Лидия Запарина
Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям

«Тайну цареву добро есть хранити, дела же Божия открывати славно»

(Товит, XII, 7)

Допущено к распространению Издательским Советом

Русской Православной Церкви

(ИС Р18-806-0204)

© Издательство «Зёрна», 2023

Тихие чудеса

Одним из замечательных самиздатовских авторов была Лидия Сергеевна Запарина, близко знавшая многих прославленных и непрославленных святых нашего времени. Её самодельные книжечки с картинками и забавными подписями рассказывали о том, как жили и верили православные люди в 30-70-е гг. прошлого столетия.

Лидия Сергеевна Запарина родилась 17 октября 1903 года в провинциальном городке Изюме Харьковской губернии в дворянской семье. Училась в гимназии, дальнейшего образования получить не смогла из-за своего дворянского происхождения. О себе рассказывала так: «Со стороны отца у нас в роду было духовенство. Семья украинско-французская, очень одаренная, чисто дворянская. Наш дом был самый большой в городе. Батя рисовал, был прекрасным актером. Он был чистый хохол. Отличался необыкновенной честностью. Избирался секретарем городской управы. А у мамы прадед был француз, Шостэ[1]. Брат, Николай Сергеевич, отдал жизнь за Россию. Ушел добровольцем на Первую мировую войну. Был белым офицером. Погиб в Киеве, когда город переходил из рук в руки»

Работала Лидия Сергеевна с семнадцати лет, в том числе в детском саду, в Объединении государственных издательств, в Книжной палате библиографом. Сразу, как появилась возможность, вышла на пенсию, чтобы печатать на машинке и давать людям читать то, о чем нельзя было прочитать в дозволенной литературе.

Первым духовным отцом Лидии Сергеевны был протоиерей Сергий Сидоров (1895–1937). В шестнадцать лет он поступил под духовное руководство Оптинского старца Анатолия (Потапова). В 1922 г. принял сан священника (после чего почти полностью исцелился от заболевания позвоночника). Служил в с. Почтовая Вита под Киевом, с 1923 г. – в храме свв. Петра и Павла в Сергиевом Посаде. В 1925 г. арестован и выслан. С 1926 г. служил с. Волосово Владимирской губ. В 1930 г. был заключен в лагерь близ Котласа Архангельской губернии. В 1933 г. получил приход под Муромом, в Дмитровской слободе. 13 апреля 1937 года в третий раз арестован. В день Воздвижения Честнаго и Животворящего Креста Господня, 14 (27) сентября 1937 г., был расстрелян в Бутове, (см. «Рассказы об отце Сергии С.»)

Лидия Сергеевна была также духовной дочерью митрополита Вениамина (Федченков; 1880–1961) – выдающегося иерарха Русской Православной Церкви, духовного писателя. Выпускник Санкт-Петербургской духовной академии. В эмиграции с 1920 года. Инспектор Свяуто-Сергиевского Богословского института в Париже. После перехода митрополита Евлогия (Георгиевского) под юрисдикцию Константинопольского патриархата остался в подчинении Московского патриархата, в 1931 году основал Трехсвятительское подворье в Париже. С 1933 г. Экзарх Русской Православной Церкви в США, во время Второй мировой войны много потрудился для организации помощи России. В 1948 году вернулся в Россию, служил в Риге, Ростове, Саратове. Скончался на покое в Псково-Печерском монастыре.

В рассказах «Ступеньки», «В Перловке», «В больнице», «Предсмертное желание», «Исповедь», «Последняя заутреня» речь идет о протоиерее Александре Ветелеве (1892–1976), профессоре Московской Духовной Академии, докторе богословия, авторе академических курсов по гомилетике и пастырскому богословию, который также был духовным наставником Лидии Сергеевны. Служил в московских храмах: Успенском в Новодевичьем монастыре, Пимена Великого в Новых Воротниках, Покровском на Лыщиковой горе, Знаменском у Рижского вокзала. Похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве.

Лидия Сергеевна усматривала черты Промысла Божия в происходящем. В кругу друзей и знакомых знали, что она собирала и записывала случаи из жизни, которые называла «Непридуманные рассказы о том, как Бог помогает людям». Начало этим записям положил своим благословением митрополит Вениамин (Фед-ченков). Лидия Сергеевна перепечатывала их на машинке и переплетала в книжечки форматом в половину листа писчей бумаги. «В этих рассказах, – говорила она, – ни одного придуманного. Почти все они написаны либо со слов тех, с кем это случилось, либо это было со мной».

Один из рассказов называется «Тетушкин помянник» – это личный помянник Лидии Сергеевны. Каждое воскресенье и праздник, все родительские субботы она подавала на литургию по нескольку записок, и хотя бы раз в год каждое имя попадало на проскомидию.

Это в своем роде уникальный исторический документ, своеобразная хроника времени, переданная через судьбы людей. Помянник представлял собой общую тетрадь, дополненную несколькими тонкими тетрадками, всего 186 листов: как профессиональный библиограф, Лидия Сергеевна нумеровала свою рукопись не постранично, а полистно. Количество имен, поминавшихся ею, превышает три тысячи.

Структура помянника проста: слева имена, дополненные фамилиями, если они известны; справа дата смерти, если известна, иногда с указанием ее обстоятельств или приичин: «скончался от голода», «убит снарядом в 1942 году», «расстрелян». Все записи сделаны крупными печатными буквами с сокращением многих слов для экономии места.

Среди тех, кого поминала Лидия Сергеевна множество лиц духовного звания, лично знакомых, известных по рассказам друзей, сослуживцы и соседи, а также имена философов, художников, композиторов, русских писателей XIX–XX вв.

Лидии Сергеевне Запариной был дан дар слова. Она писала свои рассказы чистым и ясным слогом, они не нуждались ни в какой редакторской обработке. Это – высокая литература. И в то же время в них нет никакого вымысла. Как она говорила, «жизнь – самая большая выдумщица… Самое интересное в мире – Господь Бог, Церковь. А потом – люди. Я на людей жадная… Еще я люблю природу. Бог-люди-природа-книга».

Скончалась Лидия Сергеевна 21 января 1996 года. На ее отпевание в храм святителя Митрофана Воронежского собралось множество друзей, среди них близкий ей человек – игумения Новодевичьего монастыря Серафима, внучка священномученика митрополита Серафима (Чичагова). Три священника, Димитрий Смирнов, Геннадий Нефедов и Михаил Осколков, окормлявшие ее в последние годы жизни, возносили об усопшей молитвы к Богу.

Погребена на Ваганьковском кладбище г. Москвы.

Встреча на тихой улице

На тихой пустынной улице к урне для мусора быстро подошла пожилая, хорошо одетая женщина и, открыв хозяйственную сумку, начала дрожащей рукой выхватывать из нее аккуратно завернутые в бумагу свертки, целлофановые мешочки с фруктами, запечатанные письма с надписанными адресами и все это яростно бросать в урну.

При этом она плакала и даже стонала, как от сильной боли.

Выбросив все, она захлопнула сумку и широко размахнулась, чтобы бросить туда же, но кто-то удержал ее руку.

Женщина удивленно повернула голову – перед ней стоял высокий старый мужчина с небольшой седой бородкой, в меховой ушанке и потертом пальто.

– Что с вами? – участливо спросил он.

– Я, я не могу больше так жить! – всхлипывая, ответила женщина. – Я стараюсь делать людям добро, а в ответ получаю одни обиды и укоризны. За что?!

– Вас кто-то сильно и незаслуженно оскорбил?

– Да! И не один человек, а несколько. И теперь я буду отвечать им тем же. Око за око!

Старик слушал и, нагнувшись, укладывал обратно в сумку выброшенные пакеты и письма.

– Мой муж умер, сын – в Арктике, средства у меня есть, и я многим помогаю. Обычно я одну неделю выполняю поручения своих опекаемых: покупаю лекарства, продукты, нужные вещи, кому что требуется, и складываю в эту сумку, а следующую неделю разношу все тем, кто дал мне поручение, и набираю новые. Кое-кому еще помогаю по хозяйству.

– Это замечательно, – сказал старик, отряхивая грязь с пачки писем. – А это вы, верно, именинницам поздравления писали, ведь скоро Татьянин день?

– Да, но больше этого делать не буду и ни к кому не пойду, и сумку выбросила. Можете ее себе взять.

– Но что же все-таки случилось?

– Не думайте, что мой отказ от помощи людям – стихийное действие, нет. Оно подготовлялось годами. Откладывалась горечь от полученных за любовь обид, и последние из них были, быть может, не самыми горькими, но они переполнили чашу моего терпения, и… получился как бы взрыв.

Оба замолчали. Потом старик сказал:

– Меня зовут Алексей Степанович, а вас?

– Юлия Николаевна.

– Так вот, Юлия Николаевна, погода сегодня отличная, солнышко ласковое, давайте пройдемся с вами по этой тихой улице и побеседуем.

И они пошли… Юлия Николаевна, вздрагивая и зябко кутаясь в меховую шубку, а Алексей Степанович – с ее сумкой в руке.

Пройдя немного, он сказал:

– Разговор у нас с вами возник откровенный, и потому я позволю себе задать вопрос: вы в Бога веруете?

– Да верю, что Бог есть, и Божия Матерь, и святые, но временами мне начинает казаться, что им до людей нет никакого дела.

– Почему же это вам так думается?

– Было бы Им до нас дело, так не было бы на свете ни войн, ни рабов, ни тюрем, ни бездушных христиан, которые ходят в церковь, соблюдают все посты, кувыркаются в тысячах поклонов, а в жизни еще хуже нас, грешных, на которых они смотрят с презрением, – одним духом выпалила Юлия Николаевна и вздрагивающей рукой расстегнула ворот шубки.

Алексей Степанович остановился, внимательно посмотрел на клокочущую гневом Юлию Николаевну, тихонько взял ее под руку и, осторожно ступая, видимо, больными ногами, спросил:

– Вы знаете, что Господом дана человеку свободная воля делать все, что он хочет?

Юлия Николаевна неопределенно кивнула головой.

– Дав людям свободную волю, Господь дал им и заповеди, то есть, указание, как этой волей надо управлять.

Кто был основоположником войн? Каин. Господь не учил его убивать, тот сделал это сам, значит, зло пришло в мир с человеком.

А в дальнейшем, кто начал угнетать человека? Другой человек, только более жестокий и сильный, и это он создал тюрьмы для тех, кто не захотел ему подчиняться.

А болезни, кто их породил, как не сами же люди путем гибельных пороков? Эх, нет у меня образования, чтобы все по-научному доказать вам!

– А кто вы по профессии? – с интересом спросила Юлия Николаевна.

– Дьякон, старый заштатный дьякон, успевший пройти только пять классов духовного училища, потому что грянула революция и училище в момент закрыли.

– А почему вы не учились дальше?

– Дальше надо было мать и старого деда кормить, потому что я один кормилец в семье остался.

– Ну, а когда ваши родные умерли, вы же могли пополнить свое образование.

– Мог, но женился, и захотел Богу служить, и пошел в дьяконы, так как голос имел исключительный, но потому что придерживался в жизни тех взглядов, которые казались правильными мне, а не существующему строю, то для вправления мозгов попал в лагерь. А дома оставил жену с двумя ребятами.

