# В конце строки

Паула Гальего

Элена никогда не чувствовала страха, поднимаясь на большую высоту. На скалодроме, на крыше небоскреба, над любой пропастью она ощущает такую уверенность, которую не испытывает на земле. Сомнения, тревожность, неизбежность будущего – все это остается внизу… и неизменно одолевает снова и снова, стоит только девушке спуститься на землю.

Кто же ждет Элену там, высоко, в лучах солнца, среди историй, цветов и бабочек?

И сможет ли она здесь, внизу, решиться на бесконечное, бесцельное, полное любви и песен путешествие?

Paula Gallego

Ophelia y el sueño de cristal

* * *

Copyright © 2020 by Paula Gallego

All rights reserved

© 2023 by Ediciones Urano, S.A.U.

© Paula Gallego, 2020

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2023

* * *

> Крис и Мег, а также всем друзьям, которые стали мне укрытием и домом


## 1. Элена и Нико

Сентябрь


Мое первое воспоминание связано с высотой.

Никогда прежде я не лазала в одиночку. Мой отец стоял внизу с веревкой в руках, готовый меня удержать, стоит мне упасть. Я была спокойна и уверенна, и, если бы этот подъем зависел только от моего желания, я бы обязательно дошла до конца. Но не вышло.

В день моего первого самостоятельного подъема по стене случилось и мое первое падение.

Ничего страшного не произошло. Все свершилось само собой. Мои руки соскользнули, и я повисла. Прежде чем почувствовать рывок и зависнуть напротив стены, я опустилась всего на пару сантиметров. Посмотрела вниз на отца, он мне улыбался. Сказал: «Ноги на стену, и поехали заново». Я послушалась. Спустилась. Начала сначала.

Случившееся тогда не было чем-то особенным, но все же я очень хорошо помню тот момент, потому что именно тогда впервые в жизни поняла, что когда-нибудь умру.

Я много лазала; прошло много лет. Я падала, поднималась, взбиралась без веревки и ломала себе кости. Через все это нужно было пройти.

Но в тот поздний вечер силы, нужные для того, чтобы двигаться дальше, у меня закончились.

Я тяжело вздохнула, тихо выругалась и, прежде чем перехватиться и спуститься вниз, уперлась ногами в стену. Снизу мне улыбалась София. По ее лицу было видно, что она собирается съязвить.

– Ух ты, – присвистнула она. – Тебе прямо везет.

– Заткнись, – пробурчала я и приземлилась рядом с ней.

София вместе со мной не лазала. У нее был абонемент, потому что как-то раз я притащила ее на скалодром. Пару лет назад я так настойчиво уговаривала ее попробовать, что в конце концов она сдалась, но в итоге занималась в тренажерном зале, а меня оставила в зоне для скалолазания одну. Когда София лазала, то выбирала трассы белого цвета, иногда синие, это были самые легкие маршруты. Она редко пыталась лазать по зеленым и еще ни разу не попытала счастья на красных, не говоря уже ни о фиолетовых, ни о черных трассах, с которыми даже я не всегда справлялась.

После тренировки в зале София заходила сюда и ждала меня, чтобы вместе пойти домой.

Я подняла руку перед собой, посмотрела на свои неподвижные прямые пальцы и сжала их в кулак.

– Эй, все в порядке?

– Я сегодня какая-то неуклюжая. Не могу сконцентрироваться, – ответила я и помотала головой в попытке избавиться от тяжести. – Неважно. Как твоя тренировка?

– Я тоже не смогла потренироваться на полную, – ответила она и вздохнула. – Ну, Элена, спроси меня почему. Спроси, почему я так устала.

Я вскинула брови от удивления, но знала, что не смогу устоять.

– От чего же ты так устала, София?

– Сегодня, до того, как сюда прийти, я играла в теннис.

– В теннис? Серьезно? У тебя ведь даже ракетки нет.

– Ева мне одолжила. – Она улыбнулась, и на щеках у нее появились ямочки.

Когда София так улыбалась, то сразу молодела на несколько лет и превращалась в очаровательную девочку, которая не выглядела на свои двадцать: у нее блестели глаза, уголки губ немного дрожали.

– Ладно. Дальше можешь не продолжать.

– Мы играли в теннис. Ясно? Ева играла в теннис. – Я засмеялась. – На ней была юбка. Теннисная юбка.

– Обычно люди в такой одежде и играют.

София отцепилась от мата и откинулась назад. Ее тело коснулось пола, и от удара в воздух поднялось облачко белой пыли.

Казалось, она была окутана сахарной пудрой. Двадцатилетняя девушка в потрепанной толстовке и розовых леггинсах, окутанная сладким облачком.

Она чуть-чуть привстала, опершись на локти.

– Ты ей уже сказала? – поинтересовалась я.

Надо было бы встать, но нам так нравилось лежать там, напротив пустой стены с трассами для продвинутых, по которым я часто без проблем лазала. В тот день, однако, у меня возникли трудности с зеленой трассой.

– Я уже много чего ей сказала. Вообще-то за все то время, что мы знакомы, я, наверное, наговорила ей миллион всего.

– Миллион?

– Так, первое, что приходило в голову.

– Первое, что приходило в голову, – повторила я.

– Да.

Мы замолчали.

– София, – не унималась я. – Ева знает, что тебе нравится ее теннисная юбка?

– Нет, – ответила она. – Конечно, нет. Я даже не знаю, интересует ли ее мое… внимание, – добавила она.

– Ну да.

– Можешь присоединиться к нам завтра. Мы договорились встретиться выпить чего-нибудь «У Райли». Может, ты и сама ей скажешь… – Казалось, она вот-вот рассмеется.

– Но я-то эту юбку не видела.

София меня стукнула. И это было не в шутку. Я бы даже могла подумать, что это настоящий удар, но тут мы начали хохотать, потому что обе очень устали и потому что в душе нам обеим хотелось, чтобы София решилась и сказала что-то Еве.

Кое-кто прошел мимо нас, и мы замолчали.

В руках, испачканных магнезией, он нес бутылку воды. На нем была небрежно накинутая куртка, которая немного свешивалась с одного плеча.

Около полугода назад он появился на скалодроме, и я стала часто его встречать. Было очевидно, что, прежде чем прийти сюда, он уже занимался скалолазанием. Я это знала, потому что видела, с какой оскорбительной быстротой он лазает по трассам средней сложности, и видела, как он взбирается по трассам для продвинутых.

Он был высокий и сильный – немного шире и крупнее, чем ожидаешь от скалолаза, – стройный, жилистый…

Одной рукой он провел по своим темным волосам, а другую, в которой была бутылка, поднял в приветствии и улыбнулся.

Я кивнула, здороваясь.

Мы еще ни разу не говорили друг с другом, но пару недель назад обратили внимание на то, что часто здесь пересекаемся, и по привычке стали замечать друг друга.

– Я могу вас познакомить, – предложила между делом София. – Присоединяйся завтра к нам с Евой. Уверена, он тоже там будет.

– Ты с ним знакома не больше моего, – возразила я. – Ничего про него не знаешь.

– Знаю, что он любит лазать, не курит, много читает, и он друг Евы, а значит, не может быть плохим человеком. Я знаю достаточно, чтобы подойти к нему, поприветствовать и сказать тебе, как его зовут.

– Я знаю, как его зовут, – без тени смущения ответила я. – Нико.

– Конечно знаешь. Потому что это я тебе сказала.

Прежде чем встать, София драматично вздохнула. А потом протянула мне руку:

– Подумай насчет завтра, ладно? Будет здорово. Тебе же нравится «У Райли», может, даже познакомишься с кем-нибудь интересным. Тебе пойдет на пользу выйти в люди, сменить обстановку.

– Моя обстановка – это в буквальном смысле ты, София. Я больше ни с кем не общаюсь. Хочешь, чтобы мы перестали видеться?

– Если продолжишь в том же духе, я над этим подумаю. Я не настаиваю, – добавила она мягко и взяла меня за руку, пока мы шли к раздевалкам. – Но попытайся чуток расслабиться.

Я положила свою ладонь на ее и слегка сжала.

Кивнула и улыбнулась, хотя совершенно не понимала, как это – немного расслабиться.


Когда на следующий день зазвонил телефон, я поднялась с кровати с плохим предчувствием. Потянулась, чтобы взять с полки над кроватью мобильный, и на автомате чуть было не сбросила звонок.

– Да?

Я даже не успела посмотреть, кто звонил.

– Элена… – ответил на том конце слегка надтреснутый голос.

Я прокашлялась, пока мои глаза привыкали к уличному свету, проникавшему через окно.

– София?

– Произошел… Элена, только не злись.

Я начала нервничать.

– Что случилось?

– Элена, ты сильно разозлишься. – Она расплакалась.

– София, что произошло?

– Произошел… – захныкала она. – Это случилось не… Это случилось не по нашей вине. Не понимаю, откуда она появилась. Я не знаю как… Произошел несчастный случай.

Я тут же проснулась.

– С тобой все в порядке?

Я пыталась говорить спокойно. На самом же деле мне хотелось кричать.

София что-то пробормотала. Она не могла выдавить ни слова. Была очень пьяна.

– Просто скажи, где ты, хорошо? И я приеду. Скажи, где это случилось.

– Рядом у входа в «У Райли». – Она зашмыгала носом и снова зарыдала.

– Жди меня, – попросила я и положила трубку.

Я была так расстроена, что, едва успев вскочить на ноги, споткнулась; очень нелепо споткнулась, совершенно по-дурацки, не смогла устоять на ногах и в итоге шлепнулась на пол.

Когда я поняла, что произошло, в груди у меня защемило, но на раздумья не было времени. Я выругалась, поднялась и надела вчерашнюю одежду, висевшую на стуле рядом с письменным столом.

Так быстро я еще ни разу не собиралась. Даже в зеркало не посмотрелась. Накинула куртку на плечи, положила телефон в карман и нашла в прихожей ключи от машины Софии.

Значит, она не за рулем.

Наплевать. Мне было совершенно наплевать. Я спустилась по лестнице на улицу и дважды оказывалась не там, где нужно, пока наконец не вспомнила, где мы в последний раз оставили машину. Я подумала, что если этот кусок металлолома откажется заводиться, то я расплачусь прямо на месте.

На мое счастье, машина решила завестись с первого раза, и я обхватила руль слегка дрожащими руками. Закрыла на секунду глаза и глубоко вздохнула. Попыталась успокоиться, но безрезультатно. Едва не плача, я выехала с полным ощущением того, что все еще сплю и мне просто снится страшный сон.

Напротив «У Райли», как мне сказала София, их не было. Я прошла мимо, оставив позади доносившиеся из бара песни и вышибалу со скрещенными на груди руками, который кивнул мне в знак приветствия. Похоже, София была не в состоянии сложить два и два и объяснить, что они находились чуть подальше, вниз по улице, где заканчивалась пешеходная зона.

Прежде чем позвонить ей и узнать, где они, я решила испытать судьбу и всего минуту спустя услышала голоса. Кто-то кричал.

Я прибавила шагу, спрашивая себя, что мы будем делать, если София попала в аварию в нетрезвом состоянии. За рулем точно была она, ведь Ева не водила. Что они натворили? На какой машине ехали, если машина Софии была у меня, а у Евы машины и вовсе не было?

По мере того как я приближалась, голоса становились все громче посреди пустынной улицы, и я смогла различить голос Евы, которая что-то говорила сквозь слезы.

Что случалось с теми, кто садился за руль пьяным? У меня закружилась голова.

Завернув за угол, на улицу, которая шла перпендикулярно той, где находились бары, я увидела их. Они не находились ни на одной из полос движения; они были на островке в центре, на площадке, в зеленой точке посреди дороги, окруженной серыми зданиями.

Я прибавила шагу.

Разглядела сидевшую на тротуаре Еву. Казалось, будто она упала и так и осталась лежать, ноги у нее были согнуты под странным углом, а плечи дергались, поднимаясь и опускаясь при каждом всхлипе. София сидела на скамейке рядом с ней. А парень со скалодрома, друг Евы, кричал на них обеих. Он повышал голос, а когда замечал это, то пытался говорить тише, но безуспешно.

Нико.

Увидев меня, София всхлипнула и выкрикнула мое имя.

Я огляделась и перешла дорогу до центра площадки с парой засохших кустов, фонтаном вдалеке, скамейками и широкой дорожкой для прогулок. По периметру площадки машин не было.

Нико продолжал кричать. Казалось, Ева сдалась, ни на чем конкретно не фокусировала взгляд и просто плакала. А вот София смотрела. Она отвела взгляд от меня и сосредоточилась на Нико, который теперь кричал на нее и только на нее.

Какого черта.

– Эй! – воскликнула я возмущенно, пытаясь привлечь его внимание. – Ты что творишь?

Нико повернулся в мою сторону. По тому, как он на меня посмотрел, казалось, что до этого самого момента он был не в себе. Ему потребовалась пара секунд, чтобы понять, кто я и что здесь делаю. Потом он вновь закричал:

– Эти две сумасшедшие совсем слетели с катушек! Твоя подруга…

– Моя подруга что? – спросила я по инерции.

Он немного выпрямился, услышав мой тон.

София плакала, Ева плакала, но они, похоже, были целыми и невредимыми. Нико не стал бы на них кричать, будь они не в порядке, не так ли?

– Она не знает, когда нужно остановиться, – ответил он. – Эта идиотка…

– Это не София придумала! – вмешалась Ева.

Пошатываясь, она попыталась встать, но ей это не удалось.

