Сергей Лазо
Баловство небес

© С. Лазо, 2013

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2013

Из книги «Динамит»

«Душу как рукопись не прочесть…»

Душу как рукопись не прочесть,
Души – сплошь заклинанья.
Для крика сотни поводов есть,
А сколько их для молчания?
Чувствам не ведом ни ранг, ни чин,
Сами собою светятся,
Чтобы расстаться, полно причин —
И только одна, чтоб встретиться.
Только одна, чтобы любить,
Множество – чтоб не сниться,
Есть тысячи способов как убить,
И только один – родиться.

Пенальти

Футбольный матч и жизнь – один типаж,
Не терпит ни мольбы, ни похвальбы.
Не испугает многорукий страж
На воротах Судьбы.

Над головой Фортуны колесо,
И свист трибун —
                            то ликованья крик,
Хочу запомнить этот миг в лицо,
Моей Удачи миг.

Я выложу все козыри на стол,
Пенальти – словно косточка на счётах.
И я забью свой самый главный гол,
Судьба, в твои закрытые ворота.

Пульс

Шестьдесят ударов —
                                   по толчку в минуту.
Ровно бьётся сердце и не сеет смуту.
Говорят:
            в покое радость обретёшь,
Покороче чувствуй —
                        дольше проживёшь.
Только я не верю точному расчёту,
Аритмия сердца у меня.
            И всё тут.
Сто чертей по жилам голову сломя,
При нормальном пульсе очень болен я.

Детская подушка

В обыкновенной детской подушке
Прячутся сказки, шепчутся сны,
Звёзды – ёлочные игрушки
На спящих ветках ночной тишины.
И снятся детям хвосты и лапы,
Зимой – ромашки,
                       а летом – снег,
Кому-то кукла,
                       кому-то папа,
В общем то, чего у них нет.

«В прифронтовой вагонной почте…»

В прифронтовой вагонной почте
Конверты встретились случайно,
Он ей писал, что любит очень,
Она —
            что будет ждать. Скучает.
Слова свои послать успели
(Судьбой дарованное право):
Она —
            за час до артобстрела,
Он —
            за полдня до переправы.
Слова без лоска и без фальши
Соединяли как когда-то,
А письма шли всё дальше,
                                    дальше
По адресам
Без адресатов.

Владимир Высоцкий

Нам каждому свой век положен,
Одна глава всемирной саги,
Но то, что нам всего дороже,
С обратной стороны бумаги.

Вот и его не обманули,
Спугнули душу, словно птицу,
И лишь потом перевернули
Судьбы последнюю страницу.

«Российский вечный арестант…»

Российский вечный арестант,
Сибирский тракт мощён проклятьями,
Судья – политик и педант,
Глаза – гербовыми печатями.
Осведомитель напрокат,
Возня судебной бутафории,
Христос, Иуда и Пилат —
Святая троица истории.

Охота

Поймай жар-птицу на лету
Иль лучше срежь её на взлёте,
Стань победителем в охоте
На самого себя…
                            Ату!

Затею ждёт большой успех,
Ты так надёжно оклеветан,
Что по законам и наветам
Убить – во благо.
                            Не во грех.

Развязки скорой не тая,
Ты грохотни двумя стволами,
Вон там, в кустах, душа твоя
С глазами выслеженной лани.

Дуплетом.
                 Только и всего.
Сам Ловчий выстрелом доволен,
И жертвою назначить волен
Теперь он брата твоего.

Танцплощадка

В ажурной клетке старой танцплощадки
Под неусыпным оком (для порядка!)
Танцуют люди,
                        радуются, плачут,
Им невдомёк, что можно жить иначе.
Что можно не под музыку оркестра,
Что можно не под палочку маэстро,
Что дтлжно прокричать не «за», а «против»,
Коль пляшешь ты не по своей охоте.
Что хватит маршем громыхать впустую…
А люди всё танцуют и танцуют.
Тот – залихватски,
                        этот – неумело,
На танцплощадке нет важнее дела.
Весёлый люд посчитан и стреножен,
Остановиться просто невозможно.
Танцуют люди невпопад и ломко —
Танцуют на своих обломках.
Танцуют люди,
                        и не жмут ботинки —
Танцуют на своих поминках.

Очередь

Вся очередь – одна семья:
Остра до мазохизма пресса,
И жертвы сталинских репрессий
Восстали из небытия.
Награды —
                 как рубли —
                              в размен,
В грязи вчерашние герои,
Отрыжка пьяного застолья
И дуновенье перемен.
И скепсис —
                 словно талый лёд,
Уж вовсе не предатель Троцкий,
И в телевизоре Высоцкий,
И перестройка третий год.
Прилавок беден.
                 Что под ним,
Неужто спрятанные души?
От болтовни опухли уши…
За чем стоим?
На чём стоим?

«То ли счастье, то ль червонцы…»

То ли счастье, то ль червонцы,
Выбирай весло и лодку,
То ли звёзды, то ли солнце,
То ли веру, то ли водку.
То ли власть – и чёрту душу,
То ли святость и вериги,
То ли море, то ли сушу,
То ли пламя,
То ли книги.
Я от выбора шалею,
У меня глаза собаки,
Я без веры сатанею,
Только вера нынче – враки.
Задыхаюсь в перебранке
Депутатского цунами,
Боже, раздели буханку
Хлеба между всеми нами.
Чтобы каждому досталось,
Чтоб по голове не били…
Слёз на всех уж не осталось,
Жребий брошен:
                          или-или.

Динамит

Во мне заложен динамит,
И чёрных дней черёд постылый
Бесшумным выстрелом навылет
Дырявит мозг…
Фитиль горит.
Ох, как же хочется взлететь
На воздух бешено и звонко,
Чтоб разрывались перепонки
У тех, кто шельмовал: «Не сметь!»
Разбить оскал добрососедства,
Уютной и удобной лжи,
Швырнуть в немые этажи
Орущее от боли сердце.
И скорбно дом покинуть свой,
Где боль и радость так знакомы…
Я стану на пороге дома
С неувядающей свечой.
Фитиль зажжён,
Фитиль горит…
Во мне заложен динамит.

Брод

Солнце.
Не пойду по мосту, а вброд.
Рот —
Неостывшая глина, и хочется пить,
Плыть.
Всё же не пью. Я целую реку
В щеку.

«Не трогай эту струну…»

Не трогай эту струну.
Играй на других – а эту не трогай.
Если она оборвётся, чьё-то сердце замолкнет,
И судорожно сжатый рот не выдохнет воздух…
Не трогай эту струну.
Играй на других —
            а эту не трогай.

Ассиметрия

Мы жаждем чуда —
                               нет чудес.
Они нам веком не позволены.
И симметрично светел лес,
Рекой, как лезвием, раздвоенный.
Разрез двух глаз, размах двух рук
И лет зеркальная тождественность,
Со знаком равенства заслуг
Оригинальность и посредственность.
Пусть грянет в окна-этажи
Слепящий коготь рваной молнии,
Хочу услышать какофонию
В оркестре сердца и души.
Чтоб все премудрости симметрии
Крест-накрест зачеркнули бы
Назло законам геометрии
Две параллельные судьбы.

Зренье

Тайны —
            не для огласки,
Критики —
            не арбитры.
Глаза свои, словно краски,
Выплесну на палитру.
Цвет драгоценно редкий,
Холст закричит из рамы,
Пусть колеблются ветки,
Малёванные зрачками.
Радужная оболочка —
Да оживут портреты!
Так взрываются почки
От зелёного цвета.
Гамма оттенков – фронда,
Зрячесть слепого – притча:
Смотрит с холста Джоконда
Не на нас —
            на да Винчи.

Становление

Как в людях утверждается
Естество?
Мозоли превращаются
В мастерство.
Пылают души Троями —
Сплошь следы…
Становятся героями
В час беды.
Светло гореть поэтому
Бересте,
Становятся поэтами
На кресте.

«Поисписался…»

Поисписался?
                     Суеверье!
Всё под рукой, чтоб ни просил:
Листки, летящие с деревьев,
И облака белее перьев,
И лужи полные чернил.

Голгофа

Молва.
Молва, довольная собой.
Чужая слава – яблочко мишени.
Подсудно чьи-то выкорчевать вены,
А если исподволь?
                        Не бритвой, так волшбой?
Толпа клыкаста,
                        филигранно зла,
Сквозь гниль зубов процеживает сплетни
И новой болью, как свинцовой плетью
Ударит по лицу из-за угла.
Превознесёт сомнений горьких дни,
– Будь славен! – прокликушествуют глотки,
А эхо повторит стократ:
                                      – Будь проклят!
Ату его!
Распни его!
Распни!
Они придут к Голгофе.
            Много тех,
Довольных, сытых,
                        с ликом скорбно-лживым,
Ткнут под ребро копьё,
Проверят —
            жив ли?
– Что нового,
Ну как там на кресте?

«Как это дорого…»

Как это дорого —
                            прийти
Домой
            и чувствовать, что дома,
Что на сегодня все пути
Закончились в дверном проёме.
Что гулкость комнаты пустой
Никто словами не нарушит,
Что можно быть самим собой
И врачевать покоем душу.
Что рыжий чай остыл давно,
Что свет погашен —
                            ночь ранима…
Курить в раскрытое окно
И знать:
            всё в мире поправимо.
Вдруг вспомнить прошлогодний снег
С его несбывшейся любовью,
И одинокий лунный свет
Поцеловать у изголовья.

Равноденствие

Женщину златоустую
Не уличить в колдовстве,
Голуби богохульствуют
На церковном кресте.
Осени равноденствие
В сердце своём не просрочь.
Солнце полсуток главенствует,
А половину – ночь.
Жёлтой порой безалаберной
Здравый рассудок не в счёт.
Стану гостем негаданным
Тем, кто меня не ждёт.
Стану добычей лёгкою,
Проданный с молотка.
Осень сожгла мне лёгкие —
Два кленовых листка.

Выставка-продажа патентованных сердец
(поэма)

О, Сад, Сад!

В.Хлебников «Зверинец»

ГОВОРЯЩЕЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ

Это не реклама
Всякого хлама.
Остановитесь —
Экзотичней гиппопотама!
Перед вами
Восьмое,
Самое совершенное,
Чудо света.
Это —
Клад. Здесь в ряд
Сердца в розницу и напрокат!
Остановитесь!
Не жуйте нудную жвачку жизни!
Заходите!
Дверь входная открыта.
Не проповедь,
Панацея от кризиса —
Реальная знаменитость:
СЕРДЦА В РОЗНИЦУ И НАПРОКАТ!

-– —
Прилавок длинен, как время до отпуска,
Толпы людей из конца в конец.
В блестящих витринах, как в сотах,
                                                 в оттисках
Выставка-продажа лаковых сердец.
Рукоплещут громкоговорители,
Выползает слов пёстрая полоса,
Ищут сговорчивого потребителя
Механические чувства
И голоса…

ГОЛОС ПЕРВЫЙ:

…………………………….Самое лучшее!
Картон из глянца, без временных помет,
С секретом цифр,
                        счастливое, везучее,
СЕРДЦЕ – ПРОЕЗДНОЙ БИЛЕТ.
С ним вы ловкий наездник жизни,
На любые колёса,
                        в любой вагон!
И что вам эти плаксивые визги
Прощаний,
              захламливающие перрон!
Скорей на лошади уверенности
В любые судьбы —
У вас проездной!
А после
  никакой растерянности.
Вам надоело?
Извозчик, стой!
Никаких волнений, ничьих забот,
Стопроцентная гарантия от чувственной суеты.
Сердца-билеты с оплатой вперёд

Вам,
       ловцы удовольствий,
                                    баловни судьбы!
Щёлкают слова аукционным молотком,
Вытекает отовсюду слюнявое: ах!
И разнокалиберное: о!
ЧЕЛОВЕК В ГАЛСТУКЕ И ОЧКАХ:
Какая мерзость!
Содержимое больничных суден!
И это предлагают интеллигентным людям!

А вокруг не перестают толпиться:
– И мне!
– И мне!
– Пожалуйста,
                        с вас десять тридцать.
– Эй, там,
                 запакуйте два сразу
кричит
ЧЕЛОВЕК С СИГАРЕТОЙ «ВИНСТОН»,
А мне подмигивает зелёным глазом,
На одном, мол, наварю американские джинсы.

На стене словно землетрясение
ГАЗЕТНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ:

«В связи с недостаточной организацией говорящих реклам вне поля зрения важная информация: в зале № 20 на прилавках универсальное СЕРДЦЕ – ФАЛЬШИВАЯ МОНЕТА. При этом гарантируется обязательный размен на подлинные пятаки и прочую мелочь. Исключается возврат и замен. Для устранения возможных очередей и давки принимаются коллективные заявки».

Как пылесосом,
             втянутый толпой,
Плыву дальше…

ГОЛОС ВТОРОЙ:
Проницательность Шерлока Холмса!
Без участия небес
И потустороннего голоса!
Исчезают тайны,
                         как пелена,
Узнаете всё —
             днём станет ночь!
К примеру: с кем изменяет ваша жена
(Или с кем не прочь).

