Валерий Рыженко
Книга абсурдов и любви

Часть первая

Главы

Первая

Русалка и сало

– Драться, – зло бросила Вика. – Жизнь в городе с виду прилизана и причёсана, а внутри: ой, мамочка. Всё время приходиться биться, – она тяжело вздохнула. – В посёлке с начальником милиции, директором школы, батьком и матерью, а теперь с городскими чавадрелами: из – за свиньи, оленя, баксов. Жизнь такая пошла, что чистой морды не найдёшь. Ну, ничего, – бодро бросила Вика. – Набираюсь жизненного опыта. Отобьюсь и с этими. Я такую идею придумаю, что они за мной охотится не станут. Убегать будут во главе с администратором, когда меня увидят, а кроме них, наверное, ещё со всеми, кто будет путаться под ногами. Главное разжиться и насобирать грошей, чтоб помочь матери и батьке в посёлке, да и самой на житуху нужно. Стипендия мизер. Хватает, чтоб зубы почистить, кости поддержать и брюхо супчиком на воде пополоскать. Без грошей никуда. Хохол дерётся за сало до крови, азиат до последней дыни и оленя, грузин за дэвушку – русалку, а я? Говорят, что хабалка. Какая же хабалка? Бьюсь за копейку, чтоб купить кусок хлеба, а хлеб на дороге не валяется, жрать хочется и спать где – то надо. В общежитии мест не хватает. Кровать за здорово живёшь мне никто не даст. Работать пробовала. Облом. Куда деваться. Вороватых бизнесменов потрошить. Честно и благородно.

Это было в полдень, а несколько часов назад эпоха бизнеса сделала сотый виток вокруг солнца. Исходной точкой в круге оказалось утро.

Оно было восхитительным, размашистым, с сочным великолепным

рассветом, ярким. с лёгкой прохладой. Восходящее солнце золотило

ёлочные острые верхушки. Город – монстр просыпаясь, набирал силу,

чтобы обрушить её на непокорную провинциалку.

По широкому, липовому проспекту, словно опасаясь погони, промчался вороньего цвета, отливающий зеркальным блеском, оккупированный стаей мотоциклов с восседающими на них охраной в белых касках, лимузинный кортеж с оглушающим рёвом, который, хлёстко ударив по ушам Вики, согнал остатки сна.

– Козлы, – бросила Вика. – Людей гарью кормят, а не хлебом.

В громадных, бесцветных многоэтажках зажигался бледный, экономный свет, звучно трещали будильники, телефоны. Владельцы на скорую руку одевались, чертыхались, жарили яичницу, пили скоро, в прихлёбу чай, кофе, глотали кефир, сгребали бутерброды в целлофановые пакеты, дерматиновые и кожаные сумки, портфели, и спешно на собственных опорах по ступенькам выметались на улицу, некоторые застревали в лифтах, обсыпали матом электриков, подвергали атакам автобусы, маршрутки, метро, лихо работали локтями, под удары которых попадали и просторные, и узкие спины, лысые и заросшие волосом головы, упитанные и отощавшие бока, чтобы пробить полусонную, зевающую людскую массу и оказаться там, где они оказывались каждый день.

Ночь прошла в обрывках сна, которые давили провинциалку, выскребая последние останки памяти о тополином посёлке.

Вике ещё хотелось поспать на лавочке в скверике в надежде, как в детстве, чтобы почувствовать тепло материнских рук, которые слегка щекотали под мышками, она улыбалась, закатывалась смехом, батько брал на руки и подносил к окну, из которого была видна ковыльная степь.

Ничто из детства не запало так в её душу, как запала степь. Бескрайняя, с колыхавшимися волнами высокорослой, упругой травой, вольно гуляющим от ветра перекати – полем, солнцем, словно высеченным в густой синеве неба, пыльным Бахмутским шляхом с абрикосовыми деревьями по обеим сторонам, балками с подснежниками, ландышами, посадками с дикими грушами и яблоками, полянами с ворохом опавших листьев, галочьими гнёздами, шалашом огородника – сторожа, оберегающего совхозную бахчу, водоёмами в гранитных берегах для полива иссушенных полей, сторожевой вышкой и курганами, к которым ходили ещё наши деды и прадеды в надежде на счастье.

Взберитесь на курган. Что почувствуете вы, глядя на раскинувшийся таинственный фантастический мир. Застынете ли в изумлении или охватит вас тревога, тоска и грусть, как короток век человека, быстро бежит время, унося детство, молодость, опустошается душа старостью, приближается непреодолимый и неведомый конец. Может быть, зададитесь вопросом, сколько вечности было до вашего рождения, и сколько будет после ухода в неизвестность. Или по – мальчишески, заложив два пальца в рот, свиснете и крикнете от восторга: живу! Пронесётся ваш свист, прокатится слово по степи, откликнется эхом и рассыплется, как рассыпается всё, потому что нет ничего вечного, всё имеет своё срок. Есть только рождение (Альфа) и уход (Омега).

Батько рассказывал о прадеде, у него были арба и синие волы, которые приглянулись степнякам – балочникам, когда он ехал с арбой сена по шляху. Они напали, выскочив из балки с диким гиканьем, но прадед, вынув шкворень, отбился, повязал и привёз в посёлок. Громада решила: отпороть. Сняли портки, и так славно отдубасили, что с тех пор ни один степняк – балочник не показывался на шляху.

– Эх, – вздохнула Вика, потягиваясь, – Хорошие времена были, но ушли. А жаль. Я бы с удовольствием отпорола лозиной, вымоченной в селёдочной бочке, весь город и в первую очередь лимузинный кортеж, но сейчас проблема не в этом. Грошей нет. Обчистили. Умирать с голодухи не собираюсь. Я приехала в город не затем, чтобы оставить в нём свои кости. Гроши в городе есть. Нужна идея, чтоб их достать. Вот если бы их не было, тогда был бы трындец.

Недалеко находился обширный рынок со смешанным запахом еды и пота, над которым, словно бумажные змеи всё ещё кружили фуражка вокзального старшины и тюбетейка дынного азиата. Делом своих рук провинциалка осталась довольна и направилась на рынок.

Возле входа продавались полужареные шашлыки, замасленные чебуреки, пирожки, полуварённые початки кукурузы, на столиках громоздились бутылки пива, сушёная рыба, водка, дымились сигареты, валялись бычки, шумели пьяные разговоры. Вещевые палатки загружались всем тем, что можно было продать, обменять, украсть, заложить…

Вика, ещё не остывшая от съёмок фильма «Удар Торнадо», направилась к администратору рынка с мыслью, что неплохо было бы поправить разграбленный бюджет.

Она прошла между торговыми рядами. На прилавках был азиатский и южный рай, который таранил глаза Вике, расширяя их до немыслимого предела. Отечественный находился за железными воротами, где Вика наткнулась на бывшую лифтёршу. Бабушка торговала морскими водорослями в самодельной плетённой из лозы корзинке. Она была не в милости у Отечества и не выдерживала конкуренции.

Азиаты и южане затаривали рынок солнечными дарами и платили сумасшедшие бабки за место под Солнцем.

– Как бизнес? – спросила Вика.

Бабушка ткнула в водоросли. Они уже покрывались плесенью.

– Место под Солнцем зарабатывают не водорослями, а мозгами с идеей, – сказала Вика.

Бывшая лифтёрша вздохнула. Её мозги сожрал человек со звучным именем, который раньше жил в квартире с балкончиком, а теперь на балконе с особняком.

– Я тебе помогу, – сказала Вика. – Главное идея.

– Сделаешь платный лифт в платном туалете.

Сделать так, чтобы бабушка получала двойную оплату и отбить место под Солнцем не удалось. Бритоголовый охранник с увесистой головой и ломовыми руками, с шакальным взглядом, в тупорылых кирзовых ботинках лишил бабушку места, на которое падала тень железных ворот. Плетёная корзинка от удара ботинком взмыла над рынком, как камень из пращи. Потрясённая Вика пришла в себя, когда корзинка, изменив траекторию, обрушилась не на солнечное светило, а на неё.

– Мы же с бабушкой твои соотечественники, – возмутилась Вика. – Так сказать, родня.

– В гробу я видел такую родню, – отрезал охранник.

От так сказать родни охранник давно торговал бы провинциальными семечками в рекламных кулёчках, если бы не азиаты и южане.

– Жаль, что чемоданчика и самопальчика нет, – вздохнула Вика, – а то б ты сразу меня признал роднёй.

Эпоха бизнеса родственные связи признавала, но не по крови, а по бабкам, которые вырабатывала кровь. Азиаты и южане на такую кровь не скупились и загружали ею рынок со сверхсветовой скоростью.

Лифтёрша и Вика были бескровными существами, как и морские водоросли, которые бабушка выращивала на подоконнике, поливала святой водой и читала молитву "Отче наш, иже еси на небеси…" На небесах был идеальный порядок. Светило находилось в полной силе и так допекало, что рынок обливался потом. От пота солнечные дары распухали на глазах. Азиаты и южане ломили несусветные цены. От цен вздрагивал Отче.

Вика, облепленная водорослями, была похожа на русалку, которая заинтересовала человека в гигантской кепке с гигантским фибровым козырьком. Грузин восхищённо зацокал.

– Такая дэвушка – русалка. Плачу баксами.

Живой товар был в хорошей цене.

– Продавай русалочку, – шепнула Вика лифтёрше. – У меня ноги.

Живой товар, получив баксы, дал бы дёру.

– Построим платный лифт в платном туалете, продавай, – наседала Вика, пока гигантская кепка не закрыла Светило.

– Чтоб эта кепка оправлялась в моем лифте и каталась в моем туалете, – отрезала бабушка, – а вот такую русалку за баксы не хочешь?

Русалочкой оказалось место, которым оправлялась бабушка.

– Э, – возмущённо зацокал грузин. – Это не вход, а выход. Я старый русалка не хочу. Я хочу очень крепкий молодой дэвушка – русалка.

Голова грузина погрузилась в корзинку, как в железный ковш. Лифтёрша, взмахнув подолом, накрыла его.

Так накрывает священник кающегося грешника.

– Старая шлюха, – завизжал грузин, оказавшись в кромешной тьме. – У тебя здесь эта (грузин был эмоциональным и неделикатным человеком) заплесневелая дырка, а мне нужна…

Дальнейшие слова заглушил визг, на который, проломив ворота, заработавшие как крылья мельницы, под удар которых попал охранник, он взмыл вверх и завис на воротах, ринулся человек в громадных шароварах.

– Сними, – закричал охранник. – Я боюсь высоты.

– Ты не высоты бойся, – отчеканила Вика, – а удара об землю.

Она хотел ещё что – то добавить, но её отвлёк человек из украинских степей, отпущенных на волю.

Вольная степь нищала. Хохол, забросив степь, подался куда глаза глядят. Глаза глядели на ненавистных москалей, погубивших ридного батьку Мазепу и пановавших триста лет на его горбу. Вместо доброго куска сала, которым он думал разжиться у москалей, он разжился добрым горбом, строя для москалей белокаменные особняки, замки в стиле хаток и громадными шароварами.

– Скильки грошей за свинью? – с ненавистью заорал он москалихе, запуская руку в шаровары и поглядывая на подол, под которым в истерике бился грузин.

– Тысяча баксов, – бросила Вика, обрабатывая грузина носками и лозиной, которую она выдернула из корзинки, и накатывая волны страха, от которых визг перешёл в олений рёв.

На олений рёв откликнулся азиат. Он снёс торговые ряды, которые стали валиться, как фишки домино и метнулся к Вике.

– Баксы за оленя! – рявкнул он.

Зачем азиату нужен был олень – осталось тайной. Эпоха бизнеса унесла много тайн.

– Вона продае не рогатого, – отбил хохол, пытаясь забаррикадировать дорогу азиату шароварами. – Вона продае свинью. Я – пэрший. Да скажи Христа ради, скильки грошей за свинью, – с ненавистью кричал хохол.

Одной рукой он отталкивал азиата. Другую запускал в раздутые от крика шаровары. Хохол не отказался бы ещё от пары крепких рук. Очередь возрастала. Она была словно магнит.

Бабушка оказалась толковой. Она гвоздила ногами грузина под плетёной корзинкой, пытаясь вызвать рык льва.

– Сильней колоти, – шептала Вика. – Пусть хоть разок рыкнет. Мы тогда весь рынок освоим.

– Так скильки грошей за свинью, – с ненавистью надрывался хохол.

– Я же сказала – две тысячи баксов, – бросила Вика.

Очередь притихла. Хохол вздохнул. Азиат смекнул: две тысячи баксов и Вику со старухой он купит, если наберётся терпения. Покупку он думал совершить вечерком на пустыре за воротами рынка с гвоздодёром.

– А свинья гарна? – спросил хохол.

– Дужэ гарна, панэ!

Панэ полез в шаровары.

– Розумиешь украинскую мову?

– Розумию!

Панэ вытащил руку из шаровар.

– Цэ, добрэ!

Рука пана снова полезла в шаровары.

– А гроши дужэ вэлики, добра паночка. Трошки сбавь!

– Hэ можно. Ни як нэ можно. Добрый панэ.

Рука доброго пана выскочила из шаровар.

– Як цэ не можно, коли можно!

– Цэ ж не москальска свинья. Цила гора сала.

От горы сала у пана свело челюсти.

– А сало гарнэ!

Пан сглотнул слюну.

– Дужэ гарнэ!

Судорога перекосила лицо пана.

– А трошки вкусить можно?

Во рту пана клокотало, как в жерле вулкана.

– Та чё трошки. Бэри гарну шаблю и по гарному мисту.

Грузин мову не розумив, но гарну шаблю от страха понял правильно. Оказаться под гарной саблей и лишиться гарного места, к которому уже подстраивался хохол, ох, как не хотелось. После безуспешных попыток стащить корзинку и выбраться из кромешной тьмы он решил выкупить самого себя.

– Уберите хохла, – заорал он. – Плачу двэ тысячи баксов.

– Чудно, – сказал хохол, покачивая головой. – Дужэ чудно. Скильки батрачу на билом свити, а щэ нэ чув, нэ бачив своими очами, щоб свинья розмовляла и за так платила гроши. А гавкать вона можэ?

– Чему удивляешься? – спросила Вика. – то, что свинья разговаривает или то, что за так даёт мне бабки?

– То шо за так тоби! – с ненавистью ответил хохол. – Дужэ чудно.

– Мы отвыкли от чуда, – вздохнула Вика. – А теперь уноси шаровары. Второго чуда ты не выдержишь.

Уносить шаровары было поздно. Грузин, отсчитавший под юбкой вместо двух тысяч три тысячи, уже держал хохла одной рукой за горло, другой за шаровары.

– Ну, хохляцкая морда, – отплёвываясь, сказал он. – Нэ чув, нэ бачив, нэ размовляв, гарна шабля, трошки сала, – от злости он перешёл на мову.

Так случается, когда просыпаются родственные инстинкты.

– Пошли, бабушка, – бросила Вика. – У гарних людей – гарна розмова. Главное это выдумать идею.

– А какую идею выдумала ты? – спросила бабушка.

– Нужно уметь биться за сало, – ответила Вика.

Инцидент был исчерпан.

Свою долю полторы тысячи баксов Вика оставила лифтёрше. Путешествие по кругам эпохи бизнеса было опасным, что подтвердила и бабушка.

– Ты дочка теперь будь осторожна.

– Почему?

– На рынок больше не ходи.

– С какой стати, – возмутилась Вика. – Рынок что? Секретное предприятие.

– У тебя враги тут.

– Хохол, грузин и азиат?

– Они настоящие разбойники. На рынке самые главные за исключением администратора, тот ещё похуже. Дерёт. Хохол будет требовать свинью, а её у тебя нет. Азиат оленя. Его тоже нет. Он в тундре. Грузин три тысячи баксов. Они теперь за тобой охотиться будут.

Вторая

Катастрофы

А началось эта история с провинциалки Ляпти, которая твёрдо решила после окончания поселковой школы ехать в город, чтоб поступить в институт, выучиться, стать городским человеком, найти прибыльную работу, насобирать грошей и именно в то время, когда эпоха бизнеса, набрав силу, распустила щупальца и, обрушившись на затюканных посельчан, превратила их в озверевших бизнесменов.

Нужно было собирать копейку на дорогу. Сначала Ляптя взялась за честный заработок. Колола камень в карьере на меловых буграх, поверху которого пробегал Бахмутский шлях, а у подножья располагался тополиный посёлок.

Карьер был тоннельным, как удушливая шахтная «нора», в которую Ляптя загружалась на время школьных летних каникул с утра до вечера. Орудовала тяжеловесной киркой, глотала белую пыль, похожую на первые снежинки, продиравшую горло, словно крупнозернистый наждак. Изредка выбиралась на свежий воздух, дышала запахом степных трав: полынью, чабрецом, мятой.