Вернувшись, прожил с семьей только четыре года и снова для вразумления на строительство Беломорского канала попал. Дома бедность была такая, что ни обуться, ни одеться не во что. Жену все уговаривали: брось ты своего дьякона, он тебя только, знай, ребятишками награждает, а сам из лагерей не вылазит. Но жена все вытерпела и меня не бросила.

– Она вас крепко любила, – вздохнула Юлия Николаевна.

– Когда я с Беломорканала пришел, то решили мы в другое село перебраться, там мне работу обещали, а ехать не на чем, коня без меня продали и деньги проели. И никто такому каторжному, как я, свою животину доверить не хотел. Хорошо, что еще телега сохранилась и сам я был тогда здоровый. Вот посадил я на нее жену с грудным ребенком на руках, а она села, ноги раздвинула и между ними четверых ребятишек разместила, чтобы своим телом греть, потому что полуголые они, а на дворе – осень. Скарб, какой был, я тоже на телегу уложил, да сам вместо коня впрягся и… поехали, – переходя на хриплый шепот, закончил Алексей Степанович.

Юлия Николаевна закусила губу и опустила голову.

– Потом еще раз в лагере был, пять лет, как вернулся. Теперь утром проснусь и первым долгом, еще глаза не открыл, а рукой женину голову на подушке ищу, чтобы увериться, что не во сне я дома, а наяву.

– Разве можно после этого верить в то, что Бог добрый?! – крикнула Юлия Николаевна и остановилась.

Алексей Степанович опустил голову, потом поднял на нее затуманенные слезами глаза и сильным голосом сказал:

– Добр и милосерден. Глубокие раны попустил мне Господь, а все перевязал руками слуг Своих, христиан, о которых вы так плохо отзываетесь.

А чему только Он меня и мою семью ни научил, а сколько мы все, семеро, от Него чудес видели! Жизнь – это не школа, а целая академия, и Учитель в ней – Сам Господь, Который хочет, чтобы все мы спаслись. Человек же как овчинный тулуп, его если не трясти – моль заведется. А христиане есть всякие, есть такие, что только по названию христиане, а в душе хуже хужего. Давайте не судить их, Господь им Судия, лучше об них хоть про себя перекреститься и попросить: вразуми их, Боже наш.

Знаете ли, что, пока мы живы, Господь для нас – милосердный Отец, а умрем – и Он же станет грозным Судией.

Господи, прости и спаси нас!

Не надо вам, Юлия Николаевна, со своими родными и друзьями судиться. Виноваты они – простите, а еще лучше – чем их вины считать, вспомните, в чем сами перед ними виноваты.

Простите и меня, Христа ради, что я не в свое дело полез и, не имея права учить, взялся вас вразумлять, но уж такая у нас с вами сердечная встреча произошла и я вас от души полюбил, ведь распрекрасный вы человек!

Юлия Николаевна стояла смущенная, с красными от слез глазами и распухшим носом и беспомощно смотрела на Алексея Степановича.

– И спасибо вам, что вы терпеливо слушали старого зека. А теперь возьмите вашу сумку и идите творить то доброе, что творили до этого дня, и еще больше творите, потому что милосердие беспредельно.

А я побреду домой, а то мать дьяконица уже давно, верно, ждет меня и беспокоится – не попал ли еще в какую историю ее непутевый дьякон.

Юлия Николаевна улыбнулась, взяла сумку, крепко пожала протянутую ей руку, на которой не хватало двух пальцев, и пошла к автобусной остановке.

Непонятая молитва

Мой отец с большим предубеждением относился к отцу Иоанну Кронштадтскому. Его чудеса и необыкновенную популярность объяснял гипнозом, темнотой окружающих его людей, кликушеством и т. п.

Жили мы в Москве, отец занимался адвокатурой. Мне в то время минуло четыре года, я был единственным сыном, и в честь отца назван Сергеем. Любили меня родители безумно.

По делам своих клиентов отец часто ездил в Петербург. Так и теперь он поехал туда на два дня и по обыкновению остановился у своего брата Константина. Брата и невестку он застал в волнении: заболела их младшая дочь Леночка. Болела она тяжело, и, хотя ей стало лучше, они пригласили отца Иоанна отслужить молебен и с часу на час ожидали его приезда.

Отец посмеялся над ними и уехал в суд, где разбиралось дело его клиента.

Вернувшись в четыре часа обратно, он увидел у братниного дома парные сани и огромную толпу людей. Поняв, что приехал отец Иоанн, он с трудом пробился к входной двери и, войдя в дом, прошел в зал, где батюшка уже отслужил молебен. Отец стал в сторону и с любопытством начал наблюдать за знаменитым священником. Его очень удивило, что отец Иоанн, бегло прочитав положенное перед ним поминание с именем болящей Елены, стал на колени и с большой горячностью начал молиться о каком-то неизвестном тяжко болящем младенце Сергии. Молился он о нем долго, потом благословил всех и уехал.

– Он просто ненормальный! – возмущался мой отец после отъезда батюшки. Его пригласили молиться о Елене, а он весь молебен вымаливал какого-то неизвестного Сергея.

– Но Леночка уже почти здорова, робко возражала невестка, желая защитить уважаемого всей семьей священника.

Ночью отец уехал в Москву.

Войдя на другой день в свою квартиру, он был поражен царившим в ней беспорядком, а, увидев измученное лицо моей матери, испугался:

– Что у вас здесь случилось?

– Дорогой мой, твой поезд не успел, верно, отойти еще от Москвы, как заболел Сережа. Начался жар, конвульсии, рвота. Я пригласила Петра Петровича, но он не мог понять, что происходит с Сережей, и попросил созвать консилиум. Первым долгом я хотела телеграфировать тебе, но не могла найти адреса Кости. Три врача не отходили от него всю ночь и, наконец, признали его положение безнадежным. Что я пережила! Никто не спал, так как ему становилось все хуже, я была как в столбняке.

И вдруг вчера, после четырех часов дня, он начал дышать ровнее, жар понизился, и он уснул. Потом стало еще лучше. Врачи ничего не могут понять, а я – тем более. Сейчас у Сережи только слабость, но он уже кушает и сейчас в кроватке играет со своим мишкой.

Слушая, отец все ниже и ниже опускал голову. Вот за какого тяжко болящего младенца Сергия так горячо молился вчера отец Иоанн Кронштадтский.

Рассказы матери Арсении

Нас у отца с матерью было двое: я и сестра Настенька. С сестрой мы очень дружили, но характерами были разные: она на кавалеров заглядывалась и рано замуж вышла, а я о монастыре мечтала и все старалась черным платочком покрыться. Особенно хотелось мне попасть в Иоанновский монастырь: он был под покровительством отца Иоанна Кронштадтского, и сам батюшка там часто бывал запросто, а я его с детских лет почитала и любила. Он у нас и в доме бывал, хотя люди мы были самые что ни есть простые – отец курьером при банке служил. И предсказание он отцу очень интересное сделал, но об этом потом расскажу.

Так вот, мечта моя сбылась: приняли меня в Иоанновский монастырь. Находился он в Петербурге на самом краю города, на берегу небольшой речки Карповки, и был он очень красивый и благоустроенный, его строило купечество в знак своей любви к отцу Иоанну и денег на него не пожалело. А когда землю монастырскую отводили, то игумения попросила дорогого батюшку, чтобы разом дали земли и под сестринское кладбище, но батюшка грустно так головой покачал и сказал:

– Не потребуется оно вам.

Игумения очень удивилась, но спрашивать не посмела, а ведь так оно и вышло: ни одна сестра не успела в монастыре умереть, все по белу свету разбрелись…

Монастырь наш был городской, богатый, и послушания у нас были, конечно, не такие, как в сельских обителях.

Пришла я в монастырь молоденькая, здоровая. Ну, проверили, к чему я имею способности, чтобы знать, на какое послушание меня ставить. Я рисовала неплохо и петь могла. Определили меня в рисовальный класс и на клирос петь первым голосом поставили. И такая на меня тягота от этого пения нашла, что сказать не могу, а петь приходилось много.

Вот как-то приехал к нам дорогой батюшка. Окружили мы его по обычаю, а он так ласково с нами беседует. Увидел меня, спрашивает:

– Как, Варюша, живешь? Не скучаешь? А я не утерпела да и говорю:

– Хорошо, не скучаю, а вот на клиросе до смерти петь не люблю.

Отец Иоанн пристально так на меня посмотрел и сказал:

– В монастыре надо трудиться и без ропота нести послушание. А пение ты полюбишь, еще октавой петь начнешь.

– Что вы, – говорю, – какая там октава, у меня же первый голос.

А он только усмехнулся, и все.

Идет время. Пою я на клиросе, мучаюсь, но пою.

Осенью ушел от нас старый регент, а на его место нового назначили. Был он знаменитый на весь Петербург, а к нам пришел по любви к дорогому батюшке. Прослушал он всех клирошанок, по отдельности каждую, и говорит мне:

– Почему вас заставили первым голосом петь, у вас ведь бас.

И с этими словами задал он мне тон, я запела, да так легко и свободно, что от радости рассмеялась. И начала я в басах петь, а потом у меня октава открылась. Регент мой голос очень ценил, а я петь стала с большой охотой и только дорогого батюшку вспоминала, как он мою октаву провидел.

А то был еще со мной такой случай. Появилась у меня на шее опухоль. Сначала небольшая, а потом стала увеличиваться, уж мне голову опускать трудно стало и чувствовать я себя начала плохо.

Показала опухоль матушке игумении, она забеспокоилась и сказала, что поведет меня к доктору.

Но тут, не прошло и двух дней, как вечером приезжает в монастырь отец Иоанн. Мы его торжественно встретили и сразу пошли молебен петь: так уж было заведено, что батюшка по приезде первым долгом молебен служил.

Иду это я с клирошанками в церковь, а игумения меня останавливает, подводит к отцу Иоанну и говорит:

– Дорогой батюшка, помолитесь о Варваре, она ведь у нас заболела, – и с этими словами подняла мой апостольник и показывает ему опухоль.

Батюшка внимательно посмотрел, потом рукой по ней провел и говорит:

– Ничего, Бог даст, пройдет. Иди, Варю-ша, пой! Пропели мы молебен, потом батюшка с нами долго беседовал, затем меня позвали в трапезной помогать, и к себе в келию я вернулась позже обыкновенного. Стою раздеваюсь, апостольник сняла и по привычке опухоль свою разгладить хочу, тронула рукой, – ан ее нет. Я – к зеркалу: гладкая шея. Глазам своим не верю, ведь с кулак была! Едва утра дождалась – и скорей к игумении. Посмотрела она на мою шею, перекрестилась и только сказала:

– Благодари дорогого батюшку.

* * *

У нас в Иоанновском монастыре было такое правило: в определенные дни и часы недели нас могли навещать наши родные и знакомые.

Вот как-то к одной из сестер пришла в приемный день ее знакомая молодая девушка. Сидит с ней, беседует, но по всему видно, что она не в себе: бледная, расстроенная и отвечает невпопад, будто ее какая-то тяжелая мысль мучает. Дивимся мы на нее, но расспросить ничего не успели, так как узнали, что дорогой батюшка приехал. Обрадовались мы страшно и все скорей на лестницу побежали бесценного гостя встречать. И девушка эта вместе с нами вышла.

А батюшка поднимается по лестнице такой озабоченный, но со всеми ласково здоровается, а когда поравнялся с этой девушкой, то остановился и так громко ей сказал:

– Из-за тебя ведь приехал, а уж торопился как!

