Генриетта Ляховицкая
Вне времени. Стихи, избранные читателями

© Г. Ляховицкая, 2020

© Genrietta Liakhovitskaia, 2020

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2020

Поэтическое мироздание Генриетты Ляховицкой

«Вне времени» – так называется эта необычная книга стихов, автором которых является Генриетта Ляховицкая. Уникальность книги, не имеющей аналога в мировой литературе, заключается в том, что в неё вошли стихи, избранные читателями, и сама книга посвящена им. Эти поэтические тексты, как и всё творчество поэтессы, отражают масштабы её личности и представлений об общих человеческих ценностях во все времена.

Уже в самом названии сборника выражена суть его содержания, обозначенная высокой духовной направленностью поэтических произведений, пытающихся найти ответы на «вечные вопросы». В наши дни миром правит конъюнктура, проникшая и в литературу. Но всё сиюминутное приходит и уходит, а истинно ценное, классическое остаётся – оно актуально всегда. Отточенный стих Генриетты Ляховицкой определяет форму своим содержанием, духовной наполненностью, совершенством русского языка, афористичностью строк, изысканным образным рядом:

«Молчанье – золото,
а слово – серебро»,
но часто золотом
мы платим за добро,
«серебряными»
приносимое словами —
за слово дорого
мы платим с вами.

Поэзию Генриетты Ляховицкой, без сомненья, можно отнести к разделу русской классики, ибо её творчество отвечает всем канонам лучших образцов классического русского стихосложения. Стихи поэтессы обладают стройной, самодостаточной формой, многоплановостью тем и ритмической многогранностью:

Заглянуть за предел, что очерчен
наплывающим краем Земным,
и понять, чьею силой заверчен
этот мир, несравнимый с иным…

В её стихах россыпи поэтических находок, например, в стихотворении «Лилии»:

Тончайшего фарфора изваянья
хранят они бесстрастно облик свой.
Лишь запах сладковатого дыханья
тому свидетель, что фарфор живой.

Генриетта Ляховицкая родилась в 1938 году в Ленинграде. С молоком матери, урождённой петербурженки, впитала не только литературный русский язык во всём его совершенстве и многогранности, но и культуру бывшей петровской столицы России. Поэтесса легко и разносторонне общается с читателем, привлекая его философской глубиной размышлений, гармонией языка и напряжённостью чувств. Эти качества, характерные для русской поэзии, являются основными средствами выражения не только в русской классической, но и в лучших образцах современной русской литературы. Это именно ту, что во все времена нравится читателю и привлекает его. Таким образом, поэтесса продолжает традиции русской изящной словесности:

Прислушиваюсь слухом внутренним
и взвешиваю строго «contra – pro»…
скрипит по клавишам компьютерным,
как издавна, старинное перо.

Генриетта Ляховицкая не зря относит себя к физикам, лирикам и философам. В её стихотворениях даны чёткие формулировки устройства мира, размышления о его обитателях, ищущих ответы на «вечные вопросы».

Наряду с десятью книгами стихов и прозы, многочисленными публикациями в различных журналах и антологиях, она, очарованная философией и одним из её аспектов – космизмом, опубликовала в 2008 году научно-популярную философскую книгу «Генер. Модель мироздания». Отсюда философский взгляд на Вселенную, на мир, на жизнь, на человека с его внутренним мироощущением:

Дерзнуть найти ответ на «вечные вопросы»?
Возможно, смерть, жизнь вечную спасая,
щадя росток зелёный, старость косит,
чтоб молодая жизнь цвела, не угасая?

Книга «Вне времени», превосходно структурированная, состоит из 14-ти разделов. Вот названия лишь некоторых из них, говорящие сами за себя: «Алхимия природы», «Лики любви», «Загадка карт влечёт», «Философский взгляд», «Петербургские строки», «Волны музыки», «Чудесята, чудо-время и другие чудеса» (стихи для детей), «О Войне и войнах», «Еврейские мотивы», показывающие библейскую мудрость и трагедию несгибаемого народа… В каждом разделе читатели разных возрастов непременно найдут для себя и замечательные стихотворные произведения, и немало прекрасных строк.