Степь, степь! Она была вольной, бескрайней и безбрежной. Отдавала Ляпте балки с родниками, ландышами, подснежниками. Она приносила степные травы домой, расставляла по комнатам, чтоб перебить запах перегара от батьки. Оставаясь в ночь на работе, смотрела, как в темноте высекались звёзд, проносились метеориты, думала, что Бог создал их для утешения человека от земных горечей и забот, что батько начал пить из – за работы, которая отняла у него силу, а взамен – мечты и иллюзии.

Катастрофа разразилась в день получения копейки. Карьершики отпраздновали первые гроши Ляпти полынным и крепким, как серная кислота, самогоном. Ляптя попала в больницу.

– У нас в школе пьяница! – констатировал директор.

Ляптя предприняла отчаянную попытку для восстановления репутации. Она привела к директору «друзей» по карьеру, чтобы они замолвили доброе словечко. «Друзья» выставили трёх литровые бутыли первача в директорском кабинете с запахом тройного одеколона и три дня отмачивали пропитанные потом обширные желудки. Во время попойки сгорел просторный дубовый директорский сарай с сосновыми чурками и баня. Директор зиму кутался в чеченскую шаль ручной работы и утверждал на уроках истории, что великий француз в треуголке был милосерднее к древней столице, чем Ляптя к его семье.

Через год разразилась новая катастрофа. Ляптя решила разгрузить товарный пульман с зерном. Зерно она засыпала в дерюжный мешок и тащила, пока не встретила дяденьку с лихо заломленной на бритый затылок шерстяной кепке с фибровым чемоданом с блестящими замками. Чемодан был под стать дерюге.

– Тащим? – весело спросил дяденька.

– Тащим, – охотно пояснила Ляптя, сгоняя пот с лица.

– А что? – всё также весело поинтересовался дяденька.

– Да хлеб!

– А чей хлеб?

– Да не свой.

– А куда?

– Да продать хочу.

– А сколько просишь?

– Да недорого.

– А именно?

– Да полтинничек. Купите Христа ради.

Дяденька Христа не любил и поставил на торге точку. Дерюга перекочевала под блестящие замки. Ляптя оказалась в милиции. Очередную катастрофу прояснил батько.

– Дура, – сказал он. – Кто ж продаёт новому начальнику милиции, да ещё неверующему.

– Да кто ж знал, что он неверующий, новый и ещё с милиции, на роже не написано, – с досадой сплюнула Ляптя. – Старый всё брал и никого не сажал.

С таким аттестатом у Ляпти было одно место под солнцем.

– В тайгу! – говорил директор.

Это была его мечта и месть за сгоревшие сарай и баню, оголовки которых дымились всю зиму. Директор даже пропах гарью.

Ляптя купила гигантский красный плакат, который фосфоресцировал даже ночью, и тайком пришпилила его в кабинете директора. На плакате изображалась гигантская стройка в непроходимой, медвежьей тайге и толпа дюжих, комсомольских молодцов с шестиструнными гитарами, острозубчатыми, «поющими» пилами и сверкающими, выдраенными до зеркального блеска лезвиями топорами. Молодцы дружелюбно, по – товарищески смотрели на директора и приглашали в непроходимость. Директор перестал спать, и через неделю, когда молодцы, забросив гитары, покинули тайгу и стали бродить в его кабинете с пилами и топорами, не выдержал и содрал плакат, а на его место пришпандорил свой портрет в чёрной рамке с кратко сжатой надписью «Все силы народа на образование».

На выпускном вечере в спортзале процедура вручения аттестата была траурной. Духовой оркестр: поселковые лабухи – корнет, бас и оглушительный барабан не сыграл даже торжественный туш в честь Ляпти. Администратор школы смотрел на неё, как на величайшую грешницу, которую изгоняют из рая за пристрастие к дурным земным привычкам.

На каракубе (мастерская в депо) устало дышал отживший свой век, бывший самым мощным паровозом в Европе «Иосиф Сталин», выпуская клубы чёрного дыма, от которых задыхались акации и тополя, а из бусугарни (поселковая пивная) доносились громкое цоканье стаканов, когда Ляптя направилась домой.

Насущных проблем было две: выманить у родителей недостающую копейку на дорогу в город и завтра получить у директора школы отменную характеристику.

Родительница читала «Библию» в чёрном кожаном переплёте. Батька отделывал на кременчугской гармошке барыню.

– Кто ж так встречает человека с будущим дипломом? – с упрёком бросила Ляптя.

– Ты аттестат покажи!

Аттестат отражал качество мозгов Ляпти, как «Библия» жизнь святых. Иисус на убранной в белые рушники иконе и в деревянном окладе в углу растеряно улыбнулся.

– Твоя школа. – Родительница сурово посмотрела на супруга и прошлась рукой по «Библии» так, что красная лампадка под иконой с потускневшими цветами из фольги зашлась, как маятник. – Моя пенсия отражает заботу государства обо мне. Смотри, как бы эта забота не оказалась меньше.

– Если забота окажется меньше тут, – батько похлопал по карману, – то у тебя будет забот больше там. – Он показал на лоб супруги.

О человеке с будущим дипломом родители забыли.

– Что ж мне над покойниками читать? – возмутилась Ляптя. – И на толоках на гармошке играть?

Похороны и гармошка давали доход. Родитель добывал хлеб барыней на гармошке, родительница – читкой сто пятьюдесятью псалмами над покойниками.

– А почему и не почитать? – отбрила мать. – Язык не отвалится.

Город был в могущественных соблазнах и без «Библии».

– А от гармошки пальцы не отсохнут, – заметил батько.

Без Ляпти он не находил из бусугарни (поселковая пивная) дорогу домой.

– Так, – сказала Ляптя. – один раз вы уже отговаривали меня. Напомнить?

Она вытащила рекламный журнал. В журнале все была техника: лайнеры, которые парили над алюминиевыми мисками, деревянными ложками, и быстроходные катера, выбивая «хвостами» такую воду, что она заливала комнаты, и родителям приходилось спать на мокрых простынях и укрываться мокрыми одеялами.

– Завтра, – сказала Ляптя, – я получаю паспорт. И могу ехать куда угодно.

Генеральная линия дала трещину, когда батько, перечислив права паспорта, дошёл до одного права, которое не давал паспорт.

– Какое? – с любопытством поинтересовалась Ляптя.

– Бесплатно получать гроши!

Это был существенный недодел паспорта.

– Экспроприировать я твой банк, мать, не буду, – после молчания сказала Ляптя.

Банком был старинный, пузатый комод с печатями из воска, который родительница соскребала в церкви из отгоревших свеч. В его бездонных недрах она прятала капитал.

– У меня главное тюремная идея.

В комнату, словно вкатилась огненная шаровая молния, когда Ляптя изложила идею. Она пообещала ограбить школу.

– Ну? Хотите видеть меня арестанткой или студенткой? Выбирайте.

Родители выбрали ремень.

– Отпорем.

Ляптя отреагировала стойко.

– А денег много надо?

Лампадка под иконой замигала, как маяк. Крупные суммы родительница любила брать, но не отдавать.

– А может, не поедешь? – тихо сказала мать.

Руки матери и батька были потрескавшимися. В них уже медленно умирала шершавая кровь.

– Ехать нужно, – вздохнула Ляптя. – Кто ж вас докармливать будет? У батька что за пенсия.

Она показала мизинец, полмизинца, четверть мизинца…

– Знаю, как вы докармливаете, – махнула родительница. – Завьётесь после института и концов не найдёшь.

– Концы найдут, – уверенно сказала Ляптя. – Милиция.

Родители усмехнулись.

– Наш начальник милиции из бусугарни не вылазит.

По закону начальник милиции в случае исчезновения Ляпти должен был вылезти из бусугарни и найти её.

Иисус с осуждением посмотрел на родителей, когда копейка осела в кармане Ляпти.

– Ты, мать, дай мне ещё денег, – сказала Ляптя. – Я так лучше буду думать, как завтра получить хорошую характеристику.

– Нужно тебе имя сменить, – сказал батько, – в городе оно не звучит. Ляптя вляпалась. Какое имя хочешь.

– Виктория, – рубанула Ляптя. – Победа. Вика. Только быстрее меняйте моё имя, а то через три дня придётся уже ехать.

Битва за характеристику

Ляптя вышла к родителям, когда в посадках, вздрагивая от ленивых гудков тепловозов, просыпались акации.

Батько смотрел на гармошку. Он мог выжать барыню с переборами в самом критичном состоянии, но не идею, как получить дочке от директора хорошую характеристику. Мать листала жизнеописание святых. В библейском фолианте были отличные аттестаты. Родительница пошла бы даже на кощунство: вписала бы дочку в «Библию». Директор скорее наложил бы на себя руки, чем подписался под святой Ляптей.

– Ну! – Ляптя нацелилась на батьку. – Что за ночь придумал?

– С утра не ходи. С утра хороших характеристик не дают.

Ляптя нацелилась на родительницу.

– Пусть батько напишет письмо генералу, с которым воевал.

Мать посмотрела на фотографию. Батько в шинели с измождённым лицом. Поискала и генерала. Генерала не было.

– Так, – констатировала Ляптя. – давай, мать, мои похвальные листы за первый класс. Я директора идеей прижму.

К школе – двухэтажному зданию, похожему на гигантский спичечный коробок, – Ляптя направилась в полдень. Она сориентировалась на батька. В этот час похмелье уже не мучило родителя.

На ступеньках Ляптя попала в разжиженный след вчерашнего выпускного банкета и проехалась спиной по ступенькам, как по стиральной доске.

На бледно – голубенькой стене директорского кабинета висела карта с красным кружочком, где находился институт, и с точкой, из которой Ляптя должна была выехать с отменной характеристикой.

– Читай, – сказал директор и поплотней загрузился с лысеющей головой в коричневое кресло, оббитое свежей кожей, но на проржавевших колёсиках.

Характеристика напоминала инвентарный список старых вещей.

Директор начал просто: за десять лет государство израсходовало на Ляптю большие гроши. Ляптя начала ещё проще:

– А какие бабки вбухало государство в вас?

На директора государство израсходовало ещё больше бабок. Меньшие заставили б директора плюнуть на учеников и податься из школы.

Директор достал батистовый платок. Ляптя сказала кратко: через час она должна получить паспорт. Директор сказал ещё короче: забирай характеристику и уматывайся.

– Куда? – спросила Ляптя.

– За паспортом.

– Товарищ директор думает, что у начальника паспортного стола не хватает.

– Кто так думает? – тихо спросил товарищ и прошёлся батистом по капельному лбу.

Начальник паспортного стола был свояком директора. Умным и ответственным.

– Умным и ответственным? – уточнила Ляптя. – И этот умный и ответственный выдаёт паспорт человеку, которого нужно сажать в тюрьму?

– Поясни, – сказал директор.

– Уберите это место!

Ляптя ткнула в похищение зерна. Вздохнула, когда на одну инвентарную вещь стало меньше.

– Теперь уматывайся, – сказал директор.

Ляптя вытащила похвальные листы за первый класс. В государственном документе, скреплённом государственной печатью и государственными подписями, речь шла об отличнице Ляпте. Директор согласно кивнул головой. А в характеристике, тоже скреплённой государственными печатями и подписями, о пьянице Ляпте. Директор снова согласно кивнул головой.

– Выходит, что в школе сидят, – Ляптя выдержала паузу, а потом рубанула, – сумасшедшие, которые не соображают, что делают?

– Повтори, – прошептал директор и взялся за самую большую хрустальную чернильницу.

Грамоты были подписаны рукой директора. Рука директора дрогнула. Чернильница, словно камень из пращи, обрушилась на похвальные листы. Ляптя подсунула характеристику, которая превратилась в сплошное чёрное пятно.

– Пиши, что хочешь, – горько вздохнул директор. – Я подпишу.

Четвёртая

Личный самопал

Выйдя на улицу, Ляптя зашла в прилегающий парк с сиренью, присела на лавочку, грустно посмотрела на школу.

– Ну, что подруга. Уезжаю не в хухры махры, а в самый столичный город. Страшновато немного. Батько говорит, что город – это монстр, пожирающий людей, но меня он хрен сожрёт. Подавится. Я стану Викторией. В школе хорошо было. Всё знакомо, а в городе тьма полная.

Она задумалась, потом радостно хлопнула ладошками.

– А чё? Защитимся. Трудно ему написать. Печать пришлёпать. Ни один городской козёл тогда не придерётся.

Она встала и направилась в отдел полиции. Хотелось есть. Дорогой встретила соседку Катерину, которая тащила в корзинке яблоки на рынок.

– Дай яблочко, – сказала Ляптя. – Жрать больно хочется, я тебе потом верну.

– Бери.

Яблоко Ляптя засунула в карман: съем потом.

Дежурный полицейский никак не хотел её пропускать, потому что знал, Ляптя просто так в милицию не ходит, но пропустил, слетев со ступенек от мощного толчка Ляпти.

Начальник полиции: лейтенант Иван Иванович (Посельчане звали его по – свойски Иваныч) тайком опохмелялся в своём кабинете, наливая из фарфорового чайника коньяк в гранённый стакан, когда вошла Ляптя.

– Уезжаю учиться в столичный город, Иваныч, – бодро сказала Ляптя. – Пришла попрощаться и кое – что получить от Вас. Да не зерно. Его Вы своим свиньям скормили, а меня без грошей оставили и в каталажку посадили. Чайком балуемся? – Она потянула носом. – У. Коньячок. Один раз нюхала, когда Вы пьянствовали на свой день рождения в бусугарне. Батько был в стельку, а я Вам играла на гармошке. Вы так здорово отплясывали с буфетчицей, что Ваша жена ей морду набила. Посёлок. Всё друг о друге знаем.

– Ты зачем сюда припёрлась, я тебя не вызывал, – зло бросил захваченный в врасплох Иваныч. – Это не коньяк, а чай.

– Дайте попробовать.

– Здесь не чайная. Говори, зачем пришла.

– Город штука опасная, Иваныч. Там и стреляют, и убивают, воруют, так вот я хочу попросить Вас дать мне разрешение на ношение личного самопала, чтоб защищаться, когда нападать станут. Напишите такую бумажку. Я такой – то такой разрешаю такой – то такой, личный самопал ну и так далее, а потом для крепости проштампуем ещё у нотариуса.

Иваныч дико посмотрел на Ляптю. Она – дружески на него. Минут пять стояла тишина. Хмельные глаза Иваныча внимательно изучали Ляптю. Ляптя одичавшее лицо Иваныча, который не мог прийти в себя от такой – то такой с личным самопалом. Ляптя подсунула лежащие на столе бумажный лист, ручку, печать. Иваныч отпихнул.

– Что Вы отпихиваете, – возмутилась Ляптя. – Берите ручку, пишите и ставьте печать.

– Ты что охренела, мать твою? – прошептал Иваныч, дёрнув полный стакан конька. – Такой – то – такой. Личный самопал при тебе.—быстро спросил он.

Ляптя пододвинулась к столу, Иваныч отодвинулся. Ляптя сунула руку в карман, чтобы взять яблочко и грызнуть. Иваныч побледнел и, сорвавшись с кресла, рванул к двери, истошно завопил.

– Тревога. Меня убивают.

– Да что Вы так кричите. Никто Вас не собирается убивать. Я прошу Вас дать мне разрешение с печатью на ношение личного самопала, чтоб жизнь свою сохранить. А самопала пока нет, но я его за секунду сделаю.

– Я тебе сделаю, мать твою, – и матом, и матом до самой верхотуры. – На пятнадцать суток посажу. Разрешение дай ей на ношение личного самопала. Мотай отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели. Ты мне нервы начала подрывать с воровства зерна, а сейчас добить хочешь? Дежурный, – как в колокол ударили. – Выведи её и больше не пускай, чтоб не говорила. Только через свой труп.

– Чокнулся.

.

Берегитесь вокзалов, гостиниц и домоуправлений

 Вокзал был похож на купол гигантского парашюта. Ляптя, сменившая имя на Вику, шагнула под его стеклянные, словно зеркальные своды в жаркий летний полдень с фибровым чемоданом в стальных угольниках, на которых играли солнечные «зайчики».

 Чемодан тотчас оказался под прицелом человека с номерком 13 на затянутой в чёрную робу груди.

– Чёртов номерок, – прошипела Вика, – но ничего пробьёмся.

Человек ослепил Вику великолепной улыбкой, поставил её фибровый скарб на выкрашенную в зелёный цвет тележку с колёсиками в резиновых шинах, и завязал, словно своё добро. Узел был похож на увесистую, виноградную гроздь.

