Юрий Серов
Воины Андеграунда

Автор обложки Эвр Сварович.

© Юрий Серов

© Оформление ООО «Издательство «Цитата Плюс»

Воины андеграунда

Часть 1
«Тонкая грань безумия»

1

В окно светило солнце. Лучи падали на подоконник, преломлялись и отражались в комнату, делали её яркой и белой, попадали на кисточку и перебегали солнечными зайчиками, мелькающими по стенам и потолку.

Аля сидела на диване и смотрела на Николая, который рисовал портрет. Он попросил не вертеться и замереть, но девушка переживала и горела желанием увидеть картину, отчего усидеть на месте не получалось. Художник не обижался, отрывался от работы, возвращал жену в исходное положение и продолжал рисовать. Процесс двигался споро, были и вдохновение, и терпение, и радость от единения с Алей. Оставалось несколько штрихов, но девушка устала от ничегонеделания и донимала Колю разговорами.

– Ты заметил, что в городе стало меньше гадости? – спросила она.

– Да ладно, придумаешь. – Он перевёл взгляд со второй половины на картину и нахмурился. – Смазал, чёрт.

– Нет, я серьёзно. Раньше я боялась ходить через парк, вздрагивала от каждого шороха. То наркоманы, то алконавты, то бомжи, а Светка рассказывала, что насильников видели, и педофилов, и этих, кто себя показывает…

– Эксгибиционистов?

– Во-во, именно их. Подружка Светки возвращалась домой, а там мужчина с плащом, открылся ей и хвастается. В общем, много нечисти, а сейчас нет никого. Будто кто-то с метёлкой прошёлся и хорошенько подмёл. Что смешного я сказала? Шантрапу убрали, словно плесень с сыра. Я же не слепая.

Николай улыбнулся. Он привык к различным фантазиям выдумщицы-жены и не сомневался, что это очередная причуда, а хулиганы никуда не подевались. Отсиживаются, пьют водку, колются, нюхают и точат ножи для новых жертв. После развала СССР, когда Коля ходил пешком под стол, неблагополучных семей прибавилось, и российская действительность приучила к постоянному соседству. В детстве они носили гордое название «трудные подростки», затем выросли и выбрали разные дороги, но всегда были неподалеку: на остановках, у магазинов, на лавочках и особенно в парке. Смолили сигареты, цыкали слюной и попрошайничали деньги. Для чистки нужна чудо-метла или пылесос.

– Замри, я заканчиваю, – попросил художник.

Он добавил яркости Алиным волосам, выделил контуры и положил кисть. Сравнил портрет с оригиналом и не нашёл отличий. Картина получилась живой и красочной, как и сама девушка. Зелено-серые глаза, эффектное рыжее каре, изящный ротик, румяные щёчки и ямочка от улыбки.

– Готово. Можешь смотреть.

– Какая прелесть, Коля, – похвалила Аля. – Вылитая я.

– Зто набросок. После ужина я приведу её в порядок, и она станет шедевром в лице моей принцессы. – Художник обнял девушку и прижал к себе. – Ужинать будем? Я голодный, как волк из мультика «Жил-был пёс».

– Тефтели разогреть? Три или четыре?

– Четыре, пожалуй. Есть, так много. Любить, так королеву.

– О-о-о, подлиза, я уже королева? Ты где-нибудь видел, чтобы королевские особы накрывали на стол?!

– Ну, это особая королева. Типа Золушки. Та тоже не гнушалась черновой работой, – пошутил Николай. – И не забудь рюмашку к ужину, а я руки помою.

– Нет. – Жена остановилась и подбоченилась. – Ты три дня подряд по рюмашке хряпаешь и на полу валяешься, а я тебя на кровать тащу. Часто прикладываться стал. Где одна, там и две.

– С устатку-то можно. Я сегодня весь день работал, трудился.

Да и перед едой сто грамм никому не вредило. И давай без наставлений! Мужик хочет выпить, значит, выпьет… Давай бутылку! Быстро! – Коля стал срываться на крик.

– Сопьёшься. Каждый день хлещешь. Привык, без неё не можешь. Хрен тебе моржовый, а не водку! – Аля показала кукиш и отвернулась.

Художник разозлился и заревел медведем:

– Где бутылка?! Говори, твою мать! Хуже будет! Иди сюда!

– Алкаш проклятый!!! Фигтебе! Не дам! – заплакала девушка. – Отпусти! Мне больно! Слышишь?! Отпусти!

Николай разжал кисть, и худенькая рука Али вырвалась из тисков. Жена убежала и закрылась в ванной. Художник топнул ногой, вложив в жест и злость, и безысходность, и отправился на поиски спиртного.

Заначка нашлась в кладовке, в старом сером валенке. Коля откупорил крышку, прошёл на кухню, налил полстакана и с наслаждением выпил. Водка обожгла желудок и сняла приступ гнева. Мужчина достал из холодильника банку солений, выловил огурец и закусил. Тепло разошлось по телу и избавило реальность от серости. Художник залил проблему алкоголем и не увидел ошибки, вспышки гнева и грубости по отношению к супруге.

Проблемы с продажей картин начались с появлением в городе известного коллекционера и бизнесмена Дмитрия Малинина. Раньше раз в месяц в город приезжали перекупщики, предлагающие приемлемые цены, проводились выставки и показы. Иногда наведывались в гости птицы высокого полёта, для приличия торговались, сорили деньгами и устраивали знатные попойки, где хмельные и счастливые разбрасывались пачками долларов и проводили между собой аукционы. Творения художников разлетались, как бесплатные купоны на пятидесятипроцентную скидку, и позволяли с надеждой смотреть в будущее. Но прошло несколько месяцев, и Малинин перекрыл всем кислород. Заплатил властям и ожидал. Перекупщики потерялись, и картины прямым рейсом полетели к нему, а он решал, стоит потратиться или отправить незадачливого «Ван Гога» восвояси. Многие покинули Волжск в поисках достойного заработки, меньшая часть [включая Николая) ходила на поклон. Коля, слушая тирады Малинина об отсутствии таланта и харизмы в полотнах, терял веру в себя и находил успокоение в бутылке. Иногда напивался до состояния «туловища», и жена волокла бессознательного мужа, уснувшего на полу в луже испражнений. Утром Николай стыдился, обещал завязать, отмывал пол от чудачеств, а по возвращению Али с работы успевал нализаться. Последнее время Малинин скупал картины по дешевке: выбирал три-четыре полотна, вынимал сто долларов, и если собеседник мялся и клянчил, убирал банкноту, и сделка заканчивалась. Нищий художник уходил ни с чем. Даже перекупщики вели себя по-божески, хотя и наживались прилично, но коллекционер не позволял послаблений. С просьбами шли к нему, и он диктовал условия.

Коля оценил содержимое бутылки и вылил остатки в стакан. Выпил, хрустнул огурцом, протёр глаза и пошёл за женой.

– Аля, выходи. Прекращай нытьё. Чего ты как маленькая? Алька? Не обижайся на меня. Открой. Алевтина!

– Отвали, – огрызнулась девушка. – Лопай водку и рисуй картину. Малинин ждет послезавтра.

– Никуда она не денется. Выходи.

Щёлкнул дверной замок, и перед художником предстала заплаканная Аля. Он прижал её к себе и погладил по голове.

– Все, Аль, с завтрашнего дня завязываю, – сказал Николай. – Больше ни капли не выпью. Веришь? Не веришь. А зря. Пойдём ужинать, а?

– Ты наужинался уже, за километр разит. – Девушка вырвалась из объятий мужа.

Художник остался стоять в одиночестве.

* * *

Девушки сидели в уютной кухоньке, пили чай, ели пирожные и делились последними новостями.

– Мой совсем меру потерял, – жаловалась Аля подруге Свете. – Что ни день, то водку трескает. Ничего не могу поделать, скоро в алкаша превратится. Бородатый, помятый – на улице встретишь, подумаешь, что с тюрьмы зек сбежал. Робу надеть – не отличишь. Жалко, если талант пропадёт.

– Зря беспокоишься. – Светка махнула рукой. – Мой хлеще твоего пьет, и ничего. Проспится и работает, как часы. Ещё и на меня внимание уделяет. Так что не переживай. Колька – личность творческая, простым смертным не понять, что в его голове происходит. Он мир видит по-другому.

– У Николая организм слабый. Пить много нельзя: сердце шалит, желудок не выдерживает, да и печень не вечная. Твой-то здоровый мужик, ведро выпьет и не поморщится.

– Да, пьянство, к сожалению, наших мужиков стороной не обошло. Даст Бог, образумятся.

– Кстати, мы вчера разговаривали, что бандитов на улицах меньше стало, а Коля не поверил, сказал, что я выдумала.

– Нет, это не выдумки, – не согласилась Света. – Парк раньше кишел всякими «красавцами», я пролетала его, как «Аэробус-320» над океаном, а теперь можно ходить прогулочным шагом. Никого нет! Так не бывает, чтобы разом все исчезли! Это не муравьи, чтобы их задавить. Подозрительно.

Аля пожала плечами. Ответа у неё не находилось.

Пока девушки чаёвничали, Николай изучал Алин портрет, получившийся фотографически точным, и размышлял над дальнейшей судьбой картины. Нести полотно Малинину не хотелось, и он прикидывал другие варианты. Если предложить Художественному музею, те не откажутся, но заплатят копейки: пятьдесят долларов. Государство не готово поддерживать таланты, но всегда показывает значимость, когда автор добивается известности. Отпадает. Можно поехать в Самару и попробовать продать картину бизнесмену Васильеву, однако есть вероятность отказа. Васильев – поклонник пейзажей и абстрактных вещей, традиционный стиль его не заинтересует, и путешествие получится убыточным. Нет, портить отношения с Васильевым не стоит. Музей Ардена? Вряд ли. Москве нужны раскрученные художники типа Фёдора Нобелова или Рината Гусева. Отличная, но скромная картина Николая Трушкина вызовет улыбку – снисходительную и лукавую, намекающую на отсутствие значимости в мире творцов и гениев. Эх, бренды, бренды. Мир докатился до состояния, когда добившийся славы человек выпускает халтуру и получает за неё приличные деньги. Гусев и Нобелов – одни из везунчиков. Выстрелив в девяностые, будто «ТТ» по упрямому предпринимателю, они расслабились и в двухтысячные их выставки не вызывали ничего, кроме зевоты. Художники исписались, но стригли капусту благодаря раскрутке.

А как были хороши первые картины! Маленький Коля, учившийся тогда в художественной школе и подражающий всему, что попадало на глаза талантливому второкласснику, прочитал в газете о выставке Гусева и Нобелова и попросил маму отвести его на мероприятие.

Выставка проходила в доме бандита Паши Стрелка. Великодушный Стрелок, любитель живописи и музыки, отдал под распоряжение молодых художников целый коттедж, закатил приличный приём, на который пожаловала половина города, проспонсировал статьи в ведущих журналах и газетах и невольно открыл двух виртуозов. Люди, приходившие смотреть на картины (и Коля в том числе), восхищались мастерством новичков, шептались о восхождении будущих звёзд на олимп и налегали на дармовые еду и выпивку.

Николай помнил, как изучал детали понравившихся полотен, удивлялся, насколько точно художники создавали виртуальный мир и укрепился в вере, что достигнет аналогичных высот. Особенно понравилась мальчику «Русалка на закате» – картина, где перемешались таинство, потусторонние силы и умопомрачительные краски Карибского моря. Она напоминала фотографию, но никто не сомневался, что полотно создано красками. Как заворожённый Коля шёл домой и мечтал проснуться знаменитым.

Паша Стрелок, перебрав то ли водки, то ли искусства, запрыгнул на стол, произнёс хвалебную речь, отдавая дань уважения, выхватил из-за пояса револьвер, крутанул барабан, приставил дуло к виску и нажал на курок. Тело упало в большой торт, кусочки взбитых сливок попадали на лица гостей.

На следующее утро все СМИ пестрели заголовками о самоубийстве криминального авторитета Паши Стрелка, и слава Гусева и Нобелова поскакала вперёд коньком-горбунком. Художники переехали в столицу, подались в шоу-бизнес и поселились на экране телевизора.

Николай вздохнул и погладил Алин портрет. Завтра он пойдет к Малинину и договорится о нормальной цене, а дальше…

А дальше всё образуется.

Утром Коля проснулся в прекрасном настроении. Аля ушла на работу, а на столе красовался завтрак от жены: бутерброды с сыром и колбасой, вареные яйца и мигающая кофеварка, полная горячей ароматной арабики. Художник принял душ, позавтракал, спрятал картину в чехол, облачился в чистые джинсы и рубашку и покинул квартиру.

На остановке он уселся на лавочку, подождал автобус, но рейсовые не приезжали, а маршрутки напоминали советские банки с селедкой. Лезть туда с полотном Николай не рискнул и решил пройтись пешком.