Мы, конечно, ничего из этих слов не поняли, а девушка, видим, смутилась и даже испугалась как бы. А он продолжает ей говорить:

– Сейчас молебен служить будем, а потом я с тобой поговорю. Никуда уходить не смей, слышишь?! – уже грозно ей под конец сказал и пошел облачаться.

Отпели мы молебен, помолились, и девушка с нами. Потом батюшка вышел, взял ее за руку и говорит:

– Ты, безумная, что это задумала, а? Ну-ка иди сюда!

Отошли они в сторону и долго он ей что-то говорил, а девушка страшно плакала. Потом батюшка повеселел, благословил ее и, слышим, говорит:

– Ну, успокоилась?

А она благодарит его, руки целует и в ноги ему поклонилась. Попрощался отец Иоанн со всеми и сказал:

– Больше у меня здесь дел сегодня нет.

И уехал. Ну, а мы, конечно, девушку давай расспрашивать, о чем с ней дорогой батюшка говорил.

И она нам рассказала, что был у нее жених и уже свадьбу назначили, но он увлекся другой, а ее бросил. Горевала она ужасно и решила себя жизни лишить, под поезд броситься. Долго не могла с силами собраться, чтобы это сделать, а вот в этот день, как к нам прийти, твердо решила с собой покончить. Но очень ей было тяжко, и она напоследок зашла к нам в монастырь с тем, чтобы от нас уже прямо на вокзал ехать. А дорогой батюшка почувствовал ее горе, приехал и принялся бранить, что она на такой шаг решилась. Когда она пообещала ему не делать задуманного, он ей сказал: «Ты скоро замуж выйдешь за хорошего человека, и детки у вас будут».

Веселая она от нас ушла, радостная. А потом скоро после этого замуж вышла, и хорошо жила со своим мужем, и дети у них были.

Каверны[2]

Сейчас это маленькая сгорбленная старушка в черной бархатной скуфейке и длинной монашеской мантии. Ей восемьдесят четыре года, но она еще бодро двигается, опираясь на палочку, и не пропускает ни одной церковной службы. Зовут ее мать Людмила.

Много лет тому назад она была высокой стройной послушницей, но все окружающие смотрели на нее с жалостью: каверны покрывали ее легкие, и она доживала последние дни, так сказал известный таллинский врач, к которому ее возила матушка игумения.

Терпеливо ждала молодая послушница своей смерти.

Как-то в ясный весенний день в монастырь приехал отец Иоанн. Радость охватила насельниц. Найдя удобный момент, игумения, держа под руку, привела к нему больную.

– Благословите, дорогой батюшка, нашу больнушу, – попросила она.

Отец Иоанн внимательно посмотрел на девушку и сокрушенно покачал головой:

– Ах, какая больная, какая больная!

И, не сводя с больной пристальных глаз, он коснулся ее груди и сделал такой жест, как будто собирал вместе какую-то расползшуюся ткань. Собрал, крепко сжал пальцами и даже повернул их в сторону, чтобы было покрепче. Потом притронулся к другому месту на груди и, покачивая головой, повторил тот же жест, затем перевел руку дальше, и таким путем он, сокрушенно вздыхая и молясь, как бы стягивал не видимые окружающим раны. Потом благословил больную и очень просто сказал:

– Ну, слава Богу: поживешь, и долго поживешь, правда, болеть будешь, но это ничего.

Никто не придал значения действиям великого батюшки, но вскоре больная начала поправляться.

Через год после этого случая матушка игумения ехала в Таллин и захватила с собой выздоравливавшую девушку, чтобы показать для проверки тому врачу, который предсказал ей скорую смерть.

Старый врач был очень удивлен, увидев свою пациентку поздоровевшей. Внимательно осмотрев ее, он попросил разрешения еде-лать рентгеновский снимок легких и, рассматривая его, качал головой:

– Ничего не понимаю! Ваши легкие были испещрены дырками, но какая-то могущественная рука починила их, затянув смертельные каверны и покрыв их рубцами. Вы давно должны были умереть, но вы живы и будете жить. Дорогое дитя, над вами совершено великое чудо!

(Со слов матушки Людмилы)

Неизлечимая болезнь

По национальности я русская, но еще мои прадеды переселились в Эстонию, там я и родилась. Семья наша была религиозная, в школах в то время преподавали Закон Божий; я верующая с того момента, как себя помню.

В детстве я была веселой и энергичной, много шалила с подружками, но в десять лет у меня неожиданно заболела левая нога в голеностопном суставе. Вначале боль была незначительная, но постепенно она стала усиливаться, и родители показали меня врачу.

Он немедленно уложил меня в постель, назначил лечение, но лучше не стало.

Утомленная долгим лежанием, я попробовала ходить, ведь я была еще ребенком, хотелось поиграть, побегать. Но оказалось, что от резкой боли я не могу стать на ногу. Заказали костыли, и я начала ходить только с ними.

Днем нога болела терпимо, но по ночам я мучительно страдала и так кричала, что никому не давала спать.

Кончилось тем, что родители отвезли меня в Тарту и поместили в больницу, где меня лечили опытные врачи и профессора. Я пролежала в ней несколько месяцев, не получив никакого облегчения.

Наконец, в одно страшное для меня утро к моей кровати подошли два врача и принялись ласково, но очень настойчиво уговаривать дать согласие на ампутацию ступни, так как вылечить ее невозможно. Если же я откажусь от ампутации, нога может заразить весь организм.

Слушая врачей, я сразу представила себе, как сделаюсь калекой и буду ходить по городу без ноги. Калек я боялась с самого раннего детства, они мне внушали ужас и такое непреодолимое отвращение, что при виде их я убегала. Поэтому, когда врачи умолкли, я начала отчаянно плакать… Они испугались и старались успокоить меня, но я плакала безутешно, а когда приехали родители, потребовала, чтобы меня немедленно увезли домой.

– Ты опять будешь кричать по ночам от боли, – сказал отец.

– От меня никто не услышит ни одного стона, – пообещала я и сдержала слово. Мне тогда было двенадцать лет.

Вернувшись домой, я редко встречалась с подружками, а больше сидела или лежала дома и читала. Книги мне приносил наш знакомый батюшка, отец Василий. Особенный интерес вызывали у меня описания чудесных исцелений. По ночам, когда боль в ноге доводила меня до того, что я зарывалась лицом в подушку, чтобы никто не услыхал моих стонов, я думала о том, что попрошу родителей повезти меня в Пюхтицу к чудотворному образу Царицы Небесной и там буду молить Ее исцелить мою ногу.

С наступлением весны мое состояние ухудшилось, но я продолжала вставать с постели, убирала комнату, выходила в наш садик, только на улице старалась не показываться, боялась, что из-за костылей кто-нибудь назовет меня калекой.

Лето подходило к концу; наступил Успенский пост, и начались разговоры о приближении праздника в Пюхтице.

В то время из многих городов и сел, находившихся не очень далеко от монастыря, шли туда к Успенову дню крестные ходы. Собирался народ, брали иконы, хоругви и вместе с духовенством шли пешком на праздник к Царице Небесной. Некоторые ехали сзади шажком, кто на подводах, а кто в экипажах, и подвозили уставших или больных. Народ пел молитвы, псалмы. В лежащих на пути селах останавливались и служили молебны; к пришедшим присоединялись местные богомольцы со своей святыней, и, как ручейки в реку, в крестный ход вливались новые массы людей, и к Пюхтице он подходил мощный, растянувшись по дороге длинной извилистой лентой.

Такие крестные ходы шли из разных мест, и в конце концов вокруг монастыря и в его ограде собиралось огромное количество паломников. Из нашего города крестный ход выезжал на пароходе до Сыренца, а оттуда шел двадцать пять километров пешком в монастырь.

К этому времени у меня созрело твердое решение не ехать в Пюхтицу поездом, как я думала раньше, а идти вместе с нашим крестным ходом. Я полагала, что родители одобрят мое желание и пойдут вместе со мной, но они решительно отказались, ссылаясь на то, что у них нет лишних денег. Тогда я пошла к своей бабушке, попросила у нее крону и уехала с крестным ходом одна. На пароходе я встретила отца Василия с матушкой и очень им обрадовалась.

Доплыв до Сыренца, мы вышли на берег, и я, став на костыли, пошла с народом. Но, пройдя, надо полагать, километр, начала отставать. Моя нога к тому времени уже не могла становиться на всю ступню, пронзающая боль не давала этого, я ставила ее боком, вывернув подошву внутрь. Когда я стояла и горестно думала, как пойду дальше, со мной поравнялась подвода, и сидевший в ней дедушка предложил довезти до обители. Меня будто кольнуло в сердце: сесть и ехать? А как же мое решение идти пешком? Я поблагодарила, собрала все силы и пошла…

Не было ни одной подводы, ни одного экипажа, из которых бы не раздавались голоса людей, приглашавших меня сесть к ним. Я всех благодарила и, прикусив губы, шла, шла, шла…

Вечером мы подошли к Овсову. Там стояла часовня. Я села на ее ступеньки и почувствовала: «Все… Дальше двинуться не могу ни на один шаг».

– Надюша, – уговаривали меня отец Василий с матушкой, – пойдем к нашим знакомым, если не можешь дойти, мы тебя донесем. Там вымоешь ноги, покушаешь и ляжешь в теплую постель.

Я не согласилась. Мне было так плохо, что я знала – если лягу, то уже больше не встану. Лучше просижу на ступеньках всю ночь, а завтра, если не смогу идти, поползу в Пюх-тицу. А нога сильно распухла и неподвижно, как бревно, лежала передо мной.

Кто-то из богомольцев дал мне поесть, чья-то добрая душа укутала теплым платком, и я уснула.

Утром меня снова накормили, я помолилась, взяла костыли и пошла. Нога отдохнула, и я шла бодро, но чем ближе к Пюхтице, тем становилось труднее. Наступать на ногу я уже не могла, а тянула ее по земле, отстав от самых отстающих. Дороге же, казалось, не будет конца.

Но вот показались первые домики Пюх-тицы и блеснул крест на церкви преподобного Сергия. Теперь только подняться в гору, и я буду в монастыре. Все, с кем я вышла из Ов-сова, давно уже, верно, молились в соборе, а я только вползла в заполненную народом монастырскую ограду и села прямо на землю, потому что все скамейки были заняты.

Отец Василий разыскал меня.

– Мы опоздали, – сказал он, – литургия давно началась. Когда она окончится, к источнику пойдет крестный ход. Я тебе советую: не ожидай всех, а иди к источнику сейчас, чтобы в такой огромной толпе тебя не затерли.

– Нет, пойду со всеми.

Я очень устала, но, как только раздался колокольный звон и из дверей собора вышли духовенство и люди с носилками, на которых был установлен чудотворный образ Царицы Небесной, я ощутила прилив сил и пошла с богомольцами.

– В Рождестве девство Сохранила ecu, – звенели голоса монахинь.

– Во Успении мира не Оставила ecu, – мощно подхватил народ. И под звон колоколов, под пение людей образ будто поплыл над морем человеческих голов.

Светило солнце, переливались драгоценные камни на окладе, качались цветы, украшавшие образ, а он плыл и плыл, как золотая лодка, и мне показалось, что это не икона, а Сама Царица Небесная и что я должна скорей, пока Она еще здесь, выполнить все задуманное мною.