– А ты, Ева, помолчи! – крикнул он.

– Эй! – запротестовала София.

Когда мы повернулись, чтобы взглянуть на нее, она снова заревела.

Господи боже…

Вдруг я увидела себя со стороны на этой площадке, с двумя плачущими навзрыд пьяными девушками и с одним очень сердитым парнем, и подумала, что это похоже на какой-то дурацкий спектакль, который завтра станет предметом обсуждения всех соседей в округе.

Нико продолжал спорить и кричать, а я уже и не пыталась понять, что именно он говорит. Но мне пришлось его перебить, потому что он орал на двух девушек, которые находились на грани срыва.

Я подошла и встала между ним и Евой.

– Оставь их в покое! – хлопнула я его по плечу.

Совсем легонечко, но это сработало, потому что Нико вдруг притих и посмотрел на меня.

– Зачем ты на них кричишь? Разве не видишь, что они напуганы? – спросила я. – Произошел несчастный случай. Такая реакция абсолютно нормальна.

Нико в удивлении приподнял брови. Они у него были красивые: длинные, изящные и темные, такого же цвета, как и волосы. Он еще сильнее выпрямился, упер руки в бока, всем своим видом излучая враждебность. Но я лишь продолжала разглядывать его красивые брови. Все остальное было выше моих сил.

– А почему произошел этот несчастный случай? – поинтересовался Нико. – Как этим двум дурочкам могло прийти в голову, что залезть в тележку из супермаркета и полететь на ней вниз по улице – это хорошая идея?

– Что?

Я ничего не понимала.

– Они стащили тележку.

– Они что?..

– Стащили тележку. Откуда, мне не сказали. Они не знают, видел ли их кто-то и поцарапали ли они какую-нибудь машину, пока летели.

Я посмотрела на Софию.

Она повернулась на скамейке и указала на что-то, что находилось за ней, между криво подстриженными кустами.

Нет. Они не были криво подстрижены.

У меня начала кружиться голова.

– Мне все равно, чья это была идея. Мне абсолютно все равно, кто конкретно решил украсть тележку и повести себя как две пьяные идиотки. Еще и в такой поздний час…

Я больше не слушала Нико.

Я сделала несколько шагов вперед по направлению к изуродованным кустам. За ними на земле лежала упавшая статуя. Кажется, особо важной для города она не была. Какую значимую статую поставили бы на таком месте? Я даже не могла понять, кого она изображала. Это был какой-то мужчина с бородой и книгой под мышкой, совсем небольшая скульптура. Слава богу, она была маленькой.

Рядом со статуей, в кустах, лежала тележка.

Я нервно всхлипнула. Мне захотелось прикончить Софию.

Я развернулась.

Подошла к скамье и взяла ее за руку.

– Вы куда это? – спросил Нико, который прервал свой нервный монолог, когда я направилась с Софией к пешеходному переходу.

– Домой. Спать, – отозвалась я.

– А что будем делать с тележкой? И со статуей?

Ева, стоявшая рядом с ним, пыталась подавить икоту.

– А что ты предлагаешь? – ответила я. – Завтра узнаем, заметил ли их кто-то. Нет никакого смысла оставаться здесь и кричать.

– Но если их кто-то опознает…

– Будем беспокоиться, если это случится. – Я пожала плечами настолько спокойно, насколько могла. – Если хочется остаться и рассказать полиции о том, что тут произошло, без проблем. А мы с Софией уходим.

Когда я двинулась вперед, София на секунду обернулась. Мне показалось, что она прощается с Евой. Я не стала поворачиваться и проверять.

Я шла так быстро, что София едва за мной поспевала. Она спотыкалась и пару раз, когда поворачивала не туда, врезалась в меня. Наконец мы пришли к машине и сели в нее.

Мы молчали.

Тележка эта, чтоб ее.

Я сжала руль.

Завела машину.

– Элена… – прошептала София.

– Нет, – оборвала я ее и закрыла на секунду глаза, чтобы не разораться, как Нико. Она этого заслуживала. – Нет.

Она всхлипнула, но все же умолкла. Мы выехали на ночные улицы Мадрида в сопровождении звука мотора и радио, которое включилось само по себе.

Такое иногда случалось. Радио включалось, и мы не могли его выключить. Я даже не стала пытаться, просто хотела переключить станцию, но тут зазвучала песня Эйвы Макс[1], под которую мы как-то танцевали в баре «У Райли».

Мне стало не по себе. Эта песня, которая так нравилась Софии и мне, зазвучала, и я рассердилась, потому что она была неуместна.

Я попыталась переключить на другую станцию.

Радио зазвучало еще громче.

София на автомате или, возможно, пытаясь угодить мне, попыталась переключить радио, но в итоге просто стукнула по нему и прошептала, что ее машина – настоящая груда металлолома.

Припев зазвучал ровно в тот момент, когда мы выехали на кольцевую, которая в час пик была сущим адом.

Я снова попробовала переключиться на другую радиостанцию и, когда мне это не удалось, вновь попыталась выключить звук, но все без толку.

И тут я расплакалась.

София тоже заревела.

Цирк какой-то.

– Элена, прости меня, пожалуйста. Прости меня за эту тележку, – рыдала она.

– Ты сказала, что произошел несчастный случай! – выкрикнула я.

– Я не знала, кому позвонить…

– Несчастный случай, София! – заорала я.

На секунду она перестала плакать. До нее наконец дошло.

– А.

– Ага!

Мы замолчали. Мне пришлось остановить машину перед знаком «Стоп», и я уже собиралась завести ее снова.

– Извини, я даже и не подумала, что… – Она снова заплакала.

Когда мы добрались до дома, то, наверное, обе ужасно выглядели. Я не стала смотреться в зеркало, но видела, что София была вся в слезах, растрепанная, с размазанным по лицу макияжем.

Прежде чем открыть двери, мы посидели пару минут в тишине, а потом я вылетела из машины и побежала по лестнице на пятый этаж со скоростью, на какую София в ее состоянии не была способна.

Оставила дверь открытой и быстро зашла внутрь. Бросила на диван мобильный и вернула ключи на место. Потом я прошла в глубь гостиной, открыла окно и взобралась на подоконник.

Я услышала голос Софии ровно в тот момент, когда ухватилась за трубу на фасаде, готовая подняться наверх.

– Элена! Подожди секунду. Элена, прошу тебя! Опомнись!

Подняться было проще простого – до крыши всего-то около двух метров. Делала я это не в первый и не в последний раз. Я уже и не помню, когда выяснила, насколько просто было туда залезть, и в последнее время делала это все чаще и чаще.

Я забралась по трубе до следующего выступа над нашим окном, а потом крепко ухватилась за край и поднялась на черепичную крышу.

Я почувствовала, как духота отступает, воздух здесь был свежее и чище.

Не было слышно почти ничего: едва уловимый шум машин, звук работающего нагревателя, гавканье пса улицей ниже…

И нерешительные шаги за моей спиной.

Я развернулась и увидела два кошачьих глаза.

– А ты что тут делаешь? – спросила я осторожно, но кот все равно мигом сбежал.

Я видела, как он быстро пронесся по крыше, перепрыгнул на следующую и исчез за трубой.

Снова посмотрела перед собой. В доме напротив свет не горел, в соседнем доме тоже. Да, чуть поодаль виднелось несколько горящих окон, но мое одиночество было почти бесконечным.

Мне нравилось это ощущение. Было что-то величественное в том, чтобы забраться сюда, поднять голову и позволить ветру целовать твои щеки, зная, что никто не может тебя увидеть.

Я поджала ноги и посмотрела вниз.

У меня никогда не было страха упасть. Наверху контроль принадлежал мне, я чувствовала уверенность, которую мне сложно было испытать на земле. Возможно, дело было в контрасте. Возможно, упасть было настолько просто, что любой намек на доверие уже был достижением. Я не знала наверняка. Мне было все равно.

Я обняла колени и вдруг ощутила боль в одной из них. Вспомнила о том, как ударилась на выходе из квартиры, этой самой ночью, когда свалилась с кровати.

Уже несколько дней я спотыкалась, роняла вещи, разбивала хрустальные вазы и не могла пошевелиться на трассах скалодрома, по которым раньше забиралась без проблем.

По крайней мере, я все еще могла взбираться на крышу.

Я зажмурилась и подождала. Вокруг бесформенной и бесцветной массой извивалась реальность, которую невозможно было принять, – непостижимый ужас, неясное будущее… Я подождала, пока все это не вернулось обратно в мою голову, и сразу же отправилась домой.

Когда я спустилась, София все еще была на ногах, что с учетом ее состояния уже было победой.

Она сидела на диване. Увидев, как я вошла через окно, подруга тяжело вздохнула.

Я села рядом с ней.

– Ну что, расскажешь про тележку?

## 2. Первое письмо

Дорогой друг, напарник… любимый?

Я даже не знаю, с чего начать.

Давно хотела тебе написать, но никак не могла решиться. Я не знала, о чем говорить, чем делиться. Прошло больше года с нашей последней встречи, и с тех пор я часто ловила себя на том, что разговариваю с тобой. Иногда я шепчу это вслух, иногда про себя. Иногда ты мне снишься.

Возможно, я наконец решила написать тебе, потому что кое-что изменилось.

Я кое с кем познакомилась. На самом деле мы уже какое-то время здоровались друг с другом на входе на скалодром. Наши взгляды пересекались, мы начали наблюдать друг за дружкой, присматриваться… Но дальше приветствия не заходило.

Он казался приятным: улыбчивый, сконцентрированный на трассах, по которым лазал. Мне нравилось наблюдать за его попытками снизу, и мне кажется, что ему тоже было приятно смотреть, как я лазала, но никто не хотел делать первый шаг.

Мне этого было достаточно.

Блестящий шанс, возможность отдаленная, но реальная.

Сегодня мы впервые поговорили по-настоящему, и это был полный провал.

## 3. Нико и Элена

Когда Ева вышла из ванной, на ней уже была пижама, а изо рта торчала незажженная сигарета. Она собрала волосы и умылась, но глаза у нее все еще были красными и опухшими.

Она сразу меня заметила, я стоял напротив кухонного островка со стаканом воды в руках.

Когда она подошла, я передал ей стакан и вытащил у нее изо рта сигарету.

– Ты же бросила?

– Я в процессе, – отозвалась она слегка охрипшим голосом, а потом выхватила мой трофей. – Но сегодня я решила взять паузу и побыть немного безответственной.

– Ага. Я это уже понял.

Ева повернулась ко мне лицом. Отвела глаза, выпила воды и поставила стакан на островок за нашими спинами. Она встала рядом со мной и запрокинула голову, чтобы зажечь сигарету.

– Кажется, я облажалась, Нико.

Я погладил ее по голове.

– Та девушка со скалодрома была права. Не думаю, что вас кто-то заметил. А если и заметил… тогда мы с этим разберемся. В окнах никого не было видно?

Ева покачала головой.

– Меня не это беспокоит.

– Тебя не беспокоит то, что вы снесли статую в общественном месте… – повторил я.

– Она была маленькая. Понятно же, что с ней изначально было что-то не так. Тележка бы ее не снесла, если бы ее хорошо закрепили.

Она махнула рукой, как бы приуменьшая важность произошедшего. А мне захотелось ее придушить, но вместо этого я рассмеялся:

– Хотел бы я знать, что же тебя тогда беспокоит.

Ева повернулась и растерянно взглянула на меня. Мне показалось, что она опять расплачется.

– Мне кажется, я вынесла нам с Софией приговор.

– Почему ты так думаешь?

Ева слишком тяжело, даже немного театрально вздохнула и побрела к дивану у окна.

Все здания вокруг были погружены в темноту. Фонари, спрятавшиеся среди разросшихся кустарников и деревьев во внутреннем дворике, отбрасывали скудный свет, поэтому мы сидели в полумраке.

Я сел рядом с Евой и увидел, как она смахнула пепел с сигареты в одну из грязных чашек, которые стояли там, вероятно, с самого утра, когда мы пили кофе.

– Почему ты считаешь, что облажалась с Софией? – настойчиво спросил я.

– Я даже не знаю, нравилась ли ей. Да и вообще, понятно, что, даже если и нравилась, сейчас шансов у меня не осталось.

– Так, значит, идея с тележкой была твоей.

Ева пожала плечами:

– Какая разница, чья это была идея. У нас все было хорошо, понимаешь? Я думала, ей приятно проводить со мной время.

– Она разозлилась из-за того, что произошло? – Я пытался понять.

Ева сделала еще одну затяжку и покачала головой:

– Конечно нет. София, она… она… – Ева вздохнула. – Она бы не разозлилась из-за такого. Но она видела меня пьяной и плачущей, видела, как я отчаялась и запаниковала. Уверена, она уже никогда не посмотрит на меня как прежде.

Я моргнул пару раз и закусил губу, чтобы не рассмеяться.

– София не изменит своего мнения о тебе, потому что была в таком же состоянии. Вы устроили этот цирк вместе.

Ева издала хриплый смешок. Немного покашляла.

– Да уж, это был тот еще цирк.

Она слегка помассировала виски. Потом уронила голову мне на плечо.

– Знаешь, как мы познакомились?

Я знал, конечно же, я помнил. Тогда Ева пришла домой под утро и шумела так, что разбудила меня. Поэтому, увидев, что я вышел из своей комнаты, она схватила меня за руку и затащила к себе, где я просидел до самого рассвета, слушая ее рассказы про Софию.

– «У Райли», – ответил я.