Если вначале говорилось о том, что в творческом мышлении физика пробудился лирик и философ, то, после прочтения этой удивительной книги можно с уверенностью сказать, что в лирике пробудился физик, создавший особое поэтическое мироздание, построивший свой неповторимый по духу, размаху идей и тем уникальный мир поэтических образов, вдохновений и фантазий.

Фантазия – плод дерзких вдохновений,
фантазия – стремленье за предел,
фантазия – предтеча откровений,
фантазия – лишь мыслящих удел.

Необычно для современной книги и оформление, блестяще выполненное художником-дизайнером Иваном Граве. Небольшого формата книга в винтажной обложке напоминает старинные томики стихов, изданные в прошлых веках… Вместо привычной фотографии автора – его скульптурный портрет, созданный в 1985 году известным ленинградским скульптором Петром Криворуцким. Достаточно редкое, оригинальное, возможно, уникальное решение изображения автора на обложке его книги, которая и завершается стихотворением «Старинный томик»:

Вот небольшая книга. Пожелтели,
как старый жемчуг, хрупкие страницы.
Пусть потускнело золото обреза —
богатство Духа выше злата Креза.
. . . . . . . . . . .
…мы в жизни современной непростой
храним духовности обрез златой,
лишь затвердела кожа переплёта.

Татьяна Ивлева

Посвящается читателям

Пришествие стихов

Стихи приходят,
будто бы извне…

* * *

Прислушиваюсь
слухом внутренним
и взвешиваю строго
«contra – pro»…
Скрипит по клавишам
компьютерным,
как издавна,
старинное перо.

Цена слова

«Молчанье – золото,
а слово серебро»,
но часто золотом
мы платим за добро,
«серебряными»
приносимое словами —
за слово дорого
мы платим с вами.

Мы мудрость жизни
в слове постигаем,
со словом мы встаём,
со словом мы шагаем,
и падаем с последним
словом вместе —
со словом боли,
или словом мести…

Кинжальное слово

Немало мир знавал
       умевших
   разить наветом
       ножевым,
притворно плакать
     об умерших
  и близить смерть
     ещё живым.

Соблазн слов

Я много лет в плену томила
свои сомненья, мысли, строки,
но всё же подоспели сроки
и буйно выплеснулась сила
        сокрытых слов.

Я удержать слова спешила —
списать нездешние уроки,
но лучшие терялись строки
и я, томясь, произносила
         обрывки снов.

Пришествие стихов

И вдруг отступит всё и, словно в пустоте
и в строгой тишине, где нежный звон один,

            в прозрачной чистоте
            с прохладой белых льдин

плывёшь так невесомо и воздушно,
и чудится, что звонкая кукушка
незримо далеко кукует свежий час:
«Сейчас придут стихи, сей-час,
            сей-час, сей-час…»

Как издавна…

Рассвет встаёт внутри оконных рам —
тысячелетья нового начало,
но время, просыпаясь по утрам,
в часах стучит, как издавна стучало.

Бесстрастный телевизора экран
показывает свежие событья,
но стонет сердце, как от прежних ран,
и не даёт, как издавна, забыться.

Стихи приходят, будто бы извне,
но бьются, словно в каменные рифы,
в «кровь и любовь, век – человек» во мне,
как издавна, в изношенные рифмы.

Прислушиваюсь слухом внутренним
и взвешиваю строго «contra – pro»…
Скрипит по клавишам компьютерным,
как издавна, старинное перо.

Века поэзии

Век Золотой в поэзии ушёл.
Серебряно затем звучала лира.
На грубый холст сменился неба шёлк,
и смяты войнами основы мира —

век Бронзовый в поэзии настал:
всё меньше в ней гармонии высокой,
вопящим ртом заменены уста,
и вместо роз – чертополох с осотом…

Что далее? Ужель замкнётся круг
и Каменный возникнет на пороге —
оскал звериный, хватка цепких рук,
нет колеса и даже нет дороги?

