил, но тут внезапно вызывала страх утраченная подлинность живущего и отринутая принадлежность ко всем нам. Это была словно орудийная отдача после краткого заблуждения при виде человека, отмеченного печатью смерти, но пропустившего свой срок и задержавшегося на земле. Такое впечатление произвел на своих потомков припозднившийся старец. Лишь бы уберечься ему от позора стать еще старше, только чтоб не рухнул он у нас на глазах. Две эти мысли мелькнули у них в голове, покуда они приветствовали старца, не касаясь его.

Он и сам не искал прикосновений. Правая рука была заложена за борт сюртука, левая – за спину. Внук, едва завидев деда, вскочил с софы, отступил на подобающее расстояние и высоким голосом, несколько более высоким, чем хотелось, принес свои поздравления. Ответа он не получил. Задуманное обращение Артура свелось к неясному бормотанию. Они стояли треугольником, каждый в двух шагах от другого, и было тихо.

Величественную позу принял старший из трех, в сюртуке, длинном, рыбно-серого цвета, вниз от бедер даже с некоторым подобием клеша: невольное напоминание об исчезнувших завсегдатаях отшумевших скачек. Если отвлечься от умышленно заложенных складок, сюртук не скрывал под собой ни одной пустоты, ни одного признака усыхания, даже икры и те наличествовали. Потомки опустили взгляд. Как хорошо их сделали, как отважно их носят! Залезть в узкие, однако целиком заполненные брюки, для гарантии формы подвести под ступню штрипки – уже одно это оправдывало длительность их ожидания.

Когда молчание достаточно затянулось, Артур вспомнил про пакетик в кармане своего пиджака. Он попытался вручить пакетик в первозданном виде – но тщетно: пришлось ему самолично развязывать ленту, разворачивать бумагу и выставлять на свет серебристый блеск шкатулки. Лишь тут Балтазар извлек руку из-под борта. На свет показалась рука без выраженной истории, будь она чуть поуже да ногти чуть поострей, ее вполне можно бы принять за дамскую. Неперетрудившаяся рука – это увидел бы каждый и одновременно признал бы, что выглядит она сверхчувствительной со светло-голубыми, резко проступившими жилами. Волосам она произрастать на себе не позволила либо была выбрита – Андре не мог этого решить. У Артура же, который это знал, были заботы поважнее.

Рука между тем произвела хватательное движение, впору даже сказать, что она выпустила когти, но кто мог бы довериться внешнему впечатлению? Наш Балтазар радуется, подумали они, потому что видит свое поблекшее, покрытое пятнами лицо в металлическом зеркале. Затем, однако, он взвесил шкатулку на ладони, и она явно показалась ему чересчур легкой, чтобы представлять какую-то ценность. Наш Балтазар недоволен. Он понюхал деревянное нутро шкатулки, содержание отсутствовало, и одаренный продемонстрировал это более чем наглядно. Даже беспристрастный внук испытал некоторое смущение. Но Артур – заклинающий жест – и действительно, он пробормотал:

– Сигары остались дома. Ни на кого нельзя положиться. Не сердись за эту ошибку, отец. Ведь это был твой любимый сорт.

Как неуверен Артур! Хотя обычно ложь так легко соскальзывает с его губ и так страстно принимается на веру. Отец отвечал Артуру с веселым презрением:

– Какой меня бес попутал, когда я нарек тебя в честь одного философа!

Он сел на софу между обеими колоннами, жестом пригласил двадцатилетнего сесть рядом и поставил ему на колени бесполезную сигарницу. Андре выказал величайшее присутствие духа. Он сделал движение, как бы желая передать сигарницу отцу, и при этом весело сказал:

– Завтра, дедушка, ты получишь ее обратно со всем тем, чего не хватает.

И тогда девяностолетний схватил подарок и сунул его под диванную подушку.

Его пятидесятилетний сын полуотвернулся, чтобы, украдкой посмеявшись, дерзко и вызывающе ухватить стул, благо сесть ему не предложили.

– Тайный советник Балтазар, я горжусь тобой, – провозгласил он, одобрительно кивнув.

Старик не купился на лесть.

– Едва ли причиной тому деяния и успехи моей завершившейся жизни, ибо ты мнишь намного превзойти их, мой деятельный сын. Не то, если я не ошибаюсь…

– Ты не ошибаешься, – перебил его Артур, – я имею в виду твой преклонный возраст. Это превращает тебя в лучшее украшение моей коллекции – приличия ради я не скажу: в выездную лошадь. Можешь счесть, что я говорю это ради красного словца, но меня все время так и подмывает тебя погладить.

– Верю! Так что давай обойдемся без поглаживания, – повелел Балтазар, демонстрируя весьма удачную челюсть.