– Это была ночь караоке, – добавила она. – Не знаю, как ей удалось, но она заставила меня подняться на сцену и спеть. Я пела перед людьми, Нико. И пела не так уж и хорошо. Но это было безумно весело.

– Знаю.

Она почесала лицо тыльной стороной ладони.

Я приобнял ее за плечи:

– Если б ты только видела себя со стороны, так, как я тебя вижу и как тебя видят все остальные… Ты замечательная.

У Евы вырвался очередной смешной всхлип, и она полностью улеглась на меня.

– А ты наконец решился поговорить с Эленой? – поддразнила она меня.

– Рот закрой.

Ева расхохоталась. Так мы и остались сидеть на диване напротив закрытых окон, перешептываясь, пока Ева не оставила свою наполовину выкуренную сигарету, вновь пообещав, что это была последняя, а потом мы попытались поспать хотя бы те несколько часов, что оставались до утра.


Через пару дней Ева пригласила половину Мадрида на свой день рождения. Мы праздновали его наверху, в квартире Даниеля. Она была такой же большой, как и наша, но в ней на одну спальню меньше и просто огромная гостиная. К тому же Даниелю нравилось играть роль гостеприимного хозяина.

Мы жили в отдаленном районе, в старом доме с каменным фасадом, увитым плющом. В нашем здании было всего три этажа. Мы с Евой жили на втором, а Даниель – на третьем.

Планировка здесь старинная. Это здание и еще три вокруг него образовывали внутренний дворик, который, скорее всего, был очарователен в прошлом.

В некоторых квартирах на балконе находилась небольшая лестница, по которой можно было спуститься во дворик. У нас такой не было, вместо нее была дверь в конце коридора, ведущая вниз, но мы никогда ею не пользовались, потому что этот садик с высоты казался непроходимым.

Мы и на балкон-то не выходили, потому что еще до того, как стали снимать эту квартиру, одно из деревьев начало бесконтрольно расти. Из-за веток днем в квартире было темновато, а во время грозы эти ветки стучали в окна так, словно просились внутрь.

Той ночью было особенно жарко, одна из самых душных ночей сентября на моей памяти. Даниель открыл все окна в своей квартире, и я спросил себя, как скоро нам позвонит кто-нибудь из соседей и пожалуется на шум.

С таким количеством людей квартира казалась намного меньше. На одном из диванов под стеклянной крышей сидели ребята, которых я знал еще со школы. На кухне курили люди, которых я видел впервые, а в центре гостиной расположились те, кого я встречал в «У Райли».

И они тоже были здесь.

Ева подошла ко мне с цветочным горшком в руках.

– Это что? – поинтересовался я.

– У Даниеля не осталось свободных стаканов, – ответила она и, прежде чем сделать глоток, пожала плечами. Ева махнула рукой в ту сторону, куда, как она уже заметила, я смотрел до этого. – Ты уже с ними поздоровался?

– Я уже поговорил с Софией.

– А с Эленой? – От Евы ничего не ускользало. – Будет жаль, если после стольких месяцев переглядываний…

– Недель, – поправил я.

– Будет очень жаль, если она составит о тебе неправильное мнение из-за той дурацкой ситуации, когда у вас обоих нервы были на пределе.

Элена стояла около балкона, у единственных закрытых окон, и рассеянно смотрела на царапающие стекло ветки и листья, которые поглощали свет от дворовых фонарей.

Я решился до того, как Ева начала настаивать, потому что на самом деле она была права. В общем, я направился к Элене.

Я встал рядом, но она была так погружена в себя, что даже не шевельнулась, когда я подошел, или же просто не хотела этого делать.

Я слегка прокашлялся:

– Привет.

Элена развернулась и выпрямилась. Она была высокой, возможно, одного роста с Евой, но ниже меня. У нее были каштановые полураспущенные волнистые волосы, которые сильно завивались на кончиках. Чтобы убрать пряди с лица, она собрала их в низкий пучок, который, казалось, вот-вот развалится.

У нее были большие, слегка раскосые карие глаза теплого, почти золотистого оттенка. На подбородке с левой стороны виднелся небольшой вертикальный шрам, а другой, гораздо больше и диагональный, был на виске, на уровне глаз.

Я мог отыскать любой предлог, чтобы начать разговор… Между нами был белый лист бумаги, начало бесконечной главы, которая могла превратиться в захватывающее приключение.

– Привет, – ответила она.

Однако сейчас все, что было между нами, – это то, что произошло той ночью. И то впечатление, что я на нее произвел.

Я не знал, что сказать, но Элена взяла слово.

– Вы живете в очень красивом месте, – прошептала она.

Было заметно, что она тоже нервничала.

– Вообще-то мы с Евой снимаем квартиру этажом ниже. Здесь живет Даниель.

Элена оглянулась:

– Я не знакома с Даниелем.

– Ах да. Ну, в общем, это его квартира. – Я потер затылок.

Элена кивнула.

И мы снова погрузились в неловкую тишину, но тут я заметил, что она стояла с пустыми руками.

– Принести тебе… пива?

– Не люблю пиво.

Я хмыкнул.

– Что такое? – Элена посмотрела на меня, приподняв бровь.

Казалось, она была настроена воинственно, но мне совсем не хотелось снова нападать на нее.

– Ничего. Тебе показалось.

Элена натянуто улыбнулась, и было видно, что взглядом она кого-то ищет.

– Кажется, София меня зовет, – извинилась она, и я был очень ей благодарен за эту ложь, которую мы оба поддержали. – Хорошего тебе вечера.

– Ага, и тебе, – отозвался я, наблюдая, как она уходит.

Все произошло так быстро, и было унизительно, что Ева продолжала за нами наблюдать. Она покачала головой и вопросительно на меня посмотрела. Но я не хотел снова выслушивать ее подколы, поэтому как можно быстрее затерялся среди приглашенных.

В полночь мы задули свечи на ее торте. Потом я потерял из виду и Еву, и Даниеля, который появился незадолго до того, как мы решили закругляться с вечеринкой, и, увидев меня, подошел.

– Ты сегодня не работаешь?

– Я уволился.

Мне удалось его удивить. Даниель посмотрел на меня в недоумении и провел рукой по бритой голове. Несколько недель назад он подстриг свои и без того короткие волосы и теперь был похож на солдата.

– Да ладно тебе. Нико, любитель откладывать деньги, ушел с работы? А что с делом твоей жизни? Кто теперь будет зарабатывать деньги на покупку «Офелии»?

Я слегка улыбнулся. Даниель слишком хорошо меня знал и был в курсе моей цели, из-за которой я не бросал работу: помещение в Литературном квартале. Забавно, что мы оба делали вид, что той суммы, которую я откладывал с зарплаты на полставки, хватило бы на покупку этого места.

Когда-нибудь.

– Я нашел другую, где больше платят, – ответил я. – «У Райли».

Даниель хлопнул в ладоши, чем застал меня врасплох, а потом приобнял за плечи.

– Бесплатная выпивка! – заключил он.

Я рассмеялся:

– Не думаю, не хочу, чтобы меня выгнали, и тем более не собираюсь платить за твою выпивку.

Он намеренно меня игнорировал.

– Да-да… там посмотрим.

Я познакомился с Даниелем на первом курсе университета. У нас с ним не было той долгой дружбы, которая объединяла меня с Евой, но мы сразу поладили. Спустя некоторое время после того, как мы стали работать в паре на занятиях, выяснилось, что мы живем в одном доме. Нам очень повезло, потому что хозяин дома заключал контракты с новыми людьми каждый год.

– А знаешь, если я выиграю в лотерею, то куплю тебе «Офелию».

Я удивленно на него посмотрел:

– А ты что, играешь?

Даниель щелкнул языком и махнул рукой, как бы говоря, что, играет он или нет, не имеет особой важности.

– Сыграю, – заверил он меня. – И когда это произойдет, обязательно выиграю. Ради тебя. Ради «Офелии».

Я похлопал его по плечу:

– Прекрасная идея. Спасибо.

Я старался удержаться на ногах до конца вечеринки, а потом увидел, что даже Ева сдалась и упала на один из диванов.

Оттуда мы наблюдали, как последние гости, один за другим, покидают квартиру. Вдруг Ева вскочила на ноги, чтобы попрощаться с Софией и Эленой, с которой я не заговорил ни разу за все эти долгие часы, что длилась вечеринка.

– Посмотрите-ка, кто пришел. Я ее не заметил.

– Софию?

Даниель покачал головой:

– Элену.

Я не удивился, что он ее знает. Даниель знал всех, ну по крайней мере тех, кто представлял хоть какой-то интерес. С ним легко было завести разговор, он адаптировался к любой теме и на все имел свою точку зрения. Он всем нравился, хотя и не поддерживал дружеские отношения с одними и теми же людьми на протяжении долгого времени. Мы с Евой были исключением. Мне нравилось думать, что было в нас что-то, чем мы отличались от других, или, возможно, то, что мы были соседями, безнадежно нас сближало. В любом случае у Даниеля было много знакомых, с которыми он мог отправиться на тусовку, сорваться ни с того ни с сего в отпуск, исчезнуть на несколько дней, а вот друзей было совсем мало.

Естественно, он знал Элену. Как же иначе?

Когда Ева к нам вернулась и до того, как успела лечь между нами на одном из диванов, Даниель обратился к ней:

– Я и не знал, что ты дружишь со скалолазкой.

– С Эленой? – уточнила она. – Она соседка Софии. Они близкие подруги.

– А ты откуда знаешь, что она лазает? – встрял я.

Даниель улыбнулся, но тут же нахмурился, когда понял, что я спрашиваю серьезно.

– А ты не знаешь? – Он повернулся к Еве: – И ты тоже не в курсе?

Она слегка покачала головой. В темных глазах Даниеля зажглась искорка любопытства.

– Ух ты, а я уж было начал думать, что вы наконец-то озаботились тем, чтобы общаться с интересными людьми. – Он достал из кармана джинсов телефон и открыл приложение. Потом приложил к груди телефон экраном вниз, как бы подогревая интерес. – Вы действительно не знаете, что произошло на факультете журналистики прошлым летом?

Я в нетерпении легонько пнул его.

Он рассмеялся и передал нам телефон. Ева подвинула его поближе ко мне, чтобы я смог получше разглядеть, хотя вначале я не понимал, на что смотрел: на экране появилась крошечная фигурка; свесив ноги, она сидела на краю крыши факультета, а снизу за ней наблюдала довольно большая группа студентов.

– Черт. Это Элена? – угадала Ева.

Даниель кивнул.

– Я даже и не знала, что у этого факультета есть выход на крышу.

– Не думаю, что он есть, – ответил Даниель. – Ваша подруга забралась туда по фасаду.

Я заморгал. Наверное, у нас с Евой было одинаковое выражение лица, она слегка приоткрыла рот, не зная, что сказать, и повернулась к Даниелю.

– Но почему? – допытывалась она.

– Говорят, у нее крыша поехала после последнего экзамена. Вышла из аудитории, спустилась в кампус и полезла наверх.

– Свободное лазанье? – спросил я.

– Если ты имеешь в виду без веревки, то да. Она поднялась без веревки, без ремня, вообще без всего. – Даниель забрал телефон и принялся искать что-то в интернете. – Странно, что вы не читали. Это передавали по всем новостям.

Ева снова выхватила телефон и принялась перескакивать с одного заголовка на другой, во всех говорилось о том, как у одной из студенток второго курса факультета журналистики случился нервный срыв.

– Почему я об этом ничего не знала? – в шоке прошептала она.

– Потому что вы живете в полном неведении. А я вас просвещаю.

– А что случилось потом? – спросил я.

– Кажется, ее спустили оттуда и исключили. – Он пожал плечами: – И вроде бы после этого на учебу она не вернулась.

Я еще некоторое время смотрел на экран телефона, читал заголовки и рассматривал фотографии. Никакое из этих фото невозможно было увеличить так, чтобы рассмотреть лицо Элены, но сейчас, когда я знал, что это была она, я не мог перестать представлять ее там, наверху, с безмятежным взглядом, беззаботно сидящую и болтающую ногами.

Почему она это сделала?

## 4. Элена и Нико

В тот день отец привел на скалодром Лео. С того момента, как я вернулась на два курса назад, на самый старт, я не часто виделась с родителями и братом.

На удивление, эта дистанция пошла на пользу нашим отношениям. Мы были счастливы вновь видеть друг друга, нам хотелось разговаривать и делиться разным. Мы были лучшей версией самих себя.

Прощания же оставляли после себя горько-сладкий осадок. Это послевкусие в горле, которое угнетало и царапало, обычно было маминых рук делом. Она хмурилась, и я видела, что она сомневается, спрашивать ли, как у меня дела: были ли у меня проблемы с координацией и концентрацией, падала ли я в последнее время, возникали ли у меня контрактуры, плохо ли я спала, не случилось ли со мной что-то страшное, чего она опасалась с момента, как мне исполнилось шестнадцать.

В тот день она не приехала, и я испытала облегчение, смешанное с виной. Я любила маму, очень любила, но когда ей было невмоготу терпеть, когда беспокойство побеждало и вынуждало ее заключать меня в удушающие объятья с целью защитить, я думала лишь о том, как бы сбежать.

Я устала постоянно убегать.

В течение часа я играла с Лео на стенах для начинающих. До тех пор, пока руки не заболели от того, что приходилось постоянно его держать и дергать за веревки. Потом эстафету принял отец, и я села наблюдать.