Вы спрашиваете, молилась ли я в это время? Не знаю, что вам на это ответить… С того момента, как врачи сказали, что у меня костный туберкулез, и предложили ампутацию, я мысленно была с Царицей Небесной. Это не значит, что я все время молилась, нет, но я думала о Ней, жаловалась Ей. Я вам уже рассказывала, что по ночам меня изводили сильные боли, так вот, мне тогда часто казалось, что Она была где-то близко…

Стечение людей на празднике было такое большое, что идущие в начале крестного хода уже подошли к часовне и там начался молебен, а идущие в его конце еще не вышли из ограды…

Я доплелась до источника, когда там уже все окончилось и крестный ход повернул обратно. Возле часовни толпилось много людей, я с трудом протиснулась к небольшому бассейну, в который стекала вода из источника. Отец Василий поджидал меня возле него.

– Разуй, Надюша, ногу, а я буду поливать ее водой.

Я сбросила пыльный башмак, сняла чулок, поставила ногу на землю, а отец Василий черпал кружкой воду из бассейна и лил на нее. Я старалась сделать так, чтобы подошва стала не боком, а прямо, но от боли это не удавалось. Я помогала рукой, выпрямляя ступню, а отец Василий, не останавливаясь, поливал ногу.

Наконец, вся подошва коснулась земли, я нажала на нее что было силы и, странно, не ощутила боли. Нажала еще… Нога не болела. Я твердо стала на нее, притопнула. Боли нет… Шагнула – идет свободно… Вынула из-под рук костыли, попробовала идти без них – могу. Обошла часовню… Ноги шли так, как ходили до болезни. Тогда я прислонила костыли к стене часовни и пошла в собор.

Что я чувствовала? Не могу передать… Я была как бы не в себе и только по временам принималась вертеть левой ногой: не появится ли знакомая острая боль. Но нога была такой же здоровой, как раньше.

Три дня после этого я не могла есть, даже вид пищи был мне противен.

Когда наш крестный ход отправился в обратный путь, я пошла с ним.

В городе народ встречал нас, среди встречавших была и мама. Увидев, что я без костылей, она заплакала и бросилась ко мне. Когда успокоилась, сказала:

– Твоя вера, Надюша, оказалась сильнее моей.

С того времени много лет прошло, но нога у меня, слава Богу, никогда больше не болела; а я каждый год приезжаю в Пюхтицу на Успенов день.

Детское горе

Описываемый в настоящем рассказе случай произошел в конце 90-х годов прошлого столетия в семье известного адвоката.

Сижу, уткнувшись в нянино плечо, и плачу. А по всему дому разносится мощный баритон отца, который что-то выговаривает матери; она отвечает ему сердитым, звенящим голосом.

Все в нашем большом доме стихло, все притаились, как во время сильной грозы.

– Господи, и когда же они перестанут ссориться? – вздыхает няня. – Не плачь, солнышко! Разве господа первый раз так громко бранятся? Пора привыкнуть. Вон, смотри, как хорошо дети играют в саду, иди к ним.

– Они маленькие, ничего не понимают, а мне тринадцать лет, я знаю, как ужасно, когда папа ссорится с мамой.

– Ну, ты с малых лет не выносила ихних ссор и всегда принималась плакать, – вспоминает няня и гладит мою голову. – Слышишь, тихо стало. Видно, барин ушел на свою половину.

– Что из того, что ушел, завтра все начнется сызнова, ведь две недели они ссорятся, не переставая.

Но все-таки я выхожу в сад. По дороге слышу, как горничная говорит лакею:

– Опять господа каждый у себя обедать будут, а дети – с гувернанткой. И как им не опротивеет такая жизнь?!

Я ускоряю шаг, спасаясь от этих мучительных пересудов, и думаю:

«Почему мама и папа в вечной войне? Мама очень красивая и молодая, папа гораздо старше ее, не такой красивый, но зато он известный на всю Россию адвокат, его выступления печатают в газетах; он добрый, умный, его все любят, а мы – дети – обожаем. Несмотря на занятость, он всегда интересуется нашими делами. Любит собирать нас около себя и рассказывать о Христе. Как он необыкновенно говорит о Нем! Когда начинаются такие беседы, вся прислуга потихоньку собирается у закрытой двери, чтобы послушать о Господе. Некоторые даже плачут, это няня говорила.

Папа часто ходит в церковь, водит туда нас и радуется, когда в нашем доме бывает духовенство.

Мама не в восторге от такого общества, ей нравятся балы, приемы. Я стараюсь не пропустить тот момент, когда она в бальном платье с длинным шлейфом выходит в гостиную, где отец во фраке уже поджидает ее, чтобы вместе ехать на бал или в театр. Она тогда бывает особенно красивая. А потом родители вдруг ссорятся, и все мы от этого мучаемся.

Вечер. У мамы гости, кто-то играет на рояле, а папа после ссоры уехал в Петербург. Нам хорошо здесь, в имении. Сейчас лето, в гимназию ходить не надо, развлечений много. А папа каждое утро уезжает в город к себе в контору или в суд и возвращается только к вечеру, усталый и бледный.

Ложусь в постель, но засыпаю только после того, как под нашими окнами останавливается экипаж. Это вернулся папа. На сердце сразу приходит покой.

Под утро вижу сон. Проснувшись, сижу на кровати. Сон такой, что не могу прийти в себя. Его можно рассказать только папе. Быстро принимаюсь за одевание.

– Наша соня начала просыпаться с курами. Что случилось? – удивляется няня. – И куда ты бежишь, не помолившись Богу?

– Сейчас вернусь, – кричу я и вырываюсь из ее старых рук.

Тихонько царапаюсь в папину дверь, она открывается, и на меня строго смотрит личный лакей папы.

– Что Вам угодно?

– Доброе утро, Владислав, мне надо к папе. Владислав распахивает дверь: отец распорядился пропускать к нему нас, детей, во всякое время. Он сидит за письменным столом и пишет.

– Папочка, можно?

Не поднимая головы, он молча протягивает мне свободную руку. Подбегаю к нему, сажусь на колени и целую его в губы, в глаза, в лоб. Ах, как я люблю тебя, папа!

Расцеловав меня, он внимательно смотрит в мои глаза:

– Что-то случилось? – Да.

– Говори, я слушаю.

Прижимаюсь головой к его груди и начинаю:

– Мне приснился сейчас необыкновенный сон. Помнишь, ты нам рассказывал о катакомбах, в которых скрывались первые христиане?

– Помню.

– Так вот, мне снится, будто я нахожусь в них. Иду одна, никого нет, полутьма, и мне страшно.

Вхожу в большой зал и вижу на темной стене, в круге яркого голубоватого сияния, лицо Христа. Я думаю, что это картина, и подхожу поближе, чтобы рассмотреть, но останавливаюсь, пораженная, потому что это не картина, а лицо живого Господа. Мне делается очень страшно, только страх быстро проходит, и вместо него – такая радость, что мне хочется позвать тебя, маму, всех наших, чтобы все радовались, но я быстро забываю про вас и все смотрю и смотрю на Господа… Не могу рассказать, какой Он, лицо Его было таким светлым, что я с трудом смотрела, хорошо видны были только Его глаза, синие, синие, но не такие, как васильки, или небо, и не как море. По-особенному синие, и такие добрые, и печальные, что мне захотелось плакать.

Вдруг Господь сказал: «Проси у Меня, чего хочешь». Я упала на колени и попросила: «Господи, сделай так, чтобы папа с мамой никогда не ссорились».

Руки отца, крепко обнимавшие меня, дрогнули.

– Господь ничего не ответил, только продолжал смотреть на меня Своими необыкновенными печальными глазами. Потом лицо Его стало таять, как облако, а я проснулась и скорее побежала к тебе.

Отец молчит; я чувствую, что он волнуется. Он целует меня в макушку, спускает с колен и, не говоря ни слова, выходит из кабинета. Я бегу за ним, но он идет на половину матери.

Прижимаюсь в коридоре к стене и со страхом жду, что теперь будет. Тихо… Потом вижу, что горничная несет в мамин будуар ее любимый кофейный сервиз на две персоны. Это значит, что папа будет пить кофе у мамы. Помирились! Господи, слава Тебе!..

После этого случая ссоры между родителями возникали реже и быстро кончались примирением.

Обет

(80-е годы прошлого столетия)

Небольшой провинциальный город на берегу Донца. Тихие, широкие улицы, а на одной из них – просторный деревянный дом с зелеными ставнями.

Живет в нем небогатый чиновник Порфирий Васильевич с большой семьей и вдовым братом, известным всему городу протоиереем, отцом Александром. Вначале он священствовал в губернском городе, но по-еле смерти жены заскучал и переехал к брату. Это он и дом ему помог поставить, а без его помощи Порфирию Васильевичу своего дома вовек бы не видать. Да и как увидишь, если малых детей шесть человек, а он один добытчик?

Как-то летним вечером семья сидела под старой грушей и ужинала. Вдруг яркая вспышка света озарила сад.

– Горит где-то близко, – сказал Порфирий Васильевич и поспешил со старшим сыном на улицу.

Горело через дом. Все растерялись, не зная, что делать, за что хвататься. Первой опамятовалась жена Порфирия Васильевича и бросилась в детскую выносить младших детей из кроваток.

Их и, какие поценней, вещи отнесли к дальним соседям, а тем временем отец Александр вышел на середину двора и, торжественно подняв руки к небу, возгласил:

– Господи, сохрани от огня дом брата моего, а я даю обет поехать в Иерусалим на поклонение Твоему Святому Гробу!

Горело у соседей долго, но все-таки полдома отстояли, и к середине ночи на улице было уже все тихо и спокойно.

Отец Александр несколько дней оживленно толковал о поездке, даже железнодорожный справочник у городского головы взял, но потом разговоры прекратились, все забылось, и он никуда не уехал.

Прошло два года, и загорелось рядом с домом Порфирия Васильевича, только огромный сад отделял его от пожара. На этот раз отец Александр не давал никаких клятв, а, всклокоченный, осунувшийся, ходил по двору и, ударяя себя в грудь, шептал:

– За мой грех, за то, что обет не исполнил, сгорит братний дом.

Но дом не сгорел, хотя полыхало сильно, – сад спас. Опять возобновились разговоры о поездке в Иерусалим, был намечен маршрут, и опять отец Александр остался дома.

Минул год, и от молнии загорелся купеческий особняк напротив Порфирия Васильевича.

Пожар был огромный.

Дом Порфирия Васильевича уцелел чудом, у него уже и ставни дымились, и угол начал тлеть. Всей семьей таскали воду, поливали крышу и фасад. Что делал в это время отец Александр – неизвестно, не до него было.

Утром вся семья собралась за чаем, не было только отца Александра. Вдруг за окном раздался колокольчик и дорожная тройка остановилась у ворот.

– Кто заказал лошадей? – забеспокоился Порфирий Васильевич.

– Лошадей заказал я, – сказал отец Александр, появляясь в дверях в дорожной рясе и со шляпой в руке. – Я сейчас еду на железнодорожную станцию, оттуда – в Одессу, а потом – в Иерусалим.

Все стояли ошеломленные, а отец Александр подошел к большому образу, висевшему в углу, земно поклонился и проникновенно сказал:

– Слава долготерпению Твоему, Господи.

Земля отцов

В нашем городе моего дедушку знали все, он был соборным протоиереем. Поэтому когда он собрался на богомолье в Иерусалим, то о таком событии толковали чуть ли не в каждом доме.