Утренний город радовал свежестью и чистым воздухом. Спрятавшись под тенью деревьев, мужчина наслаждался зеленью и не торопился, уходя из центра в район частного сектора. Там, среди особняков и роскоши, отыскал жилье Малинина, огороженное высоким чёрным забором, и позвонил в домофон. Его минуту изучали, вспомнили и пропустили: автоматическая дверь щёлкнула замком и открылась, пропуская художника на территорию бизнесмена. На пороге Колю встретила чопорная служанка, и он поинтересовался, дома ли Дмитрий Дмитриевич.

– Маэстро принимает солнечные процедуры, – ответила она. – Извольте, я провожу вас на задний двор.

Коля улыбнулся про себя и последовал за служанкой. Она вывела его к бассейну, где в шезлонге отдыхал коллекционер Малинин. Служанка подошла к хозяину, шепнула на ухо и показала на Николая. Он кивнул и что-то сказал, она вернулась и сообщила, что Дмитрий Дмитриевич освободится через десять минут.

– Пока он плавает, предлагаю пройти в дом и подождать там.

Марина Матвеевна усадила Николая в гостиной, налила полстакана коньяка и удалилась. Художник откинулся в кресле, сделал глоток и оглядел комнату. В центре стоял круглый стол из красного дерева, его окружало четыре стула с кривыми ножками и сиденьями из мягкой коричневой кожи. В углу тикали старинные антикварные часы эпохи Петра I, рядом с которыми красовались мраморные статуи львов. Стены украшали многочисленные картины, как и подобает серьёзному коллекционеру: пейзажи, портреты, копии известных шедевров. Чтобы время не тянулось, Коля играл в «угадайку»: выбирал полотно и вспоминал название: «Девочка с персиками», «Бурлаки на Волге», «Иван Грозный убивает сына». Особенно повеселил художника «Чёрный квадрат» – увидеть его Николай не ожидал.

Малинин явился с небольшим опозданием. Одетый в махровый халат, он прошёл в гостиную, налил стакан холодного чая и сел напротив.

– Ну-с, Николай, показывай, с чем пожаловал. – Голос коллекционера выражал спокойствие и удовлетворенность. – Давно не наведывался.

Коля достал из футляра картину и отдал Малинину.

– Рисовал, тебе только хорошие приношу. Сколько дашь за неё?

Бизнесмен повертел творение художника в руках и осмотрел её вооруженным глазом.

– Достойное полотно, – оценил он. – Чувствуются твой стиль и модные тенденции. Видно, что в курсе происходящего, следишь. – Малинин замолчал, обдумывая и подсчитывая в уме цифры. – Пять… Нет, четыре… Да, четыре сотни евро. Договорились?

– Всего четыре сотни? Ты же знаешь, что она стоит дороже. За тысячу с руками оторвут! Четыре сотни – Дим, это смешно.

– Извини, Коль, больше дать не могу. На носу деловая поездка в Египет, каждая копейка на счету. Чужая страна, военные действия, мало ли что произойдёт… Разве что за талант накину две сотни – максимум. Шестьсот, окей?

– Скупердяй ты, Малинин, – сказал художник. – За восемьсот никак?

– Шестьсот евро – моя последняя цена. Если устраивает, я беру портрет. Если нет, оставляй себе. Я не настаиваю, затрат хватает. Итак, что решаем? – Малинин поднялся, открыл ключом шкафчик стола, достал шкатулку и отсчитал оттуда шестьсот евро. – Покупаю или оставляешь?

Николай размышлял, а коллекционер проворачивал в голове схему перепродажи. Завтра он полетит в Москву и покажет холст интересным людям, которые дадут десять тысяч фунтов стерлингов, а если приедет австриец Шредер, то цена вырастет до двадцатки. Бизнес, чёрт возьми, бизнес.

Покидая Малинина, художник возвращался домой, ощущая себя обманутым и бездарным. Так часто бывает, размышлял он, при жизни ты, полный сил и эмоций, никому не нужен. За труды платят копейки, унижают и отбирают кусок хлеба, ты влачишь жалкое существование, перебиваешься случайными заработками и погибаешь в неизвестности. После смерти знаток живописи обнаружит в работах умершего искру гения, и картины, покрытые пылью времен, вытащат из забытья. Полотна купят за миллионы, украдут из музеев, совершая преступления века, а пока остается надеяться на случай, который изменит серое бытие.

Коля поменял деньги в банке, спрятал пачку рублей в потайной карман, оставив две тысячи на всякий пожарный, и устроился на лавочке в ближайшем дворике. Желание идти в квартиру пропало, а здесь царили тишина и покой. Никого. Пустой двор, окружённый пятиэтажками времен Хрущёва, высокие одинокие клены, аккуратные кустарники, изумрудные и сочные, сломанные карусели и разноцветные качели, скрипящие от ветра. Этот двор, как его жизнь: чтобы увидеть в нём красоту, надо поймать момент, когда горечь в душе переливается через край, и когда неверие в собственные силы достигает пикового предела. Сейчас оба условия сошлись воедино, и художник загрустил. Захотелось выпить.

Послонявшись по городу в поисках питейных заведений, Николай наткнулся на знакомый кабачок «Калинка». Помялся на входе, вспомнив об обещании жене не злоупотреблять, но решил пропустить пару кружек светлого пива и подкрепиться пиццей с грибами. Художник толкнул дверь и вошёл, оказавшись в темном помещении, пахнущем копченой рыбой и табаком.

Народу, несмотря на ранний час, было прилично. Разношерстная публика заполнила собой кабак, и пустые места отсутствовали. Коля оглядел людей в поисках знакомых, увидел Витька, мужа Алиной подруги, помахал ему рукой и получил приглашение присоединиться. Заказав у бармена пива, он протиснулся к Вите, поздоровался и плюхнулся на стул.

– Картину сегодня продал, – похвастался художник приятелю. – Мелочь – шестьсот евро, но всё же лучше, чем голодать. Эх, дружище, если бы мы жили в Москве, икру тоннами ели, да шампанским запивали. Атут нам крошки со стола бросают, а сливки себе… Жируют, одним словом.

– Чем богаты, тем и рады, – ответил Витёк. – Что нам шампанские, да вина. Мы – люди простые, без претензий на буржуйские привычки. Пиво есть – пива выпьем, водка есть – водки выпьем. Кстати, раз такая радость у тебя, давай укрепим градус? Врежем пол-литра за искусство, обмоем сделку? Только я, Коль, гол, как сокол – ни копейки нет. Светка зарплату забрала, еле-еле на пивко наскрёб.

Николай сделал глоток и задумался. Вроде зашёл пропустить пару стаканчиков, а намечалась пьянка. Хотя можно ли напиться двум здоровым мужикам с бутылки водки? Пол-литра – промочить губы и продезинфицировать организм, а если с хорошей закуской, то исключительно для поднятия настроения.

– Много не будем, завтра на огород собрался, тёще помогать, – сказал Витя, заметив на лице Коли сомнения. – С бодуна грядки тяпать – не самое лучшее удовольствие.

Они крикнули бармену, и когда тот явился с блокнотом, заказали графин водки, тарелку с нарезанным лимоном и маринованными огурчиками, грибную пиццу и томатного сока. Витёк рассказывал о пойманной на Волге щуке, а Николай наслаждался «Жигулевским» и представлял себя рыбаком, сидящим на берегу реки, слушающим лёгкий шум волн, шелест камышей и щебетанье птиц. Рыбаком удачливым: везунчиком, тягающим одну рыбу за другой, с полным садком щук, карпов и карасей.

2

Начало года выдалось слякотным. Циклон унёс снега на Урал: Оренбург, Новый Уральск, Екатеринбург утопали в снегу, а над Волжском светило солнце, стояла плюсовая весенняя температура, радующая горожан и порождающая разговоры о глобальном потеплении. Впервые за историю Волжской области аномальная погода достигла пикового предела и продержалась без малого неделю.

В один из погожих зимних дней Андрей Данилович Павлов, бывший губернатор, а ныне преуспевающий бизнесмен, владелец ресторанов «Луна», ожидал у себя собеседника. Встречу назначили в излюбленном месте волжан – кофейне «Марсианка» на Самарском проспекте, в месте скопления стеклянных высотных зданий и офисных центров, где работала основная прослойка частных предпринимателей и директоров компаний. Собеседник, Алексей Юрьевич, обладатель нескромного состояния и сети заправок «Волга нефть» опаздывал от назначенного времени на двадцать минут.

Павлов поглядел на часы, прикидывая какие дела перекинуть и какие встречи перенести на завтра. Он до ужаса не любил, когда выстроенный на неделю вперёд график, переносился из-за чужих ошибок, к коим относил и опоздания, и незнание материала на переговорах, и пустую трату времени. Андрей Данилович считал, что деловой человек не должен ни при каких обстоятельствах опускаться ниже допустимой планки. Доверие в сфере бизнеса теряется быстро, а возвращается редко.

За окном кофейни кипела жизнь. Ходили прохожие, гудели автомобили, Самарский проспект напоминал турецкий базар. Павлова удивило, как в разгар дня люди умудрялись находиться на улице. Не на работе, не на учёбе, не на службе, а на прогулке. Волжане были неторопливы, не спешили, и создавалось впечатление, что в городе выходной.

Андрей Данилович почесал аккуратную бороду-канадку и попросил бариста приготовить второй капучино, продолжая наблюдать за горожанами. Официант принёс кофе, и в этот момент в дверях показался Алексей Юрьевич. Поигрывая брелком от авто, он вошёл в помещение, подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, направился к Павлову, поздоровался и сел напротив. Освоился, крикнул, чтобы принесли минералки, и пожаловался на затор.

– Пробки, повсюду чёртовы пробки, – сказал он. – Совсем, как в Москве или в Питере. Машин больше, чем муравьев в муравейнике. Скоро по тротуарам ездить начнут. Дали людям волю.

– Алексей Юрьевич, давайте ближе к делу, без лирических отступлений. Вы и так опоздали, так ещё пустые разговоры начинаете. Какая тема разговора? Если по поводу продажи ресторана, то моё мнение не поменялось. Я категорически против…

– Нет-нет, – перебил собеседник. – Ресторан оставим до лучших времён. Я приехал сюда по другому делу. Слышал, что вы финансируете проект по созданию подземного города для отбросов общества.

– Откуда вам известно? – Экс-чиновник побледнел и глотнул кофе, чтобы скрыть волнение. – Это секретная информация и доступна избранным.

– Успокойтесь, Андрей Данилович. Любой секрет в России покупается и продается за определённую сумму. Я не стану называть имён, скажу только, что заплатил немного, сущие копейки. Но и это не главное. Я приехал в Волжск со специальным заданием, касающимся вашего хобби.

На лице Павлова, хмуром и недовольном, появилась заинтересованность.

– Вы что-то знаете о моём хобби?

– Кое-что знаю. – Алексей Юрьевич улыбнулся официанту, поставившему перед ним стакан «Волжской минеральной». – Также есть информация, что вам известен отличный специалист в этой области, который поможет проекту в проведении опытов.

– В опытах? – удивился Павлов.

– Всё верно. Можете ознакомиться.

Собеседник достал из папки бумаги и протянул Андрею Данилович. Тот вздохнул, взял листы и несколько минут изучал. По окончании чтения руки Павлова тряслись, будто под напряжением.

– Это возмутительно, – сказал он, швырнув бумаги обратно. – Подсудное дело!

– Исключено. Знаете, кто взял проект под контроль? – Алексей Юрьевич взял со стола салфетку, вынул из кармана ручку, написал фамилию, показал и уничтожил улику, порвав на мелкие клочки.

– Изумительно. Выходит, куратор некто иной, как сам…

– Тише-тише, не надо криков и эмоций. Продолжим. Я хочу видеть вас в проекте на прежних условиях и на равных с остальными участниками и спонсорами. Вы заплатите предварительный взнос, прописанный контрактом, и познакомите нас со специалистом. Вряд ли когда-то представится шанс попробовать силы, подумайте.

Павлов не дал согласия и попросил время на раздумье. Алексей Юрьевич кивнул, залпом выпил минералку, оставил визитку и попрощался.

Андрей Данилович задумался, раскладывая по полочкам полученную информацию. Он колебался, понимая, что вмешивается в серьёзное дело, за которым стоят непростые люди, осознавал риск и боялся за семью и детей. Однако его имя фигурировало в списке участников, и дать обратный ход означало полную капитуляцию.

Вечером, когда дела устаканились, встречи закончились, Павлов заперся дома в кабинете и включил ноутбук. Жену и дочек он решил отправить в путешествие по Европе до конца августа (подходящие туры отыскались в один клик), а сам прикрылся Международной конференцией бизнеса (заканчивалась в начале осени) и подал заявку. Придумав алиби, набрал телефон Алексея Юрьевича и сообщил о согласии.

– Принято, – ответил голос в мобильнике.

* * *

Николай проснулся от холода. В секунды, когда организм встрепенулся и вырвался из пелены сна, показалось, что он ослеп, но слабые очертания труб над головой, успокоили панику. Пробежавшие по телу мурашки возвратили мозг в реальность. Проявились признаки похмелья: раскалывалась голова, желудок ворчал вулканом и норовил совершить извержение. В нос ударили запахи сырости и затхлости.