– Куда едем, мадам?

– Не мадам, а мисс. Мусьё.  Куда надо, туда и едем, – отщёлкнула Вика.

– Да ты с характером!

 Так охарактеризовал Вику носильщик столичного вокзала.

– А что, с характером тут нельзя?

– Можно, – добродушный ответ. –  Только тут твой фибровый норов быстро утюгом прогладят.

– А норов у нас не оловянный, господин мусье. На паяльник не возьмёшь.

 Вика снисходительно осмотрела носильщика. Человек кавказских кровей. Его Фортуна застряла под вокзальными сводами. Носильщик катил тележку без окриков по пробитому Викой проходу в толпе под величественными буквами на фронтоне вокзала. В поезде эти буквы вызвали вздох облегчения у столетнего деда и слова.

– Ну, вот и матушка наша. Тут и решим всё.

 Голос диктора дрожал, когда он говорил о "матушке". Проводница выбрасывала из накуренного тамбура мусор, который грязной шлеёй вился за последним вагоном. Вика стояла у окна, испытывая вулканические встряски сердца, в котором умирали поселковые пепельные посадки и задыхающиеся в пыли морщинистые акации.

 Носильщик выслушал историю Вики о тяжбе с родителями, распрях с директором школы, личном самопале, которую она изложила ему, дабы выбить у него мысли об оловянном норове и заикаясь спросил.

– Самопал при тебе?

«Подкапывается гад, ограбить хочет», – подумала Вика. – Ну, держись сволочь».

– Да, – небрежно сплёвывая, бросила она и сунула руку за пазуху. – Возле сердца лежит. Вначале думала положить в чемодан, да долго доставать, а из – за пазухи раз, два и ой, мама, гони гроши, а то дырку сделаю.

Носильщик принял это на свой счёт.

– Постереги тележку, – затравленно бросил он. – Я мигом за грошами.

Минут через пять Вика увидела мчавшегося огромными прыжками, словно кенгуру полицейского, а за ним хлыщущего потом носильщика.

– Давай самопал, – рявкнул с ходу полицейский. – Руки верх.

– Как же я тебе дам, когда ты кричишь: руки вверх!

– Опусти вниз и вытаскивай свою пушку

– Да я пошутила, – усмехнулась Вика. – Кто ж в столицу с самопалом приезжает. Это же пшикалка.

– Ты что ж мать твою, – напустился полицейский на носильщика.

– Она зараза так сказала. Я чуть не обмочился.

– А ты козёл поверил. Уматывайте с глаз моих.

– Вижу я, – сказала Вика, – что в этом городе шутки не любят.

Носильщик промолчал.

– Что молчишь, мусьё? – с досадой спросила она.

– Сейчас заговорю, мисс – ответил носильщик.

 Мисс понадеялась на французскую деликатность, но разговор оказался чисто русским.  Он существенно уменьшил грошовый бюджет в мелком карманчике цыганской кофты под тупоголовой булавкой.

– Но за что? – спросила потрясённая Вика.

– За услугу и самопал!

 Носильщик наградил её великолепной улыбкой, показав две подковки червонного золота.

 На площади чемодан оказался объектом великолепных улыбок человека в чёрной кожанке и со связкой разнокалиберных ключей с ярко – жёлтым, словно крохотное солнышко брелочком, которыми он позвякивал, чуть ли не перед носом прохожих и нашёптывал медовым голосом: «Прокатиться дёшево и с ветерком по древней столице, посмотреть знаменитый паровоз, на котором везли Вождя Революции. Сейчас на бронетранспортёрах возят, а раньше на паровозе. Чуете разницу. Смена эпох». Великолепные улыбки Вике уже не нравились. Она попыталась нырнуть в толпу пассажиров, которые выдавливались из вагонов, как паста из зубного тюбика, но таксист так дружески просигнализировал ей, что пригвоздил к месту.

– Куда?

– Прямо! – бросила Вика, пощупав остаток бюджета.

– А дальше куда? – спросил таксист, когда дорога раздвоилась, как клешня рака. – Хочешь отвезу к паровозу.

– Да что я паровозов не видела? – ошалело бросила Вика.

-Тогда гони бабки.

– Да что вы все: гони бабки, гони бабки, – взвинтилась Вика. – Ты случайно не бандит?

–Какой же я бандит, – усмехнулся шофёр. – Таксист.

– Смотри, а то самопальчик вытащу и дырку сделаю.

Такси резко тормознуло, шофёр рывком открыл дверцу, выскочил и на утёк.

– А гроши?

– Подавись ими зараза, – заголосил таксист. – Я сейчас полицию вызову.

– Да не голоси, я понарошку сказала. Какие же вы все пугливые, а ещё столица. Самопалов пугается.

– Морду тебе бы набить за понарошку. Давай бабки за услугу.

– О! – возмутилась Вика, – то подавись бабками, то гони бабки. Ты уж определись. Какие – то вы низкопробные. Шуток не любите, пугливые.

 Город обладал гипнозом. За час он нанёс ощутимый удар, который.  прорвал кофту провинциалки в том месте, где ещё находился островок тверди среди бушующего океана страха. Вика стояла возле трёхглазого фонаря в позе полководца, проигравшего битву вопреки заманчивым обещаниям Фортуны, пока не вспомнила, что градостроители, закладывая фундамент города, заложили и фундаменты студенческих общежитий.

В будке с табличкой "Справка" за адрес потребовали монету. За так информацию давал благотворительный человек. Вика нашла его на перекрёстке. Полицейский отрабатывал свой хлеб под палящим солнцем с палкой, затянутой в шкуру «зебры». Вика взяла угол и почувствовала себя отмщённой, когда знакомое такси, чтобы избежать столкновения с ней, ухнуло в трёхглазое чудовище, которое выбросило весь спектр солнечных цветов.

 Через два часа пёходралом Вика оказалась возле студенческого общежития. Его зодчий любил строгие линии и в погоне за ними достиг резкого контраста со старинным особняком с округлыми формами. Общежитие находилось возле церквушки имени Святого Пантелея и известного всем респектабельного кладбища, засеянного памятниками, под ними ютился прах великих, на берегу просторного озера, в водах которого отражались байковые одеяла и вафельные полотенца на железных спинках кроватей. Комендант общежития среди вафельных и байковых горок посоветовал обратиться в гостиницу.

– Там примут!

 Он надел чёрные очки с серебряной цепочкой, закинул её за громадные, чуть ли не в пол лица, уши, чтобы смягчить впечатление от кофты и чемодана абитуриентки.

– Там что, райские кущи? – спросила Вика.

 Из общежития она вышла со «стальными» пробками в ушах. Администратор загнал их, чтобы поставить на место зарвавшуюся, чемоданную абитуриентку

Вечерело. Город погружался в часы пик. Они несли несчастье провинциалки. Жизнь обитателей города давала ей основание предполагать, что город живёт в ожидании извержения космического вулкана.

 Гостиница обслуживала только интуристов. Сухопарый швейцар с золотистыми галунами отшил отечественную провинциалку, обозвав её деревенской чуркой с фибровыми амбициями, которая вполне может выспаться и в собственном чемодане.

 Вика устроилась спать на лавке на свежем воздухе. Чемодан положила под голову. Покрепче завязала шнурки на туфлях с обугленными подошвами. Утром она обратилась в дежурную комнату полиции, как в последнюю инстанцию. На одной из стен дежурки висело круглое зеркало, на полу валялись пуговицы, клочки волос… Вика дрогнула, но осталась. Она продемонстрировала дежурному старшине пустые карманы и попыталась заставить его изъять деньги у носильщика.

– Как это я должен сделать?

 Вика предложила прорепетировать.

– Подойди к нему. Покажи ствол. И рявкни: гони бабки, а то пришью.

– Гони бабки, а то пришью! – грянул старшина и тотчас присел.

 Чемодан прострогал его макушку. Врезался в сейф. На потолке, словно сердце запульсировала лампочка.

– Гениальная реакция, – констатировала Вика.

– У кого, – тихо спросил старшина.

 Неожиданный поворот так притупил его, что он никак не мог сообразить, что за человек с лысой макушкой и поседевшими висками отражается в зеркале, и почему он без стука зашёл в служебку, и от чего собственная макушка моментально полысела, и что это за пятно в цыганской кофте, и как его вытурить?

 Действиями старшины Вика осталась недовольна и решила сама изъять деньги.

 Знакомого носильщика с проклятым числом она нашла возле гигантского, тяжеловесного, обработанного голубями мраморного памятника революционному императору с протянутой рукой и раскрытой ладонью, в которую прохожие бросали сигаретные и папиросные бычки, будто нищему на подаяние. Она помахала чемоданом и чиркнула о памятник. Мраморный император потонул в искрах. Над головой появился кровавый нимб. Носильщик полез в карман.

– Выбирай свои бабки!

 Выборка закончилась крахом. Носильщик ухватил Вику за руку и прошептал, что закричит "грабят", если она не откупится.

– Благодари Бога, что я благородный человек, – сказал он.

– Морду б тебе почистить за такое благородство, – расстроилась Вика.

– Чисти.

 Морда носильщика была застрахована.

Он с ходу снял со сгорбленной спины мужика с махорочным лицом два краснокожих с поржавевшими застёжками чемодана и бросил на тележку.

– Трудовому человеку нужно беречь здоровье для государства, – заорал носильщик и двинулся, как танковый трал на дробную старушку. – А тебе, родная бабушка, нужно беречь здоровье для внуков, – гаркнул он, выдернул из рук старушки мелкий узел (белая косыночка, завязанная чёртиком) и бросил на чемоданы махорочного. – А тебе, герой войны, что, здоровье никто не хочет беречь, – рявкнул он безногому инвалиду на тележке и загрузил его вместе с тележкой. – А Вам Ваш чемоданчик вид портит, – носильщик зацепил увесистый, крепко затянутый ремнями баул гражданина в крылатой, вороньей шляпе и тотчас очистил макияжную дамочку от бежевой в цвет шикарных ногтей сумочки, которая портила её танцующую походку.

 Вика с восхищением смотрела на носильщика, пока в голове не проклюнулась идея. Возле будки "Чистка обуви», которую оккупировал песенный красавец – кавказец: «Ой – ля –ла, ой – ля – ла, чистим обувь задарма», «отдыхала» пустая тележка. Она взялась за ручки и тотчас почувствовала, как взялись за её плечи.

 Недостатка в размышлениях не было. Был недостаток в хлебе насущном. Вика сориентировалась на залохматившегося деда с пузатым рюкзаком, от которого шёл такой аппетитный запах, что она заткнула нос клочками билета для проезда в общем вагоне.

 Старик так виртуозно и лихо обрабатывал варённые, жёлтые яйца, что скорлупа веером разлеталась по всему вокзалу, даже вылетала в открытые двери, сыпалась на носильщиков и таксистов, которые сочно матерились, грозились найти яичную сволочь, чтобы припечь, но сволочь не находилась, так как прибывавшие поезда с хлебными провинциалами требовали самого пристального внимания. Вдобавок дед ещё так вкусно чавкал и чмокал, что оголодавшие из – за буфетных жирных цен пассажиры смотрели на него со злобой ядовитой змеи.

– Чтоб Вы сделали, дедуля, – ласково начала Вика, пытаясь намагнитить прожорливого старика на добрый ломоть хлеба с яйцом, – если б узнали, что в этом городе дюже сильно страдает человек.

 Прожорливый загнал неочищенное яйцо в рот. Вика выдержала паузу.

– А чтоб вы сделали, дедушка, – совсем ласково заворковала она, – если б узнали, что этому человеку хочется есть?

– Пожелал бы доброго аппетита, – разрядился дедушка и подмял рюкзак под ноги.

– А если у этого человека нет даже копейки на пирожок! – возмутилась Вика.

– Посоветовал бы купить бублик, – припечатал взъерошенный дед и засунул руки в карманы.

– Человек с голодухи умирает.

– А я при чём.

– Яйцеед, – приварила Вика, не ожидавшая такого оборота, – сам гам, а другим хрен дам.

– Руп штука, – огрызнулся старик.

– Да, если б у меня был руп, – запустила со злости Вика, – я б тебя яйцами засыпала выеденный гриб – сморчок.

 Прокачала. Самой стыдно стало.

 Покинув непобеждённого деда, который принялся за «работу» с ещё большим усердием, Вика закружила, как по заколдованному кругу.

 В привокзальном парке она наткнулась на пятнистого дога, который вытаскивал пустые бутылки из – под деревянных на железных лапах лавок и затаривал их в рванные авоськи на боках.

– Креативная собачки, – сказала Вика, когда дог изъял у неё бутылку из- под кофты.

 Она вернулась на вокзал. Десятиминутное тщательное наблюдение за упитанными, кадушечными буфетчицами обнаружило потайные карманчики, пришитые с внутренней стороны узорчатых фартуков. Старшина отмачивал раскалённую макушку вафельным полотенцем, когда появилась провинциалка. Он отодвинулся за шкаф.

– Сколько дашь бабок, – сказала Вика, – если я покажу тебе воров.

– Ты что, торговаться пришла? – тихо начал старшина.

 Из дежурки её вывели без бабок и посадили на лавку, предупредив: в следующий раз выведут в колодках под ледяной душ.

 Вика понадеялась на милость столетней старушки с прогалинами на голове, но та умыкнула к дежурной комнате милиции, из которой старшина вёл наблюдение за Викой в бинокль со стократным увеличением.

 Когда в желудке начались сейсмические толчки, провинциалка двинулась к буфетам, которые плотно окружали пассажиров. Она думала сама показать народу потайные карманчики под узорами.

– Что ищем? – спросили Вику, когда она готова была высказать свои наблюдения.

– Жрать хочется!

– Жрать всем хочется, – рявкнула с макаронными губами буфетчица. – Жратву зарабатывают гигантским трудом.

– Я живу среди гигантов, – пробормотала Вика.

Пришла она в себя в медпункте: тесной каморке с лежаком и обедневшими стеклянными шкафами с множеством пыльных полочек, на которых теснились паутинные пузырьки. На электроплитке жарились блестящие шприцы. На подоконнике умирал отощавший фикус. Врач в обдёрганном и замызганном халате, полы которого волочились по полу, напоил горькой микстурой и закрыл потускневшие глаза.

– Это от непривычки, – пояснил он. – Город. Темпы. Деревня – рай.

– От непривычки, – согласилась Вика, чувствуя слабость в собственных опорах, которые могли дать очередной сбой.

– И от впечатлений, – добавил врач. – У нас дворцы, театры…

 Он пропустил свою мысль по кругу: теперь в городе был рай, а в деревне – глушь.

– И от впечатлений, – согласилась Вика. – У вас тут носильщики, таксисты…

– Что таксисты, – врач погрузился в дрёму. – Тут мировая культура. А все некогда. Труд, труд…

 Срочно нужна была копейка. Вика чувствовала костьми кожу, она была шершавой, как наждак, и думала: скоро кожа протрётся, и она рассыплется, словно куча дров. Под вечер Вика уже видела дыры в тех местах, где кожа обтягивала    коленные чашечки.

Она зашла в мебельный магазин и предложила свои услуги двум грузчикам с бусугарным запахом, которые загрузили её трёхстворчатым шкафом.

– Одна я его не утащу! – сказала Вика.

– А вдвоём мы и сами справимся.

 Вика побывала в прилегающих к вокзалу торговых точках.

– Дай рубануть, – сказала она мясникам с академическими значками.

– Рубани, – ответили они. – Вон той старушке.

 Щёки старушки прилипли друг к другу. Вика отхватила самый лучший кусок: телячью мясистую грудинку.

– Дура, – сказали мясники.

 Мясо оказалось у разбитной дамочки со щёками, похожими на ливерную колбасу.

 Оставалась надежда на псалмы и баян. Сто пятьдесят псалмов Вика знала, как таблицу Пифагора. На гармошке могла выдать барыню с переборами. Во дворце культуры для железнодорожников (в приплюснутой к земле одноэтажке) Вика выдала барыню.

– Ваня, – махнул стриженный под нулёвку администратор.

 С Ваней Вика была незнакома, но то, что он оказался неподъёмным для грошей, она узрела.

 Из культурного учреждения провинциалка переместилась в божественное: приземистую церквушку с пустотой внутри, в которой гулко раздавались шаги.

– Самому нужны бабки, – сказал с упитанными телесами поп с запахом ладана и смирны.

 Вика вернулась на вокзал.

– Трудно, – сказал знакомый носильщик и отослал её к младшему бригадиру.

Младший выслушал, сказал, что сила нужна и обронил.

– Трудно.