Спустя некоторое время подошла поздороваться София. В моей семье ее очень любили. Раньше, когда я просила разрешения пойти на вечеринку или отправиться в путешествие, родители всегда спрашивали про нее. Если София тоже ехала, то мне разрешали поехать с ней. Если нет, то им нужно было подумать. Иногда возникало ощущение, что после того, как мне исполнилось шестнадцать, они сложили на ее плечи невидимый груз. Мне казалось, что они переложили на нее заботу обо мне, когда их не было рядом. Мне было немного обидно за Софию, но, признаюсь, я понимала ход их мыслей.

С первой встречи было понятно, что она человек, на которого можно положиться. София всегда рядом, чтобы протянуть тебе руку помощи, если ты в этом нуждался. Несмотря на то что она попадала в происшествия, подобные той истории с тележкой, гораздо чаще, чем стоило бы, ты знал, что, если речь шла о друге, ради него она могла пойти на все, такой преданной она была.

Лео остался сидеть внизу с ней, пока мы с отцом поднимались по одной из трасс средней сложности, сначала по зеленым зацепам, потом по красным. Мы были в зоне с верхней страховкой, где веревки уже были прицеплены к трассам.

Я сделала несколько шагов, боясь, что не смогу продвинуться дальше, что дойду до мертвой точки и повисну у стены, как это уже бывало в последнее время. Но, на мое удивление, я смогла залезть и спуститься без всяких проблем.

Уровень был гораздо ниже моего, но я шла медленнее, чем обычно. Кажется, отец этого не заметил, однако не думаю, что он был особо внимателен. Я же это заметила, но ничего не сказала.

И снова я порадовалась про себя, что мамы с нами не было. Ей не нравилось скалолазание. Она много раз ходила вместе с нами в походы на скалы, но никогда не лазала сама. И, несмотря на это, если бы она была здесь, она бы заметила. Заметила, что я двигалась медленнее обычного, и спросила бы меня.

И я бы была вынуждена солгать: «Все в порядке. Ничего странного не чувствую. Все как всегда».

Мы уже решили сдаться и уйти, как Лео стал настаивать, что, как и мы, хочет залезть на такую же высокую стену.

После напряженных переговоров он попытал удачу на трассе с синими зацепами (немного сложнее, чем с белыми, но не настолько сложная, как с зелеными), которую отец посчитал для него подходящей.

А тем временем я, измотанная, села подождать рядом с Софией.

– Посмотри на него, он кажется таким маленьким на этой стене, – прошептала она.

– Совсем крошечным.

– Иногда я забываю, что у тебя есть младший брат. Хотела сказать, я помню, что Лео существует, но просто как данность. А потом я вижу этот маленький ремешок, эти ручки и начинаю осознавать, что он…

– Малыш.

– Совсем малыш. Ему ведь три?

Я кивнула:

– Ты же знаешь, почему он настолько младше. Он родился аккурат после того, как мне исполнилось шестнадцать.

Как только я это сказала, София толкнула меня локтем, пытаясь остановить, потому что знала, как я продолжу мысль.

– Они родили его, когда поняли, что их дочь с дефектом.

– Господи, Элена… – пробормотала она, но было видно, что ей это казалось забавным.

Когда я впервые выдала нечто подобное, София выпучила глаза так сильно, что я думала, они у нее выпадут. Она вскинула брови, не зная, как реагировать, поэтому просто велела мне заткнуться. А потом София рассмеялась, потому что таким человеком она была.

И хотя я, чтобы ее шокировать, шутила на эту тему каждый раз, когда представлялась возможность, на самом деле я в это не верила. Мама уже была беременна, когда у моей тети выявили болезнь Хантингтона[2] и когда после этого вся наша семья со стороны отца сдала анализы.

Я оказалась единственной, у кого обнаружили этот ген.

Счастье, что его не было ни у кого больше, и полный отстой, что именно я оказалась его носителем.

Я хотела было сказать что-то еще, но мой отец спустил Лео с трассы и они направлялись к нам, так что я сдержалась.

Мы договорились встретиться на выходе со скалодрома. Когда мы с Софией появились, отец с Лео уже ждали нас там. Мы обнялись.

– Приедешь в выходные на обед? София, ты тоже приглашена.

Я кивнула. София тоже.

– Спасибо за приглашение.

Я сделала отвлекающий маневр, чтобы попрощаться и уйти, но заметила, что мой отец колеблется. Мой брат отошел, потому что заметил что-то на одной из клумб, расположенных около входа.

– Может, в воскресенье мы еще сможем поговорить о твоих планах на этот год.

– Я уже знаю, чем буду заниматься. Я уже два месяца работаю в «Чайном дворце».

На его лице появилось выражение, которое возникало всякий раз, когда что-то было выше его понимания. У него было такое же лицо, когда он не понимал домашнее задание, с которым я просила его помочь, когда смотрел фильмы, сюжет которых не казался ему убедительным, или когда смотрел на трассы, с подъемом на которые он не мог разобраться.

Когда я пришла в себя, то заметила, что София со сдержанностью, достойной восхищения, оставила нас наедине.

– Возможно, мы сможем поговорить о том, что ты будешь делать после работы в «Чайном дворце». Не хочу тебя обидеть, дочка, но не думаю, что ты будешь продавать чай до самой старости.

– А вот сейчас ты меня обидел, – ответила я.

Отец вздохнул:

– Мы с мамой хотим знать, чем ты будешь заниматься. Может, мы сможем найти другой университет, посмотреть, какие варианты есть в других провинциях, или…

– Нет, – перебила я, – ничего не нужно. Мы уже об этом говорили. Ссорились из-за этого, и не раз. Я сама решаю, что делать со своей жизнью.

Мой отец почесал двухдневную щетину.

– Да, сама, – согласился он. И на его лице я увидела гораздо больше боли, чем должна была, больше угрызений совести и страха.

В некотором смысле, в отличие от своих сверстников, я не могла оступиться, у меня было гораздо меньше прав на ошибку.

Возможно, меньше, чем мы все ожидали.

– Ты, конечно, можешь продолжать там работать, если тебе и правда этого хочется, но еще ты можешь подумать о том, чтобы вернуться домой. Тебе больше не нужно жить рядом с кампусом.

Я знала, что ему непросто. Ему было сложно принять то, что я могла распоряжаться своей жизнью сама: принимать неправильные решения, совершать ошибки или, если мне того хотелось, все бросить и сдаться. Он смирился с этим раньше мамы, но ему все равно было трудно.

Тем не менее я не могла вернуться.

– Я не хочу возвращаться. Я счастлива с Софией. Мне нравится этот новый этап моей жизни.

Я видела, как он перевел дух и повернулся, чтобы посмотреть на Лео. Возможно, он спрашивал себя, не слишком ли быстро я выросла, можно ли было что-то изменить, или Лео вырастет так же быстро. Возможно, нет, возможно, с ним все будет иначе, без спешки.

– Я рад за тебя, солнышко, – прошептал он и сжал губы, прежде чем подойти и обнять меня вновь. – Я правда рад за тебя, и мама тоже. Только звони нам почаще, ладно? Ты выглядишь хорошо, просто замечательно, но мне хочется слышать от тебя самой, что у тебя все в порядке.

– Хорошо, – сдалась я, сглотнув ком в горле. – Увидимся в воскресенье, папа.

Он кивнул в знак согласия, позвал Лео и помахал на прощание Софии. Прежде чем уйти с отцом, мой брат подбежал ко мне и обхватил меня руками.

– Надо бы съездить как-нибудь в горы, да? – уходя, сказал мне отец. – Мы давно не лазали по скалам, дочка.

Я ответила, что мне бы тоже этого очень хотелось, но ком в горле так никуда и не делся.

Лазать по скале было сложнее, опаснее… во многих смыслах, конечно, лучше, но я не знала, была ли готова лазать там с моим отцом. Там я не смогу скрыть свою нерешительность, неверные шаги, все эти падения, которых не избежать…

Возвращение домой прошло в полной тишине. Мы прошли мимо киоска, в котором в прошлом году я обычно покупала прессу: ежедневно я приобретала журналы и издания, которые мне нравились, а по воскресеньям – четыре разные газеты, чтобы быть в курсе разных точек зрения, даже если я их не разделяла. Что-то, что меня интересовало, что-то, чего я не понимала, что-то, что выводило меня из себя, и что-то, что я обожала. Предполагалось, что это будет важной частью моей работы.

София остановилась, чтобы купить журнал, и спросила, нужно ли мне что-то. После моего отрицательного ответа она молчала всю оставшуюся дорогу, я тоже не решалась заговорить. Мне в горло будто бы насыпали песка – ощущение, которое не покидало меня до самой квартиры. И даже когда я уже была одна в своей комнате, оно полностью не исчезло.

Когда я почувствовала, что София заглядывает ко мне в дверь, я даже не попыталась скрыть то, что я искала на своем ноутбуке. Возможно, мне хотелось, чтобы она увидела, может быть, мне хотелось поболтать. Никто о нем больше не говорил, и это намеренное молчание меня убивало.

София зашла в мою комнату с небесного цвета пледом на плечах и цветком в руках. Я не знала, был ли это новый цветок, или он уже прожил с нами несколько недель. После переезда я потеряла счет всем тем растениям и цветам, что София притаскивала в дом. Ей нравилось прохаживаться с ними по квартире. Она говорила, что каждое растение должно решить, какая комната ему нравится больше всего, подобно нам, когда мы только въехали. Множество цветов прошли через полку над моей кроватью и подоконник, но в итоге остались только кактусы. Они были единственными, кто выжил.

На этот раз София принесла желтый цветок, такого же цвета, как и плед, что был накинут на мои плечи, или свет фонарей за окном.

– Что делаешь? – спросила она, встала коленями на кровать и вытянулась, пытаясь поставить моего нового соседа на полку. – А, вижу. Так значит, вот какой сегодня день.

Она пододвинула меня, взяла один из концов своего пледа и накрыла меня им, укутала в синее.

– Я не могу перестать думать о нем, – призналась я.

– Когда лазаешь?

Я едва заметно покачала головой.

На экране моего компьютера была фотография Габриеля, одна из тех, что мне нравились. Помню, что когда впервые увидела ее, то была в шоке. Я сочла его безрассудным, тем, кто понапрасну рискует своей жизнью. Однако сейчас я видела его совсем по-другому: видела другой оттенок зеленого в его глазах, тот, что вдохновляет стремиться к свободе. На этой фотографии Габриель стоял на самом верху здания, в окружении чердаков и крыш небоскребов, которые бледнели на фоне этой высоты.

– Нет. Там, наверху, я ни о чем не думаю. Я вспоминаю о нем здесь, на земле.

Я спрашивала себя, чувствовал ли Габриель то же самое. Замечал ли так же, как и я, этот контроль, эту защищенность, которые появлялись, как ни странно, тогда, когда ты отрекался от устойчивости и определенности под ногами.

София все поняла и без дальнейших объяснений.

– Тебе не понравится то, что я сейчас скажу, но ты не знаешь, действительно ли он умер на земле, – тихо сказала она, пока я укрывалась пледом. – Ты знаешь это неписаное правило: если кто-то разбивается насмерть, это скрывают. Читать про ребят, которые случайно падают с небоскребов, никому не доставляет удовольствия.

– Нет. Все было иначе. Я знаю, что он умер на земле. Он не упал. Я уверена. – Я закусила губу.

София вздохнула и положила голову мне на плечо.

– Ты не можешь продолжать о нем думать. По крайней мере, не так. Это плохо на тебя влияет.

– Никто о нем не вспоминает.

– Прошло уже много времени. Близкие ему люди хотят забыть.

– А я не хочу, София. Не могу. Мне нужно… мне нужно больше информации, у меня столько вопросов…

– Нет, – перебила она меня. – Ты не можешь опять поступать так с собой. Тебе нельзя падать в этот колодец, не снова, Элена. Ты знаешь, насколько он глубок и как непросто будет оттуда выбраться. Перестань на этом зацикливаться.

Я прожевала ее слова, проглотила их и кивнула, потому что знала, что она была права. Но они сделали мне больно, спускаясь по горлу и оседая у меня в груди.

– Там столько совпадений…

– Совпадений, – отозвалась она эхом.

Я согласилась, выключила экран компьютера и посмотрела на Софию.

– Откройся чуток. Выходи и знакомься с людьми. Заведи новых друзей. Почему бы в следующий раз тебе не присоединиться ко мне и не пойти в «У Райли»? Через пару дней сосед Евы начинает там работать. Надо поддержать его.

– Нико? – уточнила я.

Я представила, как хмурю брови и кривлюсь. На самом деле, скорее всего, я так и сделала, потому что София тихонько рассмеялась.

– Он хороший парень, правда. Но если он тебе не нравится, ничего страшного, тебе даже не придется с ним общаться. Мы с Евой будем там. Ты точно хорошо проведешь время.

Я посмотрела на свой закрытий ноутбук, на желтый свет, разливающийся по матрасу.

– Ладно.

Подруга довольно улыбнулась. Она заключила меня в настолько крепкие объятия, что с меня полностью спал плед. Так мы и остались сидеть болтать, и я позволила этому голосу, похожему на легкое дуновенье ветра, вести себя, позволила окутать себя синим.

## 5. Второе письмо

Дорогой друг, дорогой напарник!

Я так и не поняла, как начинать эти письма. Не должно же это быть настолько сложно? Мы делились столькими вещами, рассказывали друг другу столько тайн… Любой бы сказал, что это проще простого. Еще несколько фраз, пара признаний, которые затеряются среди других.

