Грей
Аспекты Идиллии

Герои

Купер Редгленн

Стелла Эшфорд

Данталлион Тидей Фицсиммонс

Марша Джонс (Редгленн)

1. Подмышки

– А ты знаешь, она ведь совсем не бреет подмышки, – бросил Данте и покосился на Стеллу. – Да, до сих пор. На голове осветляет, а в подмыхах – нет! И волосы там такие черные-черные…

Купер упустил, когда они заговорили про чьи-то части тела и тамошнюю растительность, поэтому лишь хмыкнул.

– А нам обязательно обсуждать именно это, а? Он ведь только вернулся… – Стелла заерзала на металлическом стуле (из сплава алюминия с чем-то там еще), схватилась за подлокотники, вздрогнула – до чего же они холодные! Да, да, сидеть на веранде в такую погоду – так себе занятье, но она решила, что гостю необходим свежий воздух – в Санкт-Вергиллионе его тоже в достатке, безусловно, но тут-то все иначе. Не поспоришь, Стелла, теперь иначе все.

Взять хотя бы столь волглое и стылое лето. Он не помнил ни одного такого здесь. Или же память подводила, ведь айспоп в детстве казался вожделенным чудом, а теперь ты смотришь на замороженный лимонад на палочке и думаешь, как бы эмаль на зубах не потрескалась, не обострилась язва желудка или даже двенадцатиперстной кишки… и сколько придется потратиться на лечение и на давно просроченную страховку.

– А не пойти ли нам внутрь? Холодно как-то… – Данте пытался разубедить подругу еще на подступах к “Медвежьей Берлоге”, куда она их повела уверенным шагом (собственно, а больше пойти и некуда, в такую рань и хмарь мало что работало).

Купер полностью с этим согласился, когда только опустил зад на подушечку, которая не особо справилась с задачей обеспечить успешную стыковку двух поверхностей (живого и теплого, неживого и стылого), как и сделать ваше пребывание и досуг в Стэй-Ривере более комфортным (просто не нужно оставлять их снаружи на всю ночь, ну, хотя бы подушки, а не стулья – да и их могли бы занести в местный гриль-бар).

В общем, они сидели будто на влажных гнездах, говорили и слушали про подмышки. Дождь накрапывал, а время едва ли перевалило за десять утра. Туристический сезон еще не начался, да и вряд ли начнется в ближайшую неделю, если верить прогнозам синоптиков. Или в ближайшие две недели… Вполне достаточно. Месяц – слишком много, можно умереть от волнения, вусмерть замерзнуть, пропитаться влагой, захлебнуться тоской. Две недели – оптимально. Две недели дождей – еще лучше. Дороги размоет, никто не сунется в Стэй-Ривер. Его не найдут. Две недели. Он управится.

– Он, кстати, не про мои подмышки говорил.

– А про чьи? – Купер, разумеется, не мог ни подтвердить, ни опровергнуть полученные сведения, потому что Стелла – как и подобает в такую погоду – натянула свитер, а поверх – куртку с воротником из овчины. В общем-то выглядела она вполне нарядно и опрятно по стандартам стэйриверской девушки, хотя и изменилась за последние годы (и не в лучшую сторону) – стала чуть круглее, раздалась в бедрах, секущиеся светлые волосы собрала не в слишком аккуратный хвост, а вскочивший прыщ на виске не удосужилась как-либо замазать – но если не придираться к мелочам, а Купер старался именно так и поступать, – перед ним самая прекрасная Стелла в мире, их с Данте Звездочка.

– Марши. – Она отхлебнула кофе и стряхнула пепел от сигареты мимо пепельницы. Его подхватил ветерок и развеял, остался лишь след, фантом. Сорвавшаяся с козырька капля, непреднамеренное движение локтем – вот и призрак растаял без следа. Этот, но не другие, более реальные и отнюдь не по-художественному метафорические отпечатки.

– Она еще здесь? – Купер удивился, насколько он помнил, та не собиралась оставаться, потому что – ну это же, мать вашу, Марша!

– Да, как и все мы, – ответил Данте. – Кроме тебя, мальчик-счастливчик. – Тут он умолк, потому что никакой Купер не счастливчик.

– Да, в чем-то же должно повезти.