– Эй! Есть здесь кто-нибудь?! – крикнул художник в темноту.

– Кто-нибудь… нибудь… – вторило эхо.

Художник сел, принял вертикальное положение, но не ступил и шагу, как нога поехала, и он упал, содрав со спины кожу. Следующая попытка оказалась удачнее. Ощутив под собой твердую поверхность, Коля продвинулся вперёд на пару шагов и замер, нащупав препятствие. Он попробовал обойти, наступил на что-то хрупкое и отпрянул назад. Послышался шорох, и нечеловеческий крик напугал Николая, заставив вжаться в холодную стену. Художник зажмурился, ожидая удара, и часто задышал, не в силах справиться со страхом, рвущимся наружу. Похмелье вмиг отпустило.

– Кто здесь? – прошептал Коля. В горле пересохло, и образовался комок. – Витя ты?

– Это я, – ответила темнота голосом Витька. – Ты мне кисть отдавил. Я внизу, подними меня.

– Погоди, переведу дух. Напугался до грязных штанов. Темно, страшно… Видать, вчера здорово приняли. Как мы здесь очутились?

– Вообще без понятия. В памяти полный провал. Даже не предположу.

– Зажигалка есть?

– Спички должны быть.

Витёк зашуршал в карманах в поисках спичек и отыскал коробок. Чиркнул спичкой, и они осмотрели помещение, в котором находились.

– Похоже на тоннель метро, – сказал Витя. – У меня брат строил метрополитен в Москве, присылал фотки. Очень похоже.

– Не исключено, – согласился Николай. – Позади тупик, остается идти вперед, без вариантов. Тот, кто нас сюда бросил, всё рассчитал. Спичек много?

– Коробок полный. Если будем экономить, хватит надолго. Тронулись.

Художник помог приятелю подняться, и они пошли. Под ногами хлюпала грязная жижа, на стенах и потолке висели слизь и тряпки болотистого цвета, толстые крысы бегали по полу, сверкали красными глазками и пищали, наводя мандраж на взрослых мужчин.

Здесь, в подземелье, они напоминали откормленных домашних котов, но не толстых, а упитанных и играющих мускулами. Коля подумал, что отделался испугом: «котятки» могли перегрызть горло, когда они были в отключке.

– Ты помнишь хоть что-то после «Калинки»? – спросил Николай. – Мы сидели или двинули на улицу? У меня в памяти провал.

– Момент, когда ты сел рядом с пивом – отчетливый. Выпили водочки, поели пиццы, о жизни поговорили, а дальше туман. И как сюда попали, не представляю. Мы очнулись в тупике: ни окон, ни дверей, ни люка наверху.

– Да, дела. – Художник улыбнулся, и при тусклом свете спички, окружённого тьмой, получился эпизод из фильмов жанра «хоррор». – Я бы не назвал это тупиком. Туннель куда-то ведёт, вполне вероятно, нас принесли оттуда и бросили здесь. Но зачем? Какой в этом смысл? Не понимаю.

– Возможно, не всё так просто, – ответил Витёк.

Они полчаса волочили ноги и отчаялись, когда содержимое спичечного коробка заканчивалось, как вдруг туннель свернул резко влево, и перед горе-выпивохами возникла железная дверь с табличкой «Добро пожаловать» и чёрным черепом наверху.

– Оригинальное добавление к надписи, – заметил Витя. – Зайдём в гости?

– Давай вернёмся обратно, – пошутил художник.

Они толкнули дверь и заглянули. То, что увидели, повергло в шок обоих любителей заложить за воротник.

Пять или шесть лет назад Николай смотрел по телевизору американский художественный фильм «Разрушитель», действие которого разворачивалось в мегаполисе Сан-Анжелесе в далёком будущем. В домах и небоскрёбах проживали обыкновенные люди, а в канализации бурлила жизнь и строился собственный город, где обитали жулики, воры, бандиты, экстремисты и прочие криминальные элементы, боровшиеся против сложившейся системы власти.

Здесь было нечто подобное голливудскому Сан-Анжелесу. На огромной территории размещалась российская версия, издалека напоминавшая муравейник: толпа людей, выполняющих разную работу; стражники в белоснежной форме с автоматами наперевес; дозорные с винтовками на вышках по периметру; строители в оранжевых касках и светоотражающих светло-зеленых жилетах, похожие на ярких жучков; гигантские трубы, свисающие наподобие лиан в джунглях, и мелкие, переплетённые в лабиринт; двухъярусные кровати, собранные по центру для лучшего обзора. Друзья присвистнули, а в следующую секунду замолчали, увидев двух приближающихся охранников с оружием в руках.

– Стоять на месте и не двигаться! – отдал приказ один из вооружённых. – Иначе открываем огонь!

– Медленно, не совершая глупостей, двигайте к нам, – подключился второй. – С поднятыми клешнями, пожалуйста.

– Вляпались, – сказал Витёк.

Они подчинились и направились к лестнице. Когда спустились вниз, попали под прицел и замерли.

– Если кто дёрнется, пристрелим на месте, как собачонок. Цацкаться не будем. Курс: прямо на север, с чувством, с толком, с расстановкой.

– Куда мы хоть попали? – спросил Витя.

Ответом послужил тычок в спину автоматом, добавивший шагу ускорения.

Их провели мимо кроватей, где сидели и лежали алкоголики, наркоманы, насильники, грабители и прочая «культурная» прослойка. Скорее всего, это были новички, так как основная часть жителей подземки вкалывала, а эти отходили с похмелья или после дозы и смотрели на всех со страхом, как загнанные в угол ротвейлеры, злые хищники, которых лишили свободы и закрыли в клетку. В воздухе стоял терпкий запах немытых тел, сырости и скрытой угрозы, дышалось тяжело.

– Сомнений не осталось, мы глубоко под землей, – сказал Коля. – И единственное, что радует, это отменный контингент, редкие красавчики.

– Железная логика, – ответил Витёк. – Не поспоришь.

– Заткнитесь оба! Не нервируйте нас! – занервничали сопровождающие. – А то отправим кишки на прогулку!

Друзья замолчали. Разговаривать с людьми, обещавшими опробовать на твоих шкурах «АК-47», желания не возникало. Они поднялись к кирпичному домику с крошечными окнами-иллюминаторами, находящемуся на одном уровне с дозорными вышками, и остановились. Художника поразила дубовая дверь, обшитая чёрной кожей, и позолоченная ручка с нарисованными древними египтянами. Зачем роскошь в клоповнике, подумал он, но интересоваться и выражать мнение не стал, помня о суровом норове стражников.

Один из конвоиров постучался, дождался разрешения и открыл дверь.

– Лев Андреевич, – обратился он к неизвестному. – Двое новеньких из тоннеля добрались. Запускать?.. Эй, вы, заходите!

Их впустили в помещение. Охранник сложил руки на груди и встал на выходе. Комната внутри оказалась небольшой, от силы десять квадратных метров, из мебели, стол, три стула и шкаф, заваленный папками. За столом сидел мужчина спортивного телосложения с пышной кучерявой шевелюрой и густой бородой. Изо рта, спрятавшегося в зарослях бороды, торчала курительная трубка с ароматным табаком и дымилась.

– Садитесь. – Мужчина указал на свободные стулья. В голосе слышалась не просьба, а приказ. – К вам будет важный и серьёзный разговор.

– Мы внимательно вас слушаем. – Художник напрягся. Обстановка складывалась тяжёлая, и могли случиться сюрпризы. – Говорите.

– У вас есть мнение относительно места, куда вы попали?

– Подземный город для отбросов, – сказал Витя. – Но мы-то не отбросы! Мы – достойные мужики, с жёнами и семьями, работяги!!!

– Кое-что верно, кое-что неправильно. Я не называю никого отбросами, для меня вы – слабовольные люди, люди, не способные контролировать желания на уровне животных инстинктов. Добро пожаловать в город маньяков и убийц, алкоголиков и наркоманов, бомжей и карманников. У нас не курорт с пальмами, морями и «ультра всё включено», а исправительная колония – по-другому не назовёшь, условия соответствующие. Охрана, строгий режим, правила. Вы останавливаетесь у нас на два месяца, шестьдесят дней испытательного срока, во время которого запрещается пить, курить, нюхать кокаин, колоться, применять к другим насилие, воровать и так далее, и тому подобное. В случае нарушения, получаете неделю карцера и прибавляете к сроку пребывания четыре месяца. Работать будете по специальности. Если ничему не выучились – чернорабочим или дворником… Да, бесплатный совет от Льва Андреевича: ведите себя послушно и вернётесь домой в целости и сохранности. Вопросы имеются? Задавайте.

– Имеются. Чем мы заслужили тюремные условия?

– Тюремные? Помилуйте, господа, всё достаточно цивилизованно. Проект «Город Сильных» не ставит целью унизить человека. Наоборот, мы жаждем избавить вас от вредных привычек, наставить на истинный путь. В тюрьме вы бы просто гнили, а тут научитесь подавлять негативные мысли и видеть мир в правильном спектре. – Кучерявый затянулся трубкой и заполнил комнату дымом. – Люди, проходившие испытательный срок, радовались жизни, как дети подаренной игрушке.

– По-вашему, мы попадаем в категорию людей, которым нужно встать на путь исправления? – спросил Коля. – Я не считаю себя ни алкоголиком, ни убийцей, ни, упаси бог, насильником. Почему так случилось?

– За вами наблюдали три недели. – Лев Андреевич затянулся трубкой, окутав друзей клубами дыма. – Двадцать один день, включая выходные. За это время водка и пиво в организмах не успевали выветриваться. Вы напивались до поросячьего визга, особенно ты. – Он указал пальцем на Витю. – И именно в таком виде были доставлены в Подземелье. Поэтому не стоит строить из себя невинных овечек. Враньё – не лучшее средство для существования. Давайте учиться жить на доверии.

Кучерявый почесал переносицу, и на несколько секунд в комнате воцарилось молчание. Новые поселенцы стояли, потупив взоры.

– Итак, по поводу доверия, – продолжил рассказ обладатель трубки. – Вас отнесли к категории «алкоголиков». Перед едой будете получать по сто грамм водки, и каждый раз должны доказывать силу воли, отказываясь от спиртного. Перевоспитание взято за основу. Сможете аргументировать, что достойны вернуться наружу, порадуете. Не сможете, значит, я оказался прав.

– Интересный метод.

– Если не язвите, то спасибо. Разработка Льва Андреевича, то есть моя. Я – вдохновитель, мэр, и грубо говоря – диктатор, знающий досконально о каждом жителе города Сильных. На всех составлено досье и заведён отдельный файл. Вот, к примеру. – Он открыл ящик и достал две прозрачные папки. – Читаю дословно: «Николай Николаевич Трушкин. 27 лет. Талантливый художник, пропивающий то, что дано свыше. Женат, детей не имеет. Много ссорится с женой, унижает морально и физически. С родителями не общается, избегает встреч и звонков». Второе досье: «Виктор Дмитриевич Рогов. Строитель. 26 лет. Женат, детей не имеет. Пьёт ежедневно, курит, употребляет марихуану. Родители умерли, друзей, за исключением собутыльников, нет. Жену не любит, изменяет, тёщу ненавидит, считая склочной ведьмой». И так далее, и тому подобное… Не согласен, что вы здесь незаслуженно.

– Откуда эти сведения?! Вы вмешиваетесь в чужую жизнь!

– Не задавайте глупых вопросов, Виктор Дмитриевич. И не получите глупых ответов. В проект вложены большие средства и огромные усилия тысячи людей, поддержка идёт от депутатов, губернаторов и прочих важных постов. Государство заинтересовано в оздоровлении нации, а вы спрашиваете, откуда сведения. Смех, да и только. В мире тысячи способов достать информацию: слежки, взятки, угрозы, социальные сети, и все они хороши. Мы используем всё, не гнушаемся ничем… Выследить двух пьяных дружков – легче лёгкого, господа. Вспомните бородатого мужика, похожего на бомжа, который сидел за соседним столом и делал вид, что пьёт пиво. Есть просветления? Наш человек. Работает, маскируясь под неблагополучного элемента, в пивных и барах. Рассказать другие примеры?

– Не стоит, – ответил художник. – Нам ясно, куда мы попали. Понятно, к чему готовиться и как себя вести. Не будем тратить драгоценного времени товарища диктатора.

– Лестно, лестно, но можно и не язвить. Ни к чему. Для вас, Николай, у меня есть информация, касаемо творчества. Советую не продавать картины Дмитрию Малинину, а обратиться к некоему Андреасу Шредеру, он – поклонник, хотя и не подозревает об этом. Малинин выдает ваши картины за свои творения.

– Вот сволочь! – не удержался Коля и хлопнул с досады по ноге. – Вернусь домой – разобью ему наглую рожу.