Дорогой друг, дорогой напарник… Сегодня я вновь заговорила о тебе. София считает, что это неправильно. Говорит, что пришло время перевернуть эту страницу. Но с кем?

Парень со скалодрома мне нравился, – по крайней мере, я так думала. Кажется, я начала привыкать к его присутствию, к тому, что оно означало: новый этап, новую возможность, друга, с которым у меня будет много общего. Но парень со скалодрома – идиот, а идиоты мне не нужны. Это ведь не сложно понять? Мне нужен разумный человек, а это точно не про него.

Уиллоу все дни проводит вне дома. Иногда я вижу его на крыше. А иногда лишь слышу, как он мяукает, но знаю, что он где-то там.

Думаю, он тоже тебя ищет. Он каким-то образом чувствует, что тебя нет. Знает, что ты ушел, но остался где-то здесь, знает, что ты все еще где-то здесь, ждешь.

Хотя бы Уиллоу смог это понять. Возможно, я бы тоже смогла. София говорит, что я должна попробовать знакомиться с другими людьми, пока только знакомиться. И ты знаешь, я никогда не закрывалась от возможности подружиться с кем-то новым, но мне сложно заводить друзей. Когда выдается такая возможность, мне хочется узнать людей, хочется, чтобы они узнали меня, приняли и не видели во мне только выжившую в трагедии…

Думаю, София права. Думаю, что мне нужно дать шанс себе и другим. Возможно, настало время попробовать. Позволить другим людям увидеть меня.

## 6. Нико и Элена

– Надеюсь, ты понимаешь, что тебе придется за это заплатить.

Даниель одарил меня отрепетированной улыбкой и повернулся к девушкам:

– Он шутит.

– Нет. Не шучу, – настоял я. – Мне это вычтут из зарплаты.

– Как они узнают, что это был ты?

– А что, тебе было бы все равно, если бы это вычли из зарплаты у другого официанта, придурок? – подначивала его Ева.

Даниель отпил из своего бокала.

– Ладно, ладно. – Он отпил еще.

– Что ты делаешь? – спросила Ева.

– Ну вы же знаете поговорку: нет тела – нет дела.

– Ты же должен понимать, что в данном случае именно когда чего-то недостает, это означает, что дело есть?

Даниель намеренно меня проигнорировал, но времени убеждать его у меня не было. Вскоре у бара передо мной появилась рука с парой купюр.

Я поймал взгляд Элены.

– Это за меня и Софию, – бросила она.

В ее жесте не было враждебности, лишь срочность, которую она, возможно, ощутила по моей вине.

– Я не имел в виду… – начал я. – Я и не сомневался, что вы… – Я не знал, как закончить эту фразу.

Элена продолжала выжидающе на меня смотреть своими огромными глазами, ей было неловко, и наконец я вздохнул, взял деньги и ушел к кассе.

Когда я вернулся со сдачей, Даниель уже уходил.

– Пойду посмотрю, есть ли у них в караоке какая-нибудь песня Тейлор Свифт. Нико, ты присоединишься? – спросил он, пытаясь перекричать музыку.

– Ты забыл, что я вообще-то здесь работаю?

Он пожал плечами и скрылся в толпе.

Когда все остальные ушли, Ева ненадолго осталась со мной. Вскоре поток клиентов увеличился, и я уже не мог с ней болтать, поэтому она тоже направилась к танцполу.

Кажется, я был слишком оптимистичен, когда думал, что смогу этой ночью достать из рюкзака свой томик Лорки[3] – у меня с собой была «Публика» – и продолжу его читать за барной стойкой.

В здании «У Райли» было три этажа: на первом располагались бар и коридор, который вел к лестницам, шедшим на второй этаж. На этом этаже, рядом с туалетами, было несколько столиков, с которых открывался вид на танцпол и на все остальное заведение. Еще было небольшое полуподвальное помещение, по-своему очаровательное, – это было укромное, тихое местечко, достаточно вместительное, чтобы затеряться, если хочется, и достаточно уютное, чтобы столкнуться с тем, с кем хотелось бы.

Иногда работало караоке. В такие вечера появлялся стол с проектором и небольшим экраном, и пьяные посетители паба выходили на сцену, чтобы зажечь по полной. Это было весело.

Потихоньку клуб заполнялся людьми и наконец достиг того идеального равновесия между знакомым и неизвестным, которое я обожал как посетитель. Однако как работник я вскоре понял, что такое количество людей переходило все границы «знакомого».

И все же, несмотря на то что первые пару часов мне было нелегко, вскоре я приспособился к этому ритму. К счастью, опыт у меня уже был, на прежней работе мне нужно было делать то же самое, только платили мне гораздо меньше.

Ближе к трем бар начал пустеть. Возбуждение полуночи сменилось неспешным потоком людей, которые уже успели выпить лишнего. Те, кто танцевал, в конце концов сели, те, кто до этого сидел, стали прощаться и с теми и с другими на выходе, а те, кто пел караоке, начали терять достоинство в глазах других.

Вдали я разглядел Даниеля, он разговаривал с университетскими знакомыми и новыми друзьями, чьи имена я, скорее всего, через неделю не смогу и вспомнить. Девушки мелькали повсюду: на танцполе, сидели у лестницы, смеялись в углу у подиума…

Когда Ева приземлилась на стул напротив меня, атмосфера была уже совсем спокойной. Должно быть, Элена с Софией ушли в туалет, потому что я заметил, как они поднимались по лестнице.

Ева была растрепанная, вспотевшая и чересчур раскрасневшаяся.

Я убедился, что клиентов у барной стойки не было, и успел протянуть ей стакан до того, как она у меня его попросила.

– Все хорошо? – поинтересовалась она.

– Я уже успел затереть две блевотины, поругаться с одним парнем с нашего факультета, который перебрал, и потерять щипцы.

– Щипцы?

– Для льда.

– Как можно потерять щипцы?

Я пожал плечами:

– Возможно, они все же найдутся.

– И тогда эта ночь станет заметно лучше, – с издевкой сказала она.

Я посмеялся.

– Все прошло хорошо, правда, – признался я. – Работы много, но я справляюсь.

– Ну вот и потренируешься перед тем, как открыть «Офелию», где иголке будет негде упасть. Ты будешь готов к тому, чтобы достойно обслужить всех, – улыбнулась она.

Я собирался ответить, как вдруг с лестницы раздался грохот.

Было слышно, как София вскрикнула и сразу же побежала к Элене, которая, кажется, упала и лежала у лестницы.

На секунду я застыл как вкопанный, наблюдая за сценой, которая, казалось, разворачивалась в замедленном действии. Элена с лицом, полным ужаса, лежала не двигаясь, ноги у нее разъехались, а руки вцепились в перила. И только София, подбежав и присев к Элене, вывела всех из ступора. Несколько нерешительных людей осторожно приблизились, а какой-то парень, проходивший мимо, подошел к ним и предложил помощь.

Ева что-то пробормотала и встала, я тоже пришел в себя.

Когда я вышел из-за барной стойки и подошел, Элена уже поднялась.

– Я в порядке, в порядке, – повторяла она, подняв открытые ладони.

– Точно? Ничего не повредила?

Элена подняла на меня глаза. Они были красными, немного стеклянными. Возможно, именно они заставили меня засомневаться в ее ответе.

– Нет. Я просто поскользнулась.

– Верно, – подтвердила, появившись рядом с ней, София и взяла ее под руку. – Она просто поскользнулась.

Я увидел, как ее подруга улыбнулась, пытаясь успокоить всех, кто собрался вокруг, пока София, шутя, вела ее к барной стойке.

Я тоже вернулся и с удивлением обнаружил, что Элена на меня уставилась.

– Еще бокальчик, – попросила она, протягивая купюру.

Это был уже третий за ночь, но я промолчал. Втроем они сели напротив меня, в то время как в «У Райли» становилось все тише. Я пару раз отходил и возвращался к ним, поработал немного в другом конце бара по просьбе напарницы.

Не знаю ни в какой момент это случилось, ни что послужило поводом, но спустя какое-то время ситуация накалилась. Я обслужил группу только что зашедших людей и отправился искать девушек. Возможно, мне хотелось немного спокойствия и куда-нибудь присесть, но я почувствовал, как в воздухе повисло напряжение.

Я увидел, что София наклонилась к Элене, в то время как та обхватила руками лицо, уставившись на стоявший перед ней стакан с отсутствующим выражением. Ева осторожно за ними наблюдала.

– Ну, ты же не ушиблась? – услышал я Софию.

Элена покачала головой, глаза у нее были все такие же красные, возможно, даже еще краснее.

Она повязала свою желтую толстовку на пояс, и на ней остался черный топ с вырезом, открывавшим шрамы, которые я уже замечал, когда наблюдал за ней на скалодроме. Не то чтобы я уж очень вглядывался, просто они были на виду…

И Ева, и София были напряжены, и я уже хотел было развернуться и уйти.

Элена вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– Элена… – прошептала София.

– Всё в порядке.

С того момента, как она поднялась с пола, эта фраза прозвучала так много раз, что уже стала похожей на шутку. Глаза Элены из-за размазанной туши превратились в два черных пятна, а щеки покраснели от сдерживаемых слез.

Я подошел ближе:

– Хочешь, принесу лед? Где ты ушиблась?

– Я не ушиблась, – заверила она безэмоционально.

– С ней все нормально, – подтвердила София. – Она просто…

Элена осушила свой стакан в два глотка.

– Ой, да ладно тебе, Элена. Каждую ночь в «У Райли» кто-нибудь падает с лестницы. Ты же знаешь. Сегодня настала твоя очередь, – подбодрила София.

Элена кивнула.

– Конечно, солнышко. Это могло случиться с любой из нас, – встряла Ева.

София на нее посмотрела:

– Я серьезно. Ни одна ночь здесь не обходится без падений. Я это говорю не просто, чтобы ее утешить.

Ева моргнула:

– Нет?

– Нет.

– Серьезно? – Мне хотелось узнать.

Возможно, я был слишком трезв для этой беседы.

Элена снова неуклюже провела рукой по лицу.

– Всегда есть кто-то, кто падает, – произнесла она уже более уверенно. – Каждый раз, как мы сюда приходим, кто-то падает.

– Не может быть такого, – ответил я, спрашивая себя, откуда взялась эта внезапная уверенность, эта слепая вера в то, что все, что они говорили, было правдой.

– Так и есть, – уперлась Элена. – В следующий раз, когда будешь делать обход, посчитаешь, позвонишь мне и расскажешь, – сказала она, все больше приходя в себя.

Ева среагировала быстро, гораздо быстрее, чем удалось бы мне. Видимо, если речь шла не о ней и Софии, все было просто.

– Кажется, у Нико нет твоего номера.

И Элена, и София подняли головы, чтобы посмотреть на меня, как будто бы я нес ответственность за слова своей подруги. Они, безусловно, подумали, что это был крайне неподходящий момент для флирта.

– У меня тоже его нет, – добавила Ева, увидев их лица.

– Я вам отправлю, – сказала София, доставая телефон из кармана. – Обоим.

Мы с Эленой посмотрели друг на друга. Пока девушки погрузились в экраны телефонов, мы обменялись многозначительными короткими взглядами, и, несмотря на то что она казалась не совсем адекватной, посреди всего этого сюрреализма я разглядел в ее глазах что-то настоящее. Или, возможно, мне только показалось. Возможно, она была слишком пьяна, чтобы заметить это, потому что сразу же отвела взгляд, уткнулась в свой пустой бокал и стала крутить его в руках, как будто бы подумывала о том, чтобы заказать еще один.

Пока девушки общались, а Даниель находился где-то внизу, я увидел, как Элена залезла в карман своих узких рваных джинсов, достала деньги и протянула мне их вместе с бокалом.

Она не произнесла ни слова. Только посмотрела на меня.

Ее глаза были пшенично-золотистого цвета и только слегка потемнели в барном освещении. До нашей первой эпичной встречи, когда случилась та история с тележкой из магазина, у меня не было случая разглядеть ее глаза. На скалодроме не было нужного предлога, чтобы подойти к ней настолько близко.

Я не взял деньги. Но и говорить ничего не хотел, зачем мне было это делать. Кто я такой, чтобы вмешиваться? Но, вероятно, я мог подождать, пока София и Ева не заметят, что она делает, и не притормозят ее чуток.

Этого не потребовалась. Элена засомневалась. Она смахнула прядь с лица и облизала губы, прежде чем убрала деньги обратно и поднялась на ноги. София помедлила секунду, но тоже решила встать.

– Все с ней в порядке, – заверила она. – Она чуть-чуть перепила, вот и все, – заключила София, но все равно казалась обеспокоенной.

Она убежала вслед за Эленой, а я остался наедине с Евой. Я кашлянул, чтобы привлечь ее внимание, пользуясь тем, что у барной стойки уже почти никого не было.

– Как просто флиртовать за других, правда?

Она осторожно на меня покосилась, а потом улыбнулась. Что-то зажглось в ее карих глазах.

– Я тебе преподнесла ее на блюдечке с голубой каемочкой, знала ведь, что иначе ты ничего не предпримешь.

– А может, я и не хотел, – парировал я.

– Только не говори, что ты сдался. После всего этого, после всех этих месяцев, когда ты говорил мне о ней… – с наигранным драматизмом ответила она, убирая рыжий локон за ухо. – Я знаю, что под конец ночи ситуация немного усложнилась, но все остальное время Элена была именно такой, какой ты ее себе и представлял.

– Меня не беспокоит, сложный ли она человек, – перебил я Еву.