Купер посмотрел на друга чуть более пристально. А вот кто у нас ничуть не переменился: тело здоровяка-супергероя, скажем, Горомускла… и почти детское лицо, ну или подростковое, этакого подростка-качка-переростка в резиновых сапогах, джинсовом комбинезоне и красной клетчатой рубашке, для полноты образа не хватало соломенной шляпы и колоска в зубах, вместо этого на лице Данталиона Тидея Фицсиммонса красовались очки в роговой оправе, дужки которых (одна на скотче) щекотали тауповые вихры. Он бы мог тоже поехать в Вергиллион. Данте, Вергилий, сама судьба, чтоб их. Но остался. А остался – потому что мог это вынести. Что? Идиллия порой тяготит, знаете ли. Нужна разрядка. Впрочем, причины чужого выбора в прошлом Купера сейчас не слишком заботили. Откровенно, он и в собственных решениях постоянно сомневался. И на сей раз.

“Зачем я приехал? И почему именно сюда?”

– Может, поболтаем не о Стэй-Ривере и Марше, а про… Мы не виделись почти пять лет. – Стелла с укоризной указала на Купера.

– Я писал, – оправдался тот, – и звонил.

– По праздникам. Раз или два в год, – добавил Данте, отмахнувшись от сигаретного дыма и прикончив половину кружки кофе одним глотком.

– Так уж вышло. Но вот я тут. – Он развел руками. – И до чего же рад вас видеть!

– Расскажи о себе, о жизни в Санкт-Вергиллионе. Обо всем расскажи.

– Ну… – Купер посмотрел на часы – они остановились (забыл завести), превратившись в ненужную безделицу, атрибут того, у кого жизнь идет по минутам, нет, по гребаным секундам… И до чего же, сука, холодные! – как браслет наручников. “Нет, Купер, нет, это не про тебя”. – Собственно, ничего такого. Хм… – Повел плечами. На деле он бы предпочел говорить про что угодно, но только не про жизнь, от которой бежал, бежал уже во второй раз… и вернулся домой, в изначальную точку. Подобные возвращения, в родные пенаты, не только навевают ностальгию и разные милые сердцу чувства, они еще и унизительны. Всякий, кто повнимательнее, сразу поймет, что ты потерпел неудачу, но Стелла и Данте – искренне верили в него. Ему. Все это время. Во всю его ложь. Поверят и теперь. Мычание давно оборвалось. Друзья ждали продолжения. Он решил отшутиться: – Либо Розалинда уснула, либо для приготовления яичницы с беконом решила использовать мясо гризли, которого еще предстоит завалить. – Купер глянул на деревянную вывеску с медведем, уютно устроившимся в схематично обозначенной берлоге. Так провинциально. Так безвкусно. Сколько она тут висит? Лет сорок?

– Пойду проверю. – Стелла поднялась. Парни – тоже. Дверь аккурат к этому мигу распахнулась, вышла Розалинда с подносами. От блюд шел густой парок, вырвавшийся наружу голос диктора радио провозгласил: “Десять часов и тридцать минут, сперва прогноз погоды на эту неделю, потому что с Валиски на нас идет холодный фронт, а начало лета ожидается невероятно прохладным, а после перейдем к прочим новостям…” – дальше Купер уже не вслушивался, да и двери затворились.

И не собирался он следить за новостями. Кому он сдался? Никто его не ищет.

“Пока что,” – твердил в голове противный голос.

Но не накручивать же себя и каждый раз вздрагивать, когда покажется, что речь о тебе? Торчать у радио, спать с включенным телевизором… нет смысла и в запаздывающих газетных выпусках, поэтому он и не покупал газет, за исключением той, которой отгородился от всего мира в автобусе, покуда не выключили свет (ночной рейс, вечером сел, утром – уже в Стэй-Ривере, газету – в урну, вот и все).

“Пока что” – понятие растяжимое.

Он успокоился, завел часы и перевел стрелки – те нервно дернулись (глаз тоже дернулся, он зажмурился, будто подмигивая владелице бара) и пошли – тик, тик, тик, тик, тик. Вот они-то и живут по гребаным секундам, а ты лишь за ними следуешь. Еще две недели. Или меньше… Две – максимум.

Они поблагодарили хозяйку, та сказала, что рада видеть Купера, что он хорошо выглядит и хорошо, что все-таки приехал. Просто слова, на которые тот ответил такими же простыми словами. Розалинда постарела и высохла, если честно, выглядела так себе… Или она всегда такой и была? Купер не помнил, не мог вспомнить, да и незачем. Она знала родителей, его самого. И не знала одновременно нихера. Благо, говорить о прошлом не стала.