 Вика вышла на новый круг к старшему бригадиру. Старший подчеркнул, что бригада испытывает сильнейший дефицит в рабочей силе и тоже обронил.

– Трудно.

 Спиральные витки насторожили Вику. Она уже смутно чувствовала иерархию в клане человечков с номерками. К концу дня Вику провели через дверь в стене камеры хранения. Вышла она из неё подавленная. Человек выслушал просьбу претендента на место и обронил.

– Трудно!

– Я не понимаю! – возмутилась Вика.

– Я тоже, – ответили ей, – но такой порядок.

 Тайну расшифровал администратор ЖЭКа. Вика пришла к нему, словно тащила в руках собственные кости. На последние гроши она отбила телеграмму, которая взывала о помощи.

 Возле вывески "Домоуправление № 1» Вика наткнулась на человека. Его сотрясала тяжёлая лихорадка, которую он пытался завязать в узел на троих. Лицо Вики ему понравилось.

– Не пью, – ответила она и показала на живот, похожий на морскую впадину.

– От этого раньше умирали, – услышала она, – а сейчас новая эпоха.

 С надеждой на новую эпоху Вика вошла в кабинет начальника ЖЭКа: продолговатую, похожую на пенал для цветных карандашей комнату. Кабинет плавал в клубах дыма, словно в него впустили восточного джинна. На её голос никто не откликнулся.

– Да он там, – сказали ей в коридоре. – Ты только крикни, зачем пришла. Может он и проявится.

Вика так и сделала.

– А не врёшь? – спросил тусклый голос с одышкой.

 Голос был. Домоуправа не было. Он возник из небытия после трёхчасовых заклинаний. Администратор ЖЭКа с хорьковыми глазами усадил её на табурет – единственное, что обладало плотью и кротко сказал.

– Слушаю.

 После получасовой жалобы он отвёл её в. самый дальний угол и обронил, что в ситуациях, в который сейчас находится молодая девушка, нужно брать быка за рога. Из дыма вынырнули два бычьих рога, и потрясённая Вика истолковала слова в буквальном смысле.

 Под диктовку администратора она начертала расписку, в которой значилась сумма, взятая в долг, и срок уплаты суммы. Расписку администратор сунул в карманчик под ремнём и сказал, что завтра она может приступать к работе.

– А гроши? – спросила Вика.

– Какие гроши? – удивился домоуправ. – Это ты мне должна. – И показал расписку.

 Спать Вика пристроилась в подвале. Он был удушливый, сырой, с полутёмным светом, который с трудом пробивался через узкое вровень с землёй окошко. За ним раздавались шаги, голоса… Не было запаха степных трав: мяты, чабреца, полыни… Он остался в степи. Его место занимал тяжёлый, мутный запах мокроты.

 Вика погружалась в воспоминания, пытаясь оживить умирающие в сердце угольные посадки, задыхающиеся в пыли морщинистые акации, степь.

 И кто только не поддавался пламенным воспоминаниям и чудному воображению с их волшебными картинками?

 Как ручеёк превращается в полноводную реку, так и промелькнувшая, зацепившая вросшую в душу корнями картинка превращается в просторную панораму.

 Когда в душе тяжело и смутно, когда настоящее задёрнуто непроницаемыми шторами, когда жизнь, словно разваливается на куски, когда черствеет память, а будущее не поддаётся осмыслению и не видно тропинку, по которой можно пройти в него, мы и провинциалы, и самые могущественные владыки, земные боги ищем те живительные истоки, от которых закипает и бурлит кровь, светлеет затемнённый ум, раскрываются сжатые в комок онемевшие чувства…

День замкнулся на воспоминаниях, которые прервал пришедший осоловевший сторож с похожим на рыболовный крючок носом. Он достал из рассыпающегося шкафа раскладушку, которая стоила грошей.

– Нет бабок, – сказала Вика.

– Тогда давай кофту, – сказал сторож. – Я её пока поношу.

 На следующий день из подвала пропало тридцать унитазов.

– Новенькая, – констатировали в домоуправлении.

 Провинциалка поняла, что она оказалась в положении Сизифа, о котором вычитала в энциклопедии, где утверждалось, что Сизиф был величайшим земным     неудачником.

Реванш

До первой стипендии было три месяца и два барьера: вступительные экзамены и пятикопеечный бюджет, который нуждался в срочном пополнении.

Вика отослала домой бумажного гонца с вестью: "Сдала первый экзамен". Телеграммы, взывающие о помощи, исчезали в проклятом Бермудском треугольнике.

За две недели Вика задолжала сторожу за амортизацию раскладушки. Долг начальнику ЖЭКа не укладывался в астрономическую цифру. На домоуправление каждый день обрушивались бедствия. Повинна в них была провинциалка, успевшая захапать и продать не только тридцать белоснежных импортных унитазов, но и десять отечественных чугунных ванн.

Хлопоты начались, когда Вика увидела осоловевшего хозяина раскладушки с цвета жгучего чилийского перца носом. Она спряталась за мусорный короб в осаде обленившихся голубей, которые испугано шарахались от стремительных атак юрких воробьёв и послала сторожу мысленное приказание: пройти мимо.

Сторож оказался сущим Кощеем.

– Чую, – сказал он. – Должок.

Сторож был в красных армейских галифе. На опавших плечах, как бурка, болталась цыганская кофта, пропитанная терпким подвальным запахом, перемешанным с пивным.

– Чапай, – выдала похвалу Вика, – только без кобылы, – и улыбнулась.

Великолепными улыбками она уже владела в совершенстве. В подвале был треугольный кусок зеркала, выдраенный до солнечного блеска, перед которым она изучала великую магию империи человечков с номерками. Улыбка ткнулась в «стерню» на щёках сторожа и дала сбой.

Рассчитаться со сторожем Вика решила пожарным инвентарём. Она изъяла его с одноногого, деревянного щита, в середине которого находился внушительный, покрытый ржавыми окалинами пустой огнетушитель, отзывавшийся сердитым «голосом», когда Вика щёлкала по нему.

Лифтёрша: пенсионная утеплённая фуфайкой и валенками бабушка в громадных очках, в которых отражались, словно синее летнее небо глаза, утверждала, что отвечает за него головой.

– Ты что говоришь, бабушка? – возмущалась Вика. – Это же несравнимые вещи.

– Да это не я сравниваю!

Лифтёрша указывала на просторное окно и шёпотом называла имя. Окно было с бельевым балкончиком. Имя звучным.

Сторожу Вика заявила, что на пожарный инвентарь имеется очень приличный покупатель с приличной и достойной ценой и показала на окно с балкончиком.

– А сама, почему не продаёшь? – хмуро спросил сторож.

– Хватки у меня нет, – вздохнула она. – Ты – крутой.

Это была высшая похвала.

– А если что! – сторож угрюмо нацелился на Вику, а потом на балкончик, который даже осел от его взгляда. – Я его поприжму.

Провинциалке хотелось знать, как прижимают покупателей.

– Я продавец, а ты покупатель, – сказал сторож – Что должно быть у покупателя? Хруст. – Он пробежал рукой по карманам Вики. – Голь, – с огорчением закончил сторож.

– Кто ж так определяет покупателя, – с насмешкой ответила Вика.

Выудить в карманах сторожа удалось копейки. Добыча сверкнула на ладони Вики. Рука сторожа тотчас слизала её и упрятала в бездонные недра армейских галифе.

– Продавец у покупателя отнимает бабки? – вскинулась Вика.

Нос сторожа словно макнули в красные чернила. Стало тихо. Было только слышно, как в коробе скребутся голуби. Тишину разрядил сторож.

– Ты на кого руку подняла? – прошептал он. – Я сейчас начальника полиции кликну.

Шёпот вспугнул голубей. Оглушительная, заливчатая трель Вики совершенно сбила сторожа с толка. Кофта тотчас перекочевала на её плечи. Сторож попытался обвинить провинциалку в нечестной торговой сделке и несанкционированном воровстве государственного добра. Вика пошла по стопам администратора ЖЭКа.

Только сумасшедший начальник полиции может поверить, что Вика хапнула государственное добро, чтобы отдать за здорово живёшь.

– Не за здорово живёшь, а чтобы вернуть должок, – мягко поправил сторож, подбирая отвисшее под носом, и мягко погрозил Вике.

– Разве я брала у тебя в долг? – возмутилась Вика.

Свидетелей не было. Отсутствовала даже выручка… единственное доказательство. Сторож вытер «плачущий» лоб, завернул пожарный инвентарь в чёрный кусок брезента и направился к окну с балкончиком. Вика – к лифтёрше.

Бабушка сидела в позе спирита, шевелила губами и напряжённо смотрела на осиротевший щит, пытаясь вызвать дух исчезнувшего инструмента. Лифтёрша оказалась толковой. Выслушав план Вики, она направилась к телефону. С балкончика уже сыпались куски штукатурки, слетало бельё. По двору, поглядывая на балкончик, спешно бежал вокзальный старшина, на ходу расстёгивая кобуру, в фуражке, мундире с блестящими пуговицами, но в доколенных, хлопчатых в жёлтую полоску трусах и синих кроссовках, обутых на скорую руку. Слышались отчаянные крики. Сторож пытался избавиться от поличного. Он видел Вику, целился в неё багром в левой руке и огнетушителем в правой и кричал о страшном суде над ней.

В страшном суде, по мнению Вики, нуждались опустошившие провинциальный бюджет обидчики.

На рынке возле вокзала она прошла вдоль овощного и фруктового ряда и остановилась напротив азиата в тюбетейке, расшитой восточными сладостями. Он выставлял дыни, похожие на мины. Они целились в грудь и отпугивали покупателей. Вика захватила дыню и пристроила её под мышку.

– Сначала нужно взвесить, – завибрировал азиат. – Потом заплатить, а после взять.

Это была сложная механика и провинциалка решила её упростить.

– Взвесим, когда съем.

Поведение Вике покупателям понравилось. Человеку в тюбетейке тоже.

– Дарю, – проскрежетал он, сужая глаза до щелей дота. – Когда стемнеет, приходи. Ещё дам.

В дыне Вика аккуратно вырезала треугольник, обчистила внутри и, засыпав песком, отправилась на поиски покупателя. Первый раз в городе Вике сопутствовала удача. Покупателем оказался вокзальный старшина, застегнувший сторожа в обезьянник.

– На память о нашей дружбе, – сказала Вика, – продаю со скидкой. Благотворительная акция.

– А почему она такая тяжёлая? – подозрительно спросил старшина.

– А мне посоветовали её утяжелить хорошими мыслями о хорошем человеке, она так слаще будет, – ответила Вика.

Советчиком оказался человек в тюбетейке, ненавидевший казённые мундиры, которые обкладывали дыни непомерной данью и обирали его.

Вика уже покидала рынок, когда треугольник вывалился и из дыни, как из песочных часов, посыпался песок.

– Верни бабки, – рявкнул старшина. – Ты что же с азиатом всучила, сволочи?

– Что, что? – вздохнула Вика после пробега по задворкам. – Песочные часы.

Над деревянными крышами рынка, словно бумажные змеи, закружили полицейская фуражка и тюбетейка.

За вокзалом высилась гостиница, где Вике отказали в ночлеге. Администратор и швейцар нуждались в хорошей порке. Был риск, была и надежда.

Гостиница стояла на запрессованном в гранит берегу реки, которая задыхалась от масляных пятен, покрывавших её «тело», словно язвы. Зодчий гостиницы обладал гигантоманией. Он возвёл здание размером с планету средней космической величины, от которой исходило голубое сияние. Вход на планету преграждал сухопарый человек с золотистыми галунами. Вика направилась в холл с зеркалами. Швейцар остановил eё за сто шагов. Окрик, словно молния, ударил в провинциалку. Она фрагментарно изложила просьбу: переночевать. Ответ был знакомый. В холле было тепло. Среди фикусов и тёщиных языков отдыхали путешественники. Вика двинулась на швейцара.

– У вас тут когда-нибудь кино снимали? – спросила она.

– Даже иностранцы, – улыбнулся швейцар.

Улыбка мигом соскочила с его лица, когда он оказался под мощным в стальных угольниках чемоданным тараном, который отбросил швейцара на уснувшего в позе лотоса восточного человека в белой шелковистой чалме. Восточный смял мелкого европейского с фотоаппаратом с сверкающими кнопочками и рычажками, а европейский сбил бугристого заатлантического с толстенной, кубинской сигарой и в клубах пахучего дыма, которая, сорвавшись с его губ, заметалась, словно бешённая, нанося лобовые удары и, выдохнувшись, припечатала сухопарого.

– Ты что сделала, зараза? – прошептал швейцар с обугленным лицом.

Он стоял в позе кентавра. Его спину седлал восточный гость. Восточного – европейский. Венчал сооружение гость с Атлантики.

Внутри гостиницы Вике особенно понравились иностранцы. При её появлении они выставили фотоаппараты.

Впервые в жизни провинциалка стояла под вспышками. Чувство величия могучими импульсами проникало в сердце, которое работало, как проснувшийся вулкан. Вика ощущала от вспышек мягкие ожоги на лице.

Не так ли и мы стремимся попасть под вспышки, чтобы покрасоваться собой и оставить свою земную тень на память будущим потомкам, которые повторят наш путь, как мы повторяем путь предков.

На круги своя её вернул шёпот швейцара с оторванным галуном.

– Поворачивай назад, падла!

Циклон мыслей бушевал в голове человека с галунами. Вика чувствовала дыхание циклона. Он жёг её затылок. Она ощущала даже слабый запах гари. Вика оказалась на мраморной лестнице. По бокам, как в почётном карауле, стояли гости и щелкали затворами. За спиной иностранцев метались соотечественники, при взгляде на которых сердце провинциалки проваливалось в бездну. Из коридоров прибывали дополнительные столичные силы.

– Поворачивай оглобли, сука!

Швейцар улыбался гостям, как киноактёр. Лестницу Вика и швейцар одолели вдвоём. Вика легко брала десять ступенек. Швейцар напрягался до хруста костей. Он поддерживал её за локоток.

Иностранцы, глядя на пару, восторженно выкрикивали на ломанном, что это первое чудо, которое они видят в древней столице.

Швейцар пытался сбить Вику с верного пути и увести в уголок. Она обходила уголки и держалась открытых пространств. На втором этаже швейцар уже не грозил, а просил.

– Как просишь? – возмутилась Вика. – Порядка не знаешь. – Она обронила таинственное слово "Трудно".

Со швейцара она сняла дюжину бабок и привела в панику, оказавшись у дверей с табличкой "Администратор».

Швейцар был в руках. Человека за дверью, оббитой кожей, от которой ещё исходило дыхание живого существа, ждали руки провинциалки.

Гостиница внутри была просто умопомрачительна.

Просторный коридор с заоблачными потолками, фигурным паркетным полом с красной ковровой дорожкой, фотообоями, усеянными горными и морскими видами, самой большой ледяной пещерой в мире. Айсризенвельт, от неё веяло свежестью, и огромные окна, через которые лились мощные потоки света.

Перемещение Вики из сырого, тёмного подвала, похожего на камеру узника замка Иф. было просто восхитительным. Блестело, сверкало. Толпы, заинтригованных дружественных и недружественных иностранцев.

Одетые в джинсы, кожаные куртки с бейсболками на голове, обутые в туфли из крокодиловой кожи, обвешанные фотоаппаратами, они внимательно рассматривали Вику вороньими глазами, выкрикивая «О» под оглушительные аплодисменты.

На фоне их гардероба цыганская кофта Вики смотрелась, как последний писк моды знаменитого французского модельера Ив Сен Лорана, а чемодан со стальными угольниками, как последнее грандиозное изобретение великого итальянца Леонардо да Винчи.

Вика чувствовала лёгкую дрожь. Дрожь уходила в пол. Пол вибрировал, как днище разваливающегося самолёта. В хвосте гостей стрекотала камера. Она рассыпала стрёкот, как пулемётную «дробь». «Дробь» настигала швейцара. Он смотрел на Вику так, как смотрит артист на режиссёра в финальной сцене. Вика оказалась хорошим режиссёром. В финальной сцене швейцар буквально делал чудеса.

Дверь в кабинет распахнулась от одного выдоха Вики. Ураган ворвался в комнату с множеством, как обугленное лицо швейцара кондиционеров с запахом хвои, моря, степи…, вызвав «пену» на шторах цвета пустыни.

Администратор с медвежьими и опухшими глазами, сверкающей, как чистый лёд зачищенной лысиной, в белоснежной рубашке, синими крест – накрест подтяжками, которые опоясывали бугристую грудь, и одновременно поддерживали блестящими застёжками чёрные вельветовые штаны, подбитые внизу зубчатыми молниями, встретил Вику возле полированного столика, в нём отражался валютный интерьер.