Я поискал глазами Элену – она разговаривала с Софией в другом конце зала. Я все еще мог разглядеть то, что меня привлекло в ней в самом начале, с самого первого раза, как я ее увидел, как услышал ее смех и шутки, или после того, как видел, как она поднималась и падала с Kilter Board, чтобы вновь собраться с силами и вернуться на тренажер.

– Наша самая длинная беседа состояла из одних криков, у нас нет ничего общего, и каждый раз, когда мы пытаемся заговорить друг с другом… Если честно, она выводит меня из себя, – признался я и улыбнулся.

– Да, начало у вас было так себе, – заметила Ева, посмотрев в том же направлении, что и я.

Мы так и остались сидеть и наблюдать. Однако смотрели мы на разных людей.

## 7. Элена и Нико

Меня разбудил звон ключей в коридоре. Нежеланный свет врывался в окно, прошлой ночью я, должно быть, забыла опустить шторы.

У меня вырвался стон, потому что мне хотелось еще немного поспать, закрыть глаза, укрыться одеялом и видеть сны до тех пор, пока мое тело не перестанет болеть. И голова тоже; я чувствовала, как там внутри что-то сильно стучало.

Услышав приближающиеся шаги Софии, я еще больше запротестовала и зарылась лицом в подушку.

– Что делаешь? – спросила она с порога.

– А ты что делаешь? – ответила я. – Уже идешь на занятия?

Взрыв хохота, почти переходящий в истерику, заставил меня приоткрыть один глаз.

– Ты чего? Элена, я уже вернулась с занятий. Вернулась. Сейчас три часа дня.

Я немного развернулась, чтобы посмотреть в окно.

Сколько я проспала? Во сколько мы вчера вернулись домой и почему у меня ощущение, что я спала от силы часа два?

– А твоя рабочая смена разве не началась полчаса назад?

У меня почти остановилось сердце.

– Черт! – Одним движением я отбросила одеяло и вскочила. – Черт, черт, черт…

Времени на душ у меня не было. Я схватила зауженные джинсы, в которых была прошлой ночью, нашла в шкафу чистую футболку и оделась под внимательным взглядом Софии, которая недовольно наблюдала за мной, пока я собиралась.

Я пригладила волосы рукой, даже не посмотрелась в зеркало. Если бы я это сделала, то, возможно, не решилась бы выйти из дома, а мне нужно было бежать. Твою мать, бежать нужно было изо всех сил.

Схватила ключи и телефон, который мне пришлось оставить дома, потому что он разрядился.

– Поедешь на машине? – спросила София, следовавшая за мной по кухне.

Вода. Мне нужна была вода. Без нее никак.

– Нет, на велике.

Я взяла воду из холодильника и налила себе стакан, а потом еще один. Если бы у меня было время, я бы выпила всю воду в Мадриде.

Не помню, попрощалась ли я с Софией. Я так торопилась, что выбежала без велика. Прошла пару этажей и поняла, что налегке, по лестнице с великом так не спускаются. Пришлось возвращаться. Я забрала велик. Вызвала лифт.

В этот момент вышла соседка из квартиры напротив. Она посмотрела на меня с осуждением, она всегда так смотрела, когда видела, что я езжу на лифте с велосипедом, даже пару раз жаловалась нашей квартирной хозяйке. Мне даже хотелось, чтобы она сказала что-то, а в ответ я бы поинтересовалась, не хочет ли она спустить мой велосипед сама.

Она промолчала. Ничего не сказала. Сильно нахмурилась и не спускала с меня глаз все то время, что мы ехали вниз. Я выбежала на всех парах. На улице сразу же села на велосипед и стала крутить педали так быстро, что через пять минут начала задыхаться.

Мне кажется, я еще никогда не ездила так быстро. Обычно, когда я шла пешком и видела, как кто-то на велосипеде на полной скорости меня обгоняет, я поднимала голову и бросала удивленный взгляд. На меня никто так не смотрел, поэтому я сделала вывод, что неслась не так уж быстро, хотя это был предел моих возможностей. И, даже несмотря на такую скорость, я все равно очень сильно опоздала в «Чайный дворец».

– Хулия, прости меня, пожалуйста. Мне так жаль… – извинялась я. – Я буду должна тебе час, хорошо? Завтра приду на час раньше, можешь на меня рассчитывать.

Хулия оглядела меня с ног до головы, и ее выражение лица стало очень похожим на то, что было у соседки в лифте.

– Не стоит. Ничего страшного. Я лучше приберегу должок для другого раза.

– Конечно, как скажешь, – сказала я, задыхаясь, унося велик в подсобку.

Она снимала фартук, продолжая наблюдать за мной.

– Случилось что-то?

Наверное, я выглядела хуже некуда.

– Нет. Ничего.

Она явно засомневалась, но такие уж у нас были отношения. Похоже, Хулия решила, что ей не настолько интересно, чтобы терять еще больше времени, поэтому она пожала плечами, пристально посмотрела на меня еще раз, повесила на вешалку свой фартук, взяла вещи и ушла.

Вскоре после ухода Хулии на двери зазвенел колокольчик, и мне пришлось обслужить нескольких клиентов до того, как я смогла посмотреться в зеркало. И когда я наконец это сделала, то удивилась, что из магазина никто еще не сбежал.

Вечер был долгий; самый долгий на моей памяти, даже несмотря на то, что я опоздала.

Около шести вечера магазин наполнился людьми, и мне пришлось заварить несколько образцов чая. Появившийся в воздухе фруктовый запах напомнил мне о каком-то напитке, который я так и не смогла определить. Когда ушел последний клиент, я собрала все чашечки и выбросила их в туалет, меня начало тошнить.

Когда чуть позже с моим заряженным телефоном пришла София, мне все еще было нехорошо. Она сказала, чтобы в следующий раз я брала чертову зарядку с собой, и попросила пойти с ней в квартиру Даниеля, который жил над Евой и Нико. Она пообещала, что вечер будет спокойным, и я не смогла ей отказать. Пообещала заглянуть к ним по пути со скалодрома.

Я закрыла кассу с магазином и поняла, что снова ушла без велосипеда, мои ругательства, наверное, доносились до дома напротив.

Забрала велик и поехала к спортивному комплексу, благодарная за прохладный вечерний ветер. Я уже подъезжала, когда вдруг пошел дождь.

Этот тренажерный зал был одним из немногих, где скалодром был открыт до полуночи, именно поэтому я продолжала в него ходить даже после того, как мы съехались с Софией, хотя рядом с нашим домом были и другие.

В тот день мне не хотелось лазать ни по одной из трасс, даже по тем, со самострахованием, которые не были очень уж сложными. Поэтому я пошла за магнезией, надела скальные туфли и без ремня пошла к Kilter Board. Мне нравилось справляться с проблемами, который предлагал этот тренажер. На стене, располагавшейся под наклоном, были зацепы, которые в зависимости от сложности трассы подсвечивались разными цветами. Задача заключалась в том, чтобы понять, как двигаться, чтобы залезть наверх за минимальное время: идеальное упражнение, чтобы перестать думать о мире за пределами зала.

Обычно в это время было мало людей, поэтому мне не пришлось долго ждать, когда тренажер освободится.

Я была уставшая, поэтому нашла трассу средней сложности, ориентированную больше на начинающего, нежели на продвинутого пользователя, и не стала менять наклон стены. Когда зацепы подсветились, мне не составило труда увидеть маршрут.

Без промедления подошла к стене и начала подъем. Стопа. Ладонь. Рука. Стопа. После выпитого прошлой ночью я была несобранной, в моих мышцах чувствовалась неприятная тяжесть, но мне это нравилось. Мне нравилось лазать, и я не собиралась отступать из-за похмелья. Я думала, что после нескольких трасс буду чувствовать себя лучше, в голове прояснится.

Я добралась до одного места на стене и поняла, что не знаю, куда двигаться дальше. Поэтому сделала два шага назад, попыталась снова и на третий раз смогла дойти до конца, затем спрыгнула.

Вытирая руки о легинсы, вдруг почувствовала, что кто-то, сидя на одном из матов напротив, наблюдает за мной.

Нико поднялся, когда понял, что я его заметила.

– Привет, – удивленно поприветствовала я.

– Привет, – ответил он.

Он улыбался. Нико всегда улыбался. Это была одна из тех вещей, на которые я обратила внимание в самом начале. Он беззаботно ходил по залу, руки в карманах олимпийки, всегда с улыбкой на лице. Кажется, пару раз я видела его с книгой под мышкой. С книгой… на скалодроме.

– Не ожидал тебя сегодня здесь увидеть, – добавил он, пока я подходила к нему.

Я заметила, что его волосы были слегка влажными, но, казалось, причина была не в жаре. Возможно, он тоже попал под дождь по пути сюда.

– Я тоже не ожидала тебя увидеть.

– Но я же не… – начал он, сомневаясь. – Но я-то ведь не падал с лестницы.

Я замолчала. Посмотрела на него и скептически приподняла бровь.

– Ты надо мной смеешься?

– Ни в коем случае. – Он пожал плечами и кивнул в сторону Kilter Board, где на стене все еще светилась трасса: – Думаю, в таком состоянии я бы не смог быстрее.

Я посмеялась. Потопталась на месте.

– Знаю, что ты делаешь.

– Понятия не имею, о чем ты. – Он был в хорошем настроении.

– Ну, со мной это не пройдет. Не люблю соперничать.

– Я тоже не люблю.

– Отлично.

– Отлично. – Мы замолчали на пару секунд, друг напротив друга. – Можно? – спросил он, указывая на стену.

Махнула рукой и, когда он проходил мимо, шагнула в сторону. В итоге я заняла то место, с которого он наблюдал за мной.

Я уже видела, как он лазает. До той ночи, когда мы друг на друга кричали, мы часто тренировались вместе в тишине, на безопасном расстоянии, зная о присутствии друг друга.

В этот раз все было иначе: Нико знал, что я осталась смотреть и, возможно, несмотря на то что я убедила его в своей нелюбви к соревнованиям, осталась из-за его подначивания. Он забрался гораздо быстрее меня.

Нико не был каким-то выдающимся скалолазом; да, он был хорош, но я знала тех, кто был еще лучше. В любой другой день я сама была бы способна на большее… Он был прав: во всем виновато мое состояние.

Я смотрела на него до тех пор, пока он не ушел с матов. Все произошло так быстро, что я даже не успела встать и подождать, пока он настроит себе подходящую трассу, но он этого не сделал: вместо этого пристально на меня посмотрел, с этой его игривой улыбкой, и стал ждать.

Несмотря на то что я не успела восстановить дыхание, я вскочила на ноги.

Значит, такие вот правила игры? Он не будет себя ничем утруждать, кроме как проходить те трассы, что я подготовила для себя? Я выбрала более сложную трассу. Стена немного наклонилась, совсем чуть-чуть, и несколько зацепов подсветились красным.

Я не стала долго раздумывать. Я практиковалась на протяжении многих лет, и у тела была мышечная память, оно помнило определенные позы, технику, силу, которую нужно приложить. Оно должно было вспомнить.

Я сорвалась. Сначала соскользнула одна нога, потом другая, я повисла на руках.

Я выругалась. Сразу же перехватилась, но где-то в глубине души понимала, что проблема была не в этом. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Нико все еще был там, присматривал за мной.

В любой другой день мне было бы все равно, мне было бы наплевать, совершу ли я ошибку, упаду ли и увидят ли это остальные. Я не любила оступаться.

Слишком часто стала спотыкаться, слишком рассеянная.

Я попыталась забыть о Нико и рывком пройти оставшуюся часть. Я почти не дрогнула до самого конца. Сделала несколько резких движений, каких обычно себе не позволяла, – но тут стена находилась слишком близко от пола – и спустилась.

Нико сменил меня и не стал выбирать другую трассу, а прошел ту же самую, что была у меня. Он прошел ее похожим образом, но не оступаясь, и спустился.

Я очень устала и психологически… психологически чувствовала себя не лучше.

Выбрала новую трассу. Забыла о Нико. Сконцентрировалась на Kilter Board, но вышло еще хуже: я зависла, не понимая, как пройти трассу, которая должна была быть простой.

Когда я спустилась и посмотрела на Нико, то увидела не его самого; я обратила внимание на его ладони и ноги, на ту легкость, которая не казалась мне чем-то особенным и которой, мне казалось, я тоже обладала.

Я снова и снова возвращалась на стену, и на каждом подъеме, на каждом несостоявшемся захвате, на каждой трассе, на которую мне требовалась целая вечность, несмотря на то что они были ниже моего уровня, меня отчаянно преследовал один и тот же страх.

Я чувствовала, как его хватка становилась все сильнее и сильнее, он темной тенью стоял у моего сердца, в глубине моей груди. Может, он был и в моих ладонях, моих неуклюжих ногах, в голове, которая никак не могла сконцентрироваться.

Нико обмолвился о том, что потерял зонт. Я могла бы побыть с ним, пока гроза не закончится. Мне даже в голову не пришло, что потом мы, скорее всего, пойдем в одно и то же место.

Я ушла.

Не знаю, что он обо мне подумал.

Уверена, он решил, что я разозлилась на него и трассы, на которых он меня опередил. Да, он их прошел, но я ведь с ним не соревновалась.

Когда я вышла, дождь лил еще сильнее. Я услышала стук капель по стеклянной крыше в холле и увидела его через входные двери, но не осталась. Я села на велосипед и быстро уехала.