И попыталась скрыть неприязнь улыбкой обветренных губ с красной помадой и с сеточкой морщин, расползающихся во все стороны, но глаза старухи – не лгали, потому что не умели, для этого нужна тренировка. Да, она винила его в их смерти. Все винили. Он сам себя винил. И такое не забывается – особенно в маленьких городках. От этих взглядов он и уехал. Бежал.

Когда погибают родители, а тебе только стукнуло восемнадцать, то заслуживаешь ебаного сочувствия, а не обвинений в поджоге, чтобы скрыть двойное убийство. И у полиции, безусловно, ничего не нашлось на него. Не нашлось, но чесать языками – не возбранялось. Не нашлось, но легче от этого не стало, потому что… Могло все статься иначе? Кто ж знает? Но ведь могло?

Нет. Не могло.

Вот почему он покинул Стэй-Ривер.

Теперь вернулся. Пять лет спустя. А ему тут по-прежнему не рады (исключая давнишних друзей, но и тут он пока не разобрался), не особо рады или абсолютно не рады. Но Купер все равно приехал, иного выбора нет, а вместе с ним – и скелеты из шкафа – те давно из него выбрались, сбились в труппу и кочуют с места на место, мол, куда он – туда и мы!

Две недели. Через две недели все они отправятся в Валиску. Купер и его мертвецы. Mortis Saltatio продолжится уже там.

– Может, внутрь? – снова заканючил Данте.

– Да ну, тут так хорошо. – Купер плюхнулся на вновь остывшее и повлажневшее сиденье.

– Я же говорила. И посмотри какой вид! – Он знал, что Стелла вызвала жамевю, будто оказалась тут впервые или подобно ему вернулась из некого далекого места – совершенно отличного, клокочущего и грохочущего денно и нощно. – Дух захватывает, не так ли?

Лес дрожал. Горы будто бы гудели. Шла буря. Природа однажды отвоюет свое, смахнет с тела разноцветные домишки, освободится от оков дорог и мостов. И ничего не останется от Стэй-Ривера и его 1225 жителей, добро пожаловать!

– Не то слово!

Приступили к завтраку.

– Ее я тоже позвала.

– Маршу?

– Ага.

– Зачем? – Купер перестал есть.

– Мы ведь когда-то все дружили.

– Когда-то.

2. Хиппи, или кто там они, я не шарю

Марша пришла ближе к двенадцати, к тому же, не одна. В отличие от Стеллы она сохранила прежнюю искру, а если и стала другой – то поди – в лучшую сторону… в лучшую, как еще, не все же деградируют со временем? – пока что Купер не успел найти десять отличий между Маршей прошлой и нынешней, да и вообще – развернувшаяся на улице сцена напоминала ему нелепый виммельбух.

С последней их встречи (точнее, прощания) прошло так много лет (почти пять, вы уже прекрасно запомнили), а Марша не скатилась до идеальной провинциальной жены, или типа того. Стелла, прости. Дух школьных дискотек так и жил в каждом ее движении, в малейшей черте, а о наряде и говорить не стоит – переливающиеся нейлон и лайкра, золото и лазурь, лучик света в нынешнем царстве мрака.

Она зависала с хиппи, или как их там… Купер не разбирался. Шли семидесятые, все постоянно менялось, крутилось, забывалось и всплывало вновь. А теперь эта ватага шпильманов с фолк-концерта в летнем лагере маршировала за королевой диско.

В городе он бы не обратил на них никакого внимания – там кого только не встретишь! – но в Стэй-Ривере появление такой вольнолюбивой компашки наделает шуму. Тут для свободы тесновато, как и для всего прочего, что касается фантазии, моды, творчества, самовыражения. Хоть свежий воздух явно шел на пользу Данте, но дышать тут нечем. И уж Купер прекрасно знал, почему. Впрочем, и она вполне разделяла его суждения и чувства.

Марша отослала свиту мановением руки, выпорхнувшей из-под полиэтиленового дождевика. Парень в шубе – лохматый, как собака, и такой же мокрый – показал им всем “пис” и поправил на носу очки-сердечки (Данте – автоматически вцепился в мостик собственных, началась молчаливая битва четырехглазых, двигающих туда-сюда съезжающие очки, это как гляделки – только еще круче!), девушка в рубашке с бахромой и с гитарой на ремне выдала аккорд и поспешила за лохмачом (в шлепанцах… не холодно ли ей, хм?), третья девица – рыжая-рыжая, как пожар в осеннем лесу, и самая младшая из них, в футболке с надписью “The Who”, помахала Марше и побежала за сестрой, подпевая. Купер и сам бы побежал за хиппи, если б не они. Фантомы полупрозрачным хороводом потянулись туда, где звучит музыка; мертвых всегда так и тянет к живым, к их забавам, особенно к ним.