Артур поспешил его успокоить:

– Я и не собирался всерьез. Вместо того позволь высказать просьбу. Сегодня вечером у меня большой прием. Отец, окажи милость, явись!

– Ты очень верно сформулировал: явись! Являться – это единственное, на что способны мы, мертвецы. – Старик с удовольствием углублялся в особенности своего необычного статуса по завершении жизни. У него даже голос окреп: – Мы никуда не отправляемся, мы всегда присутствуем и при желании можем являться. Тебе, деятельному коммивояжеру, недоступны эти безмолвные тайны. Они одеты могильной тишиной.

Последние слова он адресовал юному Андре, который искоса поглядывал на него, робко и жадно. Возможно, он про себя размышлял о первом обмане в роли Непомука и о соотношении первого с теперешним, вторым побегом от действительности. Но характер требовал от него одновременно испытывать и ужас, и любопытство. Вообще же он мысленно рисовал.

Артур опередил его, если предположить, что Андре собирался отвечать:

– Мне?! Недоступен смысл неожиданного явления? Этого еще не хватало!

Далее, как ему и подобало, он продолжал придерживаться будничного тона:

– Я одерживаю победы молниеносно. Еще не успело собрание слабосильных акционеров заметить мой приход, как я уже стою среди них и определяю ход сражения.

– Сражения! – Старец пожал плечами, свидетельствуя свое неуважение. – При жизни я никогда не давал сражений. Миллионером я стал благодаря пассивному руднику и маленькой железной дороге, по которой никто не ездил. Государство без всякого смысла платило мне больше, чем надо, за эту рухлядь. Но то же самое государство, много спустя, снова отняло мое богатство с помощью какой-то процедуры, которой я до сих пор не уразумел. Это якобы называлось инфляцией. – Очередное пожатие плечами, хотя искусная аранжировка сюртука от этого неизбежно страдала. – Сын мой, ты заблуждаешься касательно раньше и потом. Сдается мне, твой малыш лучше, чем ты, проник как в одно, так и в другое.

Андре не мог дольше сдерживаться. Под прикрытием изогнутого предмета меблировки он принялся делать наброски в своем блокноте. Дед, даже и не глядя в ту сторону, понял, что с него пишут портрет, и тотчас принял самую церемонную позу и выражение, соответствующее торжественности момента. Манерно, полностью наедине с самим собой, загадка для грядущих зрителей, он сидел в гостях на своей собственной софе.

Бизнесмен Артур, по его собственному разумению, отреагировал наилучшим образом. С напускным удивлением он изрек:

– Тайный советник! Мне так и видится, чтоб уж остаться в сфере видений, могущественный человек моих детских дней во всем его неприступном величии. Настал час просителей. Непомук открывает двери и называет имена, дабы вы могли обозначить допущенного.

«Вы», – сказал отцу бедный сын и сложил руки в знак смирения и покорности.

Но и это ему не помогло. Старец еще глубже уходил в свое удивительное состояние, внешние черты которого стремился удержать младший из них.

– О ты, слепой борец за жизнь! – промолвил Балтазар, бестрепетно в любом смысле. – Ты куда более прав, чем сам осознаешь, ибо вечность не знает денег и не признает их. Просители, еще за дверью или уже вошедшие, увидят меня таким же, как до того времени, когда быстротечность сперва сделала меня богатым, а потом умеренно бедным. Я не менялся с тех пор, как усоп, и ты ничего не сумел найти.

У сына не хватило духу опровергать сказанное. Он лишь пробормотал, что лично ему вечность представляется слишком долгой. Да и сам Балтазар всего лишь два года как приобщился к ней.

– Или меня неправильно информировали. Во всяком случае, вы еще до того могли бы хоть раз помочь мне в делах.

– Хоть два, – уточнил усопший, – и оба раза с напрасным предостережением воздержаться впредь от деловых начинаний. Подозреваю, что они снова привели тебя на край пропасти.

Сердцебиение от всего сказанного возникло именно у Андре. Обратясь к обоим, он воскликнул:

– Ужасно!

Артур хранил невозмутимость.

– Схватиться за револьвер? Да меньше, чем когда бы то ни было. Я, однако, дорожу жизнью, вполне сознавая все ее ловушки. Власть и деньги надо добывать в бою, а не зарабатывать, равно как и терять во сне.

– У меня, во всяком случае, была хоть убыточная шахта и железная дорога. – Тайный советник заново поведал свою историю, хотя и крайне невнятно, словно его превосходная челюсть сместилась. – Il radote[9], – подытожил он, словно это какой-то другой старец «нес околесицу».