Но в первый раз в неведомом «тогда»
дикарь косматый вздрогнет и проснётся.
Увидит он, как падает звезда,
но не оскалится, а улыбнётся.

Проба подлинности

Не только «короля играет свита» —
законом иерархии любой
становится имён случайный свиток,
составленный несведущей толпой.

Не коронуйте загодя поэта
среди текущей суеты сует!
Легко смывает позолоту Лета,
лишь время ставит мету: «Се поэт».

Закат и поэт

триптих

1

Ранний вечер – собранье последствий,
длинный день отшумел и погас.
Притомилось, набегавшись, детство —
засыпает под плавный рассказ.

Небывалое в нём достоверней,
чем на камне впечатанный след.
Может быть, этой сказкой вечерней
начинается в детстве поэт?

2

Заглянуть за предел, что очерчен
наплывающим краем Земным,
и понять, чьею силой заверчен
этот Мир, несравнимый с иным —

проникать за пределы способен
лишь стремительный солнечный свет,
или разум, что богоподобен,
или, интуитивно, поэт.

3

Стихает дневное волнение,
звучанью – молчанье в ответ,
стекает тенйй удлинением
на Западе гаснущий свет.

Игра лучезарной беспечности —
померк света с тенью дуэт…
Всего за мгновенье до вечности
уходит из жизни поэт.

По образу и подобию

«И сотворил Бог человека по образу Своему…

И был вечер, и было утро: день шестой».

Ветхий Завет. Бытие

Итак, «сотворены по образу» Творца —
подобием Его на свет мы рождены.
Каков же образ тот – без тела, без лица?
Так в чём же можем быть Ему подобны мы —
песчинки перед Вечным и Безмерным?
Ужели могут быть недостоверны
слова из древних свитков мудрых:
«И вечер был, и было утро…»?

Ошибка наша – в Божьих дней счисленье:
когда творишь, впадаешь в упоенье,
которое не знает слова «время» —
там нет его, где муки и боренье
сопутствуют рождению творенья.

Не может человек по Божьи дни считать,
но в творчестве он может испытать
и вдохновение, и напряжённость,
и даже Вечности непротяжённость —
подобно Богу он на то способен
и только в этом он богоподобен.

Алхимия природы

Спокойно,
     средь свободы
вершится
     вечная алхимия
          природы.

* * *

…И ясный,
          как кристалл,
в оправе радуги
          омытый мир
                      блистал.

Ручей

Упруго струясь и играючи прыгая,
журча и внезапными каплями брызгая,
среди неподвижных суровых камней
течёт неуёмный весёлый ручей.

И столько в нём детского,
                     столько беспечного —
от солнца, от ломкого льда,
                     от извечного!

Молния

Ты за зигзагом – зигзаг
в тучи вонзаешь как стяг.
Что ты такое? Скажи!
Кто в тебя силу вложил?
Как ты находишь пути
с неба на землю сойти?

Жженьем бичующих розг,
вспышкой, пронзающей мозг
светом над формул скопленьем —
в муках рождённым решеньем,
вскриком сквозь гнёт немоты,
блеском среди черноты,
диким сверкающим взглядом,
мощных борений разрядом —
     в жути своей красоты
     миру дарована ты!

Жизнь дня

День, молодой с утра,
весел, не знает утрат.

В зените он горд, калён,
светел, упорен, силён.

К вечеру горбится день,
косую бросает тень

и, солнечный слиток истратив,
       тает в закате…

Прощальный аромат

   Три розы на резном столе
в изысканно-простом бокале —
          ручной работы
              хрустале,
          от зла срезанья
              отдыхали
                   и,
      позабыв об этом зле,
 в последний раз благоухали.

Ранняя осень

Молодая осень
на исходе лета
заплетает косы
золотого цвета,
весело рядится
в яркие обновы —
сарафаны-ситцы
из листов кленовых,
бусы ягод нижет,
губы красит соком,
наклонясь пониже
к зеркалам глубоким…
Но узнав, что птицы
собрались в дорогу,
осень огорчится
и всплакнёт немного.

Дождь осенью

О чём, природа,
            слёзы льёшь?