Парень сглотнул. Сон в летнее ледяное утро растаял.

– Здравствуй, рада, что ты смогла прийти, – выдавила Стелла, будто и не ожидала, что подруга придет, поскольку позвала ее для галочки, а сама провожала хиппи взглядом, покуда те не скрылись за углом. Никаких призраков она не видела. Но взгляд ее недобро сверкал, будто она молила, чтоб вторженцы сквозь землю провалились и никогда более не ступала подошва вьетнамок расцветки прихода от ЛСД по святым дорогам, эм, по святейшим бездорожьям и лишь иногда асфальтированным участкам Стэй-Ривера!

– Ну приветики. Теперь вся банда в сборе. – Марша улыбнулась и глянула на Купера. – Но для подобных встреч “Берлога” не годится. Вам повезло, я знаю местечко получше. Пошли, пока буря утихла! Ну?

Однако она не видела того же, что и Купер. Как и Стелла с Данте… Некоторые все-таки могли различать призраков или ощущать их присутствие, так Купер еще давно уяснил (и убедил себя), что с ним полный порядок, просто завеса не приоткрылась для его друзей, как и для многих прочих.

Один незнакомый фантом почему-то не последовал за поющими бродягами. Полупрозрачный, как туман и морось, он вышел (выплыл, скорее) из бара, прямо через запертую дверь. И теперь парил и смотрел невидящими белесыми глазами на него… Или же нет? Он таращился сквозь Купера на ничего не подозревающую Маршу, которая списала возникшую оторопь на сантименты после долгой разлуки.

И тут до него дошло, что ведь и Марша потеряла родителей. Дважды. Сперва родных, тех, что ее бросили. А после и приемных, их общих. Травма – один из ключей, открывающих дверь в царствие неупокоенных, а она точно терзалась и страдала, поэтому-то и сбежала – из Стэй-Ривера, от него…

“А если она видит патлатого урода в рубашке, но притворяется, что перед ней лишь крыльцо бара, парочка стародавних школьных приятелей и я – непутевый братец?”

– Как-то неловко… – пробормотал Данте, положив руку на плечо Куперу, отчего тот вздрогнул. – Мы идем, Марша.

Стелла пожала плечами. Пусть духа она даже не ощущала, но напряжение Купера ее нервировало, девушке явно хотелось сорваться с места, уже что-нибудь сделать, лишь бы не торчать на крыльце (чего доброго, еще вылезет Розалинда, начнет таращиться и все такое).

– Да, да. – Купер прошел сквозь фантом, его передернуло, он изобразил, что замерз, скрестил руки и потер предплечья.

– Вот и отлично. – Марша пошла вверх по улице, не оглядываясь. – Раз уж все мы здесь, оттянемся по полной!

– Так и куда мы? Далеко? Купер замерз…

– Я на колесах. Не смотри так, Стелла, не на этих. Я про тачку.

– Так и куда? – повторила она.

– Это сюрприз. Вам понравится, обещаю!

И вот они уже следовали за ней, как и в старые добрые, когда приезд фургончика мороженщика сулил истинный праздник, а никакие призраки не дышали (фигурально, ведь дышать им незачем) тебе в спину.

Купер бросил взгляд на “Берлогу”. Лохматый хиппи растаял.

Они прошли всего ничего и остановились у лазурного Понтиака с откидным верхом.

– Итак, Золушки, карета подана, – сообщила Марша. – Запрыгивайте.

– А ты неплохо устроилась, да, сестренка?

– Не жалуюсь.

Они покидали Стэй-Ривер легко и непринужденно. Сводная сестра всегда вела себя как лидер, заводила, вот и теперь, – пусть встреча по началу шла вымученно, присутствие Марши будто бы сгладило все углы. Стелла постепенно оттаяла, разговор тек сам собой, даже Купер подключился к болтовне о пустяках, начал раскрываться.

В зеркало с переднего сиденья он заметил, как Данте глянул на подругу, дескать, Марша его разговорила, не зря ты ее позвала. Та улыбнулась.