Выдержка бизнесмена грозила покинуть Артура.

– Отец! Я пытаюсь обратиться как живой к живому!

– Если б ты только мог. – Балтазар знал, что Андре перестал передавать бумаге свои впечатления, и потому скривил лицо в неблагородной гримасе, где складки язвительной насмешки были еще самое лучшее. – Вечное легкомыслие и оплошности. Такой живой парень – и на тебе! – забыл сигары.

Артур поспешил распахнуть перед старцем свою собственную кожаную сигарницу, Балтазар и впрямь взял одну.

– Припасу на день Страшного суда. – На лице его отразилась неприкрытая злоба. – Нерушимо лишь то, что заработано во сне. – Уж не подразумевал ли он сигару?

Артур, побагровев от негодования, готов был разразиться потоком бранных слов: старый обманщик! Значит, у тебя есть деньги и ты никоим образом не разорен. Хитроумный сквалыга спасает себя и свое добро под защитой вечности! Но намерение промелькнуло и скрылось, и уже не имело смысла произносить это вслух: слишком все было неправдоподобно. Миллионер, который из скупости и хвастовства надевает ливрею умершего слуги!

– У тебя, по крайней мере, остался твой Непомук, – сказал Артур, как бы утешая, но с тайной целью выразить презрение. Лишь бы он не начал упиваться ненужными вывертами своего доброго старика.

Последнего, однако, ничуть не тяготил подобный оборот разговора.

– Чем объяснить твой сегодняшний визит, сын мой? – спросил он. – Не тем ли, что, как тебе кажется, мне стукнуло девяносто?

Но потрясли эти слова Андре:

– Как, дедушка, тебе еще нет девяноста?

– Не еще, а уже, – гласил ответ. – Поскольку я вычеркнут из календаря, можете отложить его в сторону. Не думаешь ли ты, что человека вне времени сколько-нибудь занимает летосчисление? Вы вполне могли пожаловать завтра, но с тем же успехом и три века спустя. Бесконечность простирается перед мигом моего земного бытия. И после него. В ее необъятных просторах исчезает и моя шахта, и моя узкоколейка, и чин, пожалованный мне за утерю, и государство, даровавшее мне отличия, одновременно навязавшее мне миллионы и отобравшее их. Всего этого как бы и не было. Так, остались побасенки. Il radote.

– Пятьдесят тысяч меня бы выручили, – произнес Артур, внешне без всякой связи. Он сам себе удивился, ибо плавный переход к подобной просьбе был уже отчетливо сформулирован у него в голове.

Балтазар по-прежнему делал вид, будто обращается исключительно к Андре:

– Ты, дитя мое, все еще способен обогатить свой ум опытом ушедшего из жизни. А потому останься со мной, когда твой отец покинет нас, дабы спешно заняться своими неотложными делами.

Артур уже встал и хотел побыстрее выйти, но замедлил движения, услышав, как Балтазар наставляет своего внука:

– Все тлен и суета. Я никогда не занимался неотложными делами – прибылью так же мало, как и убытком. Я не сражался, я предоставлял это другим. Они устраивали войну. Потом опять войну. А я умер с миром.

Подойдя к двери, Артур решительно повернул стопы.

– Отец! Я без спросу вторгся в твои воспоминания. Но настоящее не позволяет, чтоб его требованиями пренебрегали. Одолжи мне пятьдесят тысяч. Для тебя это тоже будет небесполезно. Представилась уникальная возможность расширить мое дело.

– Докуда? – спросил Балтазар, завершив пристальное разглядывание не то Артура, не то суетного настоящего. – Разве ты бессмертен? Разве твоим делам не положен предел? Мне жаль тебя. Еще только пятьдесят лет, самая гуща жизни. Должно быть, это ужасно.

– Ну, тогда сорок, – потребовал Артур, нахально и в то же время степенно, как это было ему присуще.

Старик покачал головой.

– Ты выполняешь формальности суеверия, как еще мальчиком заглядывал под кровать, хотя там ничего не было.

Сын покраснел, во-первых, потому, что и теперь этим грешил. Кроме того, теперь он стыдился своей ни на чем не основанной попытки сделать у отца заем, попытки, которую он предпринял вследствие собственной неразумной потребности. Поэтому он дал волю гневу:

– Если хочешь знать, отец, ты просто скряга. Ты притворился мертвым, чтобы никому ничего не давать. Берегись! Скупость – смертный грех.

Старец прикрыл глаза узкой, деформированной рукой.

– Сдается мне, я и впрямь мог бы стать скрягой в силу своего равнодушия к богатству, которое, с другой стороны, делает расточительным. – Разобравшись с собой, он снова поднял лицо. – Все эти вопросы давно решены. Государство уготовило мне финансовую гибель. Все остальное есть дар природы. Всего тебе хорошего, мой здоровый, богатый сын, в твои добрые пятьдесят лет.