ЧЕЛОВЕК С ЛИЦОМ ГЕЕНЫ:
Послушайте-ка, почтенный,
А о моих, так сказать, секретах оно
Не разболтает?
– Исключено!
Подсмотрите,
Подслушайте —
             и дело улажено.
Рекомендуем:
СЕРДЦЕ – ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА!

Оборачиваюсь:
– Что за фальшивый камертон,
Кому ж такое сердце, приятель?!

ЧЕЛОВЕК С ГРЯЗНЫМИ РУКАМИ И РТОМ:
– А у меня своё.
Подписываю письма «Доброжелатель».

Быстрей отсюда,
Что же это?
Звенят монеты,
Бегу быстрей,
Слышу вкрадчивый
ГОЛОС ТРЕТИЙ:
………………………пора уже стать умней.
К чему живая и глупая душа?
Не лучше ли солидная и важная,
Для любого подтёрта и хороша,
Безукоризненная бумажная?
Доставленная на дом в именном конвертце
Сама подскажет с чего начать,
Вот ключ к успеху: СЕРДЦЕ – КАЗЁННАЯ ПЕЧАТЬ!
              (В связи с дефицитом оных
              только напрокат и для знакомых.
              Сроки кратки,
              Плюс проценты с каждой взятки.)

Я поражён до испуга в глазах,
Вдруг рядом
ЧЕЛОВЕК В ГАЛСТУКЕ И ОЧКАХ
Воркует,
Манжет заломив в истоме:
– Мне,
  милейший,
               пожалуйста, самое большое,
С печатью
                РАЙОБЛСНАБСБЫТМИНКОМА…
– А мне гоните с ликеро-водочной печатью, —
гнусавит ПРОПИТЫЙ ГОЛОС, —
                          чтоб медалью марочной…
– Ну-ка отойди от прилавка, мечтатель,
Здесь место людям порядочным!

– Дрянь всё это! – вздорный
ГОЛОС ИЗ УГЛА (с наклейкой «ПОРНО»).
– Не могли выбросить хотя бы
 пару сердец с нарисованной голой бабой!
– Зачем нарисованной?
             Я живая, подходи – такса:
За волшебную ночь каких-то сто баксов!..

Вдруг с потолка слетают нимфы,
Откуда ни возьмись стихи! рифмы!

«Тонкие души,
Души поэтов,
Изысканней пушкиных,
Блоков и фетов,
Неоткрытые таланты,
Здесь вас ждёт осёдланный Пегас!
Жаждущие славы на век,
А трудов на час,
Ваш поэтический Олимп,
Прекрасная грёза:
СЕРДЦЕ —
                СЛОВАРЬ ПОЭТИЧЕСКИХ РИФМ!
Морозы…
Слёзы…
Розы…
Игра вдохновенья,
     Песнопенье
Нового поколенья.

ГОЛОС БЕЗГОЛОСОГО ПОЭТА:
– Беру, заверните!
От вдохновенья горю, как хворост.
– Эй, там, и мне, пустите! —

Гнусавит рядом ПРОПИТЫЙ ГОЛОС.
– Не послать ли нам гонца
За бутылочкой винца?!
За проза —
              ик! —
                     ов!

Здесь же в сторонке
Два подонка
Учили пацана курить анашу.
А ко мне подошли два гражданина
И сказали: «Просим недорого —
СЕРДЦЕ – АМПУЛА МОРФЕИНА!»
Между собою на ухо: шу-шу,
Не наш, мол.
                     И показали спины.

Бегу быстрей быстроты,
Поскорей умыть бы лицо.
Снова падает с высоты:
«СЕРДЦЕ – ВЫЕДЕННОЕ ЯЙЦО»!
Не хочу слышать!
«………….просто и удобно…….»
Не хочу слышать!
«………….в обращении безотказно,
и что самое главное —
бесплодно и неогнеопасно!
Никаких желаний,
            никакой потери,
Не желаете примерить?»

Бегу быстрей быстроты,
Пустое!
И здесь жужжит бесконечный рой…

ГОЛОС ШЕСТОЙ:
– Оставьте, пожалуйста, в покое
Мелодраму и сантименты,
Мы серьёзные люди и не играем в прятки.
Практически выгодное
СЕРДЦЕ – ОТКУПНОЙ АЛИМЕНТ!
Сюда входят: ванильная шоколадка,
                детская байковая пелёнка
и льготный билет к брошенному ребёнку
                (раз в пять-шесть лет).

Затыкаю пальцами уши,
Бегу, куда глаза глядят,
Мне вдогонку:
                     Слушай! Слушай!
………………в розницу и напрокат!
Быстрей —
     тупик!
Назад —
     поворот!
Опять дорогой до ужаса знакомой…

Вдруг надпись «Справочное бюро»,
В окошке СТАРИК С ЛИЦОМ ИКОНЫ.
Подлетаю,
     как простуженный кашель из глотки:
– Да что же это такое!?
Когда онемеют эти трещотки,
Выплёскивающие помои?
Покажите мне одно
Сердце
            человеческое,
                                 доброе,
Чтоб светило солнцем в каждое окно,

А не заглядывало ядовитой коброю.
Чтоб половодьем разбуженной нежности
Пело поэмы чудесней вёсен,
Сердца влюблённых,
Сердце вечности,
Сердце восхода с запахом сосен.
Дайте им радость открывать заново
Чувства,
Таланты,
Окна-души,
Вот вам неба голубая ванная
Под очищающим дождей душем!..
– Правильно, гражданин,
Сказано конкретно и в рамках, —
слышу рядом голос знакомый, —
Почему в продаже нет сердец Данко?
И тут же шлёп печатью
РАЙОБЛСНАБСБЫТМИНКОМА.
– Оперативно!
В план две тысячи …надцатого года!
Создать комиссию (ведомство, управление, секретариат,
главк, комитет, объединение, филиал, худсовет, минлит —
пром и пр. Н е н у ж н о е з а ч е р к н у т ь)
В сжатые сроки!..

Невообразимый гам,
Слов потоки…
Но слышу как шёпотом потусторонним
Шепчет СТАРИК С ЛИЦОМ ИКОНЫ:
– Да разве товар такие сердца?
Предлагаю только вам,
Без всяких посредников,
Сердце Иисуса Христа
И всего за тридцать сребреников.

Бегу.
Вдруг вижу —
неоново щурится
Надпись:
ВЫХОД ДЛЯ НИЧЕГО НЕ ВЗЯВШИХ.
Выбегаю на бурлящую улицу,
Играющую на солнечных клавишах.
Подбегаю к киоску живых цветов:
– Скажите, —
                          говорю, затаив испуг, —
У вас сердец человеческих в продаже нет?
ГОЛОС ЖЕНЩИНЫ С ЛЕПЕСТКАМИ ГУБ:
– Вам нарциссов или тюльпанов букет?
Непонятно…
Что? Сердец в целлофане?
Вы в своём ли уме?
В каком это сумасбродном романе
Вы набрались подобных примет?!

– Извините,
            мне, пожалуйста, эти лилии,
            Сколько я должен вам?
– Знаете что,—
                          улыбка, —
                                             берите даром,
Вы разве платите за тепло солнцу
И за запах цветам?

Она одаривала всех прохожих:
– Вот… фиалки…
            и вам… и вам…
И это было так не похоже
На чьи-то страсти к мёртвым сердцам.
Я обнял цветы,
лепестки – рекой,

И не было ни обвиняемых, ни судей,
И билось в груди больно под рукой:
            «Лю-ди,
            Я вас
            Люб-лю,
            Лю-ди,
            Я вас
            Люб-лю,
            Лю-ди…»

Из книги «Провинция»

«Какая синева…»

Какая синева!
Не шорох —
                     роскошь.
Пламенеют листья.
По ним —
            как по углям.
Походка лисья
У осени.
            По гребню. По мосту.
По тонкой кромке берега в тени,
Минуя позолоту редких клёнов,
Иду к тебе по огненно-зелёной
Траве.
            Не обожги.
            Не обмани.
Иду по тропке узкой и крутой,
Где только небо по земным расчётам,
И ветряки за видимой чертой
Нетерпеливо машут донкихотам.

Дворник

Что-то раз в жизни должно случиться.
Шаг через грань —
                               я даю обет
Окнам ночным, которым не спится,
Окнам,
            в которых струится свет:
– Я подарю вам и сон, и воздух,
Хоть поначалу мести не с руки,
Я подниму обронённые звёзды
Словно рассыпанные пятаки.
Я разрешу всем осенним листьям
Рыжей листвою вокруг сорить,
Буду к утру раздувать рассветы —
Тлеющие фитили зари.
Стану чужим и друзьям, и домашним,
Правы они,
            что поделать со мной,
Всех опозорил —
            кручу ведь шашни
С глупой и ласковою луной.
Нате, что было.
И напрочь.
                   С корнем.
В ночь ухожу.
                        Мой прощальный жест.
Самый счастливый на свете дворник,
Трон – мне скамья.
И метла – мой жезл.

Равнодушные

И спросишь —
                        не ответят,
И скажешь —
не услышат.
На крик —
                        не обернутся,
Протянешь —
                        не возьмут.
А если вдруг замолкнуть
И стать немее камня?
Как много их,
                        камней…

Воспоминания

Время – зеркало. Я
Принаряжаюсь в воспоминания.
Вот это изъедено молью,
А из этого
Я уже вырос.

Откладываю на завтра

Опять позабыл про завтрак,
Лавина забот сутра,
Откладываю на завтра,
Что не успел вчера.
По времени, как по карте,
Без тормозов лечу.
– Я вас доцелую в марте, —
Из января кричу.
Потом. Всё потом.
                            Меня ли
Глупым часам обмануть…
И я без конца меняю
«Теперь» на «когда-нибудь».
До одури ноют ноги,
Горбом за спиной грехи:
Непройденные дороги,
Несложенные стихи.
А жизнь мчит, как лошадь в мыле,
Ей некогда, невтерпёж.
– Лети в мир иной, мой милый,
Потом за себя доживёшь.

Молчание

У молчания —
                         привкус горечи,
Расставание —
                         откровением.
На мосту бесконечны поручни,
А внизу —
                 головокружение.
Для прощания с тем, что в памяти,
У молчания нет прощения,
Отлюбившим не ставят памятник,
Отлюбившим —
                         судьба забвения.
Тоньше струн
(тех, что тронуть боязно),
Самой горькой больнее истины
Этих любящих глаз прорези
И закат,
              затонувший у пристани.
У молчания —
                        облик горницы,
Где за окнами дождь сутулится,
Да фонарь одиноко горбится
На пустынной заснувшей улице.

Пустынный парк

Пустынный парк. Преддверие зимы.
Я со скамьи,
                   как будто с пьедестала,
Свои стихи читаю наизусть.
Стихи про обнажённые деревья,
Про равноденствие печали и тепла,
Про листьев пожелтевшие страницы,
Которые никто не перечтёт.
Слова, срывая с губ, уносит ветер,
Расплющивает в капли о стволы
И об ограду летней танцплощадки…
Пустынный парк,
                          спасибо за молчанье,
За пустоту и глянцевость аллей,
Спасибо за поклоны гордых статуй
И этот влажный поцелуй дождя…

Прощание

Кружит и стелется листва.
Перрон пустеющий вокзала.
Оставь на память мне слова,
Которые не досказала.
И всем сомненьям вопреки,
Случайно, будто ненароком,
Оставь на память взмах руки,
Исчезнувший за поворотом.

«Сохнут скошенные травы…»

Сохнут скошенные травы,
Пахнут горше всех отрав,
Мы с тобой обое правы,
И никто из нас не прав.

Ни улыбок, ни истерик —
Всё безжалостно на слом.
За тобою босый берег
Битым высыпан стеклом.

Часы

Сломаются часы.
              Споткнувшись, станут стрелки.
Не починить нам хрупкий механизм.
Любви претят резоны и подделки,
Ей – в облака,
              а нам ступеньки вниз.
Сломаются часы —
                       игрушка с нежным боем,
Усердный секретарь моих годов и трат,
И равнодушно смотрятся обои
В остекленевший бледный циферблат.
Он временем истёк,
                       как истекают кровью,
Он так устал ловить секунды ртом,
Сломаются часы —
                       и кончено с любовью,
Она ушла
И не придёт потом.
Твердят: мол, не дури,
                       пройдёт, всё – блажь, не боле,
Купи новей…
                       А мне их жаль до слёз.
Сломаются часы —
                       игрушка с нежным боем,
Где нам обоим
Места не нашлось.

Свидание

Два незнакомца в интерьере комнат,
В которых даже стены их не помнят,
В которых этот странный разговор
Напоминает бьющийся фарфор.
И даже губы их не обманули,
Рождавшие слова и поцелуи.
Любовь на час
              и ключ в руках на час.
Роман, цензурой свёрнутый в рассказ,
Свиданье в окуляре циферблата,
Но время ни пред кем не виновато.
Исхлёстанная ветром, как плетьми,
Ночь высекает фонари из тьмы.

«Чем выше, тем труднее каждый шаг…»

Чем выше, тем труднее каждый шаг,
Зато глаза становятся богаче,
И мира распростёртая ладонь
С вершины ослепительно прекрасна
И первозданна,
                          как сама земля.
Всё, что внизу, становится мне ближе,
Чем выше по камням взбираюсь я.