Но услышали все только то, что Купер мог им поведать: десять процентов правды, все остальное – ложь – и мелкая, и бескрайняя. Не поделишься же, что приехал не на тачке, оттого что от нее пришлось на полпути избавиться, а после запрыгнуть в междугородний автобус (хорошо хоть остановился) даже не на станции, а на шоссе, и расплатиться с водителем наличными (ну, мелкому приработку мимо кассы любой рад, так что никаких проблем).

Не мог он поделиться и всеми тяготами, и истинной причиной приезда, как и тем, что больше никогда не сможет вернуться в Санкт-Вергиллион, а все-то там для него кончено. Что колледж он не закончил, не стал никаким банкиром, работал и уборщиком, и “торговым представителем” – по сути продавцом дешевой и бесполезной бытовой техники, да, это те ребята, которые шастают по домам и впаривают всякий хлам, а после и вовсе решил капитализировать собственный дар и проклятие – умение видеть призраков (и отнюдь не вступать с теми в контакт). Не мог он рассказать и то, что вскоре свалит отсюда – и они, с очень большой вероятностью, более не увидятся никогда.

Это отпуск. Каникулы. Мне внезапно захотелось приехать. Я понял, что готов. Что теперь могу вернуться. Да и вас заодно повидать, а то совсем пропал. Вы, кстати, могли бы и сами меня навестить.

Похоже на правду, не так ли? Отчасти даже так и есть. Еще и щепотка укора – да, с ней даже лучше.

Отсутствие призраков тоже располагало к беседе. Он уже пару лет как свыкся с их постоянной компанией (так или иначе они вечно (хотя ничто не вечно – даже призраки) блуждали где-то подле.

Фантомы не могли угнаться за Понтиаком, двигались они медленно, плавно. Ну разумеется, куда им спешить? Но после они его отыщут. Всегда находят – Купер (да и все зрячие) для них что маяк в ночи. Когда они прибудут на место (Куда их там везет Марша?) он увидит новых духов, подтянутся старые “товарищи”, которых на некоторое время привлекло пение хиппи. Возможно, приплывет и тот гривач из “Берлоги”.

А те, другие, незнакомые – смазанные пятна фигур на обочинах, среди домов и деревьев – его не волновали, наверняка кто-то из них и вовсе вполне себе живой человек.

Проехали мимо средней школы, больницы… и мимо их дома, того, что от него осталось. Песня Донны Саммерс “Hot stuff” по радио звучала как насмешка. Он даже слышал рев пламени, хотя это заурчал мотор. Всего лишь мотор.

– Остановимся? – осторожно поинтересовалась Марша, сбавив ход, и глянув на Купера, который таращился на парковку – вот и весь отпечаток от прежней жизни, от родного дома. Стелла обеспокоенно заерзала, Данте откашлялся. Оба молчали. А что тут скажешь? Для соболезнований уже слишком (вроде как) поздно, для поддержки – а нужна ли она вовсе? Проще не лезть.

– Нет. В другой раз. Я ведь еще пока не уезжаю. Не парьтесь, все ОК. Правда. – Он повернулся к ребятам на заднем.

– Ладно. Ладно. – Марша сосредоточено уставилась вперед и только вперед, будто вела машину на оживленном участке. Но трасса пустовала: никакого транспорта, ни одного живого существа. Призраки, конечно, не в счет. На площадке с парочкой машин и трейлером материализовались родители – полупрозрачные очертания, сквозь которые просвечивали, будто на рентгеновском снимке, кости. Марша их не видела. Нет, не могла. Но тогда почему напряглась, сперва всматривалась в пустое пространство, где стоял дом, а после отвернулась, будто бы смаргивая видение? Или ему только кажется? Нормальная реакция на ненормальное воспоминание… Чего не сказать о нем.

Образы отца и матери таяли, теперь он это понял, стали тоньше, поблекли. Все что помогало им поддерживать былую, человеческую, форму и вид – это воспоминания Купера, где-то и фантазия, чтобы узнать в костях и остатках тряпья – близких. Но когда ты постоянно окружен плавающими тут и там мертвецами, то стараешься стереть их из памяти, не думать лишний раз, даже про родителей… особенно про них. Он и не смотрел на единственную уцелевшую после пожара фотографию… А зачем? Ведь они всегда рядом.