Покуда Балтазар не смотрел в их сторону, Андре безмолвно и настоятельно убеждал отца прекратить разговор, а деда он берется умилостивить сам. Но и без этих уговоров бизнесмен Артур сожалел о своем ничем не мотивированном взрыве вкупе с несправедливыми укорами, недостойными его хладного ума. Но от сожаления дух его никоим образом не смягчился.

– Прошу прощения, достопочтеннейший тайный советник! Если я говорил, что предполагаю у вас капитал, то нет. Раз и навсегда нет. Никогда больше я и мысли не допущу, что у вас есть деньги. Уж слишком далеко вы отклонились от здравого рассудка. Ваш покорный сын сохранил ясную голову именно благодаря деньгам, все равно, имеет он их или только хочет иметь.

На этом они расстались. Артур отвесил поклон, после чего с гордо поднятой головой покинул колонный зал.

Оставшись наедине со своим зловещим предком, Андре тихонько соскользнул с дивана, взял стул, оставленный отцом, благочестиво сложил руки и устремил взгляд на мыски своих ботинок. Пауза, оба, казалось, ждут, точно ли закроется дверь. После этого Балтазар:

– Ну, малыш, ты у меня никогда не просил денег. Это почему же?

– А мне они ни к чему.

Андре прелестно вскинул веки. Молодость умеет быть вполне привлекательна, когда захочет, подумал старик. Вслух же он произнес следующее:

– Ты похож на меня. Я тоже не хотел денег. Как раз когда ученые занятия отвратили меня от дел, государство навязало мне их за убыточную узкоколейку и уголь, который я никогда не умел профессионально добывать.

– Мне государство никаких денег не навязывает, – скромно заверил его внук. – Сегодня оно прилагает все усилия, чтобы у моего поколения не было ничего.

– Похвально, – рассудил Балтазар.

Внук слегка возвысил голос и придал ему легкую дрожь:

– Моему бедному отцу была уготована более тяжкая судьба, чем нам. Он и его ровесники ждали друг от друга величайших усилий на ниве взаимного ограбления. Он вел себя как и все. Каждая возрастная группа держится законов своего неписаного соглашения. Но не надо критики! И прости мне мою дерзость, добрый Балтазар.

– Отчего же?! – И добрый Балтазар с дружелюбным видом наклонился к нему: – Добавь только слова, которые навсегда пребудут истиной: лучше сносить несправедливость, нежели причинять ее.

Андре вздохнул.

– Благодарю тебя, что ты прощаешь Артуру его судьбу. Он был вынужден стать богатым. Чудовищная энергия! Каждое утро заново начинать путь к богатству.

Дед терпеливо вздохнул.

– Ради тебя я готов сострадать ему. Впрочем, и отошедшая с миром фигура, которой был я сам, тоже возбуждает мое сочувствие; она совершала много ошибок. Подумать только: и такого сына я назвал Артуром в честь философа освобождения от мира, отсутствия желаний, небытия.

Балтазар закрыл лицо, возможно, под сомкнутыми ладонями покатилась слеза. Если не настоящая, соленая, тогда, значит, философская. Андре тактично отвернулся. Глядя через плечо, он воспринял как предел, положенный взгляду, кабинет-библиотеку. Оттуда пришел его дед. Он и вообще был оттуда.

Балтазар взял себя в руки либо счел, что его духовный настрой уже получил достаточное выражение. Без сдержанного рыдания, которое понравилось бы его внуку как самый удобный переход, он заговорил:

– Первый мне не удался. Ты, мое дитя, наверстаешь то, что я планировал для него. Во всяком случае, ты положишь начало иному отношению к деньгам. Ты отказываешься также и от продолжения рода?

– Ты про любовь? – удивился внучек.

– Да, так это называют, – прозвучал холодный ответ.

Андре задумался, прежде чем решил быть откровенным:

– Из лени, как и от денег.

– Я бы предпочел, чтобы у тебя были более убедительные доводы!

Андре воспринял упрек и счел за благо прибегнуть к самоуничижению:

– Взгляни на мои до смешного опасные двадцать лет и на все, что может со мной приключиться. Лучшей поддержкой мне служит широкий выбор, который я имею, а еще что большинство предполагаемых объектов с такой же готовностью преклонило бы свой слух к мольбам Артура. В лучшем случае они предпочли бы нас обоих зараз.

– Вечные хитросплетения, – пробормотал старик в сторону и не слишком презрительно. Уж скорее он сокрушался о невозвратности искушений и унижений.