Хочу заболеть…

Счастье моё – словно два крыла,
Смешана горечь с любовью,
Я хочу заболеть, чтоб ты пришла
И склонилась у изголовья.
Я хочу заболеть, чтоб все доктора
От бессилья рыдали, как дети,
Если нет у нас завтра, пусть длится вчера
На все будущие столетья.
Я хочу, чтоб мосты не сгорали дотла
И разлуки не стали дольше,
Я хочу заболеть,
                          чтоб ты пришла
И не уходила больше.

Не со зла…

Отсекли на полуслове,
Оказалось не со зла.
Оборвали бестолково,
Просто так —
                       и все дела.
Оскорбили между прочим
Тоже, видно, не со зла,
И улыбка даже очень,
Очень вежлива была.
– Не со зла! —
                       кричали всем.
Не со зла…
Тогда зачем?

Маргарита

Кто ты,
                        во времени не изменчива,
Взглядом – девочка,
                        статью – женщина?
Что тебе в судьбах безродных талантов,
Клавиатуру для музыканта?
Кто ты,
                        для боли чужой сукровица,
Чья-то гадалка,
                        чья-то любовница,
Чья-то жена
                        или чья-то сиделка,
С ветки на ветку летящая белка?
Золушка жалованных, непризнанных…
«Много званных,
            да мало избранных».
Ты, проживающая в портретах,
Может и впрямь дорогая примета?
Не отрекись.
                        Ведь тебе открыта
Тайна Мастера,
                        Маргарита.

Поздняя осень

И жалобы всё больнее
Из выгоревших садов.
И слышится всё вернее
Проклятие холодов.
И заморозки в ресницах,
И солнце уже не в счёт.
Такая пора.
            Мне снится
Не та.
            И тебе не тот.
Оправдываться нет силы,
Распутица —
            час вранья.
И осень заголосила
Руладами воронья.

Провинция

Холодный дождь на улицах пустых,
Как будто вымер город.
                        Сплошь безлюдье.
В горшках засохли кактус и герань,
Двойные окна непрозрачно пыльны.
Здесь все часы —
                        песочные часы,
Осталась в них всего щепотка жизни,
И некому часы перевернуть.
Мы спим давно —
                               у нас не сон, а спячка.
В последний этот день, предзимний день
Мы превратились в голые деревья,
И каждый тихо плачет о своём.
О чём?
            О счастье, о тепле, о небе?
В который раз берусь за телефон,
Гудками, словно криком, рву пространство:
– Я из провинции!
                        Вы слышите меня?!
На том конце слова, как вспышки света:
                        «Ждите ответа…
                        ждите ответа…
                        ждите ответа…»

Рисунки гуашью

Крыши мокнут,
Крыши сохнут,
Крыши —
            серые полотна,
Нарисованные двери,
Нарисованные окна.
В окнах вечер,
Чёт и нечет:
Руки, жесты, тени, речи…
Нарисованные люди,
Нарисованные встречи.
Краски —
            страсти,
Краски —
            сласти,
В абрисе червовой масти.
Нарисованного сердца
Нарисованное счастье.

«Неужто так и присно и вовеки…»

Неужто так и присно и вовеки,
Чтоб доказать, что кровь красна —
                                   рвать вены?
Чтоб самоутвердиться,
                                   человеку
И ныне биться головой о стену?
Неужто усреднённость стала меркой,
Деля позор и славу без остатка,
За годом год —
                          примерка за примеркой,
Стих за стихом —
                          перчатка за перчаткой.
Но верю я и в случай, и в призванье,
Высокий труд не убоится смуты.
Из тысячи веков непониманья
Да сложится прозрения минута.

После праздника

Потухшие гирлянды,
Разбитые игрушки,
Растоптанные искры цветного конфетти,
Замолкнувшее эхо
Серебряной хлопушки,
Сгоревшие бенгальские огни.
Усталый Дед Мороз
У людного прилавка
С глазами воспалёнными без сна,
Протиснувшись сквозь очередь и давку,
Спросил конфетку и стакан вина.

«Как надоела мне…»

Как надоела мне
Эта старуха-сплетница…
Каждый вечер у самых окон
Она выгуливает свою тень
На длинном поводке.

Страдивари

Чудесный голос старой скрипки
Узор в полночных окнах выткал,
И пела лаковая дека
Нежнее сердца человека.
Застыл один на тротуаре
Скрипичный мастер Страдивари.
Мечтал…
Да поздно.
                   Не резон —
В четвёртом ЖЭКе столяр он.

Две мысли

Две мысли постоянно крутятся в голове:
Одна —
              изменить этот мир к лучшему.
Другая —
              послать всё к чёрту.
И странно, что обе уживаются.

«Мне говорили…»

Мне говорили:
                        Ты не болен,
Ты просто спал.
                        Тебе приснилось.
И эхо дальних колоколен
Как зеркало с руки разбилось.
Мне говорили:
                        Всё минует.
И сон, и боль —
                        всё преходяще.
И губы той, что в лоб целует,
Пожалуй, губ других не слаще.
Я тоже что-то отвечал им
Не без резона и причины,
Горел закат пурпурно-алым
В ночном решётчатом камине.
Жизнь возвращалась бумерангом,
И время под откос катилось,
Мне позвонил мой добрый ангел
И вымолвил:
                        Тебе приснилось.
Ты просто спал —
                        и в том всё дело,
Дожди прошли и круг замкнулся.
Жаль, только сердце обгорело,
Но, слава Богу, ты проснулся.

Из книги «Прямо в сердце»

«Ты и в руках диковинна, как птица…»

Ты и в руках диковинна, как птица,
Неуловима, словно тени прочерк,
Пылающая белая страница,
Где главное сокрыто между строчек.

Ничья, как облаков по небу лодка,
Моя и всех, кто глаз с тебя не сводит,
Влюблённый дождь украл твою походку
И за тобой, как пёс, послушно бродит.

И я не исключение из правил,
В моих глазах надежда, блажь и мука,
Я, уходя, открытой дверь оставил,
Чтоб ты могла войти в неё без стука.

«И даль ещё была светла…»

И даль ещё была светла,
Над ней одна звезда светила,
Закат уж догорел дотла,
А ночь ещё не наступила.
Как бесконечно гаснул день,
Стекая каплями багрянца,
И мы с тобой, как свет и тень,
Обнявшись,
            не могли расстаться.

Пейзаж с письмом

В такую ночь —
Без сна.
Не полночь,
А в полдень – тень.
И за окном —
Весна.
И на столе —
Сирень.
Звёзды зажглись давно,
Листья шуршат едва,
А под рукой
Письмо,
Где, как цветы, —
Слова.

«Ты слушаешь…»

Ты слушаешь,
                        и не слышишь
(Какая в душе гроза!),
И я говорю всё тише
В растерянные глаза.
А я говорю всё глуше,
Поглаживая по плечу…
Не слушай меня,
Не слушай!
Послушай,
            о чём молчу.

Усталость

На улице вечер.
Люди и встречи.
Заботы у каждого…
……………………..
А впрочем
Всего лишь усталость.

«Не знаю…»

Не знаю,
            кто же в этом виноват,
Что светит нам по-разному с небес.
И что закат до срока лиловат,
И что минут до скупости в обрез.
И жутко —
            эта рвущаяся нить,
И странно —
            связаны едва-едва…
Мне хочется с тобою говорить,
А не придумывать и лгать слова.

«Мы сидели в кафе под открытым небом…»

Мы сидели в кафе под открытым небом.
Друзей болтовня, вино, сигареты…
Стемнело.
Шутили, и кто-то был пьяным.
Она наклонилась и тихо сказала:
– Прости, но сегодня не ты будешь меня провожать…
Ничего не случилось, всё было как прежде.
Мы сидели в кафе под открытым небом,
Не замечая, как плачет
Одно одинокое сердце.

Забытый роман

Фосфорное небо,
Сахарные луны,
Липы из картона,
                        звёзды из фольги,
Тротуар бесследный,
Дождь в окне бесшумный…
Жизнь – всё та же сцена
Драм и ностальгий.
Выцветшие мысли,
Сыгранные страсти
И костёр из денег, выпрошенных в долг.
Облетели листья,
Износились платья,
Позабытый праздник…
Ну какой в нём толк?
Утра отблеск тонкий
Спит за облаками,
Посланные письма молча ждут ответ,
Ничего за кромкой
Старого романа…
Ни любви, ни страсти
Не было и нет.

«Мы тебя подождём…»

Мы тебя подождём
Под дождём,
Я и грусть,
Я и скомканный вечер,
Я и ночь, что ложится на плечи,
Я и сон.
Мы тебя подождём.
Ничего, что ветра
До утра,
Всё ведь осень,
                        унылая плакса,
В лужах плавают жёлтые кляксы…
Ничего.
Всё пройдёт до утра.

«И радость горчит…»

И радость горчит,
Потому что она —
Начало печали.

«В моей пожелтевшей памяти…»

В моей пожелтевшей памяти
Сквозь шорох дождей прошедших
Вы самою нежной останетесь
Из будущих
И пришедших.
В уключинах дней истаявших,
В забывчивости событий
Вы сбудетесь самой оставившей
Сомнения и открытия.
И тихо идя из прошлого,
В грядущем в счастливый срок
Вам сердцем,
                     как поздней пошлиной,
Мой грустный
Большой
Цветок.

«Поделены места и ставки…»

Поделены места и ставки,
Замкнулся круг любовных сцен,
И я опять в тугой удавке
Твоих улыбчивых измен.
Твоих правдивейших обманов,
Твоих знобяще-летних зим
И ста взорвавшихся вулканов,
Кровоточащих ртом моим.
Я сам придумал наказанье:
Лелеять как родных гостей
Твои кошачие касанья
И нежность спрятанных когтей.
И так, боясь тебя обидеть,
Учеником сумею быть,
Учусь так верно ненавидеть,
Как раньше без ума любить.

«Ещё…»

Ещё!
            В бока вонзаю шпоры,
Любой оплачиваю счёт.
Ещё!
            Бескомпромиссны споры
С собой,
            судьбой,
Ещё,
ещё!
Ещё!
            Влюблённый и любимый
Под стук свихнувшихся колёс
Лавиной чувств неудержимо
И в небеса,
            и под откос.
Ещё!
            Манит далёкий берег,
И светел след летящих птиц,
Сколько непознанных америк
И недописанных страниц!
Ещё!
Из музыки Шопена,
Ещё!
            Из пальцев Фаберже…
Но слышу – вторит листьев пена
Всё явственней:
                          Уже… уже…

«Сколько бурь и страстей…»

Сколько бурь и страстей
До сих пор,
                   до сих пор,
Из безумных затей
Ни о чём разговор.
Распрощаться, сбежать,
Обещанья —
                   пустяк,
Покупаюсь опять
За улыбку, за так.
Королева Марго,
Сотый дубль.
                     Жизнь – кино.
И больней оттого,
Что тебе всё равно.

«Опять ко сну слепые окна клонит…»

Опять ко сну слепые окна клонит,
И снова осень как всегда права…
Сгорел закат,
Сгорели листья клёна,
Мои надежды
И твои слова.

«Освобождаюсь от несостоявшихся встреч…»

Освобождаюсь от несостоявшихся встреч,
Неприходов,
Незвонков,
Воздушных поцелуев.
Обещаний всего никогда и всегда ничего.
Забываю взгляды: восторженный (трудно!),
Тускло-виноватый – вниз (без проблем),
Лукавый, ироничный серьёзный,
Влажный – с вуалью (сложнее),
Исполненный слёз —
                                 забываю.
Дал себе слово не верить,
И я тебе больше не верю.
Ни на грамм,
Ни на йоту,
Ни на секунду —
На вздох, на полвздоха не верю.
Давно не ищу с тобой встреч,
Но зачем-то встречаю.
Уже не ревную, хоть сплетни обидчиво колки.
Свободен.
Могу не звонить
И не видеться,
Вовсе не думать.
С одним не могу совладать:
Научиться не ждать тебя больше.

«Губами тронуть тишину…»

Губами тронуть тишину,
Рукою тонкое запястье,
Одно бы на двоих нам счастье
И на двоих печаль одну.
Не предназначенное нам,
То счастье обернулось мщеньем —
Обломки кораблекрушенья
Разбросаны по берегам.
Так стали жизнь и время квиты.
Не ведали ни ты, ни я,
Что в этой временности быта
Вся быстротечность бытия.

«Наше счастье, оно не спросится…»

Наше счастье, оно не спросится,
А ветрами по свету носится,
Серебристой росой умытое,
Неосёдланное, необжитое.
В звонкой пене морской купается
И легко облаков касается,
Жизни формула самая сложная,
Недоступная, невозможная.
Наше счастье, как эхо гулкое,
Бродит сонными переулками,
И подарено,
И украдено,
И не брошено,
И не найдено.