А вскоре только снимок от них и останется. Как и должно. Так правильно. И ничего с этим не поделаешь. Их уже не вернуть. Таких, как они, полутени – уж точно.

Фантомы тоже подвержены распаду, ведь и энергия (как говорил профессор… или что это там, душа?) рассеивалась. Но происходило это чуть медленнее, нежели разрушалась физическая оболочка. Призраки перенимали – с некой задержкой, порой весьма длительной – единственно известный им (их же) внешний вид – со всеми стадиями разложения (будто иногда смотрелись в зеркало), пока не превращались в безликие очертания, получая столь идеальное единообразие – ведь скелет есть скелет, худой ты иль полный, высок или низок. Ну а после наступало забвение – они таяли и исчезали… либо уходили куда-то еще, дальше – в Лимб, Рай, Ад, перерождались… Но про реинкарнацию сейчас вести речь не стоит, слишком уж сложная тема, щепетильная и… Ну ее на хер!

В машине воцарилось молчание. Призраки тоже безмолвствовали. Нет, не конкретно сейчас, а всегда, они не издавали никаких звуков при появлении и движении, не могли говорить, только открывали рот. Купер научился читать по губам, однако во время эксперимента впал в замешательство, попытавшись истолковать послание с того света, – это оказался набор звуков, тарабарщина… даже не абракадабра или какой иной палиндром. Разные фантомы, правда, выдавали идентичный набор букв, но в нем не оказалось никакого скрытого смысла – это не координаты или шифр, всего лишь звуки, как гулит младенец… или же… рычит дикий зверь.

Поэтому общение с мертвыми – всего лишь фантастика, выдумка, а спиритические сеансы и доски Уиджи – хрень собачья. Они не могли воздействовать на наш, физический, мир – двигать предметы, тушить свечи и карябать детским почерком жуткие послания (а Купер – вполне, так и началось его шарлатанство). Просто появлялись, плавали, открывали по-рыбьи рот, повторяли некоторые действия и исчезали. Нет, не указывали на место, где припрятали фамильные ценности, не пытались жестикулировать, ничего такого. Не передавали никаких мысленных посланий – ни речевых, ни образных. Не слышали тебя сами. И жизнь, и посмертие – тюрьма, две огромных залы, разделенных толстенным пуленепробиваемым стеклом – ори, стучи – без толку. Ты тут, они – там. Смотри, но не трогай.

Кроме того, опытным путем Купер пришел к выводу, что никакого интеллекта у них нет – значит, они и не понимали, что умерли. Фантомы людей представляли собой некое первобытное, животное начало, набор алогичных (в сумме) действий и заимствованный у собственной, некогда живой скорлупки, облик. Имитация – вот и все.

Однако их влекла жизнь, шум и гам, сборища, дебаты, митинги, концерты, а еще они видели – не реальный мир, никак нет, но зрячих – уж точно. Ну, что тут подметить, самые примитивные формы жизни тоже способны видеть… Если опасность – бежать, а добычу – хватать… Благо, пусть жмурики и могли считать его добычей, сделать с ним что-то они не в состоянии.

Парень зажмурился, когда машина проехала сквозь призрачного оленя, который выпрыгнул на шоссе из ниоткуда. Зверь исчез так быстро, что Купер не успел оценить реакцию Марши, та сосредоточилась на дороге (на ней появилось больше машин, в основном грузовых, так что все правильно).

“А не спросить ли ее напрямую? Только без Стеллы и Данте”.

Да, некоторые животные тоже задерживались после смерти в бренном мире, в основном – высшие виды: Купер встречал кошек и собак, корову, разгуливающую по центру Вергиллиона, – будто так и надо, а один раз застал невероятное зрелище – плывущего по небу кита.

В этот момент он нехотя задумался о вечности. И к чему такая вечность? Которая и не вечность в принципе, ведь все тленно – даже дух. Куперу попадались лишь “свежие” локальные фантомы, а не солдаты времен Гражданской Войны, флибустьеры, переселенцы с индейцами или же скелеты в форме СС, ландскнехты, викинги, древние египтяне, неандертальцы и кроманьонцы, мамонты и динозавры. Хотя профессор и утверждал, что случается “консервация” и “выбросы” – и вполне полные и целостные фантомы прошлых эпох, даже эр – могут воплотиться. Теории есть теории – добавить нечего. Что ж, задумку с консервацией еще предстояло проверить… как и с реинкарнацией, иначе Купер – в глазах общественности – всего лишь жестокий убийца… и только.