В иное время, несколько месяцев назад, я бы написала об этом, едва вернувшись домой. У меня был блог. До того, как я бросила учебу, до всего этого я… писала. Мне нравилось писать на интересовавшие меня темы, на темы, которые казались важными, и на темы, о которых я хотела узнать больше. Это был отличный способ понять, что я чувствовала, что со мной происходило.

Приехав домой, я открыла ноутбук, набрала адрес своего блога и уставилась на дату моей последней записи, последней статьи, после которой я все забросила.

Любопытно, но я не писала об экзаменационной нагрузке, о будущем или об ожиданиях, я выбрала другую тему, которая все время повторялась, – делала не особо оригинальную подборку фактов о самых известных за последние годы руферах[4]. Ничего моего там не было, только цифры, фотографии и много информации, которую другие уже нашли за меня.

И хотя за несколько месяцев до того, как я это все забросила, накопилось много постов, ни в одном из них я не была искренна.

Я закрыла ноутбук.

Это того не стоило.

Я переоделась, высушила волосы и пошла к Даниелю.

## 8. Нико и Элена

В тот вечер я пришел в «У Райли» пораньше.

Я потерял свой зонт, поэтому сначала пошел искать его там, где оставил прошлой ночью, но, видимо, отыскать его в том же самом месте было бы слишком просто.

Я сразу же встал за барную стойку. В баре собралось много людей, которым завтра не нужно ни на учебу, ни на работу.

Я подумал о Еве, которая отказалась от сна, чтобы побыть со мной в мой дебют. В отличие от нее, я решил прогулять первые занятия, поэтому утром не видел, как она ушла.

Вскоре «У Райли» заполнился людьми. В эту ночь не было караоке, за что я был благодарен.

Чтобы я успел поужинать, одна из моих коллег подменила меня. Вся оставшаяся ночь была насыщенной, но без всяких сложностей. Работа была понятная. Чуть за полночь случилось первое происшествие: грохот сотряс все стены, и я, с выскакивающим из груди сердцем, посмотрел направо.

Я успел увидеть, как паренек моего возраста скатился по нижним ступенькам лестницы.

Я замер, пока не увидел, как кто-то протянул ему руку и он без проблем встал, а я улыбнулся.

Возможно, девушки были правы; похоже, что каждую ночь в «У Райли» кто-то падал на лестнице.

Я наклонился к моей напарнице:

– Почему ее никак не починят?

Она сразу поняла, о чем я. Пожала плечами:

– Никто себе еще ничего там не сломал.

Значит, так оно и было. Обычная история.

Я отошел, покачивая головой, усмехаясь про себя, и продолжил работать, и до самого закрытия атмосфера в «У Райли» ничем не была потревожена.

Порыв ветра, встретивший меня на выходе, освежал, настоящее облегчение после нескольких часов передвижения с одного конца бара в другой в удушливом тепле.

В это время метро уже не работало, поэтому я зашагал пешком.

На улице было мало людей. Я пересекся с теми, кто возвращался домой после вечеринки, и с теми, кто, казалось, еще продолжал веселиться на пути к другому, пока еще открытому заведению. Возможно, кто-то продолжит эту ночь на улице или у кого-то дома, как это делали мы.

Я достал телефон и увидел семь пропущенных от Евы. Первый был почти час назад, и с тех пор она звонила мне без устали каждую минуту.

Последний раз, когда Ева мне звонила поздней ночью, она врезалась в статую. Что с ней стряслось? Она так и осталась валяться на асфальте? Может, кто-то ее уже и поднял…

Я нашел телефон Евы и нажал на вызов. Она сразу же взяла трубку.

– Так, Нико, только не паникуй.

– Что ты натворила? – тут же запаниковал я.

– Я ничего не натворила, – ответила она с наигранным спокойствием, от которого я еще больше разнервничался.

– Что натворил Даниель? – спросил я. – Ты же к нему шла, да? Что он натворил?

– Да ничего мы не натворили! – воскликнула она, и теперь уже было слышно, как она нервничает.

На заднем фоне зазвучали голоса. Я решил сделать вдох и ускориться.

– Не знаю, как тебе сказать… – продолжила она.

– Ева, просто скажи как есть.

– Ладно, я тебе все скажу как есть. – Я услышал, как кто-то закричал. Похоже, это была София. – Нет. Нет. Я сама ему расскажу. Я сама ему расскажу. Алло, Нико?

– Ева, – спокойно ответил я.

– Ну. В общем. Смотри… Элена залезла на нашу крышу. – Я остановился. Мне пришлось остановиться. – Нико?

– Она забралась… на нашу крышу, – медленно повторил я.

Ева замолчала.

– Да…

– И зачем ты звонишь мне?

И вновь тишина в трубке. Даже голоса на заднем фоне умолкли.

– Потому что она не хочет спускаться.

Я чуть было не врезался в фонарь.

– Элена залезла на нашу крышу и не хочет спускаться, – вновь повторил я, думая, что, если произнесу это вслух, фраза обретет некий смысл.

Я представил, как Ева закусила губу и оглядывается, пытаясь отыскать того, кто поможет.

– Все случилось так быстро.

У меня еще было время на то, чтобы развернуться, повесить трубку, найти какой-нибудь открытый паб и сидеть там, пока ее не спустят с…

– Нико! – крикнула в трубку Ева. – Ты можешь прийти? Ты обязан что-то сделать. Нас она слушать не хочет.

– Элена не кошка. – Я не верил, что говорил это вслух. – Рано или поздно она оттуда спустится.

– Нико, пожалуйста…

– Я иду к вам, – уверил я ее, прежде чем положить трубку.

Дорога домой была долгой. Или короткой, зависит от того, как посмотреть. Я спокойно поднялся по лестнице на третий этаж, подготавливая себя к тому, что эти четверо напились и все, что они мне рассказали, было всего лишь показавшейся им очень смешной шуткой.

Ева, Даниель и София стояли посреди гостиной, под стеклянной крышей. Они сбились в кружок и смотрели вверх.

Черт. Это была не шутка.

Я закрыл дверь и осторожно подошел, до меня доносились обрывки разговора:

– Вчера я видела, как она рассматривает фотографии Габриеля. Вдруг она опять взялась за старое? Вдруг она хочет закончить как он?

– София, это всего лишь крыша, – успокаивающим тоном ответила Ева. – Это не то же самое.

– Я боюсь, что она опять на нем зациклилась.

Ева не понимала, куда деть руки: она жестикулировала рядом с Софией, рядом с ее плечами, и не знала, можно ли до нее дотронуться.

Они обернулись и взглянули на меня, только когда я уже был в двух шагах от них. Когда я увидел их лица, то тоже почувствовал тревогу.

– Она правда там наверху?

Ева подошла ко мне и, взяв меня за руку, подвела к месту, где они стояли.

Играла музыка, слишком радостные песни для таких обеспокоенных лиц.

Через стекло я увидел силуэт Элены, чуть вдали, она сидела, подтянув колени к груди.

– Как она туда залезла?

– Через балкон, – ответил Даниель.

Я удивленно заморгал глазами:

– А зачем вы открыли балкон?

Мы никогда не открывали эти балконы из-за разросшихся до непроходимости кустарников.

– Потому что Элена хотела посмотреть, сможет ли забраться на крышу.

Я вскинул брови:

– То есть вы знали, что она хочет туда залезть?

– Я не знала! – вскинулась София.

– Мы думали, она шутит, – добавила Ева.

– А я так не думал. Я знал, что она всерьез, – признался Даниель.

– Придурок.

Он пожал плечами:

– Откуда мне было знать, что потом она не захочет спускаться.

Мы вчетвером стояли под стеклянной крышей, задрав головы, пытаясь разглядеть в темноте Элену. На несколько бесконечных и странных минут воцарилась тишина.

– Ну так что, ты ее спустишь?

Это сказала София, она провела руками по своим коротким темным волосам и заправила их за уши.

Мне понадобилось несколько секунд на раздумье.

– Я?

– Ты единственный из нас, кто лазает, – заметила Ева, виновато улыбаясь. – А нас она слушать не захочет.

– Я туда не полезу, – ответил я тут же. – Вы с ума сошли? Она сама спустится, когда захочет.

– А если нет? – спросила София. Ее голубые глаза были на мокром месте.

– Она же не останется там навсегда, – с сомнением сказал я.

– Нико, – настаивала Ева.

Я сделал глубокий вдох:

– Я ни разу не занимался свободным лазаньем.

– Но ты же так лазаешь на Kilter Board, – осторожно заметила моя подруга.

– Если я упаду с Kilter Board, то вряд ли сломаю себе шею. – Все смотрели на меня. Вариантов у меня было немного. – Она вышла через этот? – спросил я наконец, показывая на открытый балкон.

Все закивали. Ева взяла меня за руку:

– Будь осторожен, ладно?

Я сказал, что буду, выглянул и пытался понять, как Элена забралась наверх. Дерево почти задевало крышу, но по нему она не могла вскарабкаться, разве что его ветви наверху раздваивались. После дерева она должна была схватиться за что-то еще.

– И вы говорите, она быстро залезла?

– Очень, – ответил подавленно Даниель и провел рукой по своей бритой голове.

Я решил, что времени на раздумья нет, раздвинул растительность, насколько это было возможно, перелез через перила и схватился за ствол дерева. Я нашел выступ для ног, чтобы на него опереться, полез дальше и зацепился за одну из веток.

Мне пришлось распрямиться, опереться на ноги и ненадолго отпустить эту ветку, чтобы уцепиться за другую, а потом – за выступ на фасаде.

Я оттолкнулся от дерева и стал ползти, ползти, ползти, пока не дополз до конца.

У двускатной крыши не было сильного наклона, но я все равно поскользнулся на паре черепиц и подумал, что было бы просто гениально упасть уже на финишной прямой, просто оступившись.

Я отошел от края и заметил Элену, которая сидела у стеклянной крыши и смотрела на меня сверху. Она все еще сидела, подтянув колени к груди, распущенные русые волосы завивались на плечах, на ней были все те же самые кроссовки, в которых я ее видел, когда она не носила обувь для скалодрома. На ней был топ, в котором ей, наверное, было холодно, и капри, которые она, скорее всего, пожалела, что надела.

Пока я потихоньку приближался, внимательный к каждому своему шагу, она в недоумении наблюдала за мной, и вот наконец я сел рядом с ней.

Внутренний дворик остался внизу. Фонари еле-еле освещали самые высокие ветви деревьев, достающие до самой крыши. Между листьями проглядывали блики оконного света.

А впереди – Мадрид.

Множество освещенных дорог, золотистые здания, ясное темное небо без единой звезды и огни, сотни огней.

На несколько секунд у меня перехватило дыхание.

Затем локон Элены вырвался на волю и легонько коснулся моей шеи.

Я повернулся к ней и вспомнил, почему она забралась наверх, на эту крышу, без какой-либо страховки.

– Ты залезла на мою крышу, – бросил я.

– Ага.

Я посмотрел на дворик, на остальные крыши, на здания; обычно, чтобы это все увидеть, нужно было задрать голову…

Я не совсем понимал, что должен был сказать, что убедить ее спуститься.

– Я до этого здесь никогда не был, – прошептал я.

– От этого вида захватывает дух.

Я снова повернулся, чтобы посмотреть на Элену. Ее глаза блестели. Ветер был слабый, но накатывал волнами, время от времени раздувая ее волосы; ей приходилось убирать их с лица.

– И правда, – признал я и снял с себя куртку, чтобы отдать ей.

Элена посмотрела на нее так, как если бы я протягивал ей сковородку.

– Тут прохладно, – пояснил я.

– Я думала, ты пришел, чтобы спустить меня, – отозвалась она.

– Ты нас слышала? – спросил я.

Казалось, она за нами не наблюдала, но, возможно, звуки доносились через открытый балкон…

Она покачала головой. У нее было особое выражение лица, отрешенный взгляд, наводненный всеми этими городскими огнями, пустой и в то же время переполненный всеми этими темными пустотами, из которых рождаются золотистые искры.

– Я вас не слышала, но вижу, что они там внизу нервничают, – ответила она, наблюдая за нашими друзьями по ту сторону стекла.

Все трое в ожидании смотрели наверх.

– Надень куртку, Элена. Холодно, – повторил я уже мягче.

Она неуверенно взяла ее:

– Ты не хочешь, чтобы я спустилась?

– Спустишься, если попрошу? – На ее губах появилась неуловимая улыбка. – Не думаю, что было бы благоразумно вытаскивать тебя отсюда насильно.

Она надела куртку без лишних слов и натянула на голову капюшон, укрыв свой силуэт в тени.

В течение нескольких секунд все заполнила тишина. Это была приятная тишина.

– Теперь, когда мы посоревновались на Kilter Board и вместе попрактиковались в свободном лазанье, возможно, имело бы смысл посоревноваться на какой-нибудь трассе на скорость.

Элена посмотрела на меня в недоумении. А потом снова чуть заметно улыбнулась:

– Я же уже говорила, что не люблю соревноваться.

Я засмеялся:

– Ага, конечно.

Она чуть пошевелила ногами и крепче обняла колени.

– Ты так говоришь из-за того, что случилось на скалодроме?

Я кивнул.

Элена вдохнула и неспешно выдохнула:

– Я соревновалась не с тобой, а с собой.

Я ничего не понимал. Выжидал, но не отводил глаз, чтобы она знала, что я ее слушаю.

– Не важно, – заключила она. – Дело в том, что… мне все равно, опередит ли меня кто-то, но я себя возненавижу, если буду лазать хуже, чем вчера. Понимаешь?