Из книги «Дождь под деревьями»

«Синий иней на ресницах…»

Синий иней на ресницах,
По стеклу узоров бег,
И скрипучей половицей
Стелется январский снег.
Он кружится еле-еле,
И висит над головой
Ветер сплошь из акварели
Серебристо-голубой.
Тайну высмотрел я ныне,
Для себя не сберегу:
То не в небе звёзды стынут,
То блестят они в снегу.

«Если два солнца…»

Если два солнца,
То и две тени.
Хоть человек один.
Один
По-прежнему.

Причал

Губы мои рассохлись,
Словно днища старых лодок,
А в волосы вплелись водоросли.
Я – старый забытый причал.
Тоскливо гляжу на корабли,
Появляющиеся,
Чтобы исчезнуть.

«моя обманутая вера…»

моя обманутая вера
моя надломленная гордость
неисполнимые желанья
и чудеса на тормозах
моё ненайденное счастье
мои несбывшиеся слёзы
дрожат в углах твоей улыбки
и прячутся в твоих глазах…

Акварели

Не помню: наяву во сне ли,
Минуя мозговую мель,
Во мне горели акварели,
Вливаясь в неба акварель.
Вздыхают парусами шторы,
И тихо, чтоб не впасть впросак,
Крадутся блики точно воры,
В твоих пушистых волосах.
Вот море золотистых пятен
Залило комнатушки куб,
Дрожит дыханьем восприятий
Сон глаз движений, рук и губ.
И тонут звуки в нежной ласке,
Смолкая где-то в вышине,
Вокруг огнём играют краски
И льнут, и ластятся ко мне…
Кто здесь художник в самом деле,
Ты или я,
            не всё ль равно,
Мы банку синей акварели
Смеясь, плеснули за окно.

Друзья, прохожие, враги…

Друзья, знакомые, прохожие, враги…
Как связаны мы в этой жизни крепко,
Как наши перепутались шаги,
Как держимся мы друг за друга цепко.
Страх одиночества или разлуки страх
В душе слабеет…
                            Мы не знаем сами
Когда и как теряем впопыхах
Друзей.
            Враги становятся друзьями.
А годы умножают вновь и вновь
Привычных дней печальную фатальность,
От нас уходит, как жена, любовь,
Приходит, как любовница, случайность.
Апатия – надёжный адресат,
Так смолоду стареем понемногу,
Нам некогда глядеть на небеса —
Чтоб не споткнуться, мы глядим под ноги.
Мы делим всё на «прав» и на «не прав»,
Приклеиваем ярлыки и метки,
Забыв, что счастье —
                                 не премудрость глав,
А пойманная в воздухе монетка.

Бессонница

Тоска усталой ночи —
                                   постылая бессонница,
Теперь с самим собой ни сговору, ни сладу,
О чём бы ни подумал —
                                   наоборот исполнится,
Не прячься в темноте, садись со мною рядом.
В глазах, лишённых сна —
                                   слепящий череп лампочки,
И ночь пришпилена на глянцевый картон
Булавкой,
                словно высохшая бабочка,
Бессонница в окне чернее похорон.
Хотя б с тобой, упрямой, наговоримся досыта,
У нас по горло времени,
                                   минут не важен счёт,
Всё в этом сонном царстве блаженствует без просыпу,
Не зажигай огонь,
                                   заря сама зажжёт.
С тобою, как ни с кем, острее одиночество,
И словно из кошмара измятая постель,
Безликая тоска —
                                   и ничего не хочется,
Больная голова скрипит, как карусель.
На кухне ржавый кран гремит по рукомойнику
И эхом рикошетит от стен и потолков,
Бессонница в руках —
                                   как свечка у покойника.
Бог с ней.
Я подожду до первых петухов.

Круги на воде

Уходят желанья —
                                   морщинки у рта
Уходят и манят в своё никуда.
А в прошлое канут —
                                   не сыщешь нигде,
Лишь память, лишь память —
                                   круги на воде.
Лишь дым разнотравья
                                   на прошлых лугах,
Вчерашняя слава —
сегодняшний прах.
А сердце, а сердце
с тоскою в узде,
Круги под глазами,
круги на воде.

Дождь под деревьями

Уходят года и люди,
Но остаются воспоминания.
Разлучает любящих время,
Но любовь остаётся.
Слова захлебнутся в молчанье,
Но тепло их согреет.
И дождь, прошумев, исчезнет,
Оставшись под деревьями.

«Теперь я всем твержу…»

Теперь я всем твержу:
                        не до стихов,
Не до стихов,
                        не до материй высших,
На ветер столько выброшено слов,
А в переулки столько полунищих.
Теперь хоть удержаться б на плаву
Хоть в половину взмаха, всплеска, вздоха,
Пойти по дну,
                        но только не ко дну
Постсоциалистической эпохи.
Хотя бы в полнадежды, но прожить,
В полверы, что не все сожгли иконы,
В полдружбы, чтоб и этим дорожить,
Полуулыбкой и полупоклоном.
Не до стихов – твержу —
                                        не до стихов,
Им не родиться в пошлости декретов,
Но парадокс!
                        Держава дураков
Хоть изредка, но дарит нам поэтов.

«За что не любите меня…»

За что не любите меня,
Откуда помыслы лихие,
За то, что я в стране огня,
А вас другие жгут стихии?
За то, что не такой, как все,
Что с вами не одной породы,
Что я рисую на листе
Иной прогноз и время года?
Ну что ж и вы рисуйте свой,
Я вас обязывать не стану,
Примеривайте свой покрой,
Свою судьбу, свою сутану.
Кому – трава,
                        кому – стерня,
Я вам,
            вы мне не угодите,
И надо ли?
                        Друзья, скажите,
За что не любите меня?

Из книги «Разлуки, встречи, расстоянья»

«Хочу тебя видеть…»

Хочу тебя видеть,
Чтоб ты была рядом,
Чтоб ты была близко рукою и взглядом.
Хочу прикоснуться губами, щекою,
Воскреснуть, пролиться дождём над тобою,
Хочу трогать пальцы твои, словно струны,
Хочу целовать твои веки, как луны,
И глянцевость кожи, прозрачней чем мрамор,
Хочу нежно гладить.
Я обмер.
Я замер.
С тобой танцевать —
                               дуновение ветра,
Тебя обнимать —
осень жёлтого фетра.
Подсказка удаче,
подножка судьбе.
Заласкан тобою.
Распят на тебе.

«Ночь…»

Ночь.
Плащ неба.
Застёжка луны.

«Пока идём одной дорогой…»

Пока идём одной дорогой —
Мы вместе.
Дороги соединяют даже тех,
Кто расходится.
Даже тех, кто ушёл.

«А между нами километры…»

А между нами километры
И две страны, как на ладони,
Дороги, дождь, таможни, ветры
И дни всех пропастей бездонней.
А между нами города,
Изрешетившие две карты,
Боюсь вернуться в никуда,
Не знаю, что нам скажет завтра.
Сжигаю дни —
                        часы разлуки,
И бесконечно представляю
Твои взволнованные руки —
Я приезжаю,
                        приезжаю….
И ты, и ты, и ты всё та же,
И шаг часов уже обратный,
Впервые всё: твой взгляд и даже
Ресниц и пальцев жест невнятный.
Стакан вина и сигарета,
Ты говоришь: Бери и властвуй!
Нет расстояний —
                            вспышка света…
Ключ.
Зажигание.
Ну, здравствуй.

«Месть любви в авангардном вальсе…»

Месть любви в авангардном вальсе,
Лгу и знаю, что так нельзя…
……………………………………
Эти смятые болью пальцы,
Эти раненые глаза…

«Сто глаз…»

Сто глаз —
                   сто суждений,
А может и впрямь я не тот,
За кого себя принимаю,
И правы они,
Зеркала.

Мы расстаёмся

Прости, но жизнь —
                                 одни разлуки
Прошедших и грядущих дней,
Бежим от радости и скуки,
И от судьбы бежим своей.
Любовь не знает расстояний,
Но время свой слагает стих,
Вся радость сладостных желаний
В простой несбыточности их.
И адрес счастья нам известен,
Куда б ни мчались поезда,
Что б ни случилось, будем вместе
Вчера, сегодня и всегда.
Скрывая слёзы, вновь смеёмся,
Жизнь начинается опять,
Мы расстаёмся,
                          расстаёмся,
Друг друга чтоб не потерять.

«Не обманывай, не лги мне…»

Не обманывай, не лги мне,
Уголья не вороши,
Эти жалостные гимны
Не для раненой души.
Не щади перед расстрелом,
Не завязывай глаза,
Нарисованное мелом
Смоет вешняя гроза.
Отболит и отпылает
Что так больно сердце жгло,
Только снегом не растает
Мелко битое стекло.
Бросим тягостные споры,
Мы с тобою – типажи,
Собиратели и воры
Рафинированной лжи.
Не спасут ни сны, ни взгляды,
Ни уступки, ни кровать…
Вовсе выяснять не надо
То, что надо выяснять.

«Струишься между пальцев…»

Струишься между пальцев,
Как песок,
И как вода неудержимо льёшься,
Ты – дождь,
Ты – ветер,
Луч.
Тебя не удержать…

«Ну что ж, богема так богема…»

Ну что ж, богема так богема,
Глаза коричневее вишен,
Разбиты вдребезги проблемы,
Пойдём гулять по мокрым крышам.
Мансарда, сумерки, гитара,
Огней сверкающих регата,
Я приглашу тебя на пару
Глотков мускатного заката.
Ты пригуби его, попробуй,
Спиралью в небеса ступени,
Вкус удовольствий здесь особый —
Без ностальгий и сожалений.
Наряды, маски и одежды,
Мы – карнавальные трофеи,
И что случалось в жизни прежней
Не важно.
              Ведь теперь ты – фея.
Всё остальное – мир фантазий,
Как ненасытен этот голод,
Я жалом твоего экстаза
В гербарий осени приколот.

В Борисполе

В Борисполе безоблачно и солнечно,
Всё тот же рейс и аэровокзал,
Я знал, что между нами всё закончено,
И что не всё —
                        я это тоже знал.
Бармен мне улыбнулся понимающе,
И роз букет забрызган был росой,
Среди всей этой братии встречающей
Я волновался как никто другой.
Я так хотел увидеть эту женщину,
Я эту встречу так безумно ждал,
Пусть в нашей жизни всё сто раз изменчиво,
Я никого ещё так не встречал.
Он бросился к тебе, он был тебе родным,
Когда ты в зал вошла, сойдя с небес,
Он целовал тебя, и ты пошла за ним,
И я не догонял ваш «мерседес».
В Борисполе безоблачно и солнечно,
Всё тот же рейс и аэровокзал,
Я знал, что между нами всё закончено,
Теперь уже я это точно знал.
Я так хотел увидеть эту женщину…

«За каждодневной суетой…»

За каждодневной суетой
Есть чудный облик узнаванья,
И потому всегда со мной
Разлуки, встречи, расстоянья.
Хитросплетения дорог,
Тех, что друг к другу нас приводят,
И бездна глаз, и пик тревог,
И занавес, который поднят.
Мне в жизни всё сходило с рук,
Как исполнение желаний —
Букет свиданий и разлук
Был в тонком вкусе расставаний.
И хоть былых дней не вернуть,
Из них открылись в завтра двери,
Важна единственная суть:
Любить,
              надеяться
                               и верить.

Из книги «До и после»

«Стареют вещи…»

Стареют вещи.
Год за годом
Стремительней фасон, покрой,
Мне недосуг спешить за модой,
Пусть мода гонится за мной.
Я даже с ней за откровенность,
Не всё шаблонно, что старо,
Предпочитаю неизменность:
Спасать.
              Любить.
                            Творить добро.

Сны

Я колыбель. Слегка
Её качает в нише
Незримая рука.
О тише, тише, тише!

Поль Верлен

Всё в мире видит ночью сны
Под светлым заревом луны.
Дорогам снится нежный след,
Цветам – алеющий рассвет,
А яблоням – лицо весны,
Всё в мире видит ночью сны.
В мемориалах спят года,
В домах – большие города,
Приснились лифтам этажи,
А самолётам – виражи,
А в грёзах маленькой речушки
Пенят лиловые дожди,
И брызги вьются, словно стружки.
И эхо слышится горам,
И солнце бежевым утрам,
И краски в снах глядят рисунком,
Бродя мазками по холстам.
Роялю снится беглость гам,
Снежинкам – первые морозы…
Всё под луной подвластно снам,
Всё под луной подвластно грёзам.

«Когда говорим «прощай»…»

Когда говорим «прощай»,
Мы чуть-чуть умираем.
От встречи к встрече
Нас всё меньше и меньше…

«Сижу посреди улицы…»

Сижу посреди улицы,
Обняв гитару, как женщину,
Луна – зрачок летучей мыши,
Арки из листьев,
Фонари с нимбами,
Окурок,
              догорающий, как жизнь.

«А жизнь – всё тот же Колизей богов…»

А жизнь – всё тот же Колизей богов,
Трус на арену выйти не посмеет,
Кто не имеет искренних врагов,
Тот и друзей надёжных не имеет.

Ключи

Кто посильней – и больно! —
                          тот кричит,
Кто послабей – и больно! —
                          тот молчит.
Жить по привычке – вредная привычка,
Давайте к душам подбирать ключи,
Чтоб их не исковеркали отмычки.