“Если меня поймают. А этого не произойдет”.

Две недели. Нужно выдержать еще две недели.

3. “Аспекты Идиллии”

– Луна-парк? – вот так выбор! Нам ведь не пятнадцать… – пробурчал Купер, как только впереди замаячили разноцветные фургоны, крыши, рамы и вывески с лампочками. Все аляпистое, среди бутылочной зелени в пасмурный день – неуместное, кричащее, точно приступ головной боли, когда перед глазами плывет калейдоскоп пятен и непонятно откуда взявшихся геометрических фигур.

– Но и не пятьдесят! – откликнулась Марша, чуть ускоряясь.

– А раньше ты любил такие места. Всегда ждал приезда парка, – вставила Стелла, мысленно отправляясь в прошлое (ее, само собой, разительно отличалось от куперова).

– Вот и я про то же, – бросила сестра. – В прошлом есть и нечто приятное. В детстве, по крайней мере.

“Раньше”. Раньше он и призраков не видел (а те – его). Правда, на подступах к ярмарке – пока ни одного. Но стоит только запустить хоть один аттракцион, зарокотать музыке и прозвучать смеху – сразу подтянутся. Получается, Марша не такая, как он, иначе бы не приехала в подобное место, она бы знала…

– И я не хотела проезжать мимо нашего дома… Прости.

– Но другой дороги нет, – отозвался Купер, выбираясь из задумчивости, которая накрыла его с головой подобно тяжелому ватному одеялу. – Все в порядке.

– Точно? – забеспокоился Данте.

– Даже если и ковырять зарубцевавшийся шрам, это не так уж больно. Уже нет. Так что действительно проехали. Я ведь знал, куда возвращаюсь.

– А теперь о приятном, – Марша передразнила диктора радио. – Погода не радует, воспоминания нахлынули, взгрустнулось. И вот то, что вам нужно! Та-да! Немного развлечений! Парк не работает официально, – это она уже произнесла своим голосом, – ну, из-за погоды и пока не стартовали съемки, но нам можно погулять тут и там, как мы и поступим.

– Съемки?

– Да, фильма. Мы тут даже снялись в массовке, – добавил Данте. – Я и Стелла. Сыграли молодоженов.

– А что насчет супружества вне игры? – Купер и не понял, зачем спросил. Но что уж поделать? Спросил, потому что хочет знать.

Колец на их пальцах он не заприметил, но сейчас прогрессивные семидесятые, пусть оба и выходцы из истинной традиционной субурбии, вполне возможно, что и им не нужны для любви никакие кольца, клятвы у алтаря, белые наряды и священник.

На его памяти в старшей школе Данте и Стелла делали навстречу один другому неуклюжие подростковые шаги, шажочки, даже так. Только вот Данте всегда нравилась Марша, а Стелле – Купер. Да, он это знал. И ничего с этим не сделал.

А ему? А ему кто нравился? На самом деле, по велению сердца, если отбросить всякие условности, всякие правила и нормы общества, если забить на порицание, тогда…

Так уж сложилось, что любовные перипетии отошли на десятое место, на сотое, на тысячное. Жизнь разделилась на “до” и “после”. Все казалось таким пустым, глупым, неуместным. Вот он и выбыл из любовного квадрата. Выбыл из их жизни. Да и сейчас не хотел бы в этом участвовать. Или?..

А вдруг это ему и нужно? А что если именно это он сам у себя отнял? А если именно это сделает его немного счастливее, хотя бы теперь?

Марша же пережила утрату легче (так Купер считал, но чужая душа – потемки), ведь ее удочерили в десять, она воспринимала родителей иначе, пришла в их дом уже с багажом боли, с отпечатком взрослости, со следами страдания на худеньком теле. Но вошла она в их жизнь легко, будто заняла пусть и специально приготовленное для нее место, но не собиралась на нем засиживаться. Так, посидеть немного на краешке, перевести дух, будто ей его любезно уступили в автобусе… И вот она вскочила: “Садитесь, нет, нет, мне ничуть не в тягость, я уже выхожу через пару остановок!” А потом она вышла. И растворилась в толпе. В толпе вполне осязаемых тел, живых и теплых. А автобус покатил дальше. Пустой. Совершенно. Она вышла не на своей остановке. Никто не просил ее уступить место. Она встала, потому что так надо, а сказала лишь то, что всегда говорится, то, что никого не обидит. То, что правильно. В какой-то момент (каждый его определяет сам) тебе нужно встать и выйти. Встать и идти дальше. И вот куда отвез треклятый маршрут не сошедшего вместе с Маршей Купера, – определенно не туда, куда бы хотелось…

– Нет, нет, – заверила Стелла. – Мы просто друзья. Мы все просто друзья.