– Вернётесь. Обязательно вернётесь, – согласился Лев Андреевич. – Но для начала, друзья мои, пройдёте испытательный срок. Я должен убедиться, что вы станете соответствовать требованиям, применяемым к нормальным людям. Так что устраивайтесь и наслаждайтесь каждой минутой, проведённой в городе Сильных. Я уверен, что вы оба справитесь с поставленной задачей. Рубен покажет, где находятся кровати, и объяснит о работе. – Диктатор кивнул на злого охранника. – И просьба: не предпринимайте попыток побега. Это, во-первых, бесполезно, так как тоннели оборудованы камерами и ловушками. Во-вторых, прибавите к сроку четыре дополнительных месяца, что осложнит дальнейшее пребывание здесь. Рубен, будь добр, отведи новеньких и ознакомь с правилами.

Кучерявый замолчал и принялся разжигать потухшую трубку, давая понять, что разговор окончен. Новоиспеченные жители Подземелья направились к выходу. В дверях Николай остановился и спросил:

– Лев Андреевич, зачем вы всё это делаете? Ради чего? За деньги?

– Мне платят обычную зарплату, если вы о финансовой стороне. Дело не в рублях. Кто-то обязан очистить общество от грязи. На данный момент подземных городов нет только в северных районах, где преступность и ненависть к людям отсутствует. Идите, Николай, достаточно на сегодня. Когда вы понадобитесь, вас пригласят.

Диктатор жестом попросил освободить помещение и оставить его в одиночестве. Когда дверь закрылась, откинулся в кресле, ослабил галстук и вздохнул. Несколько раз крепко затянулся: табак захватил горло в плен, защекотал, взбодрил, и пугающая пустота, подступающая в последнее время с частотой моргания глазных век, отступила. Он не соврал Николаю. Долларов и евро ему не перечисляли. На карточку поступала средняя зарплата, какую получали в Волжске бухгалтеры и офисные менеджеры, теряющие зрение в мониторах компьютеров. Лев Андреевич, психолог по образованию и педагог по призванию, был втянут в проект принуждённо. Он отказывался, не желая участвовать, но сверху намекнули, что могут пострадать семья и дети. Подписав бумаги о неразглашении, Кучерявый натянул маску железного правителя и играл роль диктатора. К вечеру маска стекала, и миру являлся обычный человек: хрупкий, слабый, с вредными привычками. Ночами, страдая от бессонницы, Лев Андреевич слушал крики заключенных, вздрагивал от выстрелов, пил коньяк и боролся со стрессом. Грусть одолевала его, и приходило осознание бесполезности и глупости подземного проекта. Коньяк завладевал мозгом, и мэр города Сильных становился узником, ничем не отличающимся от остальных.

Утренний кофе отрезвлял, маска возвращалась на лицо. Повторная порция кофеина приводила в порядок окончательно, Лев Андреевич подходил к шкафу, упирался в боковину, отодвигал в сторону и оказывался в скрытой комнате, заставленной десятками мониторов, транслирующих записи с камер наблюдения. Каждый участок Подземелья просматривался, и при желании картинка увеличивалась до максимума, открывая лицо нарушителя или охранника, прикорнувшего на посту. Диктатор следил и карал всех, кто позволил отойти от правил или распорядка. Особенно любил минуты, когда жители обедали. Перед едой раздатчик наливал в рюмки дешевой водки, подсовывал в столовые ящики порции героина и кокаина, таблетки ЛСД и прочие наркотики. Узники набивали карманы дармовщиной, прятались в туалетах, нюхали, кололись, напивались, получали предупреждения и наказания. Охранники лупили провинившихся дубинками, буйных успокаивали электрошокерами, а если случалось убийство или третье предупреждение подряд, то штрафника брали под руки и уводили. Больше в списках города Сильных он не значился, и о дальнейшей судьбе не было известно никому.

Среди жителей ходила легенда, что те, кто отличился троекратно, терял доверие Льва Андреевича и приговаривался к смерти. Старики, продержавшиеся со старта, рассказывали, что в глубинах Подземелья есть туннель, ведущий в тупик и названный в честь знаменитой «Зелёной мили» «Зелёным тупиком». Именно там приводят в действие приговоры. Смертника ставят на колени, щёлкают затвором и всаживают пулю в затылок. Тело отвозят в соседний город и сжигают в печи. Никто не знал, слухи это или реальность, потому что обратно никто не возвращался. Билет на «Зелёный тупик» не предусматривал поездки назад.

Лев Андреевич слышал о легенде, передающейся из уст старожилов, и не мог сказать, что они не правы. Охранники молчали, не говоря о случившемся ни слова, файлы из компьютера удалялись автоматически, а папки «стёртых людей» диктатор передавал Рубену. Полномочий Кучерявого не хватало на раскрытие информации, но ночные выстрелы, которые раздавались в Подземелье, порождали вопросы и не давали ответов.

* * *

Рубен подвёл Колю и Витю к двум свободным кроватям.

– Зто ваши места, – сказал он. – Завтрак, обед и ужин по расписанию. Натерритории города действуютправила: нельзя пить, принимать наркотики, драться, дебоширить, ругаться с руководством. Если заболел и не вышел на работу, день считается пропущенным и прибавляется к общему сроку. Если прогулял – это предупреждение. Нарушил правила – предупреждение. Три предупреждения – удаление из города. Каждый штраф прибавляет к сроку четыре месяца заключения. Подумайте, как себя вести, и нужны ли вам проблемы.

– Что означает «удаление из города»? – спросил художник.

Рубен провел пальцем по горлу.

– Я называю его «последним путешествием», в народе оно известно как «Зелёный тупик», поспрашивайте у старичков, если любопытно… Работаете по специальности: Николай – маляр, Виктор – строитель. Утром получаете задание и приступаете. Вечером отчитываетесь. Основные положения ясны?

– Яснее некуда, – отозвался Витёк. – Тюрьма тюрьмой без права на ошибку.

Рубен кивнул, соглашаясь с новеньким, закинул автомат на плечо и удалился.

Друзья улеглись на койки, оказавшиеся жёсткими и неудобными, и замолчали. Каждый собирал мысли по полкам и не верил в случившееся. Душа стонала, явь виделась сном, и, казалось, стоит ущипнуть руку, как реальность перенесётся в кабачок «Калинка», где весело от радующихся пьяных лиц, где отличное недорогое пиво и отменная закуска, а рассказы о подземном городе – выдумка перебравшего соседа.

– Неспроста мы тут, – сказал художник. – Вся эта чертовщина сделана специально, им нужен предлог, чтобы бесплатная рабочая сила, пусть и состоящая из редких «красавцев», приносила доход. Не верю я в ахинею об оздоровлении нации. В России каждый второй злоупотребляет, молодежь из клубов не вылезает. Так что всех в подземелье теперь закрыть? Черти полосатые!!! Не дай Бог что-нибудь нарушим, до конца жизни здесь проторчим.

– Они отыщут повод, – вторил Витёк. – Посмотри на окружающих. Судя по усталым физиономиям, ребята по три-четыре месяца отмотали! Я считаю, что это подстава. – Последние слова он произнёс шёпотом, так как мимо пробежал следивший за порядком охранник. – Либо мы сбежим отсюда, либо оставим кости покоиться в подземелье.

– Линять надо – мысль верная. Я не хочу быть рабом. Но, Витёк, не сегодня и не завтра. Нужно втереться в доверие, показать себя примерными работниками. Ударниками труда, так сказать. И потом – раз! И побег! А сейчас максимум, что удастся сделать, получить пулю вдогонку.

– Что-нибудь придумаем по ходу дела. В любой безупречной системе есть слабое место. Нам надо его отыскать.

Придя к консенсусу, пожали руки и притихли, как насекомые в ожидании бури.

Через час их позвали на ужин. Загнали толпу в тесную, пропахшую пылью, краской и едой столовую, усадили и раздали вкусную и калорийную пищу: бульон с луком и жареную несладкую свеклу с кусочком копченой рыбы. Жуя деликатесы для отбросов общества, Николай с горечью в сердце вспоминал блюда, которые готовила жена: потрясающий наваристый борщ с кусочками говядины; мясо по-французски в духовке; голубцы в виноградных листьях; пироги с разнообразными начинками. Там, наверху, он не мог и подумать, что кто-то причислит его, талантливого и неглупого человека, к людям, нарушавшим закон и сидевшим в тюрьмах. Художник не отрицал, что позволял выпить лишнего и в порыве гнева буянил, но видел тысячи других способов излечиться от напасти: больницы, курсы анонимных алкоголиков, капельницы. Подземная тюрьма, где он – раб, получивший работу маляром, виделась в списке одной из последних. Хуже только пытки и смерть от осознания ненужности.

Но это наверху. Там не задумываешься о последствиях и не замечаешь, что перебарщиваешь с водкой и никотином, ты в движении, проходишь мимо наркоманов, считая привычку расслабляться человеческой слабостью. Тебе по барабану, что происходит вокруг, что супруга видит мужа слабовольным, но никому не приходит в голову уравнять людей за разные огрехи.

Здесь по-другому. Каждый житель города Сильных имеет за душой дурное прошлое (а некоторые и настоящее), и всё ежеминутно напоминает о нём обстановкой, царящей вокруг. Ты смотришь на другого человека и видишь себя. Будто отражение в зеркале. Любой, кто попадается при встрече – твой двойник-неудачник.

Николай закинул последнюю ложку свеклы в рот и оглядел окружающих. Но сколько не всматривался, не верил, что он и они – одинаковы, как оранжевые кирпичи на советских стройках. Нет! Нет! Нет! Я другой, я лучше, решил художник.

Многие, в отличие от друзей, приняли положенные сто грамм водки. Хотя Витёк поначалу порывался тяпнуть рюмашку, но Коля отговорил его, указав на зоркий глаз камеры в углу.

– Не вздумай. Они следят и ждут первого косяка, чтобы впаять тебе четыре месяца. Есть желание их получить? Пожалуйста.

Витя отдернул руку и надулся. Николай понял, что однажды тот не сдержится и выпьет злополучные сто грамм.

Нельзя. Никак нельзя.

3

По темному тоннелю бежала девушка. Волосы запачкались в грязи и крови и мокрыми паклями прилипали к испуганному лицу. Бежавшая оборачивалась, замирала, прислушиваясь к шагам преследователя. Тяжёлая поступь слышалась отчетливо, и девушка прибавила скорости. Оторваться не вышло: нога зацепилась за торчащую из бетона железяку, сильный удар головой, и сил подняться не осталось. Попытка на дрожащих руках пересилить усталость и наскрести по сусекам остатки воли, увенчалась провалом.

Преследователь приблизился и остановился. Девушка задержала дыхание, боясь пикнуть и привлечь внимание, но сильные руки чужака схватили её и перевернули на спину. Она вскрикнула, встретившись глазами с чудовищем, и поползла прочь. Чудище оскалило пасть и зарычало. Большие ноздри втягивали воздух и чуяли добычу.

– Коля, помоги мне, – прошептала девушка, поворачивая лицо. – Слышишь, помоги. Мне больно, родной… Больно…

Художник вздрогнул и проснулся. Проклятый сон, в котором погибала Аля, преследовал его несколько дней подряд, порождая предчувствие, что с женой произошло несчастье. Николай успокоился, вернулся в реальность, перевернулся на спину и оглядел город Сильных.

В подземелье спали. Тусклые ночники освещали кровати-дома красноватым светом, создавая иллюзию, что находишься в комнате, где проявляют плёнку и печатают фотографии. Обитатели жилищ храпели и летали в мирах сновидений, но находились и такие, кто осмеливался играть в карты, затевать драки в туалетах, воровать у товарищей и напиваться в стёклышко. Охранники выносили провинившимся предупреждение; если дежурил Рубен, то в подарок можно было получить бонусы: удар прикладом автомата, пинокв почку армейским башмаком с железным носком, удар локтем, щелбан, солидный подзатыльник «со звоном» и взгляд исподлобья (если косяк несерьёзный). О жестокости стражника с нерусским именем высказывались тихо, боясь навести угрозу, а он расширял бонусную программу и наращивал уважение среди узников. Доставалось нарушителям, тихоням вроде Николая или Витька не перепадало. Рубен чётко следовал правилам, возводя их до ранга постулатов.

В кропотливом труде пролетела дебютная неделя. На второй день друзей разбудили и пригласили ко Льву Андреевичу. Тот прикрепил работников к определенным объектам, выдал график, и они отправились восвояси.

Работалось хорошо. Художник, входя во вкус, забывал, что находится в тюрьме и под присмотром, пропускал приём пищи и наслаждался. Аккуратно, мазок за мазком, слой за слоем он красил коридоры, стены и перила, словно рисовал картину. Снимая респиратор, Коля не замечал льющийся струями по подбородку пот. Нет, ему не хотелось выделиться перед начальством или примером показать, как делать правильно. Напарники, которые ему достались, были редкими профессионалами, и сами могли показать мастер-класс, но вместо советов и тычков дарили радость и уважение. Василий Аксёнов по прозвищу Весельчак и Антон Угрюмов – Угрюм – дополняли друг друга: один шутил, балагурил, сыпал анекдотами и байками из жизни, хохотал, а второй молчал и ходил с кислым лицом, пробивающимся из-под маски или респиратора, улыбался редко, в крайних случаях. Когда простой человек хватался за живот и падал без сил на пол от истерики.