За два дня до дедушкиного отъезда мы сидели с ним на балконе нашего дома: я громко читал заданный в гимназии латинский текст и переводил, а дед, большой знаток древних языков, делал мне замечания.

Залаял Шарик, мирно лежавший на коврике, и мы увидели подошедшего к балкону старого еврея Рабиновича, два сына, тоже старики, поддерживали его под руки.

– Разрешите зайти к вам с разговором? – снимая с головы картуз, спросил один из сыновей.

– Пожалуйста, – пригласил дедушка и поднялся навстречу.

Старик, едва двигая ногами, с трудом одолел ступеньки балкона и в изнеможении опустился на подставленный мною стул. Я со страхом смотрел на его худое лицо с черными глазами и красными веками, на белую бороду и курчавые пейсы, спускавшиеся вдоль щек; смотрел и боялся, что старый Рабинович умрет сию минуту. Но старик отдышался, вытер ситцевым платком лицо и беззубый рот и, после обоюдных приветствий, начал:

– Я слыхал, что вы, господин батюшка, едете в Иерусалим?

– Да, если Господь благословит, то послезавтра собираюсь в путь, – ответил дед.

Старик закрыл глаза, покачал головой и тихо сказал:

– Я имею к вам большую просьбу. Вы сами видите, что я скоро умру. – Он вздохнул. – Каждый еврей хочет одного: если не пришлось жить на земле отцов, то хотя бы в нее лечь… Привезите мне горсть земли из Иерусалима, одну горсть! – Старик поднял дрожащие руки, и, сжав, протянул деду. – Когда я умру, ею посыплют дно моей могилы, и я лягу как бы в родную землю… Исполните просьбу старого еврея, и Господь наградит вас.

– Привезу, – пообещал дедушка.

Рабинович повернулся к сыну и что-то сказал ему по-еврейски. Тот быстро вынул из кармана сафьяновый мешочек и протянул отцу. Старик подал его деду:

– Это для родной земли.

Дедушка отсутствовал ровно год. Я очень боялся, что старый Рабинович умрет за это время, но старик дождался дедушкиного возвращения.

На третий день по его приезде он пришел к нам, поддерживаемый сыновьями. Дедушка тепло поздоровался и на тревожный вопрос старика, привез ли он землю, подал сафьяновый мешочек, наполненный иерусалимской землей.

Старик протянул было к нему руки, но быстро отдернул и покачал головой.

– Не могу так, – прерывающимся голосом сказал он. – Это святая земля отцов! Положите ее мне на голову, а прямо в руки – не смею!

Сыновья подхватили отца под локти, а он нагнул голову. Дедушка взволнованно и торжественно положил на нее мешочек, старик плакал, и слезы, как дождинки, падали на пол. Капнули слезы и из глаз моего деда.

С того времени прошло много лет, теперь я сам стал дедушкой, но не в этом дело, а в другом…

У меня есть сестра. В двадцатом году она вместе с семьей эмигрировала за границу и поселилась в Париже. Последние годы она каждое лето приезжает к нам в Ленинград по экскурсионной путевке и проводит с нами несколько дней.

Накануне ее отъезда мы идем с ней в булочную, выбираем самый круглый, самый аппетитный черный хлеб, и она увозит его в Париж. Там она передает хлеб старому и уважаемому человеку из числа близких ей русских эмигрантов. Он благоговейно принимает у нее хлеб с родной земли, режет на маленькие кусочки и, как просфору, раздает родным и знакомым. Приняв кусочек, люди целуют его, многие плачут… Это хлеб с земли отцов.

Просфора

Жили мы очень небогато. Хлеб, и тот мачеха отрезала всегда сама и давала из своих рук к завтраку, обеду и ужину, и только черный, а белый лишь в праздники видали. Сахар получали по счету. Строго нас держали, и ослушаться родителей я ни в чем не смела, только в одном им не подчинялась: в воскресенье на весь день убегала из дома.

Проснусь в воскресный день рано-рано (я в темной коморочке одна спала), пока еще никто не вставал, оденусь, тихонечко из дома выскочу – и прямым сообщением в Кремль, в церковь к ранней обедне. И не думайте, что на конке, нет, денег у меня ни гроша, это я пешком отмериваю.

Отстою обе обедни, все молебны отслушаю, панихиды и начну по Кремлю из храма в храм бродить, жду, когда придет мне время идти в Кадаши, там отец Николай Смирнов по воскресеньям устраивал для народа беседы с туманными картинами. Этого я уж ни за что не пропущу!

А есть, между тем, хочется – сил нет, но терпи! Домой вернешься – больше не выпустят. А ведь после туманных картин – как ты на акафист не останешься?! Или к отцу Иоанну Кедрову пойду, там-то уж совсем не уйдешь – до того хорошо.

Вот после такого-то дня, едва ноги передвигая, и притащишься домой в одиннадцатом часу ночи. Постучишь тихонько-тихонько, мачеха выйдет, дверь откроет и только скажет:

– Опять допоздна доходила! Иди уж скорей! Я тебе под подушку две картошки и ломоть хлеба положила. Начнешь есть – смотри не чавкай, чтобы отец не услышал. Он тебя весь день ругал и не велел кормить.

Справедливая была мачеха, хорошая, но строгая, конечно.

А один раз до того я наголодалась, что сил моих не было. А времени – только два часа дня. Вот и пришла я в Кремль в Вознесенский монастырь, там мощи преподобной Евфросинии лежали.

Стала я перед ними и прошу:

– Мати Евфросиния, сделай так, чтобы мне есть не хотелось.

Потом подошла к образу Царицы Небесной. А в храме – ни души, только монашки на солее убираются, и никому из них меня не видно. Так вот, я к нему подошла, взобралась по ступенечкам, стала и молюсь:

– Царица Небесная, сделай так, чтобы не хотелось мне есть, ведь еще долго ожидать, пока вечер наступит и я домой вернусь.

Помолилась (мне ведь тогда только двенадцать лет было), схожу по ступенечкам вниз и вижу, что рядом с образом стоит монахиня в мантии, высокая, красивая. Посмотрела она на меня и протянула мне просфору небольшую: – На, девочка, скушай.

И тихо мимо меня прошла, только мантией зашуршала, и вошла прямо в алтарь. А я стою с просфорой в руках и от радости себя не помню И надо еще сказать, что таких просфор я не только никогда в руках не держала, но и не видывала Какую я могла редко-редко купить? За две копейки маленькую, их пекли целой полосой и потом ножом отрезали.

Ну, пошла я, набрала в кружку святой воды и здесь же в церкви в уголочек забралась, да всю просфору с водицей-то и уписала.

И думаю я, что дала мне ее сама преподобная Евфросиния.

Начало

Снег, снег, снег… Он слепит глаза, а я во всю мочь бегу по улице поселка.

Мне шестнадцать лет, я – секретарь школьной комсомольской ячейки. Сегодня наш кружок самодеятельности ставит спектакль в заводском клубе, и я играю главную роль. Выучила ее назубок, а вот костюм не готов, из-за него и торопиться приходится.

Дома никого нет, отец в командировке, мама, верно, ушла к бабушке.

Открываю сундук и вытаскиваю необъятной ширины театральную юбку. К ней надо пришить оборку и позумент. Эх! Хотя бы Катя пришла помочь! Из всех подруг Катя – самая любимая. Она – дочь священника. А вот я в Бога никогда не верила, да и как можно верить, если религия – дурман? Катя тоже участвует в самодеятельности, только ей не везет: она хочет играть главные роли, а достаются ей самые незначительные. Но она вышла из положения: выучивает то, что нравится, и разыгрывает для себя. Над ней посмеиваются, а Кате хоть бы что!

Ну, надо быстрей шить, а то за мной скоро девочки с ребятами зайдут, чтобы вместе идти в клуб.

Что это у меня голова начала болеть так сильно и в жар бросает!.. Какая бесконечная оборка, а голова до того болит, что пальцы не слушаются. Нет, не могу больше шить, лягу, а то мне все хуже и хуже…

За дверью слышны голоса, топот ног, и в комнату вваливается шумная ватага участников спектакля. Увидев меня лежащей, они бестолково суетятся возле моей кровати. Но вот кто-то ставит мне градусник, кто-то стаскивает с моих ног валенки, которые я не могла снять, и покрывает меня одеялом.

– Василь, – слышу голос Кима, – беги за врачом Майя, разыщи Люсину маму. Катя, вытащи градусник. Сколько? Сорок один! Ой-ой-ой!

Пришла мама. Мне так плохо, что я ничего не могу ей сказать.

Ким сует мне в рот таблетку:

– Проглоти, сестра из поликлиники прислала, а врач уже ушел, сегодня ведь суббота.

Я с отвращением выплевываю горькое лекарство и плачу от боли, от тяжести во всем теле и от какой-то гнетущей тоски.

Все уходят в клуб. Катя задерживается и говорит маме:

– Надежда Андреевна, я после спектакля прибегу к вам и буду ночевать с Люсей, так что вы можете спокойно идти в ночную смену.

Да, Кате придется сегодня играть и свою, и мою роль.

В ушах – страшный звон… Как мне плохо, я, верно, умираю… Мама кладет мне на лоб мокрое полотенце, но я его сбрасываю и мечусь по кровати. Простыни жгут тело, подушка тоже раскаленная. Хотя бы немного прохлады!..

А откуда это такой свет появился в комнате? Яркий и вместе с тем мягкий, нежный. Что это? В самом центре света – образ Казанской Божией Матери, я его хорошо знаю, такой висит у бабушки. Только это не изображение, а Святая Дева живая, и волны радости идут от Нее ко мне.

– Мама, – неожиданно громко говорю я, – Божия Матерь пришла к нам.

Мама подходит ко мне и плачет:

– Деточка, это тебе перед смертью кажется – ты умираешь.

А сияние все торжественней, все ярче, и в его свете справа от Божией Матери я вижу Лик Христа. Он как бы написан на полотенце, мне даже золотые кисти видны на краю полотенца, и вместе с тем я чувствую, что Лик – живой и смотрит на меня кроткими, необыкновенными глазами.

– Мама, Сам Бог здесь, – шепчу я, и откуда-то издалека слышу ее плач и причитания.

Мощная радость охватывает все мое существо. Я теряю представление о времени, о том, где я, мне хочется только одного: чтобы это никогда не кончалось. Два лика в неземном сиянии, и я, и больше ничего, ничего не надо…

Но свет погас так же быстро, как появился. Лежу долго и не шевелюсь. Что-то новое вошло в меня, я – как наполненная до краев чаша.

Прижимаю руки к груди и встаю. Но как же так, ведь я была очень больна, умирала, а сейчас совершенно здорова? Мама испуганно подходит ко мне:

– Люсенька, что с тобой? Ляг, родная.

– Нет, мамочка, у меня все прошло, потрогай: руки холодные и голова, и ничего не болит. Дай я помогу тебе собрать вещи и скорей иди на завод, а то опоздаешь. Не беспокойся, я совершенно здорова.

Мама уходит, а я жду Катю. Только ей одной я могу рассказать о том, что произошло со мною, больше никому. Ах, скорей бы она пришла!

Скрип снега под окном, топот быстрых Катиных ног – и вот она сама на пороге. На платке и шубе – снежинки, лицо в гриме, а глаза тревожно смотрят на меня.