– Ну да. – Данте начал протирать очки, но стекла ничуть не запачкались и не запотели.

– Ясно.

– Все из нас свободны, – ввернула Марша, – как перекати-поле!

Отчего-то Куперу стало легче. Если бы Данте и Стелла сошлись… Но они наверняка переспали… И не раз. Или же Фицсиммонс крутил роман с Маршей? Ему отчего-то (и не ясно почему, ведь не ревновал же он?) казалось это неправильным (и в отношении подруги, и в отношении сводной сестры), будто бы его предали. И не только Данте. Девушки виноваты не менее. Эгоизм чистой воды, разумеется, но ничего не попишешь. Но ведь он сам бросил их… Имеет ли теперь право требовать от друзей что-то? Судить за решения? Ошибки? Рассчитывать на нечто еще? Пусть их сегодняшнее сближение после долгой разлуки – на деле: болезненное и неуклюжее, напряженное и полное недосказанности – и произошло. Происходит. Все еще. Будто пара слепых незнакомцев ощупывает друг дружку. Свидание вслепую, какая жестокая ирония!

Или же… больше напоминает то, как мертвец смотрит на живого. Смотрит с завистью. Он хорошо знал этот взгляд. И рассчитывал, что тоже вполне себе способен сыграть парня по соседству, стародавнего школьного приятеля, пусть и грустного, искалеченного судьбой и так и не оправившегося от ее удара.

– В общем, расскажу еще, если, конечно, интересно, м, Купер? – продолжил Данте, наконец водрузив очки на нос. Тот кивнул и уставился в окно. – Многих местных задействовали в съемках, так что нам повезло. И сыграли мы пару, живущую по соседству с главным героем, а его уже сыграл Алан Грант, ты его, конечно, знаешь… Уверен, должен знать. Он из Санкт-Вергиллиона. И Марша тоже с нами. Вот так мы все как-то и влились в… не то чтобы я блистал в школьном драмкружке, но…

Купер вновь оглянулся через плечо, чтобы понять – шутит тот или нет. Уж Марша вполне может с серьезным лицом выдать сущую чепуху, а ты ей поверишь, мол, записалась в программу “Луна для всех! Будущее уже тут!” и послезавтра совершу полет.

Данте снова схватился за очки.

Купер улыбнулся, но скулы свело, адски так.

Сестра всегда грезила о кино, а за выдумками в карман не лезла – она реально ловила идеи на лету, брала их прямо из воздуха! Неудивительно, что чего-то добилась на этом поприще. Она пробивная. И как жаль, что он все это пропустил. И даже немного обидно, что Марша пошла намеченным путем. Всё – страсти человеческие, не более, он за нее и радовался, честно, некой второй хорошей половиной (хоть и куцей, точно усохшей). Дуализм чистой воды, неотъемная природа.

Но успехи сестры и наверняка ее же предложение снимать ленту в Стэй-Ривере, не единственное, что его беспокоило…

Алан Грант – не просто актер из Вергиллиона (пусть и не всемирно известный, но достаточно популярный), а Купер – не только видел его имя на одной из афиш театра и плакат с портретом в полный рост (шпионский какой-то новый детектив) – уж не упомнишь где, но точно не в людном месте), но и даже знаком с ним. Ведь Грант – херов любитель спиритических сеансов и… знакомец профессора, крайне фанатичный, но ничего не видящий, естественно. А такие обычно и проявляют остервенелый интерес ко всему, что им недоступно. И, казалось бы, зачем актеру потусторонняя муть? Чтоб лучше играть Гамлета? Или призрака отца Гамлета? Или призрака Шекспира, пишущего про призрака отца Гамлета?

И вот как легли карты… Всё сошлось в одной точке. Нечто, причины не так важны, привело каждого сюда. Побег, съемки, жажда признания, ностальгия, желание изъясниться, сказанное и несказанное, скелеты в шкафу, за его пределами, тоже вполне настоящие призраки, сотканные из проглоченных некогда слов, из потаенной тяги, сокрытой в черных и безграничных, как космос, недрах души.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.