В эту минуту Андре любил его. И захотел ему угодить:

– В смысле денег на меня уже теперь можно положиться. Пример, отпугивающий меня, остается неизменным, как тебе известно. Я работаю без всякой охоты на консервной фабрике. И зачем только? Тем не менее я бы с чистой совестью продуцировал свои плакаты, не будь на земле таких мест, где пшеницу сжигают, кофе бросают в воду, а из вина делают боеприпасы.

Балтазар с ним не согласился:

– Ты возмущаешься без причины. Ты хочешь жить! Но коли так, принимай жизнь вместе с тем, что в ней бессмысленно.

Андре извинился.

– Весь мой протест сводится к воздержанию. Ладно, я готов работать, но как можно меньше. – Если попытка оправдаться была недостаточной, он дополнил ее милой доверительностью, нежной и чуть дерзкой. – Дед, а я на завтра отпросился с работы, потому что ты умер.

– Я уже давным-давно умер, – сказал Балтазар рассеянно, как бы отъезжая прочь, и с явным облегчением, ибо его снова оставили наедине с главным.

Но тут раздался стук в дверь. Отъехавший старец не услышал стука. Внук его, начав движение, не посмел его довершить. Стук повторился. На сей раз Балтазар ответил не вздрогнув от неожиданности, а рассеянно:

– Come in! Аvаnti![10] – За этим, напротив, последовало: – On n'entre pas[11]. – Перестав существовать, он тем самым находился повсюду и потому смешивал разные языки.

Вошла престарелая служанка Ирена. Подходить поближе она не стала, но ее серое лицо никак не объясняло почему. Хозяин со своей стороны, вероятно, знал, зачем она пришла, и заранее приготовил отрицательный ответ. Он тотчас покинул софу и встал перед одним из крытых белым лаком окон, спиной к комнате.

Повинуясь знаку Ирены, Андре последовал за ней. Возле двери она шепнула:

– Молодой господин! Помогите мне! Ему надо поесть, а он не хочет. И всякий раз так.

– Всякий? – с искренней тревогой переспросил Андре.

– Ну, с покойниками надо уметь ладить. – Она вовсе не шутила, боже избави. Она просто воспринимала обстоятельства, как они есть.

– Скажите, что к нему собираются гости. Его жена, ваша бабушка, она умерла двадцать лет назад, ее он примет, и друга, которого она приведет с собой, тоже. Он обязан принять этого визитера, месье Мийон, живи он до сих пор, был бы старше его.

– Минуточку! – И Андре ущипнул себя за щеку. А в ухо служанке шепнул: – Ты говоришь про призраки?

– Про кого ж еще, – невозмутимо ответила она. – Не могу же я допустить, чтобы он умер от голода. Вода с сахаром и печенье «Альберт» ночью, в постели, – этого ведь недостаточно, даже если он притронется к ним. Нет, ему не обойтись без призраков. Сидя с ними за столом, он тоже налегает на еду, когда видит, как они уписывают за обе щеки.

– Но призраков здесь нет. – Андре не понимал, что с ним происходит. Он разглядывал Ирену, хотя знал ее с первого дня своей жизни. Она мало чем отличалась от других старых женщин, лишенных свежего воздуха. В пустом рту чудом сохранился мост между двумя зубами. Перетруженные руки состояли лишь из жил и черных трещин.

Она зашептала:

– Я все возьму на себя. Больше ни слова. Он слышит лучше, чем вы думаете. Молодой господин! Неужели ему хоть в свой день рождения не наесться досыта? Бога ради, поговорите с ним. – И она притворила дверь в коридор.

Андре понял, что деваться некуда. И раз это неизбежно, подошел молодой походкой к окну и поверх плеча новорожденного заговорил ясно и убедительно:

– Дедушка Балтазар! Тут тебя поздравить пришли, это твои гости с кладбища – к обеду.

– Моя незабвенная. Месье Мийон. Я ждал, что они придут. Мне ведь недаром послышалось, будто к дому подъехало желтое ландо, запряженное парой вороных.

Он лгал внуку в лицо – либо говорил чистую правду: по нему трудно было заметить разницу, но специально для Андре он добавил и даже прикоснулся к нему, впервые положив руку ему на грудь:

– Для этого общества, мой мальчик, ты не подходишь. Вам не о чем будет говорить. Но из-за этого тебе не стоит уходить уже сейчас. Тебя покормят отдельно, а увидимся мы с тобой потом. Если только оно существует, это потом, – завершил он. – Непомук, Непомук! Куда запропастился этот старик? – спросил он уже самого себя. – Ему надо гостей встречать, а он опять спит.