«Мы почиваем на пружинах равнодушия…»

Мы почиваем на пружинах равнодушия,
Накрытых матрасом лени,
А поверх —
Благополучие.
                        Шёлковой простынкой.

«Хочу стихами жажду утолить…»

Хочу стихами жажду утолить,
Чтоб каждому вода вкусней казалась,
Чтобы на дне ни капли не осталось,
И всё-таки ещё хотелось пить.

«Все поезда куда-нибудь приходят…»

Все поезда куда-нибудь приходят,
Оркестры грянут позабытый туш,
В любой поре и при любой погоде
Случится праздник встретившихся душ.

И как ни грустно, но извечно в моде
Любимых постоянно провожать …
Все поезда когда-нибудь приходят
На те перроны, где умеют ждать.

Ремонт

Дом есть у каждого.
                               В этом доме
Всё нам привычно и всё знакомо.
Но забываем, по жизни спеша,
Истинный дом —
                            это наша душа.
Многое в ней бы переиначить,
Ссоры, зависть, обиды, плачи,
Ломаной линией горизонт…
Я закрываю себя на ремонт.
Мысли расставлю на книжных полках,
Окна отмою от кривотолков
И распахну их,
                        пусть льётся свет.
(Да, не звоните.
Нет меня, нет.)
Свечи зажгу,
                        но, пожалуй, прежде
Склею осколки разбитой надежды,
Пыльную ветошь вчерашней лжи
Напрочь вымету из души.
В гости ко мне вы пока не ходите,
Я на ремонте.
Закрыт.
Извините.

«Одно из двух…»

Одно из двух —
Выбор.
Одно, рассечённое надвое —
Смерть.
Одно из тысяч других —
Жизнь.
Один без другого —
Грусть.
Один на один —
Дуэль.
Двое на одного —
Война.
Я – один. Ты – одна.
Вместе – двое.

Явка с повинной

Всего один пролился луч
В море цвета винного,
И солнце выныривает из туч —
Явка с повинной.
Проснись, дыша,
Лети, душа,
Не перепутай дорогу,
И к дьяволу так суетно спеша,
Не опоздай же к Богу …

«Ты плачешь…»

Ты плачешь,
Или нет, ты хочешь плакать.
Твои глаза – как паводок весенний,
Мгновение – и хлынет наводненье
Печальных слёз…
Не плачь,
Всё обойдётся,
И мы уже не встретимся с тобой.

«На какой-то параллели…»

На какой-то параллели
В нам лишь ведомой дали
Мы любили, как умели,
И расстались, как смогли.
Мне тогда открылось чудо
В милом облике твоем,
Судьбы, времена и люди
Переполнили мой дом.
Перепутались все масти
В той колоде вещих карт,
Зов любви и пламя страсти,
Джаз, модерн, ампир, поп-арт.
Без тебя стал путь заказан,
А с тобою – обречён,
Я тобою был наказан,
И тобою награжден.
Так судьба со мной сквиталась
За все прошлые грехи,
Отболелось, отмечталось
И огранилось в стихи.
Ты живи себе как хочешь
В своей дальней стороне,
Но проснувшись среди ночи,
Вспомни молча обо мне.

Не знаю

Безвременье —
                          что спиритизм,
Плевать на должностные лица,
Я свой родной патриотизм
Затёр до дыр по заграницам.
Устал на веру принимать
Фольгу за солнце,
                          кровь за воду,
И в выкриках «…такую мать»
Угадывать свою свободу.
Мы медленно идём ко дну,
Пьём самовыгнанную брагу,
За нами тонут в глубину
Все гордо поднятые флаги.
Страна разрух, как оплеух,
Законов равно сочинительств,
И скроенных по типу шлюх
Всепожирающих правительств.
Так кто же, вспомнив долг и стыд,
Сумеет, охнув дюжей глоткой,
Поднять одну из Атлантид,
Как затонувшую подлодку?
Не знаю…

«И день пройдёт…»

И день пройдёт,
И ночь пройдёт,
И жизнь.

«Огни маяков…»

Огни маяков,
                     сигналы бедствий —
Разные краски одной картины.
Когда у причин ещё не было следствий,
Я не знал, что они причины.

«Ну, вот мы и успокоились…»

Ну, вот мы и успокоились.
По жизни всё обустроилось.
И стали ровнее почерки,
И стали длиннее прочерки.
Привычней, обычней, сдержанней,
Воскресшие из отверженных,
С зажившими старыми ранами,
Забытыми снами странными,
Где были мы златокудрыми,
Хмельными в любви и мудрыми,
Одни в колеснице осени
Летели в небесной просини,
Где души листвой кровоточили,
Несчастье стихи пророчили,
Где дом – и не дом,
                               а логово…
Сбылись сны.
                     Пусть Богу Богово.
А нам – что дождём не вымылось
И свежую в окнах изморось.

«Прохожие, подайте на любовь…»

Прохожие, подайте на любовь,
Любовь – она важней воды и хлеба,
Дожди и солнце —
                            милостыня неба,
А вы —
            монетку счастья на любовь…

«Житейская исчезла тишь…»

Житейская исчезла тишь,
Подобен мир клинку —
Теперь костюм мой из афиш
И выход по звонку.
Гитарно-зрительский вигвам,
Ожог прожекторов,
Преподнесу на счастье вам
Тончайший выбор слов.
Аккорды, грёзы и стихи
На волю отпустил,
Простите мне мои грехи,
Я ваши все простил.

«Голова моя – глобус…»

Голова моя – глобус.
Океаны идей,
                     материки сотворённых дел,
Пустыни и джунгли страстей,
Ледяная рассудительность,
Сезоны —
                 смена настроений,
И любовь – свет солнца.
Бесконечность суждений и мыслей,
Поколенья зверей, рыб, растений
И людей разных рас, эр, эпох,
Вероисповеданий,
И дорога,
                 ведущая к Богу.

Зимнее солнце

Зимнее солнце режет глаза,
Снег таять не хочет,
Зимнее солнце —
                            ярче нельзя,
Только холодно очень.

«Твоя белая юбка…»

Твоя белая юбка —
Флаг капитуляции.
Среди крыльев прозрачных стрекоз,
Под кустами,
В объятьях травы и цветов…

«Господа воры…»

Господа воры!
Украдите мои болезни и беды,
Ошибки,
            которые не исправили меня,
Глупость и тщеславие
Да станут вашей наградой.
Поживитесь обманами, изменами —
Пусть ваша жизнь разнообразится,
Увитая цветами лжи в целлофане зависти.
Воруйте,
            крадите,
                          присваивайте
Поломки моей машины.
Счастливого вам пути!
Успехов и процветания вам,
Коллекционеры несчастий.

«Танцевать на углях…»

Танцевать на углях,
Видеть сны на рельсах,
И осёдлость сменить на кочевье,
Чтоб у травы
Вырастали уши,
И прозревали деревья.

«Не хочу бояться…»

Не хочу бояться,
А хочу сметь,
Не хочу ругаться,
А хочу петь.
Не хочу плескаться,
А хочу плыть,
Не хочу казаться —
Я х о ч у б ы т ь.

«Когда ты думаешь о ней…»

Когда ты думаешь о ней,
Такой далёкой и нарядной,
Ещё нежней, ещё грустней,
Ещё больней, когда ты рядом.
Когда дуреешь от тоски
Неуловимой и безродной,
Зажмурь глаза,
                        сожми виски —
Ещё больней, когда свободен.
Когда из двух влюблён один,
И страсть в душе неистребима,
Да, горько знать, что не любим,
Опасней всё ж, когда любимый.
И потому так светел плач
Огня,
         разбитого на части,
Всегда больней, покуда зряч,
И во сто крат, покуда счастлив.
Пускай печёт, пускай горит
И будоражит душу …
                        Слышишь,
Мертвец – и всё,
                        и не болит,
Болит, мой друг, покуда дышишь.

Из книги «Ты та»

«Всё начинается с нуля…»

Всё начинается с нуля,
С листа,
                 стерильнее бинта,
С расплывчатой и вязкой глины
И дрожи холостой винта.
Всё начинается с начала,
С вокзала,
                 с нетерпенья зала,
И той ненастроенной струны,
Что у гортани задрожала.
Потом упрямый чернозём,
Рукой и сердцем, и хребтом,
Иначе ноль,
                 что был сначала,
Так и останется нулём.

«Снова ноги болят…»

Снова ноги болят,
И отчаянно ноют суставы…
Может, шёл не туда?

Шкала совершенства

Укажите мне место моё.
А я укажу вам ваше.
Как думаете,
                     совпадёт?

Ну что ещё…

Ну что ещё зависит от тебя,
Вдруг обрести блаженство не любя,
Или любя,
            оставить всё, как есть,
И старое, как новое прочесть,
То замедляя жизнь, то торопя…
Ну что ещё зависит от тебя?
Подняться вниз
            и погрузиться вверх,
Сгорая, превратиться в фейерверк,
Свои мечты, как стаю голубей
Гоняя,
            превратить в игру затей.
И продлевая виртуальный плен,
Не возвращать реальности взамен,
Жить, не ликуя, как и не скорбя…
Так что ещё зависит от тебя?

Если …

На губах,
            под тонкою ладонью
Нежность растворяет тишину,
Если ты со мною не утонешь,
Значит, я с тобою утону.
О любви ни слова не сказали —
Просто оторвались от земли,
Если б мы себя не потеряли
В городе,
            то вряд ли бы нашли
В небесах.
            Могло быть всё иначе:
Лёгкий флирт,
            прощальный взмах рукой…
Даже если встречу не назначишь,
Не к тебе приду,
                          а за тобой.

«Ну вот, взяла и приручила…»

Ну вот, взяла и приручила,
Так обречённо приучила
К зависимости быть вдвоём.
Назад дороги не осталось,
Но, милая, и ты попалась,
Идя со мной одним путём.
Теперь счастливей нет известий:
Быть вместе, вместе, вместе, вместе
Под сенью листьев, как знамён,
И для тебя нет смысла боле
Быть осчастливленной неволей,
Как я тобою приручён.

«Жара спала…»

Жара спала,
                        уже веет осенью,
Тонкая свежесть с пряным запахом сентября.
Днём ласково и тепло,
                        как бы ещё лето,
Которое уходит как женщина,
Вовсе не спрашивая, хочешь ли ты этого…

«Всё кажется красивым…»

Всё кажется красивым,
Пока не видел краше,
Всё кажется известным,
Пока не знаешь больше,
Всё кажется любимым,
Пока любовь не встретил,
И сам богат безмерно,
Покуда не богат.

«Мы – разведенный мост…»

Мы – разведенный мост,
Две протянутые ладони.
Между нами плещется время,
Дни – бумажные корабли.
Ночь – обитель разлук,
Но летят уж рассветные кони,
Поцелуя ждут створки
Всех соскучившихся мостов.

«Конец спектакля…»

Конец спектакля.
Занавес.
Мы хлопаем в ладоши,
Актёров и героев объединил финал,
Не важно, кто из них был злым,
                                        а кто хорошим,
Оваций больше тем, кто лучше нас сыграл.

«Смеёшься, говоря по телефону…»

Смеёшься, говоря по телефону
С кем-то,
                 на непонятном языке,
Играя завитком моих волос
У сердца и в ложбинках живота…
Вдруг вспомнил я такой же разговор:
Всё та же интонация, украдка,
В другой стране кому-то незнакомый,
А мне понятный и родной язык…
Скажи, тогда смеясь со мною вместе,
На чьей груди ты пальчиком играла,
Наматывая чёрный завиток?

Перемены

Что-то нужно менять,
                        времена наступают смутные,
Ураганы в мозгах,
                        и сомнений никак не унять,
Словно низкие тучи
                        декабрьские дни неуютные,
Время спит —
                        это значит
Скорей нужно что-то менять.
Что-то явно не так.
Мне бы ехать в другую сторону,
Ни дверей, ни проёмов у этих нахохленных стен,
Много радостных дней
            разделилось с тоскливыми поровну,
Сердце жаждет любви,
                        а жизнь золотых перемен.
Что-то нужно менять,
                        разня измененья с изменами,
Ведь обман – не обмен,
                        а открытие душ – не размен,
И домб словно тромбы
                        на улицах, вздувшихся венами,
Сердце просит небес.
Передел.
Трудный путь перемен.

«Я дверцу шкафа отворил…»

Я дверцу шкафа отворил.
                                        Оттуда
Плеснул цветной поток моих рубашек.
Вот в этой я бывал когда-то счастлив,
А нарядившись в эту, ожидал
Тебя.
         В клетчатой согревался,
А в кремовой ходил на дни рожденья.
Их рукава —
                     как крылья прошлых дней,
Воротники —
                     события и даты,
А спинки – паруса воспоминаний,
Им улыбаюсь,
                     и звучат в ответ
Овации отглаженных манжет.