Разговор оказался желчным.

Директор был недоволен оторванным галуном и лицом швейцара, как у воинов индейского племени Сельвапули.

– Ты что ж, в таком виде и шёл, – тихо спросил он, ковырнул рукой с массивным золотым перстнем в пропахшем женскими духами воздухе, чтобы обозначить лицо швейцара, но обозначить не удалось, перстень оказался неподъёмным, а поэтому на смену руки пришло слово. – И с такой мордой, – с накатом припечатал он.

– Шёл, – вклинилась Вика. – И иностранцы его щёлкали.

– И тебя щёлкали, – прошипел швейцар, пытаясь содрать с опалённых щёк обжаренные лохмотья.

– Что меня, – отрапортовала Вика и улыбнулась администратору. – Я гостья из Африки.

Администратор облегчённо вздохнул.

– А вот ты откуда, – бросил он швейцару и с надеждой посмотрел на Вику.

– Гони бабки, – сказала она швейцару, – и я придумаю.

Через пять минут швейцар открыл спиной дверь и объяснил через рыжую, кудлатую с лисьими глазами девицу – переводчицу иностранцам, что в гостинице репетируется сцена из детективного, сногсшибательного, он хотел сказать Мосфильма, но заезженная иностранцами память сработала на Голливуд – фильм с названием, он притормозил название, так как из – за стремительно меняющихся ситуаций оно могло не подойти. Администратор играет мафиози. Молодая девушка с чемоданом – следователя. Швейцар играл подручного мафиози. Он подумал и добавил: основные события развернутся после выхода следователя из кабинета мафиози. Господа иностранцы должны сохранять спокойствие, когда следователя начнут спускать с лестницы головой вниз.

Вика и не догадывалась о финале. Администратор указал ей на дверь за спиной. По мнению провинциалки эта дверь вела к мусорным ящикам.

Администратор вспыхнул. Вспышка была яркой, как при рождении новой звезды. Она опалила Вику. После очередных её слов хранитель гостиницы нахмурился. Вика почувствовала капли воды, которые брызнули, словно из грозовой тучи.

Администратор дорожил репутацией, а посему отказался от наряда полицейских. С него шёл пар, сгущаясь в облака, которые кружили по кабинету и напоминали небесную идиллию, где Бог беседует с ангелами. Провинциалка никак не хотела быть ангелом.

– Тебя кто сюда звал! Ты зачем сюда приволоклась?

Вика раскрыла рот и ткнула в зеркала. На директора смотрела тысяча провинциалок в цыганских кофтах, с фибровыми в стальных угольниках чемоданами с раскрытыми ртами.

– Хайло зачем открыла? – вскипел администратор.

Комментарии были краткими. Крик поднимет на ноги иностранцев. Вызовет смуту в отечественных и забугорных газетах.

– Такая хорошая девушка, – притих администратор. – И сразу кричать. А что кричать хочешь?

Это была тайна и стоила она грошей.

– Мало, – сказала Вика, когда по столику покатились медяки, похожие на жёлтые кошачьи глаза.

Тайна стоила больше, а место администратора ещё больше.

– Умная девушка, – похвалил администратор. – Нет больше бабок.

Вика посоветовала взять взаймы.

– У кого? – возмутился администратор.

– У швейцара, – кротко сказала Вика.

Администратор вызвал швейцара, который с улыбкой направился к Вике.

– Постой! – сказал директор. – Это не твоё дело.

– Как не моё!

Швейцар с удивлением посмотрел на свои кулаки.

– Дай ей бабок! – бросил директор.

– Кому? – тихо спросил швейцар.

– Ей.

– Так я ей уже давал, – ещё тише ответил швейцар.

Администратор оказался на высоте.

– Мало давал. Дал бы больше, она бы меня не беспокоила.

Человек с галунами молчал.

– Если ты сердишься на меня, – заворковала Вика, – дай директору в долг.

– Да, – пробормотал администратор. – Дай мне в долг.

С носа администратора Ляптя взяла дешевле. Нос швейцара оказался дороже.

– Я её провожу, – хрипло сказал швейцар.

– Только попробуй, – ответила Вика. – Хай такой подыму, что маму родную на помощь позовёшь.

– Оставь её, – махнул хранитель гостиницы. – Она хорошая девушка.

Администратор боялся, как бы провинциалка не добралась до бабок, которые сегодня случайно обронили в кабинете.

– А теперь самое основное, – сказал швейцар, выйдя из коматозного состояния.

Он кратко изложил финал фильма, в котором главный мафиози, швейцар показал на директора, уловив его взгляд, поправился, что он главный мафиози, будет спускать следователя с лестницы.

Вика тотчас поменяла финальную сцену. Она быстро открыла дверь. В кабинет хлынули любопытные иностранцы. Вика показала на фибровый чемодан, дав понять администратору, что в финальной сцене запросто может уложить десятка два гостей.

– Я же иностранцам сказал, что мочить будут тебя, – заметался швейцар. – Сюжет менять нельзя. Шеф, – он умоляюще зарыскал волчьими глазами, – я даже название фильма придумал.

– Интересно, – процедила Вика. – И какое название?

– Удар Торнадо, – завихрился швейцар и попытался принять боксёрскую стойку, но уставшие от беготни ноги за Викой, сработали на пол, он быстро вскочил, отряхнулся, повторять не стал. – Я тебя мочалить должен, а не ты меня. Сюжет менять нельзя. Иностранцев запутаем, репутацию потеряем.

– Можно, – добродушно ответила Вика.

– Это почему, – взвился швейцар.

Они заспорили.

– Вы тут выясняйте истину, – бросил администратор и попытался умыкнуть, но Вика чемоданом перегородила.

– Я в туалет хочу, – взревел хранитель гостиницы. – Не кабинет же портить.

– Во время съёмок любые хождения запрещены, – осмелел швейцар, опасаясь остаться один

– Молодец, – похвалила Вика. – Креативно мыслишь, но сюжет нужно менять, дорогой дружище, – она перешла на ласковый тон. – У тебя в сюжете нет креатива, а у меня есть, – она вывела погребальную сцену, в которой следователь бьёт мафиози.

– Наши следователи не дерутся, – твёрдо сказал швейцар.

– А ну спроси у господ, – бросила Вика переводчице. – У них следователи дерутся.

Господа иностранцы дружными криками подтвердили, что их следователи сильно дерутся.

– Врежьте его, товарищ директор!

– Не надо, – быстро ответил швейцар и дал Вике зелёненькую со стариком, который одобрительно посмотрел на неё.

– Хороший удар, до торнадо ещё не дотянул, но дотянет, – сказала она. – Переведи, – бросила Вика переводчице. – Мафиози подкупает следователя. А ну, подкупайте, чтобы иностранцы поверили.

Через пять минут администратор и швейцар были банкротами.

– А теперь врежь директору, – бросила Вика швейцару. – Ты вдруг понял, что он втянул тебя в банду.

Директор упредил швейцара, который охнул, ощутив синюю подкову под глазами.

– Ну, а ты что стоишь, не телишься. Давай отходную директору.

– Эх, – вздохнул швейцар. – Была не была.

Его кулак пошёл на Вику. Она присела. Кулак воткнулся в лоб администратора.

– Ты что…, – хранитель гостиницы прошептал слова, которые производят сильное впечатление на иностранцев, и они запасаются ими, как запасаются матрёшками, и рухнул под ноги Вики.

– О! – закричали иностранцы.

Озлобленный швейцар двинулся на Вику.

– Стой! – заголосила она. – Куда прёшь. Ты в оцепенении. Ты же человека убил.

Швейцар действительно находился в оцепенении. Гости восторженно кричали "О!". На полу, распластавшись, как на пляже, отдыхал директор. Вспышки фотоаппаратов таранили глаза.

Вика не стала дожидаться развязки. Чемоданом она свалила швейцара, объяснила через потерявшуюся переводчицу, что проба ещё требует существенной доработки, и пригласила завтра присутствовать на окончательном варианте.

На улице она пустилась бежать, пока не наткнулась на железный короб. Словно гигантская бабочка, чемодан сверкнул в воздухе. Вика подсчитала выручку и направилась к вокзалу. Она твёрдо решила расквитаться с человеком с номерком, с которого начался тернистый путь.

Человека гор она нашла возле памятника революционному императору, на ладони которого в середине кучи бычков высилась внушительная, похожая на огнетушитель, пустая бутылка вина. Носильщик прислушивался к гудкам скорого.

– Иди, иди, миленький, – говорил он. – Мы тебя сейчас поприветствуем, как Саша Македонский Азию.

Вика объяснила, что пришла попрощаться.

– Кто ж так прощается с другом! – упрекнул носильщик.

От щелчка по горлу звук оказался звонким, как в пионерском горне.

На задворках магазина "Вино" Вика нашла грузчика с разорванной ноздрей, похожей на покалеченное горлышко бутылки и с ёжистыми глазами.

– Винца, – попросила она.

Грузчик поставил бочку на «попа» и мощным ударом ноги вышиб пробку, которая как мина просвистела мимо головы Вики.

– Так и человека угробить можно, – заметила она.

– У тебя много отрицательного опыта, – заметил грузчик. – Ты уже знаешь, что человеческий лоб можно разбить. Держи. – Он протянул ей пивной кляп. – Гони бабки.

В смутное время грузчик имел полное право на нагрузку к вину. Оспаривать право Вика не стала, опасаясь, что могут взвинтить цены. Бутылку она сунула за кофту.

Половина дела была сделана. Другую половину она решила доделать в аптеке.

– Нет, – сказал хранитель мер и весов с хамелеоновским взглядом, мелкими усиками и кустистой бородой, выслушав Вику.

Она почувствовала холодок. Рушился гениально задуманный план. Вика зашла с чёрного хода, поторговалась, а после вывела хранителя мер и весов к задворкам магазина, показала грузчика, который за товар брал самую малость, поблагодарила измученного валерьянкой аптекаря за дефицитный порошок и, сделав, круг, остановилась возле щели в заборе.

Картинка ей понравилась. На дно бочки грузчик поставил бутылку и подвесил к ней, словно к ёлке три деревянные затычки.

– И их тоже покупать? – спрашивал, багровея, аптекарь.

Возле вокзала Вика сорвала пробку, засыпала чудодейственный порошок в бутылку и загнала пробку на место. Это было её первое покушение на человека.

– У грузчика брала, – сказала Вика носильщику.

Носильщик припечатал дно бутылки к ладони. Пробка взвизгнула и устремилась к Большой Медведице. Вика почувствовала лёгкие толчки, когда пробка попала в звёздный ковш. Толчки напоминали небольшое землетрясение и исходили от носильщика.

– Что? – участливо спросила она.

– Живот завёлся, зараза, – рявкнул носильщик. – Постереги тележку, я скоро вернусь – мрачно добавил он.

– А кто же Азию приветствовать будет?

«Азия» уже приближалась к вокзалу. Носильщик двинул тележку и тотчас схватился…

– Уже, – прошептал он.

Запах был настолько сильным, что машинист скорого, чтобы не задохнуться, остановил поезд за километр до вокзала.

Вика умыкнулась с поста увидев человека гор, решительно шагающего с гвоздодёром к задворкам магазина, и направилась к домоуправлению.

Вечерело. Раскалённый город погружался в прохладу с запахом пыли, гари, пота… Вика прошлась по мелкому привокзальному скверику с засыпающими ёлками в бледном свете полнотелой луны. Тихо. Только игривый ветерок, вырвавшийся неизвестно откуда, шумнул и, скоро пробежав по ёлкам, умчался также неизвестно куда

Вика присела на лавку. Она устала, как устаёт человек от напряжённого дня, наполненного дикой силой, которая крушит и ломает, разбивает на осколки, которая торопит день поскорее бы он схлынул, перейдя в вечер, а потом в ночь с её благодатными снами, освежающими мысли и проснуться утром бодрым с приливом сил и опять вступить в схватку с бесчисленными дневными заботами, чтобы снова идти и идти по кругу, преодолевая мрачное и тяжёлое своей судьбы, пока не наступит точка невозврата.

Воспоминания вновь всколыхнули её. Они были яркими и жгучими. Ей почудился голос кременчугской гармошки – двухрядки, который, словно звал её. Она направилась к кассам дальнего следования, чтобы взять билет и уехать в тополиный посёлок к батьке и матери, но это была лишь минутная слабость грусти, смешанной с тоской. Она возвратилась в скверик, вновь присела и уснула.

Утром она направилась к домоуправлению, которое было в траурных венках.

– Где домоуправ? – спросила Вика.

– В гробу!

Вика заглянула в гроб. Из глаз администратора текли слезы.

– Не дождался, – с сожалением вздохнула она.

Восьмая

Африканские события

Схватки измотали Вику. Она готова была сдаться и сдалась бы, но оказаться побеждённой не позволяло самолюбие, остававшееся единственным источником, из которого она черпала силы, которое не давало угаснуть мыслям и чувствам, и которое уводило её в иллюзорные мечты, где не было места провинциалки, а было величие вседоступности и вседозволенности.

Не так ли и любое поколение, воспитанное в восхвалениях прошлого прежними поколениями, тонет в них и истощает себя, не понимая, что прошлое, каким бы оно не было, остаётся прошлым и ни на йоту не продвигает жизнь далее и единственный путь не запутаться в паутине восхвалений и войти в будущее – это идти вперёд.

(«Взявшийся за плуг и оглядывающийся назад, неблагонадёжен для Царства Небесного» (Апостол Павел).

Впереди была схватка с принимающими вступительные экзамены институтскими преподавателями.

Фортуна Вики споткнулась на экзамене по истории. В Африке были африканские события. Рекомендация историка, который был похож на флибустьера Арчибальд Арчибальдовича из бессмертного романа «Мастер и Маргарита», была предельно проста.

– Пахать!

Флибустьер ещё посоветовал изучать механику плуга в родных пенатах.

Вика попыталась переубедить пирата, что, какие бы конкретные события не были в Африке, они всё равно африканские.

– У Вас отличная логика, – похвалил историк, – но это крайняя точка зрения.

Провинциалка прибодрилась, понадеялась на точку, которая должна была превратиться в желанную оценку, но отхватить тройку, несмотря на похвалу, не удалось.

Возвращаться в пенаты означало: таскать с батьком шпалы на каракубе, заколачивать костыли молотом, читать псалмы на похоронах, играть на гармошке на толоках, входинах, свадьбах, днях рождения в лучшем случае – пробиться в бусугарню на место буфетчицы, о котором мечтала каждая посельчанка.

Девятая

Бусугарня

Чудное слово бусугарня. Не забугорное, а наше, родное. Оно уже звучало, но что стоит за ним? Оставим Вику, пока она разрабатывает тактику и стратегию удара для пересдачи экзамена, и заглянем в бусугарню. Это будет небольшое, но увлекательное и весёлое путешествие, которое познакомит вас с необыкновенными людьми, известными среди посельчан, как бусугары,

Открыв дверь здания, вы увидите просторное помещение с высокими потолками. В углу стоит металлическая никелированная вешалка с шахтёрками рабочих: спецовками, фуфайками, телогрейками… Стены до половины выкрашены краской, которой красили в Российской империи дома для душевнобольных. Другая половина стен – в сюжетах из народных русских сказок… Илья Муромец и Соловей-разбойник…

Глядя на лицо Ильи богатыря, вы поймёте, что его создатель не столько знаком с народным героем и живописью, сколько с крепкой выпивкой.

 За небольшими столиками с пластмассовыми потрескавшимися покрытиями, уставленными пивными кружками, гранёными стаканами, стеклянными пол-литровыми и трёхлитровыми банками, заполненными бочковым пивом, сидят мужчины, женщины.

 На полу валяются окурки, бумага… все то, что порождают подобные пиршества. За бочкой пива высится массивная буфетчица с красным распаренным, словно после бани или крепкого вина лицом и, скрестив крупные руки на выпирающейся груди, прикрытой замасленным коротким фартуком, покрикивает на пошатывающихся рабочих-грузчиков. Покрикивает она тем тоном, который присущ всему торговому племени, и словами, оставленными нам, как говорят, ещё татарами

Пройдитесь по узкому между столиками проходу. Вы встретите стоящего на коленях человека, собирающего рассыпанные сигареты или мелочь, и спросите у буфетчицы чаю. В ответ вам раздастся громкий хохот. Не сердитесь и не спешите уходить, иначе вы пропустите самое интересное. Лучше извинитесь, покажите свою деликатность и интеллигентность. В этом здании такие качества в большой цене.