С этими словами он пустился через анфиладу комнат, дабы обнаружить место сомнительного пребывания своего слуги. Едва он скрылся из виду, юноше, исполненному предчувствий, явился призрак – бесшумно, как и подобает призраку. На нем была бледная маска с резко подчеркнутыми скулами, в остальном же, с макушки и до полу, призрак был окутан белым.

– Не пугайтесь, молодой господин, – боязливо попросил призрак, и хотя Андре в общем-то предполагал увидеть переодетую Ирену, холод пробежал у него по спине. Он засмеялся:

– Теперь небось моя очередь?

Так и оказалось. Из широкого рукава она достала маску для него, из своего балахона – второй балахон и порекомендовала ему одеться как можно более тщательно.

– Если хозяин что-нибудь заметит, он уйдет из-за стола, а для его здоровья это очень опасно. Я тем временем накрою на стол. Спешить особо незачем. Пройдет немало времени, пока Непомук очнется и придет в себя.

И впрямь проворная служанка со всей доступной ей легкостью скользнула через соседнюю, небольшую, комнату в следующую, большую, и там бесшумно задвигала руками. Андре тем временем перед трюмо старался, по крайней мере чисто внешне, не провалить возложенную на него роль. И остался вполне доволен: Il а le physique de l'emploi[12]. «Примерно так высказался бы мой добрый Балтазар, если бы мог это себе позволить. Должен ли я, будучи месье Мийоном, говорить на своем весьма сомнительном французском? И что мне вообще говорить?»

Он не стал долго раздумывать над ответом и пошел отыскивать в обеденном зале свою партнершу по игре. Та молча повлекла его за собой в вестибюль, где оба принялись активно разрабатывать план операции.

– Он не должен встречать своих призраков на улице, – пояснила Ирена, – ему показалось бы странно, что закрытые двери могут помешать нам войти. – Они долго стояли, дожидаясь, пока к ним не присоединился Непомук в потертой ливрее, чернота, покрасневшая на швах, шелковые штаны до колен, бумажные чулки и лаковые туфли с пряжками, причем лак осыпался с них, как чешуя.

Поскольку Непомук склонился перед ними в подобающем поклоне, они увидели вместо лица сияющую лысину. Не меняя позы, Непомук придвинул гостям стулья, поставив один подле другого, а затем, стоя позади, почти шепотом попросил их не посетовать и приниматься за суп, не дожидаясь тайного советника. Ибо господин его не переносит супа из раковых шеек. Он же тем временем поможет усопшему завершить свой туалет. Один покойник поможет одеться другому, господам надо запастись терпением, по поводу чего он просит их проявить понимание.

На этих словах его шепот затих, возможно, он удалился. Андре боялся поглядеть ему вслед, нарушив правила игры. Более того, он положил кончики пальцев на край стола подобно дитяти, когда велено прилично себя вести, а ситуация напряженная. Поскольку и дальше их застолье протекало в безмолвии, Андре решил, что месье Мийону надо бы что-нибудь сказать, хотя бы пустяк.

– Cette bisque sent bon[13], – сказал он, так как суп из раковых шеек и впрямь издавал очень аппетитный запах, хотя Андре не смел взяться за ложку.

К его великому удивлению, Ирена очень скоро убрала обе полные тарелки. Она явно не поняла смысл его реплики. После чего своим обычным голосом, только осмотрительней, чем всегда, она сказала:

– Лучше вам, молодой господин, не приниматься за еду, пока он не придет. Вам еще понадобятся силы. Мы должны подавать ему пример, а это совсем не просто.

Между тем она снимала с серванта одну миску за другой, на каждой – серебряная крышка, каждая на отдельной спиртовке, и располагала все аккуратным рядком на дамастовой скатерти.

– Потом никто не станет прислуживать, – пояснила она, – ни Ирена, ни Непомук.

– Да, у обоих есть веские основания оставаться там, где они есть, – заметил Андре громче, чем ему хотелось бы, впрочем, он сумел не рассмеяться в голос, и уже это было большим достижением. Второй призрак снова уселся на свой стул. Он приложил палец к вырезанным на маске губам. С этой секунды оба приглашенных снова начали объясняться тоном, приличествующим их роли, хотя по смыслу речи их были вполне неподобающими.

Ирена застонала:

– Есть паштеты, лосось, соус «Муспин», бараний окорок, вымоченные в сливках рябчики, спаржа маринованная и с сыром, плумпудинг, разные фрукты, сыр бри. К кофе подадут «Марк Бургонь», а вина будут трех сортов, одно крепче другого. Кто выдержит такое? Он приучил меня к ужасному обжорству. Иначе он будет голодать. Не могу же я допустить, чтобы он голодал.