Что плачешь
            днём осенним ты?

Весной ведь
            снова обретёшь

свои желанья
            и мечты.

Алхимия природы

Склоняясь над ретортами, веками
алхимики шептали заклинанья —
они искали философский камень,
который бы исполнил их желанье
и в золото бы вещи превращал —
желанен людям дорогой металл.

А каждой осенью, спокойно,
         средь свободы,
         вершится вечная
         алхимия природы —
                  она,
         неисчерпаемо богата,
         деревьев листья
         превращает в злато.

Дыханье холода

Под вечер небо на закате
                           стало ало —
предвестием
               идущих холодов,

и невесомыми
               монетами опало
к утру всё золото
               с простуженных кустов.

Ладонь осени

    Лист кленовый —
       пятипалый,
 как распятая ладонь…

    Влажной осенью
          усталой
сохраняет лист опалый
 солнца летнего огонь.

Плач осени

    Заламывая ветви,
       стонет осень,
     срывая с головы
цветистый свой платок,

   и пальцами дождя
 стучит в окно и просит
   спокойствия, тепла
   и тишины глоток…

Желанный отдых

Вот осень дунула,
срывая прочь с полей
и вянущих садов
цветную простыню
трав, листьев и плодов.

И графика ветвей
прозрачна и ясна,
и вся природа ждёт
целительного сна
в объятиях зимы.

Так ночи ждём и мы…

Неувядание

          Уже начало ноября,
       но листья, золотом горя,
родных ветвей почти не покидают,
  как будто возвращенья ожидают
         тепла ушедших дней.

         Так и с душой моей —
      она горит, она не увядает,
 от жизненных ветвей не отпадает,
хоть, голову мою обильно серебря,
     уже пришло начало ноября.

Внезапный снег

  На траву зелёную
       снег упал,

словно обнажённую
      душу сжал,

 и застыла, ломкая,
       полегла…

Заклубилась колкая
      злая мгла.

Зимнее небо севера

Как чёрная ворона ночь темна
и держит в клюве сыр луны дырявой.

Снег падает неслышной тенью сна
на ветви старые сосны корявой.

Лисою рыжей в небе промелькнёт
в венце морозном солнечное блюдце,

и сыр из клюва с неба упадёт,
чтоб часом позже вновь назад вернуться.

Стужа

Белей стволов вершины у берёз,
  над солнцем – льдистый круг
          короной царской,

              и цепенеет
          сладостно мороз,
            сжимая землю
         ласкою январской.

Утро после вьюги

     Метались мысли. Голова
моталась в пролежне подушьем,
     всю ночь бредовые слова
   давили тягостным удушьем.

     Крутило, вьюжило, мело
               всю ночь.
     А утром – всё нормально.
              Улёгся снег.
        Кругом крахмально,
    и в мыслях чисто и светло.

Графика зимнего утра

Февраля чёрно-белое чудо
завиднелось картиной в окне.
Безупречная графика всюду,
неподвижны деревья во сне.

Только крупная тёмная птица
нарушает картины покой —
на графитные ветви садится,
снег ссыпается лёгкой мукой.

Наконец-то она улетела,
неуклюже махая крылом —
унеслось чужеродное тело.
Спят деревья предутренним сном,

и застыли в недвижности ветви,
тени снежные нежно лежат…
Создаёт эту графику светлый
Божий гений все зимы подряд.

Предвесеннее

Холод и снег
           истомили людей,

льдины плывут
           стаей белых ладей,

солнце, заковано
           туч пеленой,

робко, стыдливо светит…

Но всё-таки остро пахнет Весной,
       и звонче смеются дети.

Апрель

Весна настала. Вновь апрель
сияет солнцем, хмурит тучи,

и зелень пробивает прель,
и предвкушенье лета мучит

непредсказуемостью сроков
желанного тепла прихода,

    и своевольная погода
даёт нам множество уроков
         для усмиренья
          нетерпенья…

Азартные игры весны

Подули ветры вешние,
весёлые, беспутные.