Прислушайтесь и вы услышите громкие раздражительные голоса, сопровождающиеся крепкими ударами кулака, а то и головы об стол. Болезненный смех человека с дёргающимся лицом и трясущимися руками. Спутанные звуки гармошки то ли барыни, то ли цыганочки и такую же спутанную песню смазчика в депо, заслужившего от государства пенсию в несколько грошей. Кто знает, зачем он поёт и по каким причинам его занесло в это здание?

Увидите вы и яростно танцующего вовсю ширь расхристанного деповского парня, на которого никто не обращает внимания. Трудно понять, что он танцует. На его лице весёлое выражение, он пощёлкивает пальцами, подмигивает, выкрикивает «Эх!» и пускается вприсядку, громко хохочет, когда сбивает какого-нибудь пьяненького.

Что ему. Он пока молод и силен. Рядом с ним топчется старик с обиженным, как у наказанного ребёнка лицом. Чтобы не упасть, он держится одной рукой за стол. Иногда пытается пуститься вприсядку, но давно отслужившие ноги не слушаются. И он падает, вызывая у парня презрительную улыбку, который не понимает, что скоротечна жизнь, что быстро старится человек, что не далеко то время, когда он сам станет стариком и коснётся его людское равнодушие и презрение, как касается оно всех, утерявших силу и молодость…

Встретится вам и молодой человек, но с лицом больного старика, затухающим взглядом в обдёрганной с чужого плеча военной шинели или суконном пальто. У него больное сердце, печень. Часто с ним случается белая горячка. Его несколько раз лечили, а потом, как принято, махнули рукой, не забыв при этом успокоить свою совесть, сказав: «Горбатого могила исправит». У него нет жены, детей, дома… Летом он спит в посадке, а когда наступают холода в деповской кладовой на пакле. Он давно забыл степь, балки, курганы и живёт одним воспалённым воображением, которое не даёт ему отдохнуть и во сне.

Он бродит между столиками и просит на водку. Редко кто даст ему выпить. Он и сам это знает, но просит. Подойдёт он и к вам. И если вы купите ему вина, он скажет, что он ещё не конченый человек, что завтра… бросит пить, устроится на работу в депо или на шахту, женится, построит дом, словом, он расскажет о том, что уже никогда не сбудется. Это мечтатель. И как многие мечтатели, он все больше станет отдаляться от реальной жизни. И кончит тем, что найдут его в петле или замёрзнувшим под забором. Так и уйдёт он с этой земли, как уходили многие подобные ему, не испытав любви ни к земле своей, ни к женщине, не услышав слов «отец».

Обратит ваше внимание на себя и человек, вокруг которого раздаются взрывы хохота. Это русский самородок, а проще поселковый весельчак, известный в округе… как Абалдуй.

Он рассказывает выдуманные им самим байки и дерзкие анекдоты. Послушайте их. Вы услышите грубое, но гордое и живое слово, смело выступающее против ханжества и цинизма, подлости и равнодушия. Глядя на смеющиеся лица и слушая его, вы поймёте, что этот Абалдуй талантлив. Может быть, судьба готовила этого человека в великие артисты. Но, как случается на все той же нашей Руси по все тем же нашим причинам невежества большой город выставил его за дверь, и пришлось уйти ему на каракубу (мастерская в депо), чтобы: катать вагонные пары и ремонтировать разбитые пульмана.

Вспомните, как много великих желаний умирало на земле нашей, так и не увидев свет. Как тяжело и мучительно пробивало себе дорогу все доброе. Изгонялись и не признавались таланты. «Так может быть проклята земля наша?» – воскликнете вы. Или…  Впрочем, нелегко отгадать мысли русского человека даже тогда, когда он видит смерть близкого.

Задумавшись, вы не увидите, как подойдёт к вам женщина с ярко накрашенными глазами, губами и улыбкой, по которой вы догадаетесь, что это поселковая гулящая.  Её часто можно видеть в бусугарне, посадках, на речке, ставке в привычном окружении. Возле магазина «Вино» с авоськами, забитыми винными пустыми бутылками. Не редко спящей на земле возле единственного клуба в посёлке или парке.  А то и у собственного дома на лавочке.

Она уже смирилась с уходом мужа, детей, словами, которые в широком обиходе у некоторых мужчин. Насмешками молодых парней, приглядывающихся к ней с особым желанием, угрозами поселковых женщин, на которых она давно махнула рукой, зная, что, кроме таскания за волосы, ничего больше не будет, побоями, от которых у неё под глазами нередко тяжёлая густая синева.

Живёт она одна, так как каждый день принимает известную гурьбу гостей и пользуется даже особым почётом среди семейных мужчин.

Всмотритесь в её измождённое, словно затравленное выражение лица, подёргивающиеся высушенные губы, нервные тики, и может быть, вам удастся рассмотреть сквозь преждевременную старость мягкие и прекрасные черты русской женщины, по понятным причинам опустившейся в этот омут.

Горько ли станет вам, что никогда не вернётся красота эта. Что ушла она не по одной её воле, бывшей когда-то весёлой деревенской девчонкой Настей…, и кто виноват. Никто, потому что ещё глух и дик наш земной мир. А если женщины и избегают этого омута, они все же большей частью становятся грубыми и не ласковыми, как становится грубым и не ласковым все на Руси, к чему не прикасаются добрые и заботливые руки.

Оставшись дольше, вы увидите бывшего толкового мастерового, строящего из спичек при помощи одного только перочинного ножа причудливый теремок, который   он тотчас спустит за кружку пива буфетчице. Молодых парней, вернувшихся из армии и тюремных лагерей, играющих в карты на деньги и выискивающих какого-нибудь мужичка, чтобы, как говорят в посёлке, отвести душу. Облохматившегося старика, давно забывшего, за какие такие грехи он попал сюда.

Словом, вы найдёте многих из тех, кто не поладил с сами собою, жизнью, и, отчаявшись найти умное и отзывчивое слово, плюнул на все и пустился гулять, утешая себя чужой и оскорбительной для человека мыслью, что человек смертен.

Как глубоко вкоренилась эта мысль в душу русского человека. И не она ли указывает человеку его ложное место на земле. Не из-за неё ли рождаются дурные страсти и желания, обрекающие человека на глухоту и немоту к страданиям и бедам себе подобных.

Встретится вам и поселковый говорун – политик, впрочем, не далеко ушедший в своих мыслях от некоторых современных известных политиков. Он ругает вождей, начальство, политику… все то, что ругают некоторые и другие, только на свой лад и мечтает о добром вожде, как мечтали в Российской империи о добром царе-батюшке.

Часто мелькала и мелькает мысль: добрый царь-батюшка, но имеется и другая, что нет явления более уродливого, чем человек, облечённый огромной властью, но невежественный.

Что ему человек? Он думает об империи, державе, революции, войне… восхвалениях. Ему хочется быть выше Цезаря, Македонского, Чингисхана, Наполеона… В кабинетной тиши он с пристальным вниманием рассматривает их лица, а стоя перед зеркалом, копирует их выражения лица, глаз, улыбок, не понимая, что может стать только их копией, но не оригиналом.

Десятая

Реверансы и ручки

Увлёкся автор. Пора вернуться к Вике. Она проработала несколько вариантов и остановилась на Капе – бывшей артистке бывшего имущего сословия, у которой она снимала угол с потрёпанным диваном, оббитым красно – жгучей материей, от которой слепились глаза.

Автор чрезвычайно внимателен к деталям и считает, что ничто так ёмко не характеризует действительность, как мелочи, о которых говорил Ф. М. Достоевский, выписывая образ Раскольникова.

Капа была дебелой, костлявой, старухой с выпирающимися лопатками, похожими на не выросшие крылья, с убелённым кудрявым волосом, уложенным колечками. Она непрерывно напевала «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте».

– Замолчи, ради Бога, – умоляла Вика. – Ромео и Джульета уже ходят за мной по пятам. Я чокнусь от них.

– Ты не понимаешь искусство, – чеканила хозяйка. – Я никак не могу выйти из роли Джульетты и войти в роль хозяйки однокомнатной квартиры.

– Так сколько времени прошло, – надрывалась Вика, – могла бы уже и привыкнуть к половой тряпке

– Фу, – отдувалась Капа. – Не упоминай мне об этом недостойном половом предмете.

– Ну, да. Я каждый день драю полы, а ты ждёшь Ромео. Старая кочерга.

Капа грозилась вытурить квартирантку, но оставаться одной не хотелось. Хоть один зритель, но должен был быть.

Вечерами они пили чай из гранёных стаканов, наливая его в белоснежные блюдца. Хозяйка захватывала блюдце правой рукой с оттопыренным мизинцем, Вика– всей ладонью.

– Лопатница, – добродушно бросала Капа, – я пила чай с Клеопатрой.

– Это с той, что наш двор убирает. – насмехалась Вика.

– Не смей так отзываться о великих женщинах мира, – повышала Капа голос до такой степени, что начинали грохотать её кости, – я играла жён Адама Лилит, Еву…

– Тоже хлебала с ними чай, – язвительно перебивала Вика.

– Заткнись, – не выдерживала Капа. – Я стояла у истоков сотворения искусства, у меня была масса любовников египетские фараоны Рамсес, Тутанхамон, Тумос…, небожители Древней Эллады Зевс, Аполлон, Гефест, Аид, Пойседон….

Хозяйка забиралась в заоблачные выси, от которых трещали нервы провинциалки

– Ты что заливаешь, – возмущалась Вика. – То чай пила, то с фараонами и богами спала. Они, когда жили?

–Для артистов время не существует, – отбривала Капа. – Они вне времени и могут перевоплощаться, жить в прошлом, будущем. Тебе кажется, что перед тобой Капа, а это не так. Я многолика. Сцена, – вздыхала она. – Меня родили на сцене во время спектакля «Отелло» и в тот момент, когда мавр собирался задушить Дездемону, но режиссёр поменял. Мавр взял меня на руки и показал зрителям. Он доказал, что жизнь сильнее смерти. Это было потрясение. Буря аплодисментов, овации, цветы, слёзы, восторженные крики. А что сейчас? Всё душат, душат…

В комнатке была спартанская обстановка. Ковёр с ромашками. Капа поливала их зимой, весной продавала на рынке, и двуглавый орёл, который сурово смотрел на квартирантку и клевал её руки.

Экзаменационный провал Капа прокомментировала с чисто артистической точки зрения: при таких сбоях Фортуны провинциалка должна расстёгивать кофту и снимать юбку.

– У тебя не идеи, – бросила Вика, – а сексуальные сквозняки.

Она ещё добавила, что историк находится на пороге путешествия в гробу.

– Ты точно была артисткой? – спросила Вика.

Подтвердить это мог даже двуглавый, помнивший реверансы и августейшие ручки.

– Тогда полный порядок, – бросила Вика. – Завтра атакуем ректора. Прорепетируем. Сумасшедшую бабушку сыграть сможешь?

– А что её играть. Мы и так все сумасшедшие.

Они легли спать, когда на детской площадке ещё раскачивались качели, и проснулись от звона стаканов возле магазина "Вино", от которого вздрагивала листва на деревьях.

Одиннадцатая

Сумасшедшая бабушка

Капе были даны строжайшие указания придерживаться роли.

– Думаешь, поверят? – с тревогой спрашивала хозяйка.

От волнения она даже забыла полить ромашки и накормить орла.

– Поверят, – уверенно сказала Вика. – С твоими способностями сыграть такую роль раз плюнуть, захвати двуглавого.

– Зачем?

–Для большей убедительности.

На остановке такси Капа сделала несколько реверансов и ручек. От ручек у толпы вспухли губы. Скорбная речь Вики растрогала толпу и помогла без очереди загрузиться свихнувшуюся бабушку в такси, чтобы отвезти её в больницу.

– Куда? – спросил лобастый таксист.

Бывшая артистка показала двуглавого.

– Покорми птицу, – сурово сказала она.

Спина водителя была, как днище телеги. Вика отодвинулась в угол.

– А какой корм ей нужен?

– Бабки, – ответила хозяйка.

Она показала, что орёл может взлететь и клюнуть. Таксист оказался волшебником. Он знал кратчайший путь к нужному месту.

– Дай бабок хоть на жратву, – сказал он Вике, когда бывшая артистка вышла. – Я все свои скормил этой падле.

Падлой был орёл.

Институт находился за железной оградой. Его создатель любил дорогой камень. Он «одел» здание в мрамор и возвысил над домами, как айсберг над льдинами.

Возле бюро пропусков: деревянная будочка с запылённым окошком, полосатый шлагбаум Вика потрясла дрыхнувшего вахтера на войлочном стуле, с которого он полвека взирал на свет божий. Институтский страж отреагировал гигантским зевком.

– Пропуск.

– Бабуля, – шепнула Ляптя. – Твой выход.

Капа сделала реверанс.

– Ты чё кланяешься, старуха? – удивился вахтёр. – Здороваться хочешь, так давай здороваться.

Он выставил руку с лопатной ладонью. Хозяйка подставила свою под его губы. Страж удивлённо посмотрел на Вику.

– Чмокни, – подсказала она.

– Что чмокни?

– Ручку бабули. Она свихнувшаяся.

– Ты что? – гаркнул вахтер. – Какие ручки. Я на работе.

Вика толкнула оробевшую хозяйку.

– Дай звук.

– Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте, – что есть мочи заголосила, нет, не заголосила, а грянула хозяйка

Голос был настолько сильным, что сковырнул вахтёра со стула, он устоял бы, но «Нет повести печальнее.» уложил его на землю.

– Лежачего не бьют, – заорала Вика, увидев зависшую ногу Капы над бугристым лбом вахтёра с затравленными глазами. – Благодари меня, – добавила она, помогая подняться ошалевшему стражу, – если б не я, она добила бы тебя. Чмокни ручку, а то я её не удержу. Она же с ума сошла из – за того, что я провалила экзамен. Пусть ректор увидит, до чего преподаватели доводят бабушек поступающих. Врачи сказали, что нужно исправить оценку и тогда она придёт в нормальное состояние. Чмокни, а то сорвётся.

Вахтёр так и сделал. Не только чмокнул, но и облобызал до самого локотка.

– Это,– зашептал он, озираясь и подманивая Вику, – вы к ректору идёте. Я вас без пропуска пропущу, и сколько будете ходить, столько и без пропуска.

– Поняла, – ответила Вика. – Ты хочешь, чтобы бабушка спела ему печальную повесть, но это же покушение на государственного человека. А как же институт? Он же сиротой останется.

– Так он и так сирота, сволочь, беспризорник, – вахтёр со злости замутулил стул. – Секретарша ректора к рукам прибрала. Сволочь женская. Ректора на своё междометье поддела.

– Бесплатно бабушка петь не будет. Нужны солидные бабки.

– С зарплаты, – вахтёр застучал в грудь, – клянусь, всю зарплату отдам.

– Ладно, – добродушно согласилась Вика. – Навеем печаль и на ректора, и на секретаршу. Только о зарплате не забудь.

Покинув вахтёра, который остался в тревожном ожидании и с глазами, похожими на блуждающую звезду, они направились по дорожке к входу.

– Чисто сработала, молодец, – похвалила Вика хозяйку, – только замашки бандитские брось. Ты же ногой чуть не притопила беднягу.

– Это не бандитские замашки, – отбила Капа. – Это из спектакля «Укрощение строптивого»

Реверансы, ручки и комментарии взбудоражили институт. Уборщицы смотрели на провинциалку и Капу, как на звёздных пришельцев. У старших преподавателей с вулканическим треском стартовали сигареты и, запустив дымные хвосты, носились, как кометы, от которых прятались младшие преподаватели, опасаясь лобовых столкновений.

Возле двери в коже, от которой ещё исходило тепло живого существа, Вика и хозяйка почувствовали холодок.

В приёмной за столом, состоящим из одних ящичков, как банк матери, сидела хранительница ключей и печатей ректора в белой рубашке со стоячим воротником с загнутыми уголками и маниакальным взглядом.

– Ректор в министерстве, – прожурчала секретарша. – Сильно занят.

Приёмная оказалась мёртвой точкой, из которой Вика попыталась выйти на домашние координаты ректора. Домашние координаты хранились за семью печатями. Взломать печати не удалось.

– Ректор что, засекреченный? – возмутилась Вика.

Засекреченным ректор не был. Его знал вошедший почтальон: громадного роста мужчина с совиными глазами. Он положил пакет на стол секретарше и вздохнул над ним, как над умершим.

– Трудно, – сказал он и добавил: – Трудно носить почту.

– Ноги болят, дяденька, – посочувствовала Вика.

–Да, – ответил дяденька. – Всё ношу и ношу, а ректор всё читает и читает, – рассвирепел он. – И когда же он кончит читать?