Андре вздохнул:

– Нет, конечно, не можешь. Не забывай только, что он и сам затрудняет себе жизнь. С тех пор как я сюда пришел, час назад или чуть больше, он уже четвертый раз переодевается – без помощи, но с пунктуальной точностью. Трудно поверить, но он превосходит любого артиста в преклонных годах, а ведь ему девяносто. Бедный Балтазар!

– Он переест! – причитала она. – Всю неделю ни крошки, а потом один раз – и без всякой меры, в его-то годы! Боюсь, быть беде!

### V. Чревоугодие у призраков

Тут оба они разом опустили голову. Оба почувствовали приближение тени прежде, чем ее выдал какой-нибудь знак. То явился хозяин дома. Он скользил неслышными шагами вокруг необъятного стола. Теперь он был облачен в подлинный черный сюртук лучшей эпохи, низкий отложной воротник и пышный белый галстук поверх крахмального пластрона. Темные панталоны и на сей раз были у него в обтяжку с накладными икрами и натянуты на сапоги при помощи штрипок. Андре одним взглядом охватил все, включая измененную прическу.

Дед его сел напротив своих гостей, подобно им наклонил голову и сложил изящные руки. Внук с жадностью вбирал внешние приметы этого дряхлого бытия, работа глаз вытеснила активное сострадание: жаль, что это так кончается.

Внутренняя сосредоточенность хозяина свершилась, он раскрыл близстоящую миску, оделил гостей паштетами, но свою тарелку оставил пустой. Андре был этим встревожен и растерян. Однако пример Ирены подбодрил его: она брала уже третью порцию, тогда он на радостях съел четыре. В миске осталось еще пять, но они разом исчезли – во чреве Балтазара, как с превеликим удивлением осознал его внук, лишь на две минуты выпустивший деда из виду.

Превосходная челюсть старца еще продолжала жевать: по этой ли причине он безмолвно указал на рюмки обоих сотрапезников? Нет, не по этой. Он разлил вино, подал им знак, они живо откликнулись и выпили – все в полном молчании. Балтазар, не мешкая, снова схватил бутылку.

Торжественная церемония повторилась с той лишь разницей, что теперь пили глотками и половину оставили в рюмках. Ирена проделывала все операции не глядя. Однако Андре мог убедиться, что и его оголодавший предок не фиксировал взглядом ни его, ни ее. Он глядел в свою рюмку.

Юноша с готовностью сделал то же. Рассуждал он так: возможно, мы трое – невидимы. Это состояние отменяет все и всяческие правила, можно напиваться, пренебрегая приличиями, и никакая поучительная застольная беседа не будет мешать работе насыщения.

Он заблуждался, по меньшей мере отчасти. Сколько у него в рюмке оставалось «Лазора», этого вина бархатистой мягкости, он еще мог в себя влить. Когда же он по собственному почину хотел вторично наполнить свою рюмку, соседка по столу изо всех сил толкнула его под ребро. Мигом протрезвев, он отдернул руку. «Будем благоразумны, – увещевал он себя. – Чего-чего, а неблагоразумия за этим столом и без меня хватает».

Хозяин открыл следующую миску. Огонек, который поддерживал в ней тепло, затрепетал и погас. До сих пор, как и в дальнейшем, любая спиртовка гасла именно тогда, когда в ней отпадала надобность. Лосось со своей стороны тоже испытал на себе все те формальности, которые уже сопровождали поедание паштетов. Когда гости с нескрываемым аппетитом воздали ему должное, Балтазар в своем потустороннем состоянии не видел больше никаких препятствий и начал поглощать двойные порции.

Андре услышал, как тяжело сопит бедная Ирена. Куски из ее рук начали соскальзывать мимо разреза искусственного рта, не всякий раз попадая в настоящий, под мост с двумя зубами, но умысла в том не было. Вот и у него начало гореть под маской лицо, и он тоже не вполне уверенно владел теперь вилкой; впрочем, его так и подмывало сказать, что в качестве призрака он еще ни разу так хорошо не едал. Искушение исходило от нового напитка, горячительного белого вина. Целых три раза дед разливал его по рюмкам, не уронив ни капли, и залпом выпивал свою. За третьей рюмкой один из призраков поперхнулся и начал бесшумно, хотя и активно хватать губами воздух.

И тут Андре забылся по-настоящему. Он похлопал Ирену по спине, чтобы она снова могла дышать. Но едва силы к ней вернулись, она наступила ему на ногу. Он хотел взглядом попросить у хозяина прощения, но тот, по обыкновению, смотрел в свою рюмку.