– Катя, Катя, ты знаешь, что случилось! – кричу я. – Ты только послушай!

Мы проговорили всю ночь… А рано утром Катя повела меня к своему отцу. Первый раз в жизни я исповедовалась и причастилась…

Так началась моя новая жизнь.

Счастье

Как-то после обедни подошла ко мне одна из прихожанок, и мы с ней долго беседовали. Потом она мне сказала:

– Знаете, отец Константин, я очень счастливая женщина.

– Да что вы! – заинтересовался я. – Такое признание приходится слышать крайне редко. В чем же ваше счастье?

– В детях.

– Ну, это понятно: вырастили хороших детей и этим счастливы.

– Да нет, батюшка, счастье у меня особенное. Дети-то ведь не мои.

– А чьи же?

– Ну, уж раз начала, то придется вам все рассказать.

Лето, все гуляют, а я сижу и зубрю и только сквозь стену слышу разговоры о том, какие у нас в городе новости.

Вот так и услыхала, что у Николая, товарища моего старшего брата, жена скоропостижно умерла и пятерых ребят оставила. Пожалела его про себя и зубрю дальше – приемные экзамены на носу.

Вот сижу этак с книжками, отец – на террасе, и слышу, что к нему туда Николай пришел, а его у нас в семье очень любили и знали с детства. Отец ласково его встретил, усадил и утешает:

– Ничего, Колюша, не горюй! Другую жену найдешь и счастливым будешь!

– Эх! Иван Михайлович, Иван Михайлович, жену-то я, может быть, и найду, но не жена мне нужна, а мать детям. Где мать для них возьму? Ведь пятеро их, и мал мала меньше. Старший уже что-то понимает, а младшие ничего не смыслят и знай кричат: «Мама! Где наша мама?» Всю душу надорвали! От тоски похудели, ручки тоненькие сделались, есть не хотят и только мать зовут.

Николай-то – высокий, а тут плачет, как маленький. Отец растерялся и знай твердит:

– Найдется, Колюша, и такая, верь мне, найдется. А я сижу, слушаю и не могу понять, что со мной творится – как будто что-то большое растет и радостное… И как хвачу я тригонометрией об пол, выбежала на террасу и громко так говорю:

– Правильно отец сказал, что найдется, вот и нашлась, бери меня, Коля!

Отец как закричит:

– С ума сошла! Куда ты на пятерых-то лезешь, девчонка глупая! – Потом на Николая накинулся: – Уходи! Что девку с толку сбиваешь, ей в институт готовиться надо!

А Николай не уходит и только молча мне руки протягивает. Я схватила их да вместе с ним с террасы и выбежала, и прямо к нему домой.

Пока я с ним шла, у меня в душе какие-то сомнения возникать начали насчет того, правильно ли я делаю. Но как вошли мы в его дом, как увидела я всех пятерых – жалких, плачущих, головенки трепаные, и возле них – равнодушную, сонную няньку, – сразу все сомнения ушли.

Дома у меня были крик, плач, уговоры, но я на своем стояла твердо и вместо института пошла с Николаем в загс, а потом – под венец.

Первые дни моей новой жизни были очень трудными. Но я ребяток крепко полюбила, а они – меня. И хоть особой любви у нас с Николаем не было, потому что я всю ее отдала детям, мы были очень счастливы.

Так и прошла моя жизнь. Подросли дети, умер муж, сейчас все переженились и замуж повыходили, а у меня одно дело: от одного к другому в гости езжу. Живу у дочки, а сын уже покоя не дает: «Дорогая мамочка, когда приедешь?» Та, у которой живу, не отпускает, а остальные тоже пишут: «Что нас забыла? Ждем!»

Сейчас самый младший из армии вернулся и говорит:

– Никуда тебя не отпущу, сиди со мной дома, я ведь самый маленький.

Вексель

Девочку звали Саррой, она была дочерью очень богатых евреев. Кроме нее, было еще пять человек детей. Семья жила в провинции. Отец был крутого нрава, и дети его очень боялись, боялась его и жена.

Однажды отец вышел из дома, собираясь отправиться по какому-то делу, и, сунув руку в карман пиджака, вынул вчетверо сложенную бумагу.

– Эх, не хочется возвращаться! – сказал он. – Сарра, возьми этот документ, он очень важный, и отнеси в мой кабинет, – позвал он пробегавшую мимо него дочь. – Положи на письменный стол и придави книгой. Да не потеряй, а то голову оторву! – крикнул он вдогонку.

Сарра положила бумагу в карман платья и только было направилась к кабинету, как ее позвала старшая сестра посмотреть, какую ей подарил жених шляпку. Посмотрев подарок, Сарра увидела в окно, что во дворе собрались дети соседей и готовится интереснейшая игра. Забыв обо всем, она присоединилась к играющим. Бумага лежала в ее кармане, и она прыгала и играла до позднего вечера. Сброшенное ею на ночь платье горничная отнесла в стирку, а утром дала ей другое.

Садясь за чайный стол, отец удивленно спросил Сарру:

– Где та бумага, которую я тебе вчера дал? Только сейчас Сарра вспомнила о ней. Начались поиски, но Сарра хорошо знала, что они бесполезны: бумага была в кармане ее платья, и она ее не вынимала, а потом платье взяли в стирку. Несомненно, бумага размокла, и ее выбросили. Трясясь от страха, она во всем призналась отцу. Он посмотрел на нее и жестко сказал:

– Это был вексель на десять тысяч рублей. Через две недели я должен его опротестовать. Мне нет дела до того, что его нет, он должен быть. Достань где угодно… или…

Сарра закрыла глаза от ужаса. Отец никогда не грозил зря.

Начались дни бесцельных поисков и мук. Вначале этими поисками были заняты все в доме, но, поняв их бесполезность, – оставили. Сарра потеряла сон и аппетит. Она перестала играть с детьми, пряталась от всех в дальних уголках огромного сада.

Охотней всего она сидела в том месте, где их участок соприкасался с небольшим двором старой русской женщины. Та жила одна в бедной хибарке, хозяйства у нее не было, бегала только пестрая кошка и весело зеленел огород. Качали ветками три яблони, и пышно раскинулись кусты смородины. Женщина постоянно была занята делом на своем убогом дворе, но часто оставляла работу и, став во весь рост, молилась. Ее доброе лицо во время молитвы делалось еще добрее, часто слезы текли из глаз, она не замечала их, а только осеняла себя крестом. Сарра в заборную щель наблюдала за ней, и, когда женщина молилась, Сарре делалось вдруг легко и радостно и страх перед отцом уходил, но вот женщина кончала молитву, и снова страшные мысли овладевали Саррой, и она шла на речку искать на ее берегах место, откуда она бросится в воду.

Как-то, когда было особенно тяжело, Сарра пришла в заветный угол сада и, повторяя движения женщины, попробовала молиться сама. Она не знала, как это делать, и, неумело крестясь, твердила:

– Русский Бог, помоги мне.

Потом она начала ему жаловаться на свое несчастье и снова просила помочь. Так она начала делать каждый день, что, однако, не мешало ей продолжать ходить на речку, где она предполагала окончить свою жизнь, так как расправа отца была для нее страшнее смерти.

Прошло две недели. Наступило утро рокового дня. Сарра не спала ни одной минуты и, как только рассвело, она оделась, оглядела спавших с ней в одной комнате сестер и тихо вышла из дома.

Солнце только поднималось, во дворе не было ни души, в такую рань все еще спали. Последний раз оглянулась Сарра на родной богатый дом, на сад, на большой двор, весь в надворных постройках, и пошла к калитке. Отбросив засов, решительно взялась за ручку.

Что это? В ручку продета свернутая вчетверо бумага. Сарра вынула ее и машинально развернула. Вексель… Неужели это тот, что отец дал ей две недели тому назад?! Но ведь он размок в кармане ее платья и его выбросили! Как же он мог попасть сюда?

Забыв страх перед отцом, забыв все на свете, Сарра с криком бросилась в спальню родителей. Всклокоченный, еще не очнувшийся от сна, отец выхватил из ее рук бумагу.

– Вексель, тот самый вексель! – закричал он на весь дом. – Где ты его взяла?

Трясясь всем телом, Сарра рассказала. Отец опять принялся рассматривать документ. Все правильно, ни к чему нельзя придраться, только он чем-то неуловимым отличается от пропавшего: как будто другая бумага, иной почерк.

В доме все проснулись и сбежались в спальню, радостные и возбужденные. Только Сарра не радовалась со всеми. Новое чувство чего-то великого и непонятного переполняло ее душу. Она опять ушла в свой уголок в саду.

– Это сделал Ты, русский Бог, – шептала она, и ей не хотелось идти домой, а хотелось сидеть здесь в тишине и думать об этом необыкновенном Боге, Который пожалел ее и сотворил чудо.

Днем отец Сарры опротестовал вексель и получил деньги. В доме было весело и шумно.

После этого события Сарра очень изменилась. Она стала серьезнее, молчаливее. Мысль о русском Боге не давала покоя. Но она знала, что для того, чтобы стать к Нему ближе, надо креститься. Набравшись смелости, она пошла к священнику и попросила окрестить ее.

Священник отказался:

– Вы, барышня, еще несовершеннолетняя, и без согласия родителей я не имею права это сделать.

Рассерженная Сарра пошла к другому священнику и тоже получила отказ, отказал и третий.

Легко им было говорить – согласие родителей. Сарра прекрасно понимала, что если бы она заговорила об этом с ними, то в ответ последовали бы только проклятия. Отец и мать были ревностные евреи, дед был раввином. Семья родителей была одна из самых уважаемых и богатых в городе, отец постоянно жертвовал на синагогу, и в доме у них жили, строго выполняя все требования иудейской веры.

В волнениях и тайных молитвах к русскому Богу прошел год. От подруги Сарра узнала, что недалеко от их города есть женский монастырь.

– Поезжай туда и проси игумению, чтобы тебя окрестили, – советовала подружка.

Сарра решила идти на этот шаг и порвать все с семьей. «Мне скоро шестнадцать лет, я не ребенок, проживу как-нибудь, Бог поможет».

Собрав все свои деньги (отец давал иногда) и кое-какие вещи, Сарра ночью убежала на вокзал. Доехав до нужной ей станции (монастырь находился в нескольких километрах от железной дороги), Сарра пешком пошла в монастырь. Она боялась, что если начнет нанимать извозчика, то это обратит на нее внимание, а как пройти в обитель, подруга ей рассказала, так как не раз бывала там с бабушкой.

В пути Сарре повезло: попались богомолки, шедшие туда же, они ей указали и как пройти к матушке игумении.

С бьющимся сердцем переступила Сарра порог игуменских покоев. Молодая послушница, с любопытством оглядев ее, пошла доложить матушке.

От волнения Сарра не могла стоять.

– Боже, помоги! Боже, помоги! – шептала она, повернувшись лицом к образу.

Не слыхала она за своей молитвой, как открылась дверь, вошла матушка и, остановившись, принялась рассматривать пришедшую. Наконец, под ее пристальным взглядом Сарра обернулась, протянула ей руки и с плачем упала в ноги.

Долго разговаривала с ней игумения. Рассказ Сарры тронул ее чуткое сердце. Но самостоятельно решить вопрос о ее крещении она не могла. Оставив девушку в своих покоях, игумения немедленно поехала к епископу.

Епископ был горячий и решительный.