– У вас очень благородна работа, – святая провинциальная простота, – если не будет почтальонов, кто же письма и пакеты станет разносить. Что ж Вы так сердитесь. Лучше назвали бы мне домашний адрес.

– Чей? – вздрогнул мужчина.

– Ректора.

– А, ректора, – счастливо вздохнул он. – Не знаю.

Квартирантка и хозяйка вновь оказались в мёртвой точке.

– А ну дай звук, – шепнула Вика и ковырнула рукой Капу.

– Какая прекрасная ария, – растрогалась секретарша, выслушав дребезжащий голос хозяйки. – Только малость скрипит.

– Слышала, – возмущённо зашептала Вика. – Врежь на всю катушку, Дави её до пупка.

– Не могу, – отшептала Капа. – Я весь голос на вахтёра истратила. Сама пробуй.

– Да, – сказала секретарша. – Спойте вдвоём. Чудо ария. Жаль,

что нет Отелло. Он в министерстве.

– Кто такой, – бросила Ляптя.

– Ректор Отелло Отеллович.

– А ты Дездемона.

– Да. А Вас это не устраивает.

– Ещё, как устраивает. Вынь орла, – приказала она хозяйке.

Была надежда. Двуглавый оправдал надежду. При виде секретарши он тотчас попытался распластаться на ней.

– Уберите сексуального маньяка, – прожурчала секретарша.

Маньяк тотчас просигнализировал точные координаты ректора: сто метров от двери в кабинете за пакетом почтальона.

– Пошли домой, Капа – бросила Вика. – Пересдача будет блестящей. Пират на всю жизнь запомнит.

Двенадцатая

Легендарный человек и дог

Пересдача действительно оказалась блестящей. Вика взяла орла. Двуглавый дружески реагировал только на августейшее отношение к своей особе, флибустьер – преподаватель особой считал себя. Двуглавого – стервятником.

– Кем? – прошептал орёл.

День был как новая копейка. За пазухой от битвы с пиратом отдыхал двуглавый. Он так посапывал, что кофта Вики билась, как паруса во время шторма. Мужчины пытались остановить шторм. Вика будила орла.

– А с птичкой не хотите? – спрашивала она.

Возле входа в метро сидел человек из легенды с просторным лбом, обсыпанным свежими шрамами. Левый бок его был продырявлен английским штыком родного брата, носившего французский френч и заатлантические ботинки на толстой подошве. Под рёбрами сидели сто грамм прусской стали, доставшие его в эпоху двуглавого. Правую ногу армейский хирург отхватил после знаменитой встречи на Эльбе. Способ существования легендарного человека был прост.

Он поднимал протез, словно шлагбаум, и опускал «шлагбаум», когда в картуз падали бабки.

– Протез настоящий? – спросила Вика.

Администратор медвытрезвителя мог подтвердить собственным горбом, что протез настоящий.

– А рангом повыше? Могут подтвердить?

– Могут, только по моему горбу.

– Сколько бабок зарабатываешь?

Бабок хватало, чтобы чинить протез.

– Так, – констатировала Вика. – Я тебе помогу.

– Чем?

В городе мыслили только образами бабок.

– Бабки, бабки, – бросила Вика. – Главное идея.

От плевка легендарного человека над городом вспыхнула радуга.

– Круто, – сказала Вика.

И предложила идею. Город нуждался в таком плевке, после которого на его месте осталась бы воронка, как после атомного взрыва.

– Уже хлебнула? – спросил человек из легенды. – Не мешай бизнесу, а то места лишат.

Протез заработал, словно маятник. Ляптя нацелилась на мужчину, от которого несло таким сильным запахом, словно в него закачали цистерну французских духов. Впереди мужчины шёл знакомый пятнистый дог. Он разгребал лапами толпу, оставляя за собой вакуумное пространство.

– Начинается, – вздохнул человек из легенды.

Дог остановился возле картуза, запустил в него лапу и тускло посмотрел на хозяина.

– Дай ему лапку, – сказал тот.

Дог поднял заднюю лапу.

– Ты что ему это разрешаешь? – возмутилась Вика.

– Туалеты у нас сейчас платные, – объяснил хозяин дога. – Бабок у него нет. А пис – пис хочется.

– Так, – констатировала Вика. – Я и ему, и тебе дам бабок на пис-пис, если отгадаешь, что у меня за пазухой.

Толпа, отхлынувшая от дога, прибилась к Вике. Она вновь стояла в центре. Только без вспышек, щёлканья блестящих затворов и была тёлкой, у которой за пазухой находились сиськи.

– Получай долю, – отстегнула Вика.

– Почему только он должен отгадывать? – рявкнула толпа.

– А ну, тявкни, – сказал хозяин дога.

Дог тявкнул. На вокзале погасли величественные неоновые буквы. Вика вытащила орла.

– А это кто? Отгадаешь – ещё получишь.

– Что ты, зараза, только ему загадки загадываешь, – заголосили с обидой.

На вокзале вспыхнули неоновые буквы.

– У него мочевой пузырь больше, – бросила Вика. – Кто?

– Эта, ну, как её? – Дог тоже поскрёб лапой в затылке. – Да что ж ты, тварь, не знаешь?

От удара под брюхо дог заработал лапами в воздухе, как на батуте.

– Во. Вспомнил. Копилка.

– Кто? – прошептал орёл.

Тринадцатая

Дорога

До сих пор автор шёл с Викой одной дорогой, а сейчас разойдутся дороги, а потом сомкнуться. Не суди читатель строго. Автору отдохнуть хочется. Не легко с провинциалкой, хотя он и сам провинциал, в одну ногу шагать. Она кажется вымыслом, а на деле реальность в душе его.

Дорога, дорога! Ты единственное спасение и надежда для меня, когда в душу накатывается грусть, перемешанная с тоской, когда я чувствую, что задыхаюсь среди людей, и мне хочется вырваться на машине в неизвестность.

Колёса наматывают вёрсты с бешеной скоростью. По сторонам мелькают посадки, подлески, бескрайняя степь с полыхающим над ней солнцем, проскакивают мимо деревни, кладбища, городишки, церквушки с позолоченными колоколами, одинокие могилки с деревянными крестами, почти такие же, как и были на Руси, переходящие из века в век. А дорога всё вьётся и вьётся, и уводит в бесконечную даль.

О чём мечтал, то не сбылось.

О чём не думал, то случилось.

Как хороша ты, прекрасна и пьянящая в яркий солнечный день. Блестишь, словно отполированное зеркало. Не раз ты уводила меня в густые, рослые, тенистые леса, где я, останавливаясь, находил тропинки, протоптанные охотниками за грибами. Я выходил из машины и шёл по этим тропинкам: прямым и петляющим с чувством ожидания и мечты увидеть что – то необыкновенное, неземное, но напрасны были мои мечты, они обрушивались из – за захлестнувшей меня обыденной жизни. Чаще всего я не выбирал тропинки, а шёл напрямик, продираясь сквозь мелкорослые кусты, колючие заросли, ощущая себя иногда одиноким и забытым, иногда свободным, и тогда в порыве свободы и восторга я, заложив два пальца в рот, издавал пронзительный, мальчишеский свист, который срывал с деревьев птиц. Порой я скатывался в крутой овраг, родниковую балку или натыкался на небольшие лесные озерца, речушки, но не манили они меня, и я недолго бродил в незнакомом месте и снова возвращался назад. И ты опять расстилалась передо мной сверкающим, отливающим солнечным светом, полотном.

Ты становилась жестокой и опасной, и не щадила меня, когда попадала в темень, когда покрывалась густым туманом, когда начинал хлестать ливневый дождь, когда леденела, и мне думалось, что ты заберёшь меня к себе и страх наваливался на меня, но проходило время, и ты, вырвавшись из непогоды, снова открывалась передо мной своей свежестью, чистотой. Нет у тебя ни начала, ни конца. Как много у тебя таинственного, непознанного и скрытого. Ты, словно время, бежишь без устали по земле.

Попадались попутчики молодые, постаревшие, и в их глазах, как казалось мне, я видел туже страсть и любовь к дороге. Мчаться мимо суетной жизни, наполненной и радостями, и горестями, не останавливаться, и пусть Судьба решит, где сделать последнюю остановку.

Вторая часть

Четырнадцатая

В поисках бизнеса

Гром грянул в день стипендии. Вика оказалась обладательницей колоссального состояния.

Возле окошка "Касса", похожей на скворечник, в котором сидела полнощёкая тётка с мышиными, юрко бегающими серыми глазками, похожая на привокзальную буфетчицу, приземлившую провинциалку раздирающим карканьем: жратву зарабатывают гигантским трудом, она оказалась первой, протаранив толпу студентов с голодающими взглядами. Однокурсники не протестовали, так как среди них не было ни одного, который не испытал бы бойцовских качеств провинциалки. Вика первая запустила руку в окошко. Последней сняла точный счёт с бабок.

– Может, за пять лет вперёд? – бросила она в окошко. – Сразу все?

– Все дают, когда в гроб кладут, – грянули из окошка, словно из окопа.

– А за день до гроба нельзя?

– Можно вот с этим.

Фигура в окошке сильно не понравилась Вике Она была трёхпалой с бритвенными чёрными ногтями. Провинциалка хотела дать достойный отпор такой же фигурой, но в «скворечнике» сидела телепатка. Окошко быстро захлопнулось.

– В следующий раз поквитаемся, – бодро бросила Вика. – Я тебе мышку подарю под цвет твоих глаз.

На улице стремительно разворачивалась новая эпоха. Вика почувствовала её, когда колоссальное состояние осело в десяти сосисках.

– Да это на раз клюнуть, – возмутилась Вика.

Она понадеялась на добавку, но услышала, что быть сейчас прожорливой не модно, что голодание сильно укрепляет пошатнувшееся здоровье, украшает женщину, делает её мисс Вселенной, что знаменитый индейский йог Сальмадули всю жизнь питается одним светом и проповедует катарсис, как самое эффективное средство для очищения души от брюха.

– Это, как?

– Очистить брюхо до пустоты, чтоб оно не мешало работать душе.

– С пустым брюхом подохнуть можно.

– Зато с чистой душой.

Лекция была такой длиной и аппетитной, что Вика зажевала её сырой сосиской и словами.

– Плевать я хотела на катарсис.

– Тогда занимайся бизнесом, – бросила продавщица с крысиными глазами.

Она показала Вике свои лакированные, остроносые на игольчатых каблуках туфли, которые были зашнурованы мелкими охотничьими сосисками.

В спартанской комнате, Вика застала бывшую актрису спящей под ковром с ромашками. Двуглавый открыл клювы. Вместо бабок в клювы влетели сосиски.

– Ты что? – прошептал орёл.

– А то, – отрезала Ляптя. – Одна дрыхнет под ромашками. Другому бабки гони. Бизнесом надо заниматься.

– И каким бизнесом мы будем заниматься? – просипела Капа.

И скрылась под ковром, как черепаха под панцирем.

– С тобой понятно, – сказала Вика и посмотрела на двуглавого. – А с тобой?

Сосиска врезалась квартирантке в лоб.

– Крутые, – ответила Вика. – Посмотрю на вас через месяц.

Через месяц орёл чуть не оказался жертвой истощения.

– Что? – спросила Вика. – Сейчас и сосиска пригодилась бы.

Бывшая артистка молчала. Она укрывалась не ковром с ромашками, а ста томами монументальной энциклопедии историка "Как зарабатывать бабки". Она споткнулась на последнем томе. Историк – флибустьер утверждал, что продолжение следует искать в первом.

– Так, каким бизнесом будем заниматься, – отощавшим голосом проскрипела Капа. – Реверансами и ручками?

– Я решу, – ответила Вика.

Вначале она погрузилась в монументальную энциклопедию историка, споткнулась, как и бывшая артистка, на последнем томе и окунулась в уличный мир бизнеса. Она постигала его основы с упорством хищника, преследующего свою жертву,

Месяц Вика обследовала город.

На месте человека из легенды остались щепки от протеза. Щепками торговала разбитная цыганская особа с обворожительным голосом и зазывными словами. Она выдавала щепки за русские зубочистки.

Возле метро Вика встретила пятнистого. Дог заложил в ломбард хозяина и при виде провинциалки сказал: "Здрасьте".

– Научился говорить? – удивилась Вика.

Дог поскрёб лапой в затылке.

– Надо ещё научиться думать, – ответил он.

Дальнейшие смотрины показали: человек, живший в особняке на балконе, исчез в недрах небытия, прихватив раскладушку сторожа.

– Паскуда, – пожаловался бывший хозяин раскладушки. – На два бакса нагрел. Я даже к Фемиде обращался.

Фемида оказалась ещё большей паскудой. Она содрала даже армейские галифе.

Провинциалка побывала в студенческом общежитии возле озера. В его водах отражались одни железные кровати. Бывший комендант был без дымчатых очков.

– А где полотенца и одеяла? – спросила Вика.

Администратор занимался бизнесом с молью, которая и сожрала вафельные полотенца и байковые одеяла.

Провинциалка заглянула и в гостиницу, похожую на планету средней космической величины, от которой исходило голубое сияние. Иностранцы, увидев её, взяли в кольцо и крепко навешали.

– Но за что? – вскипела Вика.

Иностранцы объяснили. Главный мафиози администратор и его подручный швейцар обобрали их до нитки и исчезли, а молодой следователь даже не ударил палец об палец.

– Так я же не следователь, – надрывалась Вика. – Я артистка.

Из гостиницы провинциалка выметнулась на сверхскоростных парах и крепко побитая, что случилось первый раз в жизни, и с отчаянной злобой найти администратора и швейцара, чтобы продолжить съёмки фильма «Удар торнадо».

От осмотра бывших достопримечательностей Ляптя отказалась на вокзале. Человек с гор покупал на задворках магазина, администратором которого был грузчик с разорванной ноздрей, затычки от пивных бочек и продавал их, выдавая за зенитные снаряды, человеку, который только спускался с гор.

Поиски бывшей лифтёрши с долей в полторы тысячи баксов оказались безрезультативными. Она нашла только корзинку с загнивающими морскими водорослями. Охранник всё также висел на воротах.

– Сними меня, – заорал он. – Я боюсь высоты.

– Я тебе уже говорила. Не бойся высоты, – отрезала Вика. – Бойся удара об землю.

Пятнадцатая

Страдания

На почте: серое одноэтажное здание с окнами, забранными в поржавевшие решётки и стенами, обклеенными домашней – уличной рекламой, студентка отбила телеграмму о помощи в родные пенаты. Родные отогнали слезливого бумажного гонца "в матушку".

– Так и у меня, – вздохнула телеграфистка с заплаканными глазами, от которых не отлипал синенький платочек и со шмыгающим, опухшим красным носом. – От жизни спасаюсь только сериалами.

– Чем? – спросила Вика.

– Да ты что? – Удивление телеграфистки разбежалось до ушей. – Не русская? – Она промокнула глаза, порылась в куче наваленных мешков, посылок и вытащила двадцать томов сериала.

Обложки были в красно-кровавых красках. Вика отколупнула краску на первом томе и наткнулась на картинку женщины со смуглым лицом, за спиной которой стоял огромный мужик с тонкими чёрными усиками и выколотыми глазами, держа в руке поднятый хлыст.

– Подлец, – проскрежетала телеграфистка, – я ещё доберусь до тебя. – Она погладила лицо женщины. – Ох и страдает она, – хранительница почты шумно вздохнула и плачевно покачала головой. – Мучается.

– По её роже не видно, – перебила Вика.

Она перелистала сериал. Женщина действительно мучилась. Только под рукой автора.

– Ох и страдает, – повторила телеграфистка, брызнув слезами.

Она зацепила такую длинную фразу о страдании и тащила её до тех пор, пока не запахло потом. Сюжет был так закручен, что закрутил и её до отчаянного шага.

– Шлёпнуть мучителя? – спросила Вика.

Телеграфистка была готова шлёпнуть скотину- автора.

– За то, что женщину замучил?

Скотина- автор замучил любительницу сериала. Он отказался писать двадцать первый том.

– Наверное, мало бабок платят, – сказала Вика.

– Да я за двадцать первый том телеграфную станцию продам, – отрезала телеграфистка. – И хрен кто меня остановит.

– Так, – констатировала Вика. – Есть идея. Я напишу двадцать первый.

– Ты – писательница?

– Да, – небрежно бросила Вика. – Написала сто томов «Как зарабатывать бабки».

– Плевать мне на сто томов и бабки. Пиши двадцать первый. Только страданий, страданий побольше, – сказала телеграфистка, прорвавшись оглушительным рыданием.

– Что ты рыдаешь? Страдания ещё не написаны.

– Да ты что? – вскипела телеграфистка и повторила, – не русская, что ли. Я без страданий жить не могу. – Она ухватила Вику за кофту и затрясла. – Понимаешь. Не могу. Станцию продам.