Это еще кое-как сошло. Лосось под соусом «Муслин» имел необыкновенную нежность: редкое кушанье так легко тает на языке. Последовавшая за ним баранья ляжка, вымоченная в сливках, как минимум заслуживала звание неземной, и несчастный почти произнес это вслух, но уже на самом краю своей оплошности спохватился, что барашек за этим столом отнюдь не единственный представитель потусторонних сил.

Неотвратимая катастрофа разразилась после трех рюмок бургундского. Эта лоза до такой степени вдохновила месье Мийона, или как там его зовут, что он заплетающимся языком, но достаточно внятно пробормотал:

– Le bordeaux n'еst pas unvin[14].

Это было речение, произнося которое никто ничего не думает, а уж Андре меньше всех. Просто он где-то слышал его и случайно запомнил. Воцарился холод. Он овеял чрезмерно разгорячившегося своим дыханием, и в приступе скоротечной паники тот явственно ощутил гробовую прохладу. Покойный хозяин дома уже отъехал вместе со стулом от стола; захоти он встать, Андре вполне серьезно спасся бы бегством.

Его спасли каминные часы. Они стояли у него за спиной, но об их существовании он узнал лишь сейчас. Потому что они вздумали заиграть: «Ах, золото есть лишь химера» из «Роберта-Дьявола». Но как же так: часы перед этим не били, да и преданная служанка бывшего богатея лишь теперь выпустила на волю свой тоненький голосок. Она позволила себе отступление от правил, чтобы восстановить положение. Балтазар, приятно тронутый взглядами Роберта на золото, вернул свой стул в прежнюю позицию. Внук его вскорости забыл неприятный инцидент.

Трудней было с Иреной, она не могла больше участвовать в трапезе. Ее господин в неизреченной доброте своей к месье Мийону, с которым он был вполне согласен касательно выдающихся качеств бургундского, наполнил кубки – про себя Андре называл это «кубки» – в четвертый раз. После достигнутого согласия надлежало выпить. Свершив это, Ирена вырубилась. Она рухнула на Андре. Он был вынужден приподнять оплошавшую старушку со своего плеча и упереть ее перегруженным желудком о край столешницы, что удалось лишь с помощью второго стула, иначе тело Ирены съехало бы в другую сторону.

Но проворные движения нарушили равновесие самого месье Мийона. От этого пострадал порядок в его одеянии, и на свет божий выглянули те или иные части Андре. Он решил, что все застолье пошло прахом, тем более когда увидел, что дед не смотрит более в рюмку, а внимательнейшим образом наблюдает. В чем дело? Дед улыбнулся. Он явно был удовлетворен как происходящим, так и своими открытиями.

Андре подумал смутно: «Он знает. И всегда знал. Его вера в нашу потусторонность покоится на шатком основании. Но тем упорнее он ее защищает. И однако же его радует, когда внезапно там и сям выглянет клочок природы. Главное, не признавать этого, как, например, и заявление покойного Мийона о том, что бордо – это не вино. Только бы мне не заговорить. Этого дед не перенесет, это будет конец света. И тогда он лишит меня наследства!» До чего забавная идея осенила молодого Андре! Перспектива быть лишенным наследства вызвала у него приступ кашля, который, по сути, был задушенным смехом.

К Балтазару очень скоро вернулась его прежняя торжественность, ибо если пришельцы унесут с собой простуду, это снова будет нарушением правил. С доброжелательной предусмотрительностью он налил старому другу, налил и себе того же испытанного бургундского. Под него-то они и воздали должное плумпудингу, да так, словно оба решили наконец-то вознаградить себя за скудный обед.

Щеки девяностолетнего окрасил легкий румянец, под глазами чуть огнистее, и сами глаза тоже вспыхнули легкомыслием молодости, как можно бы предположить. Если только Андре не ввела в заблуждение затуманенная голова, Балтазар явно помахивал рюмкой в сторону измятой оболочки второго призрака, своей собственной покойницы, которая навалилась на стол, лицом в руки, и словно бы погрузилась в сон. Как знать, всегда ли она нравилась ему при жизни. Теперь супруга должна была признать себя побежденной, он же, мертвый так, что мертвее не бывает, оказался наверху.

# Примечания

1

Роскошная жизнь (фр.).

2

Дворец (фр.).

3

Официант, подающий вино (фр.).

4

Отменный аппетит благодаря твердым ценам (фр.).

5

Разумеется (фр.).

6

Равнодушный (фр.).

7

Зеркало заднего вида (фр.).

8

То не моя ль рука (фр.).

9

Он заговаривается (ит.).

10

Войдите! (англ., ит.)

11

Не входите (фр.).

12

Вид вполне соответствует роли (фр.).

13

Очень вкусный суп (фр.).

14

Бордо – это не вино (фр.).