Угрюм и Весельчак привыкли к Николаю и окрестили его Ветром. Вася считал, что у художников в голове ветер, аргумент признали достойным, так и прилепилось. Втроём они отштукатурили и перекрасили комнату охраны, а Коля потратил лишний день, задержавшись до поздней ночи, и подарил стражникам русалку на берегу моря. Она сидела, элегантно положив руку на хвост, и щурилась от светившего яркого солнца. Серую обстановку сменило потрясающее зрелище, и охранники доложили об успехе диктатору.

Лев Андреевич не поленился и пожаловал лично осмотреть шедевр.

– Ты рисовал? – спросил он Николая.

Тот кивнул головой.

– Молодец, – похвалил диктатор. – Достойная вещь. И вы молодцы, Аксёнов и Угрюмов. Покрасили, ни одной зацепочки. – Он показал большой палец. – Предлагаю взяться за мой кабинет, ремонт там не помешает. Желающих и претендентов нет, поэтому поручаю вам. Дерзайте.

Другое дело, подумал художник. Кабинет небольшой, можно договориться с ребятами и сделать панорамное полотно: в центре главную улицу Эмирата Дубай – шоссе Шейха-Заеда с небоскрёбами и пальмами, а по бокам главные достопримечательности ОАЭ – семи-звёздочный отель «Парус» на насыпном острове и башню Бурдж-Халифа, восьмисотметровое творение рук человека, величайшее сооружение, сравнимое по величию с чудесами света.

– Я доволен результатом и даю два выходных, – сказал Лев Андреевич. – После приступаете, Рубен проконтролирует. Отказы не принимаются.

– Да мы не против, ваша светлость, – ответил Весельчак. – Мы, наоборот, за.

– Побалагурьте мне тут. – Диктатор нахмурился. – Заставлю круглосуточно пахать, без поблажек и перерывов на обед.

Ребята побрели по кроватям. Усталость, накопившаяся за рабочую неделю, брала верх, и обитатели Города Сильных вели себя непривычно тихо, без пьянок и разборок. Кое-где слышались приглушённые голоса картёжников, да гудела вентиляция. Подземелье засыпало в спокойствии.

Художник разглядывал ходившего по верхнему этажу Рубена и мечтал увидеть Алю. Представил, как сбежит отсюда, вырвется наверх, придет домой, обнимет жену и прильнет к её сладким губам. И никогда не отпустит.

Николай взялся за проект с удовольствием. Прокручивал в голове образы Змиратов, представлял себя арабом, смотрящим с высоты 124 этажа на любимую страну, и рисовал на бумаге дома на восходе солнца. Эскиз предстояло перенести на стены кабинета и добавить красок, но и чёрно-белый вариант пришёлся художнику по душе. Он отложил в сторону набросок, лёг и вздохнул. Тюрьма, поначалу казавшаяся страшной казармой, открылась для него с другой стороны. Коля осознавал, что уделял творчеству ничтожную долю времени суток, и большую часть жизни валял дурака, общаясь с пустыми людьми, ищущими выгоду, а здесь почувствовал затаившуюся внутри силу. Силу, способную переворачивать сознание и дающую духовную пищу мозгу. Если бы рядом была Аля, он сказал бы, что Николай Трушкин – счастливейший в мире человек.

Художник замечтался и вспомнил, как они вместе трудились над портретом, и не заметил, как рука взяла карандаш и запечатлела на листке любимые черты. Нос, щёки, глаза, волосы, – Николай закрывал глаза, а процесс не останавливался. Он засыпал, а пальцы сжимали графитовый огрызок. Со стороны это выглядело чудом, но жители города Сильных не смотрели в его сторону: спали, ссорились, баловались, попадали в неприятные ситуации, но до чужака с талантом дела никому не было. Художник видел сон, в котором мир обрел правильные черты и добрых людей. Он шёл, держа жену за руку, и радовался, рассказывая об обретении высшей степени развития, а вокруг пульсировали разноцветом краски. Воздух дарил лёгким чистоту и аромат цветов. Зелёные пальмы перешептывались от ветра, а океан, синий и глубокий, полный блестящих рыб, накатывал на белый песок пенящимися волнами. Коля и Аля сбросили обувь и ступили на берег, ступни приятно омывало прохладой. Позади оставался урбанистический Дубай, и двое уходили за горизонт…

Проснувшись, Николай увидел Алин портрет на полу. Подобрав листок, мужчина спрятал его во внутренний карман и потянулся за одеждой. Он не помнил, как нарисовал жену, но поверил в чудо и не удивлялся. Напарники спали, часы показывали пять часов, и художник занялся проектом кабинета Льва Андреевича. Сбегал в столовую, налил горячего чая и под ободряющий храп Весельчака до завтрака успел всё доделать. Усталости не ощущалось, а сердце согревала улыбающаяся Алевтина.

Утром случилось событие, которое Николай неоднократно предсказывал. Витёк не выдержал испытания и напился, своровав из столовой литровую бутылку «Казёнки». Из-за сбоя электричества камеры в подземелье поломались (охранники искали по рации мастера), и художник надеялся, что дело замнётся. Весельчак скрутил штрафника и уложил на койку, друзья придумали легенду о болезни, однако Витёк воспользовался моментом и улизнул, а через полчаса горланил песни, забравшись на смотровую будку. Его сняли выстрелом транквилизатора и под руки отвели в карцер. Диктатор, обычно спокойный и лояльный, кричал и устраивал виновнику взбучку, Витёк порывался отомстить, но вместо этого получал от Рубена удары по болевым точкам и в конце концов стих, свесив окровавленный подбородок на грудь.

Николай, наблюдая за позором Вити, огорчился. Договоренность, скрепленная рукопожатием и обещанием держаться и не сдаваться, была нарушена слабоволием и любовью к алкоголю. Весельчак и Угрюм похлопали художника по плечу, подбадривая, и призывали не принимать близко к сердцу.

– Главное сам не повторяй. Дурной пример заразителен, – сказал Василий, переодеваясь в рабочий комбинезон, запачканный разноцветной краской.

– Четыре месяца впаяют сверху. Как пить дать, – отозвался Коля.

– Бесспорно. Редко выдаются дни, когда в городе не происходит дурного. Каждый день драки, пьянки, шприцы, разбитые носы. Власть нуждается в дешёвой рабсиле, а как её можно легко получить? Правильно: разбросать дармовых стимуляторов и наказывать за их потребление. Идеальный выход! Что русскому мужику надо? После трудового дня накатить стопку-другую, да жену под бочок! А иначе как стресс снимать? К чему я это всё говорю. – Вася поскрёб щетину. – Я тоже однажды сорвался и напился. Набрался, как Витёк, разве что песни не пел на вышке. Охранники накинулись, а у меня разряд по боксу, за область драться ездил, носы соперникам отвинчивал. Первому врезал, второго в нокдаун отправил, потом Злобный прибежал… этот… как его там… Рубен! Антон закивал, подтверждая, что Весельчак не обманывает.

– Встал напротив, глаза злющие, огнём горят, как у льва в западне. Схватились, он – богатырь, автомат применять не стал, решил силу проверить. Отдал напарнику, тот как раз очнулся от удара, бронежилет скинул, кулаки сжал и вокруг меня круги нарезает. А я хоть и пьяный, на ногах стою уверенно, в бубен дал ему за прошлые грешки, тот покачнулся, но не упал. Отошёл, сплюнул в сторону и дал прикурить. Я пожалел, что на свет родился. Уделал так, что кровью дня два в туалет ходил… Неделя карцера плюс четыре месяца в подарок.

– Антоха участвовал?

– Если бы, – загрустил Вася. – Да и вдвоём с ним не справишься. Он – зверюга, монстр, боевая машина. Ему не охранником работать надо, а в боях без правил участвовать. Чемпионом бы стал… А Угрюм спиртным не балуется. Он – бывший наркоман. Экстази, крек, марихуана, героин – это его тема… Все мы, Ветер, не безгрешны. Я могу неделю не просыхать, а потом на полгода завязать. Но мы не преступники, чтобы сидеть в тюрьме. Ни ты, ни я, ни Антон.

– Давай красить, философ, – улыбнулся художник.

* * *

Аля очнулась ото сна и взглянула на часы. Циферблат показывал половину пятого утра, красные цифры вызвали ассоциацию с приснившимся кошмаром, но содержимое сна растворилось, и остался неприятный осадок на душе. Девушка поводила рукой по кровати в поисках мужа, однако вторая половина пустовала. Опять загулял, подумала она. Села, нащупала тапочки, прошла в ванную, приняла прохладный душ, смывая дурные мысли, и устроилась на кухне, ожидая Николая. Спать не хотелось.

Рабочий день пролетел, словно самолёт над аэродромом. Покрытый серой дымкой и переживаниями, он напоминал о временах учебы, когда студенческие будни совмещались с практикой, и всё приходилось делать на автоматизме. Аля ощущала себя запрограммированным роботом: разговаривала с пациентами, ставила им уколы и капельницы, отсчитывала дозы таблеток, проверяла карточки, а сама жила мгновением, когда вернётся домой, обнаружит мужа в добром здравии и задаст ему трёпку за вымотанные нервы. Переодеваясь после смены, она представляла, как заходит в квартиру, видит виноватое лицо Коли, отвешивает солидную пощечину и выгоняет спать на диван.

На улице Аля поймала маршрутку, забралась на переднее сиденье и успокоилась, предвкушая ближайшую расправу. Но с сокращением расстояния, спокойствие улетучивалось, а у подъезда испарилось. Девушка замерла, боясь переступить порог и не обнаружить мужа.

Николая не было.

– Вот это муженёк загулял! – сказала она вслух. Эхо пронеслось по квартире. – Ничего! Вернётся, я ему устрою!!! Покажу, где раком зимуют! Художник от слова «худо»! Бездарность! Алкоголик!

На третьи сутки, когда решение о разводе сформировалось в Алиной голове, позвонила жена Витька и её лучшая подруга Света.

– Алька, у меня беда. Мой пропал, – сообщила она. – Не знаю, запил, или что-то случилось. Двое суток не появлялся.

– Коли тоже нет. Ушёл продавать картину Малинину. У него был, я звонила, картину продал.

– Понятно… Обмывают, наверное.

– Надо в милицию идти, – сказала Аля. – Столько пить нельзя. Вдруг побили или ограбили.

– Подождём до вечера. Даст бог, объявятся. Всяко бывает.

Вечером подруги обратились в ближайшее отделение милиции. Дежурный их выслушал, сверился с бумагами и сообщил, что пропавших видели в баре «Калинка» в четверг после полудня.

– По описанию подходят, – сказал мужчина. – Они вели себя некультурно, буянили, кричали и танцевали на столе. Мы выслали наряд, но нарушителей и след простыл. Будто под землю провалились. Может, осознали вину и у знакомых отсиживаются. Если о пропавших станет известно, мы вас известим. Пишите заявления, образцы есть на стенде.

Отдав бумаги с копиями паспортов, девушки покинули отделение в подавленном состоянии. На проспекте заморосил дождик, и Света с Алей спрятались в кафе, где заказали кофе и глинтвейна, чтобы согреться и прийти в чувство. Под звук барабанной дроби они смотрели в окно и молчали. Каждая в этот момент представляла мужа убитым, растерзанным или закопанным в лесу. Пугающая неизвестность о Коле и Вите шокировала.

– Если Николай сегодня не вернётся, я поеду ночевать к маме, – сказала Аля подруге. – Не могу одна, когда его нет. Словно пустота вокруг. Ты позвони на мобильный, если Витя появится, хорошо?..

Через час Алевтина стояла у мамы перед дверью. Дотронулась пальцем до звонка, но не нажала. Вспомнила, как в детстве из-за маленького роста не дотягивалась до кнопки, подпрыгивала и прикасалась пальцем. Для нажатия не хватало нескольких сантиметров. Родители вынесли ей табуретку, которая стояла на лестничной площадке у пожарного выхода на крышу, и Аля с её помощью заходила домой. Табуретку позднее украли местные «синяки», но ритуал с прикосновением остался на долгие годы.

Мама Антонина Ивановна, седовласая и миниатюрная женщина бальзаковского возраста, впустила дочку в гости и поинтересовалась делами.

– Плохо, – ответила дочка, снимая туфли и пряча в обувной шкаф. – Коля пропал, в милицию заявление писала сегодня.

– Найдётся. – Антонина Ивановна недолюбливала Николая и считала трутнем. – Пропьётся и найдётся… Мужики нынче слабые пошли, пить совсем не умеют. В наше время и на работе до семи потов вкалывали, зарплату вовремя жене приносили и отдыхали по полной программе. А твой-то ни работать, ни пить не научился…

– Мама, он художник. Картины рисует, потом продаёт. Деньги есть всегда.

– Что деньги, если счастья нет? Да и какие деньги! Месяц рисует, копейки получает. Устроился бы в ЖЭК, и то больше выходило бы… Чай погреть или поужинаешь? Свекольник варила вчера, как раз настоялся.

– Не знаю. Кусок в горло не лезет.