Курорт

Ах, как блаженна эта ленность
Июньской зелени курорта,
Недуги – море по колено,
Здесь бьют подземные аорты.
Здесь то ли лечатся неспешно,
То ли вальяжно отдыхают,
Здесь процедурствуют, конечно,
Но не живут,
                        а пребывают.
Кто он, она, они?
                        И кто я
В системном графике движений?
Душа устало ждёт покоя,
А сердце жаждет приключений.
Я счастлив, что простился с маем,
Заботы в небе сонно тают…
Неуловим.
Недосягаем.
Не тороплюсь.
Не опоздаю.

Взгляды

Словно брызги дождя,
Словно свора собак,
Бегут за твоими ногами,
Бегут и не догонят никак.
Хмельные мужские взгляды.

«И в синей мгле фонари кружились…»

И в синей мгле фонари кружились,
И счастье белой звездой промчалось.
И мне казалось,
                          мы лишь простились,
А оказалось,
что мы прощались…

Из книги «Царства»

«ночная улица в объятьях фонарей…»

ночная улица в объятьях фонарей
по ней незримо бродят сновиденья
и я иду квартальный ясновидец
всех будущих и всех грядущих дней
белей чем снег и тоньше чем струна
            ночная улица
            куда ведёт она…

«Нарисую на стене лодку…»

Нарисую на стене лодку
И уплыву к тебе.
Шепну слово ветру,
И ты услышишь меня.
Коснусь бересты,
И тебе станет тепло.
Спрячу в ладони снежинку —
Твоё сердце растает…

Несовершенство

Да, я не совершенен,
Как впрочем и Вселенная,
И в этом,
              я уверен,
Смысл жизни и движения.
Ну, был бы идеален
Весь люд и вся растительность,
Кто вышел бы из спален
Творить благотворительность?
Всё сложено. Всё спето.
На тысячу процентов,
Что делать на планете
Без звуков и акцентов?
Так в идеал играя,
Я остаюсь на воле,
Рай там, где нету рая,
Мы все на минном поле.
Открытия —
                     блаженство,
Мир не познают лодыри,
Я за несовершенство,
Его люблю до одури.

«Эти женщины молоды и красивы…»

Эти женщины молоды и красивы,
Все они живут в моём сердце,
Которое никак не поделят.
В жизни они бы не сладили:
Ссоры, ревности, сцены трагедий и драм…
Есть место, где все они счастливы
Одновременно и безоговорочно —
В моей книге стихов о любви.

«Темноты и мрака в природе нет…»

Темноты и мрака в природе нет,
И там, где тебе темно,
Ослепло зашторенное окно
Или просто не включен свет.

«Жизнь подобна костру…»

Жизнь подобна костру,
Из ничего и всего,
Так и живу в миру
Не от мира сего.
Радость, кураж, беда —
Впрыски в больную кровь,
Телу нужна еда,
А вот душе – любовь.
Любится – так любить,
Горестно – так нести,
Вот и пришёл, чтоб быть,
Вот и есть, чтоб уйти.

«Людская жизнь давным-давно…»

Людская жизнь давным-давно —
Начало, развязка, эпилог…
Людская жизнь – сериал кино,
Которое смотрит Бог.

«Сухие листья летят с деревьев…»

Сухие листья летят с деревьев,
Мёртвые люди опадают с ветвей.
Ещё одна осень над головой.
Ещё одно поколение удобряет землю,
Ещё один лепесток человечества
Становится шелухой…

Время

Время для дикарей – день и ночь,
Для историка – раскопки руин,
Для биржевика – это маятник.
Для матери – память о детях.
Для влюблённых время – быть вместе,
Для усталого путника – отдых в тени.
Для умирающего – последний вздох.
Что же такое время?..

«Мысль – не решенье, а дилемма…»

Мысль – не решенье, а дилемма,
Одна из бесконечных тем,
Любая мысль – уже проблема,
А не решение проблем.

«Не нужно бояться ада…»

Не нужно бояться ада:
Мы достаточно натерпелись.
Мы уже в аду.
Мы можем попасть только в рай.
Мы обречены попасть в рай,
Больше некуда…

Похожесть

Дорогам, что приводят к Риму,
Всегда одно предназначенье —
Всё в этом мире повторимо
С диаметральным отраженьем.
Мы отражаемся друг в друге
Не так, как есть на самом деле,
В полутоске, полуиспуге,
Себе понятны еле-еле.
Одним путём пришли мы сами,
Другой увёл нас от истоков,
Нет, не бывает двух касаний,
Как не бывает двух востоков.
Так двух пророков одной веры
В одно соединить негоже.
В обломках поднебесной сферы
Невыносимая похожесть.

«Взлёт симфоний – девятый вал…»

Взлёт симфоний – девятый вал,
Шпиль в небо – вершина зодчества.
Даже последний ружейный залп —
Всего лишь гимн одиночеству.

«Я всегда удивлялся…»

Я всегда удивлялся —
Откуда берутся и куда бредут
Эти люди на пустынной шоссейной дороге.
Нет домов, фонарей, деревень, городов – ничего,
Кроме сумерек и одиноких машин,
Улетающих в сумрак…

«Сегодня пятое число, сегодня вторник…»

Сегодня пятое число, сегодня вторник.
Меня так рано разбудил незримый дворник,
Что показалось, он метёт не мусор улиц,
А наши дни, куда назад мы не вернулись.
Метёт шаги, и перед нами бездорожье,
Метёт слова, сплошь запорошенные ложью,
Метёт несбывшиеся сны – и ночь длиннее.
Метла – осколок тишины. И так вернее.
А после снегом заметёт потухший город,
И дворник спрячется во мгле, уткнувшись в ворот.

Не моё

И роли хороши,
            и классно сыграны,
Лихой сюжет, красивое житьё,
Гламурные призы гламурно выиграны,
Всё хорошо, но это —
            не моё.
Со всех экранов, залов, репродукторов
Всё те же песни
            всё того же дня,
Всем по пути, а я ищу кондуктора,
Видать, и этот рейс не для меня.
Воздушные шары плывут за окнами,
В которых крутится своё кино,
Мчат кони алые а-ля Петрова-Водкина,
Жизнь выглядит совсем неплохо.
Но
пора сомнений, как луна двурогая,
Несёт разлад, уж точно знаю я,
Как встречная девчонка длинноногая,
Да, хороша….
            Но тоже не моя.

Нет места

В твоей зашифрованной жизни
Для меня нет места.
Бесконечные ограды, запертые калитки,
Дома-улитки,
            в которых никто не живёт.
Ты – крепость
В осаде моих безуспешных попыток
Взять штурмом,
Натиском,
Хитростью,
Изменой,
Предательством,
Отречением,
Сожжением —
Быть вместе, быть рядом.
Ядом
Полнятся обещания встреч, которые не состоятся.
Ты прячешься в листьях событий,
            не отмеченных временем,
Ты кружишь в безликой толпе,
И я задыхаюсь
В паутине твоего равнодушия.

Попрошайки

Мы свингуем в разговоре,
Ищем точки соответствий,
Не дарители, не воры —
Просто двое, просто вместе.
Просто очень хочет каждый
Нежности, любви и ласки
Как когда-то, как однажды,
То ли в жизни, то ли в сказке.
Суть всех наших отношений
В этом призрачном подарке
Горсть любви – как подношенье,
Коли даришь – то по-царски.
Но и ты не от щедрот здесь,
А с протянутой рукою,
За любовью – как на подпись,
И со мной – как за стеною.
Не умеешь – не готовься,
Не даёшь – не жди прибавки,
Не любовники мы вовсе,
Мы – всего лишь попрошайки.

«Вы играете «Собачий вальс»…»

Вы играете «Собачий вальс»?
Самая лёгкая фортепьянная вещица,
Но даже её умудряются сфальшивить.
Никто не воспринимает это всерьёз —
Какая разница, как звучит эта дурацкая мелодия.
С таким же пренебрежением мы относимся к себе,
А ведь в каждом из нас прячется ангел,
И мы его хранители…

«В последних числах января…»

Зима 2007 года – явление уникальное. Постоянная плюсовая температура декабря и января, аналогичная нынешней, отмечалась пятьсот лет назад.

Из газет

В последних числах января
Лёг снег.
                 Неужто в самом деле
Все вольности календаря
Развеют наконец метели?
Такой гольфстримовой зимы
Не помнит полтысячелетье,
На эту белоснежность тьмы
Могу безудержно смотреть я.
Уж год на месяц постарел,
А я на год,
                 мир – на мгновенье,
Была природа не у дел,
И вдруг сугробов день рожденья.
Ну вот зима —
                        держи, лови!
Ликуй, играй в снежки, как дети,
А мне уж хочется любви,
Какой не знали пять столетий.

«Падал Икар…»

Падал Икар.
Вовсе не потому, что обжёгся о солнце.
Просто устал лететь.
Просто обнял себя крыльями
И тихо скользил к земле,
Пока не слился с собственной тенью,
Настигшей его.

««Кто в старости подаст стакан воды…»…»

«Кто в старости подаст стакан воды…»
А что, уже стучится в двери старость,
Неужто лишь два шага до беды,
И мне каких-то пару дней осталось?
А коль придут с лопатами за мной,
То вряд ли станут волосы седыми,
Художники уходят в мир иной,
Как правило, беспечно молодыми.

«Она представляет какой-то период…»

Она представляет какой-то период,
Какой-то шекспиро-сервантовский ход
Твоей жизни.
Ну да, ты скучаешь. И что?
По ком ты скучаешь, по ней?
Нет, по времени.
По дням, по кострам из осенних разлук,
По одной затонувшей планете с названьем Love Story.
Ты хочешь вернуть это время,
                          а станешь ли вновь молодым?
Можешь встретиться с ней.
Всё там же. Всё так же.
Но той уже нет —
                          из бездны печальных глаз
Всплывёт совершенно другая.
Пересмотр старых фильмов,
Ах, как же хотелось их вновь посмотреть!
Посмотришь, подумаешь: господи, что за тоска!
Прошлое хорошо только тем,
                          Что оно уже прошлое.
Продолжения нет.
Продолженье всему – это ты.
Wellcome. Как знать, может скоро встретишь другую,
И через год затоскуешь по ней…

«Правда опасна и неизменчива…»

Правда опасна и неизменчива,
Поэтому лгут —
            волна за волной.
Правда – фото другой женщины,
Найденное женой.

«Вот и живи, поступай, как знаешь…»

Вот и живи, поступай, как знаешь,
Сколько рабов – столько господ,
В небо взмывает за стаей стая,
И исчезает за годом год.
Что-то не сбудется, что-то случится,
Хочешь, не хочешь —
                                   судьба права,
У каждого дерева свои птицы,
У каждой песни свои слова.

«Любовь существует в трёх измерениях…»

Любовь живёт три года.

Ф.Бегбедер

Любовь существует в трёх измерениях:
Страсть,
Нежность,
Скука.
Забег на три дистанции.
Триединство,
            незыблемое, как святая Троица.
«Если ты уйдёшь, я покончу с собой…»
«Если ты уйдёшь, мне будет больно…»
«Если ты уйдёшь, я обмою это шампанским…»

«три разные женщины в моей жизни…»

три разные женщины в моей жизни
три непохожие вазы на моём столе
наполненные цветами…

Идём…

Дни, как шаги, легки и гулки,
Однообразье новостей,
Нас ветер гонит в переулки
Словно непрошеных гостей.
Ложатся сумерки на плечи,
И вдруг пахнёт из дальних лет,
Как согревали зиму печи,
Которых нынче просто нет.
Чугун на смену изразцу,
Мир из окна уже не тот наш,
Морозы хлещут по лицу
До посиненья и наотмашь.
А время катится с горы
Всё безоглядней и быстрее,
Приход ещё одной поры —
Крушенье ямбов и хореев.
Между прощеньями вина,
Между прощаниями гнёзда,
Всё ж мне благоволит луна
И покровительствуют звёзды.
Ну что ж, идём, идём любя,
Куда от жизни этой деться,
И так, закутавшись в себя,
Попробуем хоть чуть согреться.

Магазин книг

Я в книжный магазин вхожу, как в храм,
Меж стеллажей брожу по облакам,
Сплошь классики,
                        витые фолианты,
Сплошь гении, швыряющие фанты
Своих страниц искателям чудес.
Тома,
            дома,
                        вечнозелёный лес,
Где одинокий лист моей обложки —
Не взлёт,
            не бег,
                        не шаг,
                                   а лишь подножка.
Бескрылые сомненья за спиной….

«C’est la vie. На всех не хватит…»

C’est la vie. На всех не хватит.
Не досталось, ну и ладно,
Может так и очень кстати,
Чтобы стало неповадно.
Власти, знатности, богатства
Не досталось в полной мере?
Может в бедности и братстве
Больший смысл?
                        И атмосферы
Абсолютного блаженства
Просто нет на белом свете,
Далеки от совершенства
И прагматы, и поэты.
Настоящее богатство
Не владение —
                          даренье,
Вот вам книги,
                          вот вам царства
На века.
И с воскрешеньем.