Все карты нынче спутаны —
чины и масти смешаны,

и врут часы и сонники,
и в полдень совы ухнули,

и предсказанья рухнули,
как карточные домики.

Северное лето

Несмелое солнце июня
едва пригревает сирень,

дождя штрих-пунктирные
              струи
наносят графитную тень…

А где-то – кораллы, лагуны,
дремотная знойная лень,

томятся гитарные струны
весь долгий пылающий день.

Монолог дерева

(Молодость и Старость)

  Упругий прутик я, пропитан соком.
Чуть прислоняясь тонкокожим боком
 к соседской, в тёмных трещинах, коре,
        мечтаю я о будущей поре,
   когда окрепну и оденусь в ветви.

  Расту… Летают птицы в небе светлом.
  Всё крепче ствол, и ветви всё пышней,
  и пенье птиц всё ближе и слышней.
  Достиг их высоты, и снова – ввысь,
  с чужими ветви нижние сплелись,
  а верхние ветвятся на просторе!

  Познал я страсть, и радости, и горе,
        и вот пришла последняя пора —
  вся в тёмных трещинах усталая кора,
  на смертной плахе падает корона —
  моих ветвей могущественных крона…

Остались корни, словно щупальца, у пня —
    меня питают… Но ведь нет меня!
Лишь прислонился тонкокожим боком
к моей коре, насквозь пропитан соком,
    упругий прутик жизни молодой.

Лилии

         Математическая строгость
                плавных линий,
    немного золота, изгибы лепестков
  изысканных, чуть вычурных цветков
надменно-неприступных белых лилий…

      Тончайшего фарфора изваянья
           хранят они бесстрастно
                   облик свой.

    Лишь запах сладковатого дыханья
   тому свидетель, что фарфор живой.

Сиреневое снадобье

К утомлённому лбу
            приложи эту ветку сирени —
неуёмное множество
            маленьких чётких цветков.
Их прохладная плоть
приглушит неизбывность мигрени
поцелуями быстрыми
            твёрдых своих лепестков.

И вдохни аромат
            этой пены лилово-весенней —
аромат, что настоян
            на прошлом садов и веков,
и глаза успокой
            этим ритмом живых повторений…
И уйдёт непроглядная
            боль из усталых висков.

К незабудке

Незабудка, ты – маленький
                   скромный цветок,
незабудка, ты – памяти
                   верной примета.
Незабудка – воды
                   родниковой глоток,
россиянка с глазами
                   небесного цвета.

Ты напомнила мне дни давно
                   улетевшего детства,
босоногую радость
                   неярких лугов,
и просторы полей, и уютность
                   родных перелесков,
и дурманящий запах
                   высоких стогов…

Симфония

 Мгновенными ветвями
     мощных молний
покров из туч гремящих
         прорастал,
кипящий ливень звуков
      воздух полнил!

Вдруг прекратилось всё,
 и ясный, как кристалл,
      в оправе радуги
  омытый мир блистал.

Лесное озеро

По спокойной воде
тихо лодка плывёт, отражаясь
в обрамленье зелёном
из дремлющих ближних ветвей.

Так неспешно плывёт,
незаметно, легко приближаясь
к не намеченной ранее
цели случайной своей.

Ветра нет, и ничто,
и никто не нарушит покоя,
и на глади озёрной
ни ряби, ни плеска волны.

Только мягко шуршит,
опадая, уставшая хвоя,
и с весла осыпаются
капли лесной тишины.

Гордячка

Немного хищной красотой
так неожиданно красива

трава задворная – крапива
с её душою непростой.

И много поцелуев жгучих
таит, чертовски горделива,

трава задорная – крапива
для детских ног босых, бегучих.

Тополиный пух

Пух! Лёгкий, мягкий пух
из нитей снежно-белых.
Окутал он любовно семена
нежнейшим облаком
         пушистым, невесомым
и, дуновеньем
         ветерка несомый,
когда тому настанут времена,
он плавно повлечёт
         в уютной колыбели
зародыши зелёной жизни новой,
         и будет им земля пуховой.