– Значит, поужинаешь, – решила Антонина Ивановна. – И я с тобой за компанию похлебаю… А нюни нечего разводить. Если и потерялся, то и шут с ним. Таких муженьков пруд пруди. По проспекту пройдешь, с-десяток лодырей встретится.

Ворча, мама упорхнула на кухню, а Аля прошла из коридора в зал. Посмотрелась в зеркало, сморщилась, заметив мешки под глазами, и последовала за матерью.

Крохотная кухня, напоминающая клетку для канареек, поражала уютом и чистотой. Нигде не пылинки, плита и раковина вымыты до блеска, посуда разложена по полке в правильном порядке, старенький «Стинол» урчит в углу, а хозяйка, подвязавшись фартуком, колдует ножом, создавая из продуктов нарезки, салаты и украшения. После смерти мужа Антонина Ивановна сделала в квартире ремонт, но кухню, любимую обитель, не тронула. Всё осталось со времен конца восьмидесятых и начала девяностых: счастливые и одновременно страшные годы, забравшие папу в ужасной войне за передел города. Бандиты не щадили никого: своих, чужих, правых, неправых. Стреляли, резали, насиловали, воровали. Каждая группировка доказывала крутость, пугая мирных жителей. В один из зимних вечеров, когда отец возвращался с работы, случилась перестрелка, и одна из пуль срикошетила. Папа умер быстро, до приезда скорой помощи…

Поели с мамой свекольник и поставили чайник. Антонина Ивановна заварила зелёного чая с мятой, достала клубничное варенье и булочки и угощала дочку. Аля, полчаса назад заявившая, что неголодна, уплетала за обе щёки и причмокивала. Мама скрывала улыбку под серьёзностью, но не удержалась, поцеловала дочь в макушку и рассмеялась.

– Ты никогда не жаловалась на отсутствие аппетита, – сказала она.

– У меня в последние дни маковой росинки во рту не было. Вино, кофе, да чай. Честно, я забыла, когда нормально ела, чтобы с завтраком, обедом и ужином. На работе некогда, дома тоскливо. Со Светкой в кафе сидели, да на нервах про еду позабыли.

– К маме чаще в гости заходи, я-то тебя покормить не забуду.

Они обнялись и повторили чаю. За окном солнце пряталось за дома, оповещая об окончании дня.

Прошла неделя без Николая. Неделя, полная слёз, страданий и походов в милицию. После того, как они подали заявление, опера нашли неподалеку от «Калинки» носовой платочек с изображением кисти и холста. Этот платочек Аля шила сама, узнала и сообщила, что он принадлежит мужу. На нём не обнаружили следов крови, однако девушка почувствовала плохую энергию, исходящую от улики. Кто-то чужой брал платок в руки или дотрагивался.

Неужели Коля попал в лапы похитителей, подумала она и ужаснулась догадке. Вспомнился разговор о странных исчезновениях подозрительных личностей, однако не верилось, что мужа могли отнести к рангу бомжей, убийц и насильников. Этого не могло быть. Николай хороший человек.

– В городе действует организация похитителей, – сказала девушка лейтенанту, который вёл дело художника. – Неужели вы не замечаете, что по улицам стало безопасно ходить?

– Да бросьте вы, Алевтина Сергеевна! – засмеялся лейтенант. – Какая ещё организация? Бандиты никуда не подевались! Стол от уголовных дел ломится!

– Я не знаю, что за организация. – Аля на секунду задумалась. – И кто за этим стоит. Они воруют бандитов, алкоголиков, наркоманов, насильников. Может мой Коля у них в заложниках находится?

– Если они воруют бандитов, то прекрасно. Полиции нужна помощь! А вообще, Алевтина Сергеевна, давайте закроем эту тему. Что за цирк, ей-богу! У вас фантазия не на шутку разыгралась, на телевидение идите, сюжеты сочиняйте.

– Какая фантазия? – оскорбилась девушка. – У меня муж пропал, а я вам ниточку даю, чтобы клубок распутать! Что вы такой твердолобый?!

На «твердолобого» лейтенант обиделся и выставил девушку за дверь.

– Теперь он и пальцем не пошевелит, – сказала Света, сидевшая на стуле у кабинета. – Зря ты нагрубила, нужно контролировать себя.

– Бывают же! – Аля плюхнулась рядом и заплакала. – Что теперь делать, Светик? Кто будет искать Николая? Они же сидят и ничего не делают. Может надо денег заплатить, а? Глядишь, зашевелятся. За бесплатно-то неохота.

– Ещё не всё потеряно, подруга. Наймём частного сыщика, я видела в газете объявление детективного агентства. Эти точно откопают… И как я раньше не догадалась! Тратим время попусту! Поехали домой, надо успокоиться…

Успокоиться удалось не сразу. У Али случилась истерика, и Света по-отечески обнимала девушку, в течение часа слушая всхлипы и рыдания, отпаивала её чаем и валерьянкой, да так и уснула на чужой кровати. Аля лежала рядом и размышляла. Почему забрали его, думала она, изучая ровный потолок. Почему? Он не пьяница, а выпивает, как творческая личность – «с устатку». Пусть часто, но вряд ли это даёт повод приравнять человека к рангу «алкоголика» или «тунеядца». Николай Трушкин не идеален, но разве существуют идеальные люди? Есть в Волжске [да даже и в России) мужчина или женщина, которые не обманывают, не грубят, не матерятся, не напиваются и не имеют за душой грехов? Люди – не роботы, они расслабляются, снимают стрессы в компаниях, пьют «горькую» и закусывают шашлыками, дымят крепкими сигаретами и дерутся, отводят душу в рукопашной, мирятся. Все грешны. Чтобы быть чистым, надо, как Обломов, не вставать с дивана, да и то велика вероятность, что в гости наведается работник ЖЭКа или переписчик населения, лежак придётся покинуть, дабы выдворить нежданного гостя за дверь и спустить его с лестницы. Как ни крути, каждого легко записать в злодеи. Выпил рюмку – сел в тюрьму.

Отчаявшись дождаться от полиции каких-либо действий, подруги наняли частного детектива. Капитан в отставке с многоговорящей фамилией Рябой, подходящей для уголовника, но не для пожилого мужчины интеллигентного вида, скучал без дела и за розыск пропавших мужей взялся с рвением наивного первоклассника. Опросил завсегдатаев кабака «Калинка» и старушек из ближайших дворов, осмотрел скверы, парки и подъезды, где собирались любители принять на грудь, однако зацепок не было. Колю и Витю на фотографиях не узнавали или не хотели узнавать. Особенно подозрительно себя вел бородатый алкаш, пойманный у винного магазина: мялся, отнекивался, хотя на лице читалось, что люди на фото ему знакомы. Рябой поднажал, насел на бородача, вытягивая информацию, но тот испугался, поднял крик, и из магазина вывалились дружки-приятели. Капитан заметил тюремные наколки, решил не связываться и ретировался.

Узнав от Али, что Николай в день пропажи продавал картину коллекционеру Дмитрию Малинину, Рябой созвонился с подозреваемым и попросил о встрече. К удивлению капитана, тот согласился, рассказал, что Трушкин приходил утром, принёс портрет рыжеволосой девушки и пообещал через месяц-другой наведаться. В завершении хозяин особняка показал записи с камер, где отчётливо видна фигура удаляющегося по улице художника. Сомнений в непричастности Малинина к исчезновению Николая не осталось: похищать полезного дурачка, продающего качественные полотна за копейки, коллекционеру было не с руки.

Выйдя на улицу, Рябой сделал перекур, затушил окурок об урну и пошёл по следам художника. Маршрут пролегал по улице, и, никуда не сворачивая, капитан причалил к кабаку «Калинка». Хмыкнул, недовольно цокнул, достал из кармана потёртый блокнотик и что-то записал.

Вечером в «Калинку» пожаловал коллега Рябого и напарник по детективному агентству старший лейтенант Лагутин. Одетый в мятые джинсы и потёртую футболку, небритый и болеющий с похмелья, он получил бы «Оскара» за блистательное исполнение роли «мужичка-алкаша». Лагутин подсел к двум молчаливым типам, вытащил на стол гору мелочи (обменял две сотни у водителя маршрутки], заказал пива и рыбки и до полуночи прохлаждался, изучая контингент. Поболтал с типами, поклевал носом, делая вид, что дремлет, но публика им не интересовалась, принимая за своего.

Получив на следующий день отчет коллеги, Рябой внимательно прочитал бумаги, побарабанил пальцами по столу и задумался. Чутье сыщика подсказывало, что «Калинка» причастна к похищению (или убийству) мужей клиенток, пусть косвенно, но замешана. Кто, что и как капитан не знал, но жаждал выяснить и отправил Лагутина на задание повторно, однако тот вернулся ни с чем.

Рябой поблагодарил напарника, налил в термос горячего чёрного кофе, загрузил себя в машину и поехал на дежурство. Запарковав «Ладу» в тенистых кустах, он вооружился биноклем ночного видения и спрятанный за слоями тонировки, наблюдал. Капитану вспомнился подозрительный бородач с дружками, и он надеялся увидеть его здесь. «Синяки» облюбовали «Калинку» за дешёвое (пусть и разбавленное) пиво, недорогую закуску и достойную пиццу и торчали в кабаке безвылазно. Вся их жизнь протекала за кружкой «Волжского» и корюшкой.

Заправившись кофе, Рябой ожидал. За долгие годы службы в милиции он привык сидеть в засаде и выработал к скуке иммунитет. Думал о семье, о дочке, и время летело незаметно. Вот и сейчас он предался размышлениям о кровинке, а сам не отрывал глаз от входа. Когда затеялась драка, капитан остановил мыслительный процесс и замер. Три выпивших мужика потолкались, накричались, а спустя десять минут в обнимку побрели по домам.

Не привыкнув сдаваться, Рябой поставил два поста. Сам засел у винного магазина, а Лагутин следил за «Калинкой». Созванивались раз в три часа, обсуждали и делились впечатлениями, однако утро известий не принесло. Детективы забрались в тупик.

Единственная улика – платочек Николая Трушкина – находилась в отделении полиции, и достать её не представлялось возможным. Рябой непременно отправил бы платок на экспертизу, а там глядишь – и зацепка! То, что следов крови на нем не обнаружили, ни о чём не говорило.

– Ты, Михалыч, цепляешься к платку, – сказал Лагутин Рябому. – Я не уверен, что наши спецы что-то отыщут. Лаборатория в полиции достойная.

– Достойная или недостойная – не в том дело. – Капитан курил, отвернувшись к окну. – Эти двое будто сквозь землю провалились! Никто их не видел, никто не слышал, хотя сто процентов, что они торчали в кабаке в день пропажи! Даже двести процентов! Чует моя чуйка! И на платке могли обнаружить капли «Волжского» пива! Это пойло варят специально для «Калинки», что уже говорит о многом.

– Ни о чём это не говорит, – ответил Лагутин. – Только о том, что мы ничего не накопали. А пиво можно и с собой вынести, наливают в бутылки.

– Будем продолжать слежку, – подытожил Рябой.

4

Ремонт подходил к концу. Лев Андреевич выражал довольство мастерами, хвалил Николая за вдохновение, потрясающее полотно в кабинете и рисунок Троянского коня в комнате охранников. Художник за две недели пребывания в городе Сильных не получил ни одного замечания, не брал ни капли в рот и зарекомендовал себя честным и порядочным человеком. Маляры брали с Николая пример и поддерживали во всех проектах. Надо нарисовать башню-рекордсмена из Эмиратов – помогут развести краски, подведут штрихи, выполнят черновую работу. Помогал и художник – обучал подбирать сочетания цветов, выровнять и забелить полоток – легко, отложил кисть в сторону, вооружился инструментами и забрался на стремянку. Поначалу ни Вася, ни Антон не понимали, почему их приятель предпочитает продолжать рисовать, когда рабочее время закончилось, но постепенно осознали, что лежать на кровати и бороться с чёрными мыслями, подступающими к голове, как только та касалась подушки, гораздо хуже, чем оставаться на месте и создавать. Отдохнуть удавалось и во время смены: если кто-то из троицы уставал, то присаживался и закрывал глаза. Десять-двадцать минут сна и возвращаешься в реальность бодрым огурчиком.

Не всем нравились переработки отряда маляров. Кое-кто из жителей смеялся над горемыками, выслуживающимися перед начальством, а некоторые подходили и высказывались в лицо, подначивая на драку. Василий однажды не выдержал, сгрёб в охапку шутника, но Антон, заметив замешательство среди стражников, вытащил друга из беды. Прибежавшие на шум «люди в белом» опоздали: толпа, жаждущая расправы, попряталась по койкам и замерла. Рубен прошёл вдоль рядов кроватей, но лезть на рожон не стал. Похрустел костяшками пальцев и удалился на пост.