«Что-то мы не понимаем…»

Что-то мы не понимаем
И, видать, не догоняем —
Отведём часы на час.
Всё украдено с концами
И не нами, и не вами —
Всё украдено до нас.
Ну а нам-то что досталось?
Твёрдый кукиш, мягкий фаллос,
Прозябанье на краю…
Впрочем, мненья не сойдутся,
Недовольные найдутся
Даже в солнечном раю.
Так что не ругайтесь рьяно,
Или трезво, или пьяно,
Но укладывайтесь в штиль.
Что осталось, доворуем,
Или просто доблефуем
И сдадим часы в утиль.
Депутаты и воришки
В одинаковых манишках —
Сплошь безвременье у нас.
В общем, не разбогатели,
Лишь немного поумнели —
Всё украдено до нас.

Послевкусие

Волна голов поднялась и схлынула. Пали царства.
Кто знал, что сближает ненависть,
                                               а разводит сближение?
Молчаливое большинство
Молчаливого государства
И великая немота молчаливого унижения.

Общение

Смех – разговор с детством,
Молчание – разговор с собой,
Молитва – разговор с Богом.
Поединок – разговор с судьбой,
Покой – поцелуй смерти…

«лишённый способности плакать…»

лишённый способности плакать
он стоит у края и смотрит на нескончаемые похороны
в его глазах пустыня потрескавшаяся от зноя
его сердце на дне высохшего моря
            среди каменных отпечатков рыб и растений
лишённый способности плакать
он мог бы остановить парад тонущих гробов
            и взмывающих в небо людских душ
умолк бы охрипший колокол
дрогнули б стрелки часов без точек отсчёта
но что делать с этой очередью усеявшей горизонт…

Смерть деда мороза

Сегодня умер Дед Мороз, как снег растаявший,
Так обыденно бьётся тарелка, считавшаяся летающей.
Так звёздная вселенная превращается в лавку вещизма,
Смерть Деда Мороза – начало скучного прагматизма.
Дети преображаются, теряя мечты-караты,
Их покидают говорящие звери и благороднейшие пираты.
Мир чудес зарастает травою забвенья,
Умер Дед Мороз – погибло ещё одно поколенье…

«Мир грустных метафор…»

Мир грустных метафор.
Весёлые девчонки превратились
В серьёзных женщин, взрослых и правильных.
Милые тётки – неугомонные любовницы —
Стали бабушками.
(Пыльный глянец старого эротического журнала).
Одна говорит: Пора климакса, но он не наступает,
К тому же меня бешено любят молодые парни…
Вторая требует: Ну скажи, что я лучше всех!
– Хорошо, ты лучше…
Но я уже не влюблён, чтоб так думать,
Не замечать лиц,
Перепаханных жизнью и временем.
Молодые глядят сквозь меня:
Что я для них?
Сексуально нейтральная
Прозрачность стекла
С диоптриями
Эротических
Претензий.

«Дорога – это встреча или расставанье…»

Дорога – это встреча или расставанье?
Я – это просто я или «ты» наоборот?
Что получишь, раздавая себя, как милостыню,
И зачем спрашивать, если ответа всё равно нет…
Наконец, зачем так стремиться к победе,
Которая всегда означает поражение?

«Ну, здравствуй, осень, щедрая сестра…»

Ну, здравствуй, осень, щедрая сестра,
Дарительница круглобоких яблок,
Хозяйка превращенья во «вчера»
Хмельного лета, что чуть-чуть озябло.
Ну, здравствуй, мой октябрьский рыжий кот,
Незримый спутник брошенных вокзалов,
Пора разлук, незапертых ворот,
Дверей и недостроенных причалов.
И дни, и листья – ветер и поток,
Всё двойственно, как песни Франка Заппы,
Душа стремится в солнечный восток,
А корабли,
            а корабли плывут на запад.

«Это не одиночество, если никого нет рядом…»

Это не одиночество, если никого нет рядом.
Это не одиночество, если никто не нужен.
Это не одиночество, если ты один среди всех.
Это не одиночество, если тебя просто забыли …
Одиночество —
            когда нужен человек,
Только один,
Из всех миллиардов, живущих на этой планете,
Только один,
Определяющий смысл твоей жизни,
Только один,
Которого нельзя потерять,
И который не любит тебя…

«Глаза уж циферблат не жгут…»

Глаза уж циферблат не жгут,
Немые стрелки теребя,
Теперь я никого не жду
Как безоглядно ждал тебя.
Весь этот садомазохизм
Истёк, как талая вода,
И растеряли магнетизм
Колёса, крылья, поезда.
Но иногда…
              Как всё же жаль,
Что день на день похож точь-в-точь,
И я не вглядываюсь в даль,
И я не вслушиваюсь в ночь.
Нет тайн и кладов, как нет встреч,
Нет пропастей, как нет разлук,
Желает время мерно течь
Без всяких «никогда» и «вдруг».
Разбрасывать и собирать —
Всему свой час, всему свой срок,
Терять, встречать, любить, обнять —
Ещё! Ещё!
Дай Бог!

Концерт для одинокого голоса с неслаженным оркестром
Главы

Молодым людям 70-х годов

Предисловие

Если вы были ребёнком в 60-е или 70-е, оглядываясь назад, трудно поверить, что вам удалось дожить до сегодняшнего дня.

В детстве мы ездили на машинах без ремней и подушек безопасности. Поездка в тёплый летний день на телеге, запряженной лошадью, была несказанным удовольствием. Двери часто не запирались, а шкафы не запирались никогда. Мы пили воду из колонки на углу, а не из пластиковых бутылок. Никому и в голову не могло прийти кататься на велосипеде в шлеме.

Часами мастерили самокаты из досок и подшипников со свалки, а когда впервые неслись с горы, вспоминали, что забыли приделать тормоза.

Мы уходили из дома утром и играли весь день, возвращаясь в сумерках, когда зажигались уличные фонари (там, где они, разумеется, были). Целый день никто не мог узнать, где нас искать. Мы резали руки и ноги, ломали кости и выбивали зубы, и никто ни на кого не подавал в суд. Всякое бывало. Виноваты были только мы и никто другой.

Мы ели пирожные, мороженое, пили лимонад, но никто от этого не толстел. Из одной бутылки пило несколько человек, и никто от этого не умер. У нас не было игровых приставок, компьютеров, ста каналов спутникового телевидения, компакт-дисков, сотовых телефонов, Интернета, мы неслись смотреть мультфильм всей толпой в ближайший дом, ведь видиков тоже не было! Телевизор – и тот один на целый квартал.

Зато у нас были друзья. Мы выходили из дома и находили их. Мы катались на великах, пускали спички по весенним ручьям, сидели на лавочке, на заборе или в школьном дворе и болтали о чем хотели. Когда нам был кто-то нужен, мы стучались в дверь, звонили, просто заходили и виделись. Без спросу! Сами! Одни в этом жестоком и опасном мире! Как вообще выжили без охраны?

Мы придумывали игры с палками и консервными банками, мы воровали яблоки в садах, ели вишни с косточками, и косточки не прорастали у нас в животе.

Каждый хоть раз записался на футбол, хоккей или волейбол, но мало кто попал в команду. Те, которые не попали, научились справляться с разочарованием. Менее сообразительные ученики оставались на второй год. Контрольные и экзамены не подразделялись на десять уровней, а оценки включали пять баллов теоретически и три балла на самом деле. На переменах мы обливали друг друга водой из старых многоразовых шприцов! Понятия «одноразовый» вообще не существовало.

Наши поступки были нашими собственными. Мы были готовы к последствиям. Прятаться было не за кого. Даже в голову не приходило, что можно откупиться от ментов или откосить от армии. Родители тех лет обычно принимали сторону закона. Такое можно себе представить?!

Это поколение породило огромное количество людей, которые могут рисковать, решать проблемы и создавать нечто, чего до этого не было, просто не существовало. У нас была свобода выбора, право на риск и неудачу, ответственность, и мы как-то просто научились пользоваться всем этим.

В мире не семь чудес света, а гораздо больше. Просто мы к ним привыкли и перестали замечать. Ну разве не чудо – первое советское средство после бритья? Помните? Кусочки газеты у папы под скулой?

А резинка от трусов – чем не чудо! Ведь она прекрасно держит как трусы, так и варежки! Пирожок с повидлом… Никогда не угадаешь, с какой стороны повидло шлёпнется на брюки!

А такое чудо – натуральный холодильник – авоська со снедью за январской форточкой? Полез доставать – пельмени упали! И попробуй догони ту голову, на которую они упали…

А этот чудесный мамин развод: «Я тебе сейчас покупаю, но это тебе на день рождения»?!

А холодильник ЗИЛ помните, вот с такой огромной ручкой? Это же однорукий бандит! Дёргаешь ручку – падают банки.

Бесплатная медицина – тоже чудо. Врач один, а очереди две – одна по талонам, вторая по записи. А еще и третья была: «Я только спрошу!»

Да, сколько еще их было, этих чудес света…

Маленькое окошко из кухни в ванную – что там смотреть, объясните…

Зубной порошок – чистит как зубы, так и серебро…

Плавки с якорьком… помните?!

Автоматы с газированной водой. Там еще был стакан гранёный – один на всех. Сегодня никому и в голову не придет пить из общего стакана! (Сегодня его украдут через пять секунд после установки автомата, ровно за три секунды до того, как утащат и сам автомат…) А раньше ведь все пили из этих стаканов… Обычное дело! И ведь никто не боялся подхватить какую-нибудь заразу…

Кстати, эти стаканы использовали для своих дел местные пьяницы. И, представьте себе, – они в о з в р а щ а л и стакан на место! Не верите? А тогда – обычное дело!

Дым валит, едкий запах по всей квартире. Дощечка такая с письменами. Это вы-жи-га-ние. Обычное дело! Миллионы советских детей выжигали открытки мамам на 8 Марта: «Мамочка, поздравляю с Международным женским днем. Желаю тебе мирного неба над головой, а твоему сыну – велосипед»…

А еще все сидели в ванной, причем на опущенном стульчаке, причем в темноте – и светил там только красный фонарь… Обычное дело – печатали фотографии.

Вся наша жизнь на этих чёрно-белых фотографиях, отпечатанных собственными руками, а не бездушным автоматом из Кодака…

А, девчоночки, вы помните резиночки? Удивительно, но ни один мальчишка на свете не знает правил этой игры!

Необычно… А ведь мы ещё помним, как Джексон был негром, да еще и несовершеннолетним! Тогда это было – обычное дело!

Вообще, очень много такого было необычного: поездки на картошку и вкусное разбавленное пиво (не, ну правда было вкусно!).

«Взвейтесь кострами бочки с бензином, мы пионеры – дети грузинов» и «Кто курит «Шипку», тот делает ошибку», «Кто курит «Яву» и «Пегас», тому любая баба даст» и «Опал» – затянулся и упал». Да, мы были необычными людьми.

Ими и остались. Интересно, к чему вернутся те, чьё детство и молодость стартуют сейчас, и какими будут они через 30–40 лет?

Великая коттоновая эпоха

Можно ли представить себе отечественного бомжа конца 60-х – начала 70-х годов в фирменных джинсах «Ле-вис»? Или синеликого пьяницу тех же благословенных времён, прилёгшего отдохнуть на скамейке городского сквера и блистающего лейблом «Супер Райфл» на тощей заднице? Для советской молодёжи тех лет подобная картинка была немыслима, как, скажем, разгуливание инопланетян или свободная продажа американского доллара. Д ж и н с о в н е с у щ е с т в о в а л о!

Дeфицит – символ социализма. На весь мир было заявлено об отсутствии в нашей стране секса. Погорячились – народ продолжал предательски плодиться. Но о наличии заграничных портков мы твёрдо знали, во-первых, разглядев их на обличающих фото «Битлз» и «Роллинг стоунз», во-вторых, объявлялись всё-таки иностранцы и в нашей скромной обители. В конце концов на главной променад-ной улице Житомира – Михайловской (официально именовавшейся улицей Советов) – появился будущий предприниматель Фима в н о в ы х джинсах «Райфл». Возник прецедент. Добротный котон, волнующий небесной синевой, с каждым днём всё более будоражил тусовку, трансформируя знаменитый философский вопрос «Что делать?» в более практичный «Где достать?». Джинсы, наконец, появились. Вездесущий приятель Вольф дрожащим от волнения голосом сообщил по телефону, что уже занял очередь…

Первые джинсы не сделали меня счастливым. Индийский «Милтонз», и этим сказано всё: цвет блеклый, сидят мешковато. Но самое досадное открытие было впереди – семирублёвые джинсы не вытирались! Ни стирки, ни трение о доску, ни даже о кусок кирпича не приводили к желанным нежно-голубым подпалинам на швах и складках. Тёрли об асфальт – штаны упорно не меняли цвет. Начиналась в е л и к а я к о т о н о в а я э п о х а.