Янтарь

Песком шуршали дюн откосы,
    я вдоль залива шла одна,
    и смоляные слёзы сосен
    на берег бросила волна.

      Здесь, за тысячи лет,
   насекомыми лето звенело
         и оставило след —
       плавно соки ствола
   покидали сосновое тело…

          Загустела смола
  или Время само загустело?

Отблески, отсветы, блики

           Мне талисман
     стал приносить удачу,
              но иногда,
        при взгляде на него
                я плачу,
         не знаю отчего…

* * *

Что отошло – не вернётся
в образах всей полноты…
Пусть этот мир улыбнётся
блеску своей красоты!

Радостный день

    Это только в детстве облака – конями,
        белыми конями в небе голубом.

   Это только в детстве годы длятся днями,
   ветром гладя пряди над упрямым лбом,

 и прозрачный воздух вкусно пахнет сеном,
          и течёт куда-то чистая река…

Это только в детстве, в детстве незабвенном,
    в радостном мгновенье замкнуты века.

Купальщица

      Ух, какая!
На высоких ногах,
   почти нагая…
    Смеётся, ах!

    Запыхалась
  от бега и смеха.
     Ей смешно,
     ей потеха —

   снова в воду —
  пенить брызги,
 плыть, сверкая…
      Ух, какая!

Весна зимой

     Январский день,
      мороз ядрёный
         и яблока —
над снежным молоком —
весенний цвет зелёный.

      Совсем пустяк,
      такая малость —
       шла девушка
       и ела яблоко,
 и просто так смеялась.

Новогоднее

Предновогодние
               преддверья,
надежды, хлопоты,
               поверья,
зимы неполной
               свет туманный
и украшений
               блеск обманный,
застолий грустное
               томленье,
сдвоенье стрелок,
               утомленье,
обрывки лёгкой
               мишуры
и мандаринной
               кожуры…

Пасьянс – «терпение»

Шелковистая кожа запястья,
веер карт в утончённой руке,
вьётся прядка на нежном виске…

Ты раскинула карты на счастье?
Или в юном лукавом смиренье
заменила гадальный сеанс
на попытку унять нетерпенье,
разложив немудрёный пасьянс?

Девушка на качелях

Она не ведает сомненья,
не знает будничных забот,
в груди – весеннее томленье,
в мечтах – стремление вперёд.

И лёгким изгибом
упругого стана
качает качели
она неустанно,
на взлёте размаха —
без всякого страха,
лишь песенок трели,
и смех, и каприз.
Взлетают качели
и падают вниз…

Но непременно срок придёт —
она узнает силу страсти,
и горечь горя, сладость счастья,
паденье вниз и ввысь полёт —
Качелей Жизни вкус поймёт.

Юным

                   Эй, юноша,
             ты видишь старика?

                  Ты слышишь,
               девушка, старуху?

      На них вы не смотрите свысока,
   глазам не верьте, и не верьте слуху —
            там юноша и девушка!

Они прошли сквозь им дарованные дни,
       и щедрою была дарящая рука.

Преломления

        Луч света,
 тонкий, как струна,
 в хрустальной грани
      преломился,
и радужно весь кубок
       заискрился

      Той встречи
     жаркая волна
 на грань души моей
          упала,
   и радостно душа
      заполыхала.

Искушение

   Плод надкусила
  женщина, играя,

 и усмехнулся змей
  изгнанию из рая.

  Запретный плод
    лишь мёртвых
       не влечёт,

и змей чешуйчатым
    ручьём течёт.

Луна в скобках

От закрытой скобки, скобки золотистой
вырастает месяц, тоненький и чистый.
месяц постепенно, медленно полнеет,
небо в полнолунье к полночи светлеет.

А у полной, круглой, золотой луны
лунка затемнеет с правой стороны.
Всё растёт щербинка, что поделать с ней,
небо с каждой ночью всё темней, темней.

Лишь открытой скобкой, скобкой золотистой
снова светит месяц, тоненький и чистый.