Проблемы начались к концу недели. В городе появился новенький – Марат Лазарев, получивший кличку Мамонт. Огромный, напоминающий древнего исполина, двухметровый детина, скалился на смотрящих зевак и выражал негодование. Килограмм под сто пятьдесят, с мускулистыми руками и тяжёлой поступью, он оказался не робкого десятка и показал норов с первого дня. На ужине Мамонт возмутился мизерной порцией горохового супа и тушеной капусты и наехал на сидевшего рядом, решив поживиться за чужой счёт. Тот делиться не захотел, получил в ухо и повалился мешком на пол. Довольный Марат подвинул тарелки и расправился с добычей.

Через минуту Рубен с командой были в столовой. Мамонт улыбнулся вошедшим, махнул им рукой, словно закадычным друзьям и поднялся. Ужинавшие горожане замолкли, наблюдая за немой сценой. Марат провел рукой по горлу, показывая, что расправится с каждым, кто приблизится к нему. Градус напряжения нарастал, и Рубен, осознавая, что шансы опростоволоситься и попасть под бунт велики, отдал приказ вести бунтовщика в карцер. Двух стражников Мамонт смёл крепким хуком, трое следующих смогли его поймать, но держались из последних сил. По рации вызвали подмогу, и в сопровождении пятерых мужчин матерящегося и бунтующего гиганта свергли.

Происшествие случилось в первые дни пребывания Николая в городе, а из карцера Мамонта выпустили аккурат под окончание ремонта. Появившись под вечер, голодный и озлобленный Марат улёгся на койку. Пострадавшие отлеживались в больничке, а на нём не было ни синяка, ни ссадины. Гигант огляделся вокруг и попросил у соседа пожрать.

– Откуда возьму? За ужином всё съедается, да и не подкармливают, – забормотал он. – Может, маляров кормят, они постоянно на работе задерживаются допоздна. Выслуживаются перед начальством, а те, наверное, башляют.

– Маляры, говоришь. Сейчас узнаем… Где эти красавцы?

Николай дорисовывал шпиль башни, когда на стену упала тень. Василий удрал минуту назад в туалет, а Антон подбирал на складе краски, поэтому художник, заподозрив неладное, обернулся. В дверном проеме стоял гигант, натворивший дел в столовой и вертел на пальце верёвочку с шариком.

– Здорово, штукатур. Пожрать есть чего? – спросил он.

– Привет… Нету меня, да и ужин скоро. – Николай ощутил, как душа падает в пятки. – В городе запрещено хранить еду, все едят в столовой.

– Что-то ты, паря, темнишь. – В два прыжка Мамонт оказался рядом и схватил художника за горло. – Ты что, за бесплатно тут торчишь до поздней ночи, а? По-любому вам пожрать дают, или вы дураки полные?

– Бесплатно, – прохрипел Коля, задыхаясь. Перед глазами поплыли круги, и он вцепился в руку нападавшего, пробуя ослабить хватку. – Спа… сите…

Воздуха не хватало, глаза резало от боли, капилляры лопнули, а Мамонт продолжал давить.

– Я тебя спрашиваю последний раз. Где прячете еду?

Неужели всё, пронеслось в голове Николая. Смерть придет от рук здоровенного негодяя, одержимого наполнением желудка, и нет ни единой надежды на спасение. Вася по идее должен вернуться… Или Антон… Всё…

– Лазарев, отпустил Трушкина. – Рубен щёлкнул затвором и вошёл в комнату. – Считаю до трёх, потом нажимаю на курок. Раз, два…

– Как девочка за оружие хватаешься. – Мамонт разжал пальцы.

Художник съехал по стене, хватая ртом воздух, и жадно задышал. Старуха с косой отступила, и сознание прояснилось. Коля увидел могучего и жестокого Лазарева, Рубена с пистолетом в руках и испуганного Антона на заднем фоне. Горло болело, и во рту отдавало металлом, но как прекрасно было вдыхать воздух и жить, несмотря на униженное достоинство.

– Охранников в городе можно переодевать в Машек, – не отступал Мамонт. – Чуть что за пукалку хватаются и стайкой нападают. Ха! Девчонки! И ты баба, а не мужик! Слабо сразиться один на один, или тебе по инструкции не положено? Боишься, что к стенке прижму и кишки наружу выпущу?!

Рубен рассмеялся, и от выстрела Лазарева спасли только свидетели в лице Антона и Коли. Стражник убрал оружие в кобуру.

– После ужина диктатор уйдёт, и я в твоём распоряжении, – сказал он, и из голоса пропали нотки весёлости. – Бьёмся один на один без оружия. Если что-то натворишь во время еды, пристрелю лично, сделаю подарок.

– Ставлю на то, что упадёшь через минуту, – ответил Мамонт. – Обещаю вести себя культурно и не нарушать режим, товарищ начальник.

Лазарев прошёл к выходу, толкнул зазевавшегося Антона и скрылся. Рубен подмигнул Николаю и направился следом. Для кого-то из них вечер обещал печальные последствия, и в этот раз друзья не были уверены в победе охранника. Нереальной глыбой казался Мамонт, горой Эверест, которую не покорить без стальных кулаков, а Рубен напоминал малыша. Разница в весе и росте в любом виде спорта давала большое преимущество.

Антон помог художнику прийти в чувство, и кужину Коля отошёл. В медпункте его осмотрел врач, выдал лекарство, наказав прополаскивать горло два раза в день, и разрешил денёк отлежаться в больничке. Николай отказался и вернулся к ребятам.

После окончания смены, когда прозвенел звонок на отдых, работники собрались уходить, но Лев Андреевич, наведавшийся с проверкой, попросил Колю остаться. Тот пожал плечами и сел на предложенное кресло.

– Неважно выглядишь, – заметил диктатор. – Заболел?

– Ничего, пройдет. Всё нормально.

– Хотел тебе признаться, что доволен твоими результатами. За две недели ты проявил себя с самой лучшей стороны. Сила воли отменная! Многие ни дня без водки не могут выдержать. Мы наблюдаем за каждым… Я видел сегодняшний инцидент, Рубен не допустил бы промашки…

Художник удивился, но виду не подал.

– Так вот, хочу заключить пари. Следующая неделя без замечаний плюс готовый кабинет, и ты выходишь на свободу. Даю шанс.

– Честно, не верю. Каждый день доказываю вам, что моё появление здесь – ошибка. Чем я заслужил такое отношение? Я должен быть с женой, там! – Он показал пальцем вверх.

– Николай, мы же джентльмены. Моё слово здесь – закон.

– Как скажете. Я согласен. Глупо отказываться.

– Добро. – Они скрепили договор рукопожатием.

К ужину Город Сильных гудел, будто растормошенный осиный улей. Жители обсуждали предстоящую битву и предвкушали сражение. Рубена видели в прекрасном настроении, не переживал и Мамонт, раздающий подзатыльники и шутки. И тот, и другой берегли силы, а если и волновались, то ничем это не показывали. Марат сдержал обещание и во время принятия пищи ни к кому не приставал. Сидел, ел и разбрасывался остротами. День-другой, и на сторону гиганта перешла бы большая половина узников. Слабые, подавленные люди сдавались под влиянием силы. Он не был обычным человеком. Жестокий, хитрый, безбашенный и бессердечный; вокруг него образовалась бы армия подражателей и поклонников, а управлять глупцами Лазарев умел.

Когда стрелка часов подобралась к девяти, рабочий день Льва Андреевича закончился. Диктатор оглядел мониторы, потёр виски и уставшие глаза, допил остывший кофе и стал собираться. Снял форму, переоделся в гражданскую одежду – джинсы и рубашку, попрощался с командой маляров, трудившихся над кабинетом, и в сопровождении охранника свернул к выходу из города. Возбуждённую толпу он не слышал, задумавшись о встрече с семьей, и исчез в туннеле, ведущем наружу. Через десять минут Лев Андреевич появился в заброшенном особняке на улице Вавилова, закрыл на ключ выход и покатил по городу на любимом авто.

Накал в Городе Сильных достиг предела. Стражники заняли вышки и держали наготове автоматы. Затея Рубена покрасоваться мускулами и поставить на место зарвавшегося гиганта не нравилась никому, но диктатор дал добро на проведение поединка. Мамонт не должен был выйти из карцера: его держали на хлебе и воде, а по логике вещей дебютный ужин в столовой грозил расстрелом, однако Лев Андреевич проявил снисходительность.

– Всем дается шанс, – сказал он. – Каждый житель попал сюда за проступки, свершенные в прошлой жизни. Здесь они начнут новую жизнь… Или умрут.

Под поединок выделили центр города. Сдвинули в сторону кровати, образовав ровный квадрат ринга. Узников загнали в отдельный угол под обзор охранников, а арену осветили яркими прожекторами.

Из толпы выбрался Марат, и жители разразились овацией. Под рёв он оголил торс, и многих восхитила мускулатура гиганта. Крепкие руки, стертые костяшки кулаков, кубики пресса, бычья шея: монстра словно создавали для боев без правил. Мамонт получился бы славным богатырём, однако выбрал неправедный путь. Все, кто попадал в Подземелье, паиньками не являлись.

Крики и улюлюканье сменила тишина. На ринг шёл Рубен. Без привычной формы стражника, босой и в трусах, обмазанный с ног до головы маслом, он излучал уверенность и знания.

Противники встали друг против друга.

– Скоро всё закончится, – сказал Мамонт. – Ты помнишь про минуту? Начинай отсчитывать! На шестидесяти ты ляжешь мёртвым на пол!

– Не трать секунды на разговоры. Начинаем!

Они закружили по рингу. Первым напал Марат, проведя несколько атак ногами и руками, но проворный Рубен нырнул и оказался позади. Мамонт рыкнул, развернулся и ударил. Кулак свистнул по воздуху, прочертив широкую дугу. Осознав, что рукопашной врага не взять, Марат попробовал нахрапом, получил знатный апперкот в челюсть, устоял и успел схватить Рубена в охапку, но выручило масло. Охранник выскользнул, врезал по почкам и уклонился от очередного выпада. Мамонт зверел и нападал, но ни один удар цели не достиг. Гигант уставал, а стражник двигался и изматывал Лазарева. Минуты проходили, силы терялись, и тело исполина покрывалось потом. Рубен же казался двужильным: юркий и быстрый он наматывал по рингу километры. Мамонт осознал ошибку, успокоился и снизил темп, уравняв упавшие шансы на победу. Однако и соперник поменял тактику, подключив к бою ноги и продолжая ускоряться. Рубен порхал и жалил Марата по болевым точкам, и уверенность постепенно сходила с лица гиганта. Никто в этом матче не ставил на стражника, но тот показывал отличную технику и тактику.

Узники смотрели на бой увлеченно, завороженными взглядами. Кровь бурлила в жилах, и адреналин наполнил затхлый воздух подземелья свежим кислородом, раскалил атмосферу до состояния извержения вулкана, и запуганные жители, получив помощь в виде исчадия ада, верили в победу Мамонта. Его боялись и уважали, он не испугался авторитета Рубена, огрызнулся и перевернул привычный распорядок дня с ног на голову. Горожане поддерживали Лазарева шёпотом, а когда бой выровнялся, без стеснения перешли на овации. Мамонт, услышав голоса, приободрился и попробовал достать противника ногами, но тот отпрянул, заблокировал удар, повалился в сторону, кувыркнулся, вскочил и врезал по челюсти. Марат пошатнулся, пропустил серию хуков и рухнул на пол. Тело задергалось в конвульсиях и затихло.

Толпа замолкла. Герой подземелья, гигант, воин Аякс пал от рук стражника и лежал поверженный. Рубен попросил полотенце, вытер от пота лицо и шею, повернулся к узникам и сказал, что повторит это с каждым, кто посмеет нарушить законы Города Сильных.

– Если кто-то желает проверить себя, милости прошу, – распылялся он. – Давайте, ребятки! Неужели нет желающих?! Сопляки!

Охранник швырнул полотенце на пол и удалился. Мамонта погрузили на носилки и унесли, и все разбрелись по кроватям. От былой уверенности не осталось и следа, козырные карты превратились в шестерки, а главный джокер остался у врагов.

История с Мамонтом постепенно забылась, хотя некоторые чесали языки в столовой, вспоминая двухметрового монстра, и жизненный ритм вернулся к прежней серости. За оставшиеся семь дней маляры привели кабинет в божеский вид: по центру красовалась картина Эмиратов, стены обрели деловой светло-коричневый цвет, потолок отштукатурили, а на полу выложили паркет. Коля работал с удвоенной энергией, помня о разговоре со Львом Андреевичем, и просыпался каждое утро с единственной мыслью: скорей бы увидеть Алевтину, упасть ей в ноги и попросить прощения за ужасные годы, которые он испортил пьянками и плохим поведением. Здесь, на дне художник научился ценить любовь, гармонию и спокойствие.

– Аля, люблю тебя, – шептал он, нанося кистью краску на поверхность. – Люблю тебя, слышишь…

Николаю сниласьжена. Алевтина Сергеевна Трушкина. Для него просто Аля. Рыжеволосая хрупкая девушка со стальным стержнем внутри. Обаятельная, большеглазая и неподражаемая, как океан во время заката.