– Крестите, мать, девушку и оставляйте у себя, а то дома ее со свету сживут. Делайте всё без огласки. Если родные приедут, девушку не отдавайте, грозить станут – посылайте ко мне.

Так и сделали, как сказал владыка, и родным, когда они приехали за Саррой, ответили так, как было велено.

Прошли годы.

Сарра никуда не уезжала из приютившего ее монастыря, а вступила в число сестер обители и пошла трудным монашеским путем.

Умерла она схимонахиней (прожив в схиме много лет), передала этот рассказ одному священнику, который рассказал его моему знакомому, а тот – мне.

Нечаянная Радость

Константинополь. 1921 год. Я и Надя живем в полутемной комнате, окно которой обращено на уборную.

Мы – эмигранты, бежали из России.

У Нади – маленький сын, которого ей удалось устроить в приют, а у меня – никого; муж убит на бронепоезде, и я одна во всем мире.

Вещи все прожиты, да у меня их и не было, я жила на Надины средства, но сейчас у нее ничего не осталось, и мы с ней вот уже три дня, как ничего не ели. Только сунем палец в соль, пососем и ляжем на нашу широкую общую кровать. Что делать? Надя иногда находит себе работу, потому что знает иностранные языки, а я не знаю, и меня никто не берет… Зато купить нас стараются многие, и мы так напуганы наглостью окружающих людей, что боимся всех, и упросили свою хозяйку, старую толстую турчанку, никого не впускать к нам. Даже адреса своего никому не даем, так боимся. Ведь нас недавно чуть не продали в публичный дом свои же соотечественники, а случайно спас французский офицер.

Как мне хочется умереть! Надя верит в Бога и в то, что наша жизнь обязательно изменится к лучшему.

Я в Бога верю тоже, только Он забыл нас…

Мне недоело лежать, опротивели грязные стены и, хотя я боюсь Константинополя, но встаю, надеваю свой единственный костюм и выхожу на улицу. Иду и пошатываюсь от слабости, но на воздухе мне лучше.

Вдруг кто-то хватает меня за руку. Коля! Товарищ мужа по бронепоезду.

Здороваемся, рассказываем о своих печалях. Он предлагает свести меня к знакомому купцу Н-ву, который открыл ресторан для эмигрантов, и попросить принять меня на работу.

– Эх, пока работа найдется, мы с Надей умрем от голода, ведь мы три дня ничего не ели, – вырывается у меня.

– Мария Николаевна, и вы молчите?! Вот, нате, возьмите, – волнуется Коля и сует мне лиру.

– А еще есть? – спрашиваю я. Коля мнется:

– Допустим, нет.

– Тогда не возьму.

Мы долго препираемся и, наконец, делаем так: Коля покупает на всю лиру хлеба, одну треть его берет себе, а с двумя я бегу домой.

– Надя! – кричу я еще в дверях. – Хлеб!

Мы едим мягкую душистую булку и не можем наесться.

– Ангельский хлеб, – приговаривает Надя, набивая себе полный рот.

Она довольна и уже полна бодрости, а у меня опять тяжело на душе, и я не хочу идти к Колиному купцу: мне так не везет в жизни, что, конечно же, и теперь постигнет неудача.

Все-таки Наде удается уговорить меня.

Я иду к Н-ву, но получаю от него холодный отказ: «Все места заняты». Ах, к чему было унижаться?!

Лежу и плачу… Наде опять посчастливилось найти работу, а я снова должна висеть на ее шее. Сколько еще может тянуться такое существование? Хватит! Мне остается один исход – Босфор. На дне его уже много таких, как я…

Эту ночь я сплю почему-то особенно крепко, а под утро вижу сон: темная комната, в углу – сияющий необыкновенным светом образ Царицы Небесной, и от Него – голос: «В эту пятницу пойди в церковь».

Просыпаюсь, на душе радостно, свято… Долго лежу и переживаю виденное, потом принимаюсь тормошить Надю:

– Послушай, какой я сейчас необыкновенный сон видела! Проснись, пожалуйста!

Надя трет глаза и ничего не понимает спросонок, но мой рассказ быстро приводит ее в себя.

– Какой дивный сон! – восторженно шепчет она. – Это Царица Небесная предвещает тебе что-то хорошее. Подожди, а нет ли в эту пятницу праздника?

Надя хватает единственную книгу, вывезенную из дома, «Жизнь Пресвятой Богородицы», и начинает быстро листать ее.

– Сегодня вторник, значит, в пятницу будет первое мая. Так это же день праздника в честь иконы «Нечаянная Радость»!

Весь этот день я хожу окрыленная надеждой. Но к вечеру снова приходит тоска. Что такое – сон, и разве можно ему верить? Только чтобы не расстраивать Надю, я иду в пятницу в нашу посольскую церковь.

Отошла литургия. Где же чудо? Чуда не было. Иду домой и ничего не вижу от слез. Вдруг над ухом – голос Коли:

– Мария Николаевна, я ищу вас по всему городу! Что за манера не давать никому своего адреса, я ведь с ног сбился, а сегодня сюда пришел, думаю: вдруг вы в церкви. Идемте скорее к Н-ву, он меня за вами послал.

– Опять идти к этому толстосуму? Ни за что!

– Ноу него произошла какая-то перемена, он сам приходил ко мне и умолял найти вас.

Наконец, я соглашаюсь, хотя прекрасно понимаю, что из этого ничего не выйдет.

Н-в встречает нас, как самых дорогих гостей: приглашает в комнату, знакомит с женой, а потом говорит:

– Выслушайте меня, многоуважаемая Мария Николаевна, а затем судите, как хотите. Я вам отказал в работе потому, что все места официанток у меня были заняты, а другой работы у меня не было. Отказал и успокоился, ведь формально я был прав. Настала ночь, лег я спать, и снится мне, что стою я перед образом Царицы Небесной и слышу от него голос, да такой грозный, что я затрепетал: «Ты, – слышу, – не дал работы пришедшей к тебе женщине, она может погибнуть, и ты будешь виноват». Проснулся я ни жив ни мертв: Сама Царица Небесная на вашу защиту встала! Едва утра дождался – и скорей к Николаю Петровичу пошел: «Приведите, – прошу его, – Марию Николаевну». А он отказывается, не знает, где вас искать. Уж так мы с женой волновались, сказать не могу, но, слава Богу, вы пришли! А я уж спланировал, что столы можно чуть потеснить в зале и еще один поставить, а два вынесем на улицу у входа, так что работа вам найдется, я очень прошу завтра же приступить к ней, я вас старшей официанткой поставлю.

Я слушаю и не все понимаю, а в душе растет что-то ликующее, мощное, недоступное уму – нечаянная радость…

Паломничество в Лурд

Лурд – небольшой город во Франции, вблизи испанской границы. В 1858 году здесь совершилось чудо, сделавшее его известным всему миру. Вот краткие сведения о происшедшем, извлеченные из книги Верфеля «Песнь о Бернадетте».

Февральским утром 1858 года четырнадцатилетняя девочка Бернадетта, дочь мельника Франсуа Субиру, пошла вместе с сестрой и подругой собирать валежник.

Вблизи города, в месте слияния реки Чав и небольшого ручья, возвышалась скалистая гора Масабиель, в которой находился большой грот. Сюда и пришли девочки за валежником. Но так как он попадался очень редко, то они перешли через ручей и пошли дальше, а Бернадетта задержалась на его берегу, чтобы разуться перед тем, как войти в воду. Вдруг взгляд ее случайно остановился на гроте, и в сумраке серого дня она увидела, что грот полон сияния и в этом море света стоит прекрасная Дева.

Сперва Бернадетта ощутила страх, но особенный – в нем были любовь и утешение. Потом она начала не отрываясь смотреть на Пресвятую Деву (еще не отдавая себе отчета в том, что это именно Она и называя ее про себя – Госпожа).

Но вот Пресвятая Дева подняла руку и сделала знамение креста. Тогда Бернадетта вынула свои четки, какие носили все женщины Лурда, и протянула их Небесной Гостье. Она улыбнулась, в Ее руке тоже были четки: нитка крупного жемчуга, достающая до земли, а на конце ее – золотое Распятие. Читая «Богородице Дево», Бернадетта увидела, что Госпожа молится только тогда, когда вспоминается имя Господне, и опускает жемчужину. После тридцатой молитвы Пресвятая Дева обещала прийти на другой день и стала невидимой.

Под большим секретом Бернадетта рассказала своей сестре о видении в гроте, та, тоже под секретом, – своей подруге, подруга – матери, и к утру уже все жители той улицы, на которой жили Субиру, знали о происшедшем.

Когда, по властному влечению сердца, Бернадетта пошла на другой день к Масаби-ель, за ней последовали несколько девочек и их матери.

Госпожа была уже в гроте. Кроме Бернадетты, Ее никто не видел. Но поведение девочки было так убедительно, что у пришедших с ней не было никаких сомнений в том, что та действительно видит Пресвятую Деву.

На третий день, когда Бернадетта собралась идти вновь, за ней потянулись уже все жители улицы, а на четвертый чуть ли не весь город пошел смотреть на чудесную встречу бедной девочки с Царицей Небесной.

Все присутствующие обращали внимание на то, что лицо Бернадетты во время этих встреч озарялось неземной красотой и все ее существо исполнялось величия.

Рассказы о Бернадетте волновали всю местность. В соседних долинах, деревнях и городах только и разговоров было, что о ней. И хотя Госпожа не назвала Себя, все говорили: «Это Она, Пресвятая Дева, явилась девочке».

В Лурд начали приходить и приезжать люди из других мест, чтобы увидеть все происходящее у горы Масабиель своими глазами.

После первых же явлений Госпожи гражданские, а также полиция, начали преследовать Бернадетту и требовать, чтобы она прекратила посещение грота. Несмотря на угрозы и на свой страх перед властями, Бернадетта категорически отказалась подчиниться им. Не лучше было отношение к ней и со стороны духовенства. Так например, когда, по велению Госпожи она пошла к благочинному Лурда, Пейрамалю, и сказала, что в Масабиель должна быть построена часовня и организованы к ней процессии, то благочинный выговорил ей много резких слов и грубо выгнал от себя.

В одно из Своих явлений Пресвятая Дева велела Бернадетте копать в гроте землю. Ничего не понимая, Бернадетта старалась исполнить волю Госпожи и долго и неумело рыла песок, пока из-под него не появилась вода. К вечеру ее накопилось очень много. Кто-то из жителей углубил небольшую яму, сделанную Бернадеттой, и оттуда забил источник.

В четверг 4 марта 1858 года Пресвятая Дева в четырнадцатый раз явилась Бернадетте.

Двадцать тысяч людей собралось ко гроту из городов и деревень, чтобы видеть это небесное чудо.

Тридцать минут пробыла Пресвятая Дева в гроте и ушла, пообещав, что вернется вновь, но не скоро.

Очень тяжелая жизнь началась для Бернадетты. Ее мучали допросами светские и духовные власти, стремившиеся уличить ее во лжи; изводили любопытные, требовавшие повторения рассказов о ее встречах с Пресвятой Девой; пугали своим странным отношением родные, для которых она вдруг стала чужой и непонятной; мучило отчуждение школьных подружек и учителей.

А между тем количество воды в источнике, разрытом Бернадеттой, сильно увеличилось и начались случаи исцеления среди людей, пользовавшихся водой из него. Народ начал усердно посещать грот, среди посетителей было много приезжих, и слух о Лурдском источнике начал приобретать гигантские размеры.