Видение

Временами она,
         оставаясь одна,
облачалась в одежды
         из прохладного льна,
и мечтой потаённой
         упоённо полна,
неизбывным волнением
         утомлена,
наливала в бокал
         молодого вина
и пила, не пьянея,
         до хрустального дна,
и тяжёлых волос
         золотая волна
черепаховым гребнем
         не была стеснена.
А в полночном проёме,
         в полукруге окна,
наблюдала влюблёно
         налитая луна.
Но ревнивым туманом
         седым создана,
наползала, дымясь
         и клубясь, пелена,
и от взгляда луны
         закрывала она,
как спадали одежды
         из прохладного льна.

Земные сны

Прекрасны, легки и нежны,
возвышенны, просветлены…
И ночь застегнула свой плащ
алмазной застёжкой луны.

Здоровы, крепки и верны,
спокойны, чисты и вольны…
И ночь застегнула свой плащ
янтарной застёжкой луны.

Тревожны и воспалены,
бессвязны, тяжки и больны…
И ночь застегнула свой плащ
латунной застёжкой луны…

Латунно, янтарно, алмазно —
как сны, непонятно и разно
свеченье бессонной луны.

Жалость

    Стекло жалею
за его непрочность,
       и ангела —
  за непорочность,
      и дьявола —
за нелюбовь к нему,

        а золото
 жалеть я не умею,
   и бриллиантов
твердь я не жалею —
     неодолимым
 жалость ни к чему.

Брильянтов прошлое

      Богиня плакала,
   и слёзы светлых глаз

      в подземный ад
   горящий проникали,

        и там из них
   алмазы возникали —

в них свет божественный
    и ада зло доныне…

        Но отчего же
    плакалось Богине?

Разорванное ожерелье

Жемчужных бус моих порвалась нить,
что за привычка – бусы теребить?!
Рассыпались жемчужины, легли
у ног моих на тёмный фон земли.

Подумалось: «Свободу обрели
пленённые и связанные зёрна».
Над головой моею бархат чёрный
ночных небес весь звёздами усыпан.

Быть может, сохраняла неусыпно
когда-то их порядок строгий нить,
но разорвалась. Обрели свободу
и разлетелись вширь по небосводу
           алмазы звёзд…

Но кто посмел то ожерелье теребить?!

Вышивание

Иголка, нитки, ткань, узор, канва —
            уютные и милые слова…
Рука с иглою плавно тянет нить
без суетливости и напряженья —
неспешные и мягкие движенья.

Случается напёрсток уронить,
но подхватить его
            и, вновь надев на палец,
слегка подправить ткань
            с канвой меж пялец
и продолжать спокойно вышиванье —
для удовольствия, а не для выживанья.

Серебряные перстни

В шкатулке, на подкладке из фланели,
вещицы праздные нашли покой.

Серебряные перстни потемнели
в разлуке с их носившею рукой.
Они её когда-то украшали…

В последний день над светлою рекой
оставлены они лежать на шали,
раскинутой в траве на берегу.

Забыть бы, как они ко мне попали,
о ком воспоминанье берегу…

Вуаль

   Когда-то, век назад, бывало,
            лик женщины
       вуаль слегка скрывала
              прозрачная.

      За ней не то чтоб тайна,
       но полутайна обитала,
   и очертанья профиля и шеи
                манили…

       Как старинные камеи,
                 влекли
     прикрытые вуалью лица —
        чуть-чуть романтики,
      и чтобы ночью сниться.

Теперь не носят женщины вуаль.
                А жаль…

Отблески

Отблески, отсветы,
            блики —
вечного света следы.
В памяти – прошлого
            лики,
знаки любви и беды.

Что отошло —
            не вернётся
в образах
            всей полноты…
Пусть этот мир
            улыбнётся
блеску своей
            красоты!

Талисман запоздалый

Он неожиданно, почти случайно ко мне попал —
    из яшмы камешек, шлифованный в овал,
               и сразу талисманом стал.

               Им знак какой-то тайный
                 мне кем-то подан был,
               как будто некто не забыл
                    о давней встрече.
                     И необычайным
              явилось формы совпаденье
               с коробочкой из серебра,
            подаренной ещё до появленья
                   загадочного камня,
                     в день рожденья.