Они сидели на зелёном лугу и целовались. Ветер колыхал траву и играл с волосами Али. Неподалеку лежала скатерть с угощениями, и возвышался мольберт с чистым листом. Небо над головой темнело, а горизонт бушевал оранжевыми красками. Муж и жена повернулись, обнялись и взирали на пейзаж.

– Пожалуй, я перенесу это на холст, – сказал художник. – Природа велика.

– Да, – согласилась девушка. – Ты такой романтик.

Николай улыбнулся и провёл рукой по щеке жены. Щека напоминала на ощупь персик, вкусный сочный фрукт с красным пятнышком на боку.

– Мы будем рисовать, Аля. Я буду творить, а ты – вдохновлять. Поможешь?

– Конечно, дорогой. – Девушка поднялась и протянула руку. – Я обязательно помогу. Вставай, Коля, нас ждут великие дела…

– Коля, вставай. – Василий тряс друга за плечо. – У нас тут ЧП произошло.

– Что случилось? – спросил художник. – Почему все шумят и бегают?

– Лев Андреевич ночью умер. Сердечный приступ. Он вчера остался поработать, документы накопились, а на пересмене его обнаружили мёртвым. Охранники проверили камеры, никто к нему не заходил и не беспокоил.

Николай вспомнил об обещании диктатора и проскрежетал зубами.

– Как же так, ребятки? Что теперь будет-то?

– А ничего не поменяется, – ответил Витёк с верхнего яруса. – Придёт сволочь наподобие Льва Андреевича и установит новые законы. Вряд ли кого отпустят, на это никто не надеется. Хуже бы не стало.

* * *

После обеда в Город Сильных пожаловал новый диктатор Алексей Юрьевич. Высокий и статный, длинноносый, чернобородый, он выстроил население на главной площади, где недавно пролилась кровь гиганта Мамонта, и произнёс речь, в которой пообещал навести порядок в подземном бедламе. Горожане слушали новичка в половину уха, не принимая слова за должное, переговаривались и поплатились. Диктатор замолчал, выделил виновников и отправил в карцер.

Новые порядки он начал применять с первого дня. Увеличил рабочий день на два с половиной часа, аннулировал выходные и бонусы за хорошее поведение, сократил время обеда, порции и число перерывов. Когда услышал робкие возгласы недовольства, сообщил, что прибавляет к сроку пребывания в городе девяносто дней. Всем. Каждому. Без разбора.

Несправедливость задела, и народ забунтовал. Самодурство зацепило горожан, но недовольных успокоили. Били жителей, сажали в карцер за малейшую провинность, оставляли без еды и воды, стравливали между собой и унижали. Под горячую руку попал и Николай. Он возвращался после смены, огрызнулся на замечание стражника и получил по почкам. Не сдержавшись, художник размахнулся и отправил обидчика в нокдаун.

На крик сбежались охранники, вооруженные электрошокерами и резиновыми дубинками, отходили Колю и приговорили к заключению в карцер на две недели. Путь к спасению отдалился.

Карцер представлял собой крохотную комнатку, рассчитанную на трёх человек. Вещей или книг не было, удобств, кроме ведерка в углу, не имелось. Пустое тёмное помещение с холодными стенами и ледяным полом. Художника бросили на сырую, пахнущую затхлостью простынь и забыли про него. Провалявшись полдня в луже собственной крови, Николай замёрз, пришёл в сознание и походил, чтобы согреться. Голова раскалывалась, а горло кровоточило: видимо, задели рану, нанесенную Мамонтом. Сплюнув в ведро, Коля поискал глазами воду, но не обнаружил и сел на корточки. Опершись затылком о бетон, он глубоко вздохнул, обогащая мозг кислородом, закрыл глаза и задремал. Вечером принесли скромный ужин, состоящий из луковой похлебки (горячей!), куска чёрствого чёрного хлеба и стакана кипяченой воды с привкусом хлорки. Художник спрятал хлеб в карман, похлебал «супа» и ожил, возвращаясь к жизни.

На второй день полегчало: раны на лице и теле затянулись, горло успокоилось и не кровоточило. Воздух в комнате прогрелся, и единственным, что нагнетало обстановку, была непреодолимая скука. Вася, Антон и Витёк остались на свободе, и Коля сутками напролёт сидел, завернувшись в простыню, размышлял или разговаривал вслух, обсуждая план предстоящего побега, прошлую жизнь, испортившиеся отношения с женой, рухнувшие надежды художника и прочие вопросы, на которые не хватало свободных минут.

Спустя неделю, когда Николай привык к одиночеству и неторопливому течению времени, дверь карцера открылась, и к нему подселили соседа.

– Вдвоём веселее, девочки, – хихикая, сказал охранник, толкая новенького внутрь. – Можете ублажать друг друга круглые сутки.

Новенький не обратил внимания на колкости и сел напротив Николая. Пару минут они сидели в тишине, бросая косые взгляды. Никто не хотел нарушать молчание, но вернулся стражник, открыл окошко и продолжил измываться над обитателями карцера.

– Скройся, – ответил новенький.

– Не скучайте, крошки! – Шутник помахал ручкой и спрятался.

Художник не выдержал и рассмеялся. Семь дней без общения расшатали нервы, и он расслаблялся, снимая накопившиеся стресс и горечь.

– Давно ты здесь? – спросил Коля.

– Ты не поверишь. Гулял я вчера вечером с друзьями по центру, с девчонкой познакомился, до дома проводил, а дальше как отрезало… Очнулся в тоннеле, дверь с табличкой «Добро пожаловать», и с ходу попал в сильнейшую заварушку… То ли драка, то ли избиение, шум, гам, крики, и на меня с дубинками накинулись. Как говорится, из огня, да в полымя. Я защищался, но разве один в поле воин.

– Здорово начинаешь. Куда попал, догадываешься?

– Есть мысли. Тюрьма или колония, да и не важно. Наверху тоже не сахар было, дело повесить хотели. С сыном прокурора повздорил. Я – Саша.

– Николай, – представился художник. – Здесь тоже не сахар. Изначально сие место позиционировалось с перевоспитанием, а позднее, со смертью старого и с приходом нового диктатора, тут решили вспомнить СССР сталинских времен. Нагрубил или огрызнулся – бьют, работаешь безвылазно, кормят ерундой. Казарменные порядки сменились на репрессии, и если раньше мы терпели, имея реальные шансы на возвращение, то теперь об исправлении не думает никто… Власть видит в людях рабов, которых надо загноить, искоренить. Когда ты выйдешь из карцера, Саша, беги отсюда. Диктатор найдёт предлог, чтобы рабы не выбрались наружу. Мы либо умрём, либо вырвемся.

– Я не собираюсь умирать. Надо бежать – побежим.

Коля кивнул, замолчал и задумался о побеге. Есть минимальные шансы перехитрить охрану и дать деру из подземелья, или в Городе Сильных поставят точку, линия жизни многих прервётся, и правду не докажут. Как пройти дозорных и узнать, где выход? И если он есть, что ждёт узников по ту сторону? Художник помнил, как проснулся в тупике и прибыл в подземелье, но на протяжении каждого дня видел пересменку стражников, окончания дня Льва Андреевича; все они являлись людьми наёмными и уходили домой. Значит, выход имелся, и власти знали правильное расположение. Побег. Николай жаждал сбежать и вернуться. Вернуться, дабы спасти горожан и доказать правоту. Поджать хвост и скрываться, ожидая визита нежданных гостей, после того, как его унизили – нет, нет и ещё раз нет! Если раньше Коля мечтал о спокойствии, то случай с Мамонтом вселил в душу страх. Он осознал, что каждый житель ступает по тонкой нити, и рано или поздно под ногами может оказаться пустота. Жители Города Сильных имеют право на свободу.

5

Иван Леонтьев был талантливым лаборантом и находил подход к любому человеку. Медицинский институт окончил с красным дипломом, научные работы публиковал в книгах и журналах, на порталах и сайтах мировых университетах, смазливое лицо помогало в сдаче зачётов, экзаменов и достижении целей. Профессоров он покорял умом, женщин-преподавательниц – красотой и природным обаянием, соглашаясь на постель и авантюры.

После учебы Иван устроился в частную больницу доктора Смирнова, которая неофициально считалась лучшей в городе, а официально Волжск признавал её второй. Лаборант показывал усердие, показывал достойные результаты и получал положительные отзывы пациентов, и доктор, заметив настойчивость молодого парня, предложил повышение и подарил высокооплачиваемую должность. Леонтьев перевёлся из больницы в главную лабораторию, находящуюся за городом. Лаборатория оказалась секретной: Ване и его коллегам завязывали глаза, сажали в корейский микроавтобус и минут двадцать везли до места. Поездка напоминала фильмы о Джеймсе Бонде и игру в шпионов. Секретная информация, подпись о неразглашении и запрет на пересечение границы Российской Федерации, – на работе шутили, что они трудятся на ФСБ и обречены трудиться до пенсии.

Главная лаборатория имела огромное помещение в несколько комнат со множеством ламп дневного света. Колбы, склянки с разноцветными жидкостями, микроскопы, ноутбуки и планшеты, видеоэкраны, дорогостоящая зарубежная аппаратура. Вход по электромагнитным пропускам, доступ по паролям, но зато у каждого отдельный рабочий стол со всем необходимым. Колдуй, разрабатывай, экспериментируй: все условия созданы. Никто не жаловался. Доктор Смирнов проводил опыты над клетками животных, тестируя лекарства и таблетки, скрещивал различные виды в программе, а лаборанты учились и выдавали идеи. Процесс отладили до автоматизма.

Зарплата Ивана в лаборатории доктора превышала больничный доход в три раза, а когда должность поменялась на «старшего специалиста», то увеличение повторилось. Леонтьев получал ежемесячно сумму, которую обычные люди зарабатывали за год-два. В компьютере появились скрытые файлы и папки, ранее не видимые, уровень повысился, и Иван достиг статуса заместителя, изучая новые документы и ведя дела в отсутствие Смирнова.

Назначение отмечали у лаборанта дома за бутылкой армянского коньяка. Иван приготовил мясо по-французски, нарезал сыра, колбасы и овощей, а доктор принёс контейнеры с салатами. Выпили, поели, закурили по сигаре и переместились в гостиную с бокалами «Арарата» и колой.

– Я доволен тобой, Вань, – сказал доктор, пуская клубы дыма. – Делаешь карьеру, относишься серьёзно, работу на завтра не оставляешь. Мне нравится подход, когда человек постоянно заинтересован и готов ответить на любой вопрос. Но у нас всё впереди. Эти опыты – мелочь по сравнению с тем, что предстоит далее… Хороший коньяк, легко пьётся.

– Всегда его покупаю. Михаил Андреевич, а что за проект готовится?

– О! Большой и серьёзный проект! Грандиозные опыты с клетками. Никто в мире не проводил подобного никогда. – Глаза доктора блеснули. – Но это будет наш проект: ты и я, без привлечения остальных лаборантов. Я не хочу, чтобы они участвовали. Им нужны деньги, а интереса к работе нет. Шесть часов – пора домой; хоть кто-то разок задерживался? Зачем им?!

– Но и я работаю ради денег, не так ли? Все хотят ни в чём не нуждаться.

– Ты, Вань, другое дело. Есть желание, и мозгами бог наградил. Заслужил.

Смирнов допил спиртное и попросил повторить.

– Достойный коньяк делают в Армении, – похвалил доктор. – Пол-литра уговорили, а на душе спокойно и расслаблено. Приятный вкус и умеренная крепость. Пять звёздочек, как ни крути. Знаешь, почему русские не могут сделать подобное?.. Им не хватает выдержки.

Они посмеялись. При загруженности на сто пятьдесят процентов мозг оставлял запасы для шуток и позитивного настроения.

Лаборант нравился Михаилу Андреевичу. В нём виделся доктор пятнадцатилетней давности: целеустремлённый, влюблённый в работу до умопомрачения. Смирнов вспомнил, как в двадцать пять получил докторское звание и приехал покорять областной центр. В столицу Михаил не рвался, там и без него хватало гениев и грамотных специалистов, на фоне которых можно затеряться, а в Волжске твоя карьера на виду. Город, стоящий на берегу Волги, напоминающий итальянскую Венецию, особенно в период весенних паводков, красивый и успокаивающий. На улицах дубы и ели, кустарники пострижены в форме мороженого-рожка, на газонах изумрудная трава и цветы, а от Кремля прекрасный вид на набережную и величественную реку. Доктор влюбился в Волжск и остался. Трудился, прогуливался по старинным улочкам и дышал чистым воздухом.

Карьера пошла в гору. Молодого талантливого доктора заметил чиновник Павлов и предложил должность заместителя главного врача в городской больнице. На протяжении пяти лет Смирнов работал на государство и писал книгу «Взаимодействие клеток животных в десяти опытах». Книга вышла в Европе и принесла доктору известность, признание и солидный гонорар. Михаил Андреевич не потерял голову от успеха и вложил деньги в строительство оздоровительного комплекса: частной клиники и загородной лаборатории. Павлов снова помог, доплатил необходимую сумму, достал разрешение и выручил с контрактом на поставку медицинского оборудования. Клиника открылась, а на следующий день ударил мировой кризис.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.