– Так тебя же за продажу в тюрьму посадят. Там страданий по самую макушку.

– В тюрьму не хочу, – твёрдо отчеканила телеграфистка. – Там страдания не те.

Вика попыталась отцепиться, да куда там. Телеграфистка билась головой об её грудь и трясла, словно бубен.

Из почты Вика вышла выпотрошенная и пропитанная потом и слезами с головы до пят.

– Ну и ну, – облегчено выдохнула она. – Такая и закопать может и не только станцию продать

Дорогой она зашла в аптеку и купила снотворного.

Хозяйка и орёл при её появлении тревожно проимпульсировали, что через неделю могут быть похороны.

– Спать, – приказала Вика.

Она затарила в чайник пригоршню седуксена. Хозяйка и орёл свалились после первого глотка.

Шестнадцатая

Двадцать первый

Вика оказалась отличным компилятором. Она лопатила сериал, подбирала нужные места, вырезала, клеила, добавляла своё, перепечатывала на машинке.

– Шедевр, – говорила она. – А что для него нужно? Всего лишь ножницы, клей и машинка.

Месяц бывшая актриса и орёл спали в обнимку. Вика погружалась в двадцать первый.

В полдень следующего месяца провинциалка разбудила хозяйку и двуглавого. Они тревожно уставились на неё. Студентка была похожа на чернильную кляксу.

– Капец, – прошептал орёл.

– Сбрей бороду, – сказала Вика, – а то не узнают.

Она загрузила рюкзак с рукописью двадцать первого на спину. Хозяйка почувствовала себя совсем худо.

– Милостыню пойдём просить? Я нищенку играть не стану, – взвилась Капа.

– А её и играть не надо. Ты и так нищенка, – бросила Вика и смягчила, – как и я. Бери орла и показывай ему эпоху бизнеса.

От эпохи бизнеса орёл совсем пал духом.

– Какая же дубина до этого довела? – шептал он.

Вика эту дубину ещё не знала. Она тащила рюкзак, похожий на горб.

По дороге к телеграфной станции Вика завернула в институт.

Историк – флибустьер при появлении Вики закрыл лоб, который был пропахан клювом. Отметину орла он выдавал за трещину от титанического труда над монументальной энциклопедией "Как заработать бабки?". Историк был живой историей и в исторической одежде. Эпоха бизнеса, вынырнув из – за бугорного горизонта, содрала с профессора всё, что можно было содрать, оставив прикрытой только мужскую силу, торчавшую, как кухонная скалка.

– Как чувствует себя особа? – спросил он. – Не скучает?

– Скучает, – ответила Вика.

Орёл хотел развеять скуку с историком и ректором. Историк попытался улизнуть, сославшись на свой вид, в котором было неудобно появляться перед особой.

– Вид, как вид, – сказала Вика. – Для будущих археологов находка.

Кавалькада во главе с Викой двинулась по лестнице. По её бокам стояли статуи в мундирах с крестами на груди, лентами… Они вернулись из прошлого. Историк тайком орудовал «скалкой» у подножия статуй. Они сырели, мёрзли, но возвращаться в прошлое не хотели.

Эпоха бизнеса обрушила свою лапу и на высшую сферу образования. В мраморном гиганте зияли дыры. Дорогой камень исчезал в неизвестном направлении. Лапа бизнеса прошлась и по обладателям будущих дипломов. Студенты были похожи на привидения. Достала младших и старших преподавателей, превратив их в пыль привидений. Не смягчила свой удар даже на вахтере. Он продал свой войлочный стул.

– Это кто же, мать твою? – шептал орёл, тревожно импульсируя по обитателям института. – Дети той же дубины?

– Завяжи ему глаза, – сказала Вика хозяйке, – а то в истерику ударится.

В институте все ещё была видна работа орла после битвы с историком. Её волна докатилась и в приёмную. Хранительницы ключей и печатей ректора не было. Её место оккупировала ярко накрашенная грудастая девица в рыжем косматом парике.

– Вы к кому, – взвизгнула она.

Вика не ответила и взяла дверь на себя. Орёл тревожно проимпульсировал – за дверью чужой. Провинциалка вошла ураганом и наткнулась на раскладушку. На ней спал незнакомый человек.

Над раскладушкой висела карта. На ней шла битва. В сердца городов впивались флажки. Они падали, когда спавший выдавал храп. Флажков под раскладушкой становилось все больше, а городов на карте все меньше.

– Так, – констатировала Вика. – Новый ректор.

–Новый, – девица презрительно разъехалась в улыбке, посмотрев на кавалькаду. – Пришли – спит. Пытались разбудить – не получается. А прежний ушёл на пенсию. Улетел, – она замахала руками, как крыльями.

Орёл снова проимпульсировал: девица врёт. Администратора подставили почтальоны. Они перестали носить почту.

– А зачем мы сюда ходили, – спросила хозяйка, когда они вышли за опустевшую будочку, возле которой валялся сломанный полосатый шлагбаум.

– Из – за почтальонов, – ответила Вика. – Почтальоны перестали носить почту.

Они прошло по скверику возле липового проспекта, по которому с вулканическим рёвом, разгоняя легковушки, промчался лимузинный кортеж.

– А дальше куда? – спросила хозяйка.

Провинциалка поискала глазами почту. Лапа бизнеса достала и её. Почту слизало, словно ураганом. На её месте высилась груда камней.

Недалеко стоял чёрный отлакированный «Джип». Рядом, опираясь на открытую дверку, высокий бритоголовый мужик в малиновом пиджаке с заплывшими свиными глазками. Он с наслаждением покуривал «Мальборо», выпуская сизые дымные кольца, в перерывах между затяжками глотал коньяк «Наполеон» и приказным тоном покрикивал на рабочих, разбиравших завалы.

– Что случилось, – подойдя, спросила Вика. – Где почта?

– Ничего личного. Бизнес.

– А где телеграфистка?

–Да кто ж её знает, – он тускло посмотрел на провинциалку. – Может тут, – он выплюнул сигарету на камни, – а может там…

Солнце уходило в закат, бросая прощальные лучи на громадный каменный город.

– Купи сериал, – сказала Вика и развязала рюкзак.

– На хрена он мне нужен. У меня своих сериалов хватает. Вчера детский сад, сегодня почту, а завтра. – Он махнул рукой.

–Понятно, – сказала Вика, – дорогу для бизнеса расчищаешь.

Семнадцатая

Скандалы

Вечером в спартанской комнате разгорелся скандал.

К дому, где жила Капа, с раздирающим воем подскочила скорая. Взвизгнув тормозами, от визга листва на деревьях залихорадилась, она так стопорнулась, что из – под колёс рванули облака дыма. Из неё с громогласным, угрожающим матом вывалился дюжий санитар с моржовыми усами, в белом халате с закаченными по локоть рукавами. За ним выскочила женщина – врач с бесстрастным, словно умершим лицом и с фонендоскопом на дряблой шее. Последней выметнулась медсестра с выпученными замшелыми глазами и паутинными бровями. В левой руке она держала скатанную смирительную рубашку, в правой – чёрный чемоданчик.

– Рыба, – заскочив в квартиру, заорал санитар и зарыскал полыхающим взглядом по комнате. – Тьфу, зараза. – Он с такой силой сплюнул, что разлетевшиеся брызги попали на ромашки, которые даже закачались, словно от налетевшего ветра. – Я в домино играл, – продолжал орать он, – а меня от дела оторвали. Кто с ума сходит? Где буйная? – В глазах заметался охотничий блеск. – Мы её сейчас быстро в смирительную затолкаем. Раз, два. И вся арифметика.

Его взгляд напоролся на струхнувшую хозяйку, которая метнулась, как молния под ковёр, а потом воткнулся в Вику.

– Ты что ли свихнулась?

–А ещё санитар, – язвительно отшвартовала Вика. – Разве буйный скажет, что он свихнулся. Вали к своей рыбе.

– Так какого хрена звонили, – взвыл он. – Я же на бабки играл. На кону бутыль была.

Действительно, какого хрена?

А случилось следующие.

Капа, когда Вика варила своё колоссальное состояние, уменьшившееся на одну сосиску, вытащила из рюкзака двадцать первый и быстренько прочитала.

Потрясение бывшей артистки было сверхъестественным. Она была в бешенстве. Ещё бы. Квартирантка такого наваляла в рукописи, что у хозяйки чуть не начались галлюцинации. В страдающей героине Капа узнала себя. Они трижды в скоростном темпе перечитала двадцать первый и даже несколько раз подходила к зеркалу. Ошибки не было. Точно она, но в каком образе? Уточнять, кто приложил к этому безобразию руку, Капа не стала. Конечно, пронырливая квартирантка.

– Ты зачем меня воткнула, – впаяла Капа, когда Вика вошла с дымящимися сосисками. – Ты сделала меня страдающей нищенкой. Других не нашлось. Через одного.

Автор полностью согласен с Капой и также возмущён, как и она. Распоясавшаяся провинциалка, возомнившая себя чёрт знает кем. Писательницей сериалов. А, может быть, автор и Капа поспешили с такой характеристикой. Посмотрим, что Вика скажет в ответ.

– Я тебя великой сделала, возвысила над Клеопатрой, она тебе в подмётки не годится – с напором отбрила Вика. – Книга будет напечатана миллионными тиражами. Это же гениальная реклама. Журналисты, фоторепортёры, телевидение. Все попрут к тебе. – высаживала Вика, всё выше и выше поднимая планку, а заодно и Капу выливая такие бурные потоки слов, что у хозяйки не только закружилась голова. Как показалось Капе, она стала даже больше в размере.

– Так героиня заграничная, не нашенская, а я русская, – вздрючилась Капа. – Ты вклеила меня в какую – то страну Барбария, Барбария, чудесная Барбария, волшебная Барбария, – завелась хозяйка, – а я там ни разу не была, не знаю, где находится.

– Где, где. Географию нужно читать. Недалеко от джунглей. А джунгли все знают. Там темно и ни хрена не видно. Так что тебе только и отвечать: ах, какие прекрасные в Барбарии джунгли. Ах, какие… Утихомирься.

– Да как же утихомириться. Меня начнут расспрашивать, а что мне отвечать? Твой ответ мне не нравится.

– Ну, если мой не нравится, то отвечай так, как отвечал Саша Калягин в фильма «Здравствуйте, я ваша тётя!». Просмотри ещё раз этот фильмы и выучи его на зубок. Впрочем, и отвечать не нужно будет. Ты онемела от нищеты, – застолбила Вика. – Может добавить ещё и оглохла?

– А как же общаться?

– Через племянницу.

– А она кто?

– Я. Видишь, сколько беру на себя. Орла будем выдавать за мутированного попугая. Это же классный ход.

– А где мы моего мучителя Хуано найдём?

– А зачем его искать. Ты же убила его из – за благородных побуждений. Восстановила справедливость. Отомстила за то, что он подлюга издевался на тобой.

– Совсем чокнулась. Справедливость. Сейчас за справедливость и сажают.

– Добавишь к своим ролям ещё роль арестантки. Многоликая Капа. Сама говорила, – поддела Вика. – Невинная жертва. Сочувствия, соболезнования, бабки. Фильм снимут, – неслась Вика. – Я уже и режиссёра наметила.

– Кто?

– Я.

– А где бабки возьмёшь?

– Совсем мозги обесточила. Гонорары от тома получу.

– И сколько мне бабок?

– Вот это деловой разговор. Ну, – начала медленно Вика, – если исходить из того, что я креативный руководитель, то тебе…

– Ты креативный руководитель, потому что живёшь в моей квартире. На улице ты была бы креативной бомжихой.

– Правильно, но я плачу тебе за угол. Сними с меня налоговую нагрузку и тебе будет десять процентов, – рубанула Вика. – Снимешь?

– Нет.

– Почему?

– А потому.

– Что значит потому.

– А то и значит.

– Разве так торгуются? Ты доводы давай. Наседай так, чтоб с меня пар шёл.

– Я артистка, а не торговка.

–Да артисты похлеще торговцев. Ты чем за роли расплачивалась?

– Не твоё собачье дело, – отчеканила Капа.

– Мне стыдно, что я живу с такой артисткой, как ты, которая чуть ли не матом ругается.

– Тогда выметайся.

– Вижу я, что благородные роли ты не играла. Ладно. Пятнадцать.

– Ишь куда хватила.

– А что больше? По-моему, никак нельзя. У тебя доход от продажи ромашек солиднее, чем моя стипендия.

– Роли играю я, а не ты. Сто процентов.

– Ты что свихнулась? – взъерошилась Вика. – Сто процентов. Я же том написала, а ты дрыхнула с орлом, за племянницу выдавать себя стану, но я человек покладистый. Учитывая твою старость, пятьдесят на пятьдесят.

– А кто чай мой пьёт? Тебе тридцать.

– Что ты за чай ухватилась. Я кормлю вас, пою, порядок навожу.

– Поишь, кормишь, порядок наводишь. Ничего бы ты этого не делала, если бы водопровода, плитки и квартиры не было. В сыромятку бы жили и обезвоживались бы. Ты думаешь арию «нет повести печальнее…» легко петь.

– Да что её петь.

– А ты попробуй. Вмиг заметут в психиатричку.

– Не имеют права. Свобода.

– За свободу сейчас за решётку и прячут. А реверансы.

– Да что реверансы.

–А ничего. Пинка получишь.

– Это ещё смотреть нужно. Кто, кого.

–А ручки. Подставь кому – нибудь вмиг под локоть отхватит.

– Я другую артистку найду.

– Где ты её найдёшь. Они за бугор умотали.

Торг продолжался до тех пор, пока хозяйка не свалилась в обморок из – за пошатнувшихся нервов. Вика вызвала скорую. После её отъезда сошлись на равных.

– Когда будешь продавать свой том, – спросила хозяйка.

– Завтра.

– Кто покупатель?

– Имеется один.

Вечер прошёл за чаем и с оттопыренными мизинцами. В деловой обстановке. Обсуждался будущий фильм с детальной проработкой сцен. Капа даже предложила потренироваться: на убийстве Хуана, которого должна была сыграть Вика.

– Ты играла убийцу? – спросила квартирантка.

– А как же. Хроноса, пожирателя своих детей. Жалко мне её.

– Что значит её, – насторожилась Вика. – У него было же много детей.

– Ну, что ты придираешься. Оговорилась.

– А попроще можно.

– Конечно.

–Тогда играем. Только смотри. Мы же репетируем. Не запутайся. Это же понарошку. Я на всякий случай уберу посуду со стола.

Замечания квартирантки, не сумевшей распознать подвох хозяйки, были учтены, но потом, когда провинциалка очнулась от льющейся холодной воды, Капа сказала, что в голове замкнулось.

– А чем ты меня свистнула?

– Да я и сама не помню. Что – то тяжёлое само вскочило мне в руку. Я пыталась выбросить, а оно потянулось к твоей челюсти. Я и хряснула Хуана. Ты и завалилась. Да так ловко, что об угол стола тряхнулась.

Восемнадцатая

Книжный бизнесмен

Пробный шар, запущенный Викой, попал в книжного бизнесмена в подвале.

Возле подвала шатались бритоголовые молодцы. Они были выращены эпохой бизнеса.

– Бабки, – потребовали они.

Подвал, двор… были их вотчиной. Орёл дрыхнул с хозяйкой. Помощи ждать было не от кого.

– Издам книгу и заплачу.

– Ну, смотри!

Смотрины показали: тягаться с молодцами было под силу только двуглавому. Рюкзак был прощупан до нитки. Молодцы повелю Вику по лабиринтам.

– Какие бабки у вас получает автор? – спросила она.

Молодцы не знали человека с фамилией "Автор".

– Это не фамилия! – бросила Вика.

Ответ оказался под ударом.

– Поменьше гавкай!

Книжный бизнесмен работал на конвейере. Он загружал книги на ленту. Лента выплёвывала их через окно прямо на лотки, которые штурмовали покупатели, расхватывая красочные книги, пришедшие на смену затянутым в строгие серые «мундиры». Книжный бизнес вырывался из государственной опеки и цензуры.

Бизнесмен отращивал бороду, которая после разговора с Викой выросла на сто сантиметров, и брил брови.

Диалог должен был оказаться коротким. На каждой секунде простоя конвейера бизнесмен терял десять тысяч бабок.

– Первое правило книжного бизнеса, – бросил он. – Книгу нужно уметь затаривать. Что в ней написано не важно. Глаз покупателя сначала захватывает обложку, Покупатель вытряхивает бабки, забирает, а потом читает. Доволен он или не доволен – его дело. Моё дело продать. Психология. Учись!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.