        Из Мьянмы дальней к нам завезена,
          орнаментом изысканным богата,
          и с выпуклою крышкой из агата —
              его как друга приняла она.

       Мне талисман стал приносить удачу,
     но иногда, при взгляде на него, я плачу,
                     не знаю отчего…

Настроения

Лишь в перевёрнутый
бинокль воспоминаний
вместить возможно
спектр надежд, дерзаний,
и горьких разочарований,
и неуверенных сомнений —
их неудачи вызывают,
и перемены настроений,
что в отдалённости времён
                     мерцают…

Уйти? О, нет!

             Уйти,
лишь лёгкой, бледной тенью
по жизни промелькнув едва,
судеб не изменив сплетений,
свои не вымолвив слова?

             Уйти,
спокойно, безучастно
прожив чреду бесцветных лет,
в теченье века ежечасном
свой не оставив даже след?

             О, нет!
В смятенье огненном метаться,
творенья сладостность познать,
единством духа сочетаться,
благословлять и проклинать,

впитать печаль и радость мира,
и всё сомненью подвергать,
и сотворять себе кумиров,
и разуверясь, низвергать,

посметь обыденность тревожить,
и в бубен плясок звонко бить,
число событий приумножить,
и ненавидеть, и любить!

Музыка тишины

Когда унижен ты, когда ты оскорблён,
когда устал, разгневан и обижен,
послушай тишину, лови безмолвья звон,
я знаю, он звучит – то дальше он, то ближе.

Как благодатна эта тишина,
в её звучании таится вечность,
стекает чистой музыкой она
за каплей капля, мягко, в бесконечность.

Она смывает боль, уносит гневный жар,
спокойствие растёт в душе горящей…
И вот уже угас смятения пожар,
        и вновь ты плыть готов
        в реальности бурлящей.

Друзьям и врагам

Не странно ли, мои враги
ко мне внимательней друзей:
они повсюду и всегда
и постоянней, и верней,
чем многие мои друзья.
Тем боле одинока я…

Свой счёт друзьям
хочу представить:
прошу быть ближе и родней,
меня в ненастье не оставить,
не позабыть в текучке дней…

Но и врагам скажу я тоже:
в заботе о вражде своей
прошу быть яростней и строже,
в нападках резче и злобней.

Когда ж умолкнете, таясь,
я, одиночества боясь,
местами поменяю вас —
врагами сделаю друзей,
а вас – друзьями, ей же ей!

Осока

Мне помнится, что я была травой —
осокой острой с жёсткими краями.
Я от неё взяла характер свой —
сурова даже с лучшими друзьями.

Понятна резкость – помню: волчий вой,
и мнёт меня бегущее копыто.
Росла я непокорною травой,
и до сих пор та память не избыта.

А небо там – горячей синевой
в величественных облачных заплатах…
Да, помню точно, как была травой,
и не забыть мне кровь на волчьих лапах.

Несбыточное

Из родника спокойствия
           испить,
            успеть
   взглянуть на звёзды
       и на вечность,

вновь испытать забытую
        беспечность
   и в ничегонеделанье
          побыть…

В неволе

Я хочу, чтоб распахнулось
в небо светлое окно,
чисто мытое окно,
              но
лишь стена, стена глухая,
и не сядет, отдыхая,
белый голубь на окно…

Я хочу, чтоб расплеснулось
море светлою волной,
вольно плещущей волной,
              ой,
парусов не видно алых,
не омыть мне ног усталых
моря вольною волной.

Душе больнее

Память наших душ простая —
всё поймёт и всё простит,
а у кожи память злая —
шрамы старые хранит
от ожогов и порезов,
от сомнений и обид.

Не пойму я, отчего же
не тревожит, не горит
тот рубец на старой коже,
а душа моя болит
от ожогов и порезов,
от сомнений и обид?

В память ушедшего

Слева в груди пустота холодеет…
Даже среди хлопотливого дня
память тревожит и гложет меня
и неотступно душою владеет.

Раньше, вступая в свой круг
                            повседневный,