Мэр города и полиция прилагали все усилия, чтобы воспрепятствовать популярности источника, но ничего не помогало.

Тогда вход в грот забили досками, а нарушителей, старавшихся проникнуть в него, арестовывали.

Прошло несколько месяцев. Бернадетта шла по улице, звонили колокола к вечерней службе. И вдруг она почувствовала, что Госпожа вернулась и ожидает ее. Забыв все на свете, Бернадетта бегом бросилась в Масабиель. Она бежала, не разбирая дороги, а за ней, все увеличиваясь, бежала толпа людей.

Подбежав ко гроту, Бернадетта опустилась на колени. Толпа остановилась, образовав вдали от нее огромный торжественный полукруг.

Госпожа стояла перед гротом (он был забит) прямо на грязной голой земле.

– Вы здесь последний раз? – спросила Ее Бернадетта.

Госпожа не дала ответа. Ее лицо говорило:

«Последний раз» – это не существует для таких, как Мы. Конечно, мы прощаемся надолго, ты останешься в мире, но и Я остаюсь в нем…».

Бернадетта смотрела, смотрела, стараясь запомнить и сохранить в себе все на всю жизнь. Она знала, что это было прощанье и что Госпожа давала ей запомнить Себя.

Наступила ночь. Свет от свечей, которые зажгли собравшиеся, делался все ярче, а облик Госпожи становился все бледней. Наконец, Ее не стало видно.

Встав с колен, Бернадетта повернулась к народу, но, сделав несколько шагов, потеряла сознание.

Несмотря на явные и многочисленные чудеса, светские и духовные власти долго не соглашались на открытие доступа к источнику. Потребовалось вмешательство самого Наполеона III, который дал распоряжение открыть грот после того, как водой, привезенной из Лурдского источника, был исцелен его сын.

Много мытарств прошла Бернадетта. Ее допрашивала специально созванная духовная комиссия, затем она была помещена в особый госпиталь, где за ее жизнью наблюдал сам епископ, и, наконец, отвезена в монастырь и пострижена в монахини. Там она провела подвижническую жизнь, полную тяжелого труда, болезней и притеснений со стороны не понимавших ее людей.

Умерла она светло и радостно, последние слова ее были: «Я люблю».

В Лурде над гротом была построена церковь. Начались каждодневные процессии, воду из источника развозили и рассылали по всему свету, количество посетителей исчислялось сотнями тысяч.

О паломничестве к нему и будет идти речь в нижеследующем небольшом рассказе[3].

* * *

Здоровье мое становилось все хуже. Муж не жалел для меня денег, и у нас пере быв али все медицинские знаменитости Парижа. Приглашали даже какого-то индусского врача, который лечил меня особым видом массажа – он босой ходил по моей спине, нажимая на какие-то, ему одному известные, нервные узлы. Ничего не помогало… Нос мой распух и страшно болел от непрекращав-шегося уже несколько лет насморка, и мне приходилось пользоваться уже не платками, а специальными полотенцами, чтобы вытирать прозрачную жидкость, которая беспрерывно текла из него. Я почти никуда не выходила, кроме церкви, и лежала дома.

Однажды я проснулась в особенно подавленном состоянии. Подушка моя была мокрой от натекшей за ночь жидкости, мокрыми были сорочка и простыни.

– Мишель, – сказала я мужу, – моих сил больше не хватает! Земные врачи мне не помогли, и я иду в Лурд просить помощи у Царицы Небесной.

– Ты с ума сошла! – пришел в ужас муж. – Это не Россия, где люди ходят по святым местам пешком, это – Франция. Тебя засмеют, арестуют по дороге. И, наконец, с кем ты пойдешь?

– Я пойду с Петром Константиновичем.

– Кто это такой?

– Старичок, русский. Отпусти меня!

– Сначала я должен с ним познакомиться, узнать, что он за человек, да и согласится ли твой Петр Константинович на такой сумасбродный поступок?

– Согласится! – уверяла я, но в душе сомневалась, так как с Петром Константиновичем даже не была знакома и пришел он мне в голову потому, что накануне я его видела в нашей церкви и он меня очень заинтересовал своим поведением. Я расспросила о нем жену писателя Зайцева и узнала следующее.

Петр Константинович – сын русского генерала Иванова. В молодости он отличался необыкновенной красотой, считал себя писателем и атеистом и пользовался большим успехом у женщин. Женившись на одной из Морозовых, он взял за женой большое приданое, которое принялся проматывать с чрезвычайной легкостью.

Вращался он в среде писателей, артистов, художников, устраивал у себя литературные среды, на которые съезжался весь артистический цвет, много помогал начинающим талантам и просто способной молодежи и слыл меценатом.

После революции все изменилось – имущество было конфисковано, жена и дочь умерли от голодного тифа, родные и друзья – одни погибли, другие разбрелись по всему свету. Для Петра Константиновича начался период страшных лишений. Наконец, в 1927 году он уехал к брату в Берлин, а оттуда вместе с ним – в Париж.

В Париже брат дал Петру Константиновичу у себя на квартире маленькую каморку, распорядился, чтобы ему ежедневно выдавали тарелку супа, и на этом счел свои заботы исчерпанными.

Чтобы кое-как существовать, Петр Константинович давал уроки русского языка, а в свободное время читал. Читал он много и в основном интересовался вопросами религии, философии и истории. Еще в России его мировоззрение начало меняться, а в Париже он стал глубоко верующим человеком и, желая выразить свою любовь ко Христу, принял на себя подвиг помощи больным русским эмигрантам и ухода за ними. К этому времени он на семьдесят процентов лишился слуха.

В то время среди русских эмигрантов с необычайной силой свирепствовал туберкулез. Болела главным образом молодежь – бывшие гимназисты, кадеты, юнкера, студенты, солдаты, увезенные белыми генералами за границу.

Попав в чужую сторону без родных, без знания языка, без денег и специальности, молодые люди погибали. Они не могли стать ни конторщиками, ни продавцами, не говоря уже о более квалифицированных специальностях. Единицы попадали на фермы, а большинство шло на самую вредную работу в шахты или на заводы, где при самом изнурительном труде получали минимальную плату. Ее с трудом хватало на бедный угол и убогий стол где-нибудь в низкопробных харчевнях Парижа. Если к этому прибавить сознание полной бесперспективности, тоску по семье и родине, то станет вполне понятно, почему туберкулез косил эти молодые жизни.

Некоторые из более предприимчивых и знающих французский язык делались шоферами такси и одновременно учились, стараясь получить высшее образование и таким путем завоевать право на обеспеченную жизнь. Но в тех условиях, в которых они жили, это было невероятно трудно, и выдерживали в основном те, которые приехали с родителями, или же сумевшие жениться на состоятельных невестах.

Когда эти молодые люди заболевали, их увозили в госпитали для туберкулезных. Уход за ними поручался сестрам милосердия, большей частью девушкам без моральных устоев, которые пришли работать в госпиталь, привлеченные надеждой найти среди больных подходящего мужа. К таким больным они проявляли внимание и заботу, к больным же, которые не представляли собой для них никакого интереса, они были грубы и бессердечны.

Вот к таким, никому не нужным людям, и стал приходить Петр Константинович. Некоторых ему удавалось спасти от смерти, но очень немногих, так как личных средств у него не было и приходилось идти на сложные уловки, чтобы достать деньги и вырвать человека у смерти. Но если он редко спасал физически, то духовно старался поддержать всячески: и добрым словом, и тем, что приводил священника, а если его опекаемые отказывались от исповеди и причастия, то он все равно не оставлял их, ежедневно навещая и принося то яблоко, то кусочек шоколада, то просто свою ласку родного русского человека.

У него была особая книжечка с адресами всех парижских госпиталей, в которых лежали русские эмигранты. Приходя в госпиталь, он предъявлял свой мандат (выданный ему французским правительством на право ежедневного посещения русских больных в любое время дня) и просил дать списки больных. Из них он выписывал в свою книжку имена всех русских и не оставлял уже их до момента их смерти или выхода из госпиталя, но выйти оттуда пришлось немногим…

Всех умерших он вносил в длинный синодик, имевшийся у него, и поминал в церкви. За таким занятием я и увидела его в первый раз: он стоял на коленях возле поминального столика, где священник служил панихиду, и, весь поглощенный своим занятием, читал длинный список умерших. Когда окончилась первая панихида и началась другая, он вновь опустился на колени и возобновил прерванное чтение.

Вот, вспомнив его в трудную минуту своей жизни, я и подумала, что такой человек может быть моим спутником в Лурд.

О своем плане относительно Петра Константиновича я рассказала жене Зайцева и попросила нас познакомить. Через несколько дней знакомство состоялось, и я получила согласие Петра Константиновича.

В то время Петр Константинович был представительным пожилым мужчиной с прекрасными манерами и красивой внешностью; ему было пятьдесят четыре года, но выглядел он почти стариком. Одет он был в очень потертый, но опрятный костюм, а стоптанные ботинки были начищены до блеска.

Решено было, что до Дакса мы с Петром Константиновичем доедем по железной дороге, а остальную часть пути до Лурда (сто шестьдесят километров) пройдем пешком.

Я надела высокие ботинки на толстой подошве, простой дорожный костюм, за спину – рюкзак, а в корсаж юбки зашила деньги, данные нам на дорогу мужем.

Мы выехали солнечным июльским утром и к концу дня прибыли в Дакс. В поезде было очень жарко, а когда мы вышли из вагона, нас охватил аромат цветов и скошенного сена. Хотелось двигаться, и, соблазненные прекрасным шоссе, проходившим мимо вокзала, мы решили не останавливаться на ночь в Даксе, а сразу двинуться в дальнейший путь.

Дорога была очень живописной; мы оживленно разговаривали с Петром Константиновичем, несмотря на его глухоту, и совсем не заметили, как летние сумерки быстро сменились ночью. Мы стали плохо различать дорогу, которая привела нас в лес. Это было полной неожиданностью и не совпадало с тем планом местности, которым мы предусмотрительно запаслись в Париже. Но возвращаться обратно нам не хотелось, и мы вошли под густой покров деревьев. Тьма была полная, и идти приходилось ощупью.

Вдруг вдали блеснул яркий свет костра, послышались голоса и звуки музыки. Ничего не понимая, мы пошли на огонь и вышли на очень большую поляну, на которой ярко пылали костры и шумно веселились собравшиеся люди. Нас моментально окружила пьяная развеселая толпа черноглазых и черноволосых мужчин и женщин, говоривших на непонятном языке. Наконец, мне удалось выяснить, что это были баски, собравшиеся на ежегодную лесную ярмарку. Я попросила их указать нам ближайшую гостиницу, и, с трудом выбравшись на дорогу, мы пошли по указанному направлению.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Под этой фамилией Лидия Сергеевна опубликовала несколько «Непридуманных рассказов» в журнале Москва, №№ 2–4 за 1992 год.

Вернуться

2

Каверна – полость, возникающая в органе при разрушении и омертвении его тканей. – Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, – примеч. ред.

Вернуться

3

«Посещение Лурда – писал в своих воспоминаниях митрополит Евлогий (Георгиевский), – привело меня к убеждению, что, действительно, это место благодатное, избранное Матерью Божией для благодеяний бедному человеческому роду» (Митр. Евлогий. Путь моей жизни. М., 1994, с. 525).

Вернуться