Мои первые фирменные джинсы – это, конечно, «Ле-вис». Я купил их у приятеля, которого мы звали просто Мэйбл. Он таинственно сообщил, что они из посылки, а значит, прибыли и з – з а б у г р а. Это возбуждало. Джинсы белые, и на момент приобретения мне, наверное, позавидовал бы сам Остап Бендер – именно в таких бы и прогуляться по Рио-де-Жанейро! Детально изучалось всё: и красный флажок в шве заднего кармана, и клёпаная металлическая пуговица с круговой латинской надписью, волшебный радиус вырезанных карманов, добротная двойная строчка… О н и с т о я л и! Если джинсы опускались на пол, то сгибались до колен – и торчком. А к а к о н и с и д е л и! Ноги в них были стройны и поджары, как у беговой лошади. Я счастлив, жизнь прекрасна. И даже цена в 35 целковых не казалась спекулятивной, хотя месячная студенческая стипендия составляла 28 (на эти деньги некоторые мои сокурсницы как-то умудрялись жить!). Даже отец, человек старой закалки, называвший предмет моей гордости не иначе как кальсоны, не мог омрачить радости обладания фирменными джинсами.

На первом месте, конечно, была музыка. Заканчивая школу, я, не задумываясь, мог назвать пять-шесть десятков рок-групп, что никак не сочеталось с формулами и уравнениями. Начиная от столпов – «битлов» и «роллингов» – далее до бесконечности: «Лордз», «Бёрдз», «Кинкз», «Манкиз», «Энимэлз», «Троггз», «Крим» и т. д. Музыкальные программы «Голоса Америки», заглушаемые недремлющими компетентными органами (я тогда ещё наивно воспринимал это, как естественные природные помехи), иногда одаривали странными названиями типа «Клубничный будильник» или «Электрический чернослив». Совершенно потрясающе звучал штатовский голос Марии Селиберти: «А сейчас группа «Шекспиры» с песней «Греем руки у костра»… Удивляло и то, что программы эти составлялись по заказам каких-то таинственных соотечественников: Васи из Киева, Игоря из Одессы, Александра из Москвы, Светланы из Риги… Вряд ли туда кто-то писал и что-то заказывал, по крайней мере инстинкт самосохранения подсказывал: делать этого не надо.

Даже советская пресса вынужденно отметила атакующее движение рок-н-ролла. В журнале «Украина» появилась статья «Гитары, барабан и акробатика». Иллюстрацией этого футуристического эссе было мутноватое фото ливерпульской четвёрки, где «битлы», в прыжке, с гитарами наперевес, доводили до истерики своих экзальтированных поклонниц. Далее следовал текст. «Фото четырёх подростков-«музыкантов» не сходит со страниц английских газет… Это – (в н и м а н и е!) джаз «Бителз»… Игра на инструментах сопровождается прыжками, кривлянием, неимоверными выгибаниями. Квартет в составе (в н и м а н и е!!!) Рауля Маккартнея, Георга Нарризона, Джона Ленкова и Ранчо Старра успешно делает карьеру… Восторженные статьи о них уже понаписывали музыкальные критики, врачи-психиатры и даже королева-мать». Ну и, разумеется, блестящий финал: «Дикий рёв гремит на Британских островах, заглушая сознание людей и волшебные мелодии гениальных композиторов прошлого». Этот бред советского искусствоведения я ещё много лет кряду зачитывал друзьям и знакомым. Они хохотали, не веря, что такое опубликовано. Тогда я доставал затёртую на сгибах вырезку из журнала, козырно разворачивал и требовал компенсации за недоверие. Наливалось сразу, без возражений. И с восторгом.

Мы соревновались в длине волос (если хоть что-то начёсывалось на ухо, это уже засчитывалось), терзали черниговские семиструнки, перестраиваемые на шестиструнный лад, и мечтали спеть «Can’t buy me love», от чего млело сердце. В городе появились шокирующие фотографии а-ля «Битлз», но с другими лицами. Житомирскими. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это бутафория, хоть и костюмчики без лацканов и причёски!!! Воспринималось уже как анекдот: четверо приятелей решили создать группу, наивно полагая, что гитарные муляжи, похожие пиджаки, сценическая поза и есть залог успеха. Они даже играть не умели! Ни на чём! А вот мы хотели играть. Мы не фотографировались, мы репетировали. Сдирали партии бас-гитары, отчего ещё самозабвенней влюблялись в Пола Маккартни, подбирали аккорды, списывали по строчке английские тексты и несказанно удивлялись, почему оно у нас т а к не звучит. А как может звучать самопальная электрогитара, воткнутая в убитый киношный усилитель, озвученный перемотанным динамиком и дырявым диффузором? Как «Хофнерр», «Маршалл»? Как «Фэндер»? Но дело даже не в этом. Мы репетировали в зале Дворца пионеров, а внизу на улице среди морозной зимы стояла толпа, слушала и не хотела расходиться. Вот в чём кайф. А мы, подзаряженные «Белым крепким», пели, как ангелы, и это было несравнимо круче любых киловатт, саундов и тем более бутафорских фото.

Моей первым настоящим инструментом стала ленинградская гитара, с жёлто-коричневым лаком и заводским квадратным звукоснимателем, прикрученным под струнами. Дека имела две скрипичные прорези. На такой же гитаре играл десятиклассник Паша, когда я был на пару лет младше. Ничего фирменного он не играл, но то, что он мог читать аккорды с листа, впечатляло. У нас же в классе на переменах активно терзал потрёпанную черниговскую гитару Ёся. Кто-то из друзей натягивал ему на ухо спрятанную где-то на затылке длинную волосину, и это наглядно демонстрировало его приверженность к рок-н-роллу. Главным преимуществом Ёси являлись клёшные брюки, фраерские, но с грустной судьбой. После очередного позднего прихода Ёсю жестоко наказал разгневанный подвыпивший батя: брюки, обречённо качнувшие широкими штанинами, были брошены на толстенную колоду и одним взмахом топора превращены в шорты. По части гитарного искусства я решил просто – одолжил на два дня инструмент, выучил пару аккордов, нарисованных на листке, и на следующий день заиграл простецкую народную мелодию «Полюшко-поле». Пальцы пекли ужасно. Я часто прикладывал их к замёрзшему окну и снова брался за витые медные струны. Следующую песню подбирал сам, а через неделю, поднапрягшись, купил в универмаге бордовую семи-струнку. Проиграв несколько мелодий, выбросил лишнюю басовую струну, перестроил на «ми-си-соль-ре-ля-ми» и спел свою первую песню. Про любовь, которая призывно ждала где-то впереди.

Урок преферанса

Эксцентричный мечтатель Сергей Птицын жил в соседней угловой пятиэтажке, в квартире на втором этаже и сложно сосуществовал с бабушкой, которая с большим недоверием относилась ко всем его друзьям, считая их (иногда, кстати, не без основания) разгильдяями и хулиганами. Человек увлечений, он загорался мгновенно. Не существовало отрасли знаний, куда бы из любознательности или просто случайно его не заносила неистребимая жажда открытий. Литературные и философские течения, восточные религии, йога, электрогитара, музыка, фото, коллекционирование книг, антиквариат, самовары, кинжалы, фотообъективы… Всё это где-то отыскивалось, выменивалось, продавалось, перезакладывалось, одалживалось, терялось, находилось, дарилось – в общем, в его руках обретало несметное количество новых жизней. Моя библиотека началась с книг, принесённых им же (в наследство от родителей достался лишь трёхтомник Есенина). Дело даже не в том, что стеллажи с корешками собраний сочинений стали престижны и модны, – хорошие книги невозможно было к у п и т ь. Их нужно было как-то д о с т а т ь. Вот так и появились восемь томов Диккенса, доставленных моим неугомонным приятелем. Не скажу, что сей английский классик вызывал безмерное восхищение, но залп тёмно-зелёных томов по верхней пустовавшей полке книжного шкафа был символичен. Огорчало только, что тома разрознены и имели полустёртые библиотечные штемпели – недвусмысленный намёк на источник их приобретения. Однако тешила надежда, что к Диккенсу я всё-таки приблизился (тщетная, конечно!).

Очередным увлечением Сергея стал преферанс. В институте мы чуть ли не каждый день записывали «пульку», иногда даже на лекциях. Существовали отдельные дисциплины, которым всегда предпочитался преферанс. Например, гражданская оборона. Однажды Птицын забежал ко мне и без предисловий выпалил:

– Научи играть в преферанс.

– Сергуня, это сложная игра. Много разных комбинаций… Быстро не получится.

– Хорошо, я буду стараться.

– Есть нюанс. К игре нужно относиться серьёзно. Поэтому просто так в преферанс не играют…

– Не понял, это что, на бабки? Я же учусь!

– Ну вот, чтоб учиться играть, а не дурачиться, ты должен чем-то рисковать.

В тот же вечер Птицын зарисовался перед дверью с внушительной стопкой книг, которую снизу придерживал ладонями, а сверху подпирал подбородком. Картёжник из него никудышный. Преферанс предполагает неторопливый анализ и точный расчёт, а Сергей бесшабашно шлёпал картами и очень скоро окончательно продулся. После подсчёта почесал затылок, окинул взором принесенные фолианты и задумчиво произнёс:

– Я думал, этого хватит на весь курс обучения…

Тут и я взглянул на книги.

– Старик, ты погорячился. Во-первых, я предупреждал – с картой, что у тебя на руках, играть мизер – самоубийство, во-вторых, ты попал больше, чем весят эти книги…

Физиономия Птицына налилась гневом.

– Как ты можешь быть таким меркантильным?! Я лишил наслаждения кучу читателей, они бы рыдали и визжали от восторга… А ты взул меня, как шулер, обобрал до нитки и ещё чем-то недоволен!

Я не поддался на провокацию и спокойно ответил:

– По теме Ремарк и Ирвин Шоу. Остальное – макулатура.

Глаза Птицына метали громы и молнии. Он выхватил из стопки толстенную коричневую книгу и, ткнув мне её прямо в нос, с пафосом воскликнул:

– Ты знаешь, кто это?

Я скользнул взглядом по обложке. Пьесы Гольдони, итальянского классика, которого я сдал в предыдущей сессии.

– Ты не читал Гольдони?!

Я оторвался от созерцания обложки и молча кивнул. На лице Сергея застыл ужас.

– Ты не читал Гольдони? Ты не читал Гольдони??!!?

– Не читал.

Он презрительно глянул на меня, судорожно сгрёб книги и ни слова не сказав, картинно ушёл, хлопнув дверью. Я успел подумать, досадно как-то получилось, ведь не собирался же обыгрывать его, просто пытался научить ответственной игре. Тут дверь снова открылась, в проёме появился мирно улыбающийся Птицын, прижимающий подбородком стопку всё тех же книг.

– Я у тебя их потом выменяю обратно! Только научи играть мизер…

Ночи напролёт мы чертили круги по двору, бродили сонными улицами среди мерцающих фонарей, нескончаемо болтали, покуривая на скамейке под ивами. Бесконечно благодарен ему за открытие Федерико Гарсии Лорки. В лунном сумраке он таинственно бормотал:

…Была нежна её кожа,
Нежнее кожи улиток,
Стеклу под луной не вспыхнуть
Таким голубым отливом…

Это завораживало.

Я сонных грудей коснулся,
Последний проулок минув,
И жадно они раскрылись
Кистями ночных жасминов…

Грудь любимой женщины, предчувствие страсти. Всё ещё сонное, но уже в ожидании, трепете, и вот она обнажается, это и есть последний проулок, и да, груди именно раскрываются, распускаются как цветы, белый дурманящий жасмин – запах женщины.

Испуганно бёдра бились,
Как пойманные форели,
То лунным холодом стыли,
То белым огнём горели,
И самой дальней дорогой
До самой ранней птицы
Меня в эту ночь носила
Атласная кобылица…

Как можно так волшебно рисовать страсть? Белые бёдра, бьющиеся, словно пойманные рыбы… А чего стоит это «испуганно»! А «атласная кобылица»! И женщина, и лоно её, и таинственный глянец кожи, и бешеный темперамент, и бесконечность, как ночь, и восторг, как рождение нового дня.

В песчинках и поцелуях
Она ушла на рассвете,
Кинжалы трефовых лилий
Рубили вдогонку ветер…

Отбушевала страсть у края речной долины. О н а уходит, её одежда из песчинок и поцелуев (с ума сойти!). И снова белые цветы – теперь уж лилии, символ разлуки, а ведь трефы – и форма цветка, и гадание по масти; и это не просто цветы, а кинжалы – опять же и форма, и удар судьбы, роковой знак; рубящий ветер – жизнь? судьбу? участь? – и вдогонку, почему «вдогонку» – а ведь уходит, уже ушла, уже нет и не вернётся никогда… Ни одного случайного слова. За каждым картина, мир, поэма. Лорка – фантастический прыжок в поэзию. А впереди ждали новые взлёты: Ахматова, Пастернак, Цветаева…

Я писал стихи, причём с ощущением, что именно пишу стихи, а не изливаю душу, будучи в тоске или меланхолии.

Возникали попытки что-то запечатлеть в прозе, но было ясно, что это всего лишь наброски, да и то малоинтересные.

Птицын мог отыскать неожиданные строки, однако слепить из них что-то законченное у него не получалось.

Расклевали рассвет воробьи,
Башмаки тишину растоптали…

И всё. А дальше? Дальше нет. Появлялись и какие-то прозаические эпизоды, но это было ещё хуже, чем у меня, и особого интереса не вызывало. Как-то ночью заурчал телефон, и возбуждённый птицынский голос загадочно произнёс:

– Только что закончил рассказ. Ты умрёшь! Слушай!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.