– Ты не можешь постоянно пытаться обойти себя саму. Это безумие.

– Я не говорю о том, чтобы превзойти, я говорю о поддержании уровня, – объяснила она. – В своем обычном состоянии я бы тебя побила на Kilter Board. Я лучше тебя в любой зоне скалодрома.

Не в состоянии сдержаться, я рассмеялся. И засмеялся еще сильнее, когда Элена повернулась ко мне и по румянцу я понял, что она говорила всерьез.

– Слава богу, ты не любишь соревноваться. Кто знает, что бы тогда могло произойти.

Она тоже посмеялась хриплым, слегка надтреснутым голосом. Потом покашляла, будто бы хотела это скрыть, а мне захотелось рассмешить ее еще и еще раз.

– Я не хотела показаться высокомерной.

– Я в этом уверен. – Я осознавал, что говорю. Она не хотела показаться высокомерной, но вышло у нее так себе. – Ты и правда ушла сегодня со скалодрома, потому что у тебя получалось хуже, чем вчера?

Она вновь опустила взгляд и, потягиваясь, смотрела на свои ноги.

– Видимо, я все-таки люблю соревноваться, просто немного в другом ключе, – призналась она.

В ее голосе чувствовалась вина, что-то, что мучило ее, из-за чего она перестала смотреть на меня, да и на все, что ее окружало.

– У тебя сегодня, должно быть, жуткое похмелье, – предположил я осторожно.

Элена посмотрела на меня выжидающе.

– Да, так и есть.

– София сказала, что тебя не было дома весь день, что она не видела тебя до самого вечера, – продолжил я.

Она засомневалась, потому что еще не поняла, к чему я клоню.

– Мне надо было на работу. После я сразу пошла на скалодром.

– Мне кажется, не стоит переживать из-за того, что ты не можешь забраться по стене с похмельем и после целого дня на работе.

– Наверное, ты прав, – на мое удивление, ответила она.

– Кроме того, не стоит забывать о вчерашнем падении. Ты сказала, что не ушиблась, но…

– Можем поговорить о чем-то другом?

Я замолчал, легко кивнув.

Но я не хотел, чтобы мы сидели молча. Я хотел говорить и говорить с ней.

– Знаешь, почему я работаю в «У Райли»?

Она покачала головой.

– Хочу накопить и открыть «Офелию».

Я увидел, как она развернулась ко мне.

– А что это – «Офелия»? – прошептала она с интересом.

Ее голос почти слился с шорохом ветра.

– Эта самый красивый книжный магазин в Мадриде. – Я следил за рассеянной бабочкой, потерявшейся в темноте. – В Литературном квартале есть одно помещение, которое стоит закрытым, сколько я себя помню. Я не знаю, что там было раньше, но знаю, чем оно станет – я заполню его книгами.

– Хороший план.

– А у тебя есть какой-нибудь план?

– Признаться честно, нет, – искренне ответила она и пожала плечами. – Расскажи мне еще про «Офелию».

Я не стал медлить. Под видом плана я рассказал ей про эту мечту, про одну из немногих определенных вещей, которые направляли меня в жизни. Пока мы разговаривали, внизу нас ожидали, а мы решили еще немного потянуть время.

Мы спустились довольно быстро. Первой была Элена, и я был благодарен тому, что мог следить за тем, куда она ступала, за что цеплялась крепкими руками, потому что спуск оказался намного сложнее подъема.


Когда мы появились, Даниель зааплодировал, София заключила Элену в объятия, а потом заявила, что в следующий раз убьет ее. По правде говоря, София была насколько миниатюрна, так что не знаю, удалось ли бы ей это…

Вечеринка продолжалась недолго, ровно столько, сколько нужно, чтобы все немного выдохнули до того, как Элена и София уйдут к себе домой.

Мы с Евой спустились с ними до выхода из подъезда и оставались там, пока они не скрылись из виду. После того как Ева в последний раз помахала рукой на прощание, мы вернулись внутрь, и я задал ей вопрос, который беспокоил меня уже некоторое время:

– Ева, кто такой Габриель? – Казалось, вопрос ее удивил. – Я слышал, как София о нем упоминала.

Она не ответила, но достала из кармана брюк телефон и, пока мы заходили в квартиру, показала мне профиль в соцсети. На экране появились фотографии нашего ровесника, высокого и худощавого. У него были светлые волосы, и похоже, что временами он отращивал их, отчего казался вечно растрепанным. У него было приятное, улыбчивое лицо.

Ева прокручивала фотографии на экране телефона и показывала короткие видео.

Этот парень был руфером – так называли скалолазов, которые не просто занимались свободным лазаньем, а делали это на зданиях города.

– Габриель, – сообщила Ева, – поставил рекорд. В свободном лазанье до него никто не поднимался так высоко, это был небоскреб высотой шестьсот метров в Тяньцзине.

У меня перехватило дыхание.

– Ух ты.

– Как видишь, он был очень популярен, – продолжила Ева. – Разные бренды платили, чтобы он носил их одежду, когда лазал. Он был настолько знаменит, что ему удавалось получать разрешения на подъемы, но и нелегально он этим тоже занимался.

Фотографии были невероятные, удивительные виды. Я никогда не испытывал страха перед высотой (мне нравилось скалолазание), но при взгляде на некоторые изображения я инстинктивно пытался за что-то схватиться.

Включилось короткое видео, которое проигрывалось снова и снова, на нем Габриель смеялся, подмигивал и посылал воздушный поцелуй в камеру.

– Он умер несколько месяцев назад, – закончила Ева, но продолжила показывать фотографии, эти обрывки утерянной жизни.

У меня внутри все сжалось.

Мне это показалось неправильным. Я не хотел продолжать разнюхивать и понял, что больше не буду этого делать.

Я отвел взгляд и отошел от Евы. Она закрыла приложение и убрала телефон.

– Я знаю не больше твоего, – пояснила она. – София переживала, потому что смерть Габриеля, похоже, сильно отразилась на Элене. Она боится, что та сделает какую-нибудь глупость, что заберется слишком высоко.

Я замолчал, пытаясь переварить все, что узнал.

Говорить больше было не о чем. Я не хотел строить догадки. Не хотел задавать вопросы. Мне показалось, что я вмешался туда, куда не должен был. Поэтому я просто кивнул. Больше упоминать о Габриеле мы не стали. Мы немного поболтали о Еве и Софии, пока еще могли держаться, а потом попрощались.

Той ночью мы не стали говорить об Элене, но я лег спать, думая о ней.

## 9. Третье письмо

Дорогой друг, дорогой напарник!

Мы с этим парнем едва знакомы, но я чувствую, что, когда мы разговариваем, между нами что-то происходит, появляется какая-то нить, даже если мы не говорим ни слова. Есть что-то едва ощутимое, тонкое и волнующее в том, чтобы быть посвященным в секреты, сны и желания другого человека. От этого по коже бегут мурашки, точно так же, как когда я занимаюсь скалолазанием.

Мы с тобой много раз разделяли высоту. Ты помнишь? Там, наверху, я крепко держала тебя за руку, чувствовала себя неуязвимой. Это было ощущение, совсем не похожее на скалолазание со страховкой.

Там, без ремней, не было никаких гарантий. В каком-то смысле дисбаланс дарил мне спокойствие. Ответственность лежала на мне, контроль тоже принадлежал мне.

Шаг вперед. Шаг назад.

Я решала сама.

Я могла оступиться. Могла упасть в любую секунду, но в некоторой степени падение тоже было бы моим решением.

Прошло так много времени с тех пор, как я с кем-то говорила о тебе откровенно, ничего не скрывая; возможно, слишком много. Он меня тоже не спрашивал, хотя подозреваю, что он в курсе. По крайней мере, он точно что-то подозревает. Если ему никто ничего не рассказал, если София или остальные решили промолчать, думая, что таким образом защищают его, то скоро он начнет задавать вопросы. Я даже могу себе это представить.

Мне страшно. Я признаюсь, что было бы лучше, если бы он не знал. Иногда мне хочется, чтобы никто не знал.

София меня любит и очень обо мне заботится. Не знаю, что бы я без нее делала. И все же я возненавидела ее полные печали звонки, возненавидела манеру, с которой она заламывает руки, когда переживает… И я ненавижу то, какой многие меня видят вот уже целый год: я словно размытая картина, чьи контуры потускнели и практически стерлись, их унесли волны, разъела соль. Я знаю, что эта моя тень существует, и она такая насыщенная, такая синяя, что порой поглощает весь свет. Мой свет.

Я не хочу, чтобы он видел только эту тень, эту нелепую, грустную картину, вечно затопленную, вечно холодную, как морское дно.

Я не хочу, чтобы он перестал видеть меня саму.

## 10. Элена и Нико

Октябрь


Неожиданно наступил октябрь, и его холодным вечерами мы стали чаще собираться дома у Даниеля.

София все еще была без ума от Евы, но так и не могла ей ни в чем признаться. Даниель сразу же принял нас, как еще двух самых закадычных подруг. Я быстро поняла, что таким он был человеком: ему нравилось быть окруженным людьми и делать им приятное.

Иногда по вечерам, когда у Нико была смена, мы шли в «У Райли». А если он не работал, то предпочитали оставаться дома. Очень часто мы приходили в гости, чтобы скоротать вместе вечер, и в конце концов проводили его еще насыщеннее, чем в караоке, а это уже о многом говорит.

Той ночью Нико не работал, и нас позвали встретиться в десять вечера. Мы чуть было не остались дома. По крайней мере, я. София же с самого начала знала, что не упустит ни единой возможности увидеться с Евой.

Она заставила меня переодеться, мы захватили зонты, и она потащила меня к Даниелю. Наши дома располагались довольно близко друг от друга, и спустя двадцать минут – вышло бы меньше, если бы мы поторопились, – мы прибыли к Даниелю.

Когда Ева открыла нам, на часах было одиннадцать. На Еве была юбка, на которую София сразу же обратила внимание. Юбка была самая обычная, но Ева была из тех людей, которые выглядели нарядно и элегантно в чем угодно. Когда мы поздоровались и она отошла, чтобы дать нам пройти, моя подруга так многозначительно на меня посмотрела, что я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться.

Та ночь была одной из самых странных по атмосфере за все время наших встреч; даже если принять во внимание ту, когда Ева и София сбили статую тележкой из супермаркета.

Ребята сидели в гостиной, они переставили мебель – передвинули диваны, а сами устроились на полу, под стеклянной крышей, перед которой я не устояла несколько дней назад.

Они отодвинули в сторону стол, как тогда, на вечеринке, когда я впервые попала сюда, а журнальный столик, стоявший обычно на коврике тускло-синего света, куда-то исчез. Сейчас же на каждом из четырех углов ковра находились предметы, абсолютно не связанные между собой. Керамическая статуэтка в форме лебедя, стопка из четырех книг, кусок… уличной плитки? И ваза с сухим растением.

Мы сели к ребятам на пол. Они играли в карты, у Нико были влажные волосы и промокшие до самых колен штаны. Он сказал, что так и не нашел свой зонтик, но каким образом ему удалось так промокнуть, осталось загадкой. Мы не стали настаивать на объяснении.

– Что за новый интерьер?

– Мне помогли попробовать что-то новенькое, – отозвался Даниель, собрав карты в колоду и раздав их всем заново, включая нас. – Как вам?

Я огляделась, посмотрела на бездумно расставленную мебель, на стоящий в стороне стол…

– Не особо практично.

– Кто так говорит? – поинтересовался Даниель.

– Обычная логика, – ответила я.

Даниель нахмурился, как будто бы и вправду был обижен. Нико взял свои карты и усмехнулся, но не решился ничего сказать.

Его было легко рассмешить, у него была красивая улыбка.

– А там что такое? – спросила София, показывая на коврик.

– Я же говорил, если уберешь стол, то они спросят про дыру, – подал голос Нико.

– О дыре не упоминать! – в унисон сказали Ева и Даниель.

Мы с Софией на секунду замолчали.

– Что еще за дыра? – Мне хотелось знать.

– Простите, дамы, но в этом доме мы не говорим о дыре. – Ева взяла карты и как ни в чем не бывало продолжила играть. – У нас есть определенные правила.

– Какие такие правила? – рискнула София, которой, как и мне, было любопытно.

Вот сейчас я не могла отвести взгляд от этого старого ковра и его углов, на которых стояли эти странные предметы. Они и правда пытались удержать ковер на месте, потому что… он мог упасть в дыру под ним? Там и правда была дыра?

– Ни слова больше, – добавил монотонно Нико. – Никто не упоминает дыру, а Нико не готовит выпечку, если только его кто-то об этом не попросит.

Последнее, казалось, действительно его волновало.

– Почему? – спросила я, не зная, что еще сказать.

– У него проблемы с контролем, – ответила спокойно Ева. – Поэтому Нико решил, во благо своего здоровья и здоровья других, не готовить выпечку, только если кто-то его об этом попросит. Так ведь, Нико?

Он посмотрел на меня, а я на него. Я видела, как он открыл рот, засомневался и опустил взгляд.

– Все так.

Я не смогла сдержать смеха.

– Мне нужно больше информации про дыру.

– О дыре ни слова, – хором произнесли Нико, Даниэль и Ева.

София продолжала смеяться, не веря своим ушам.

– У вас и правда тут дыра? Зачем?

Я поднялась на ноги, не в силах сдержаться. Игра в карты завершилась. Когда Даниель увидел, что я собиралась сделать, то бросил пустой пластиковый стакан, протестуя.

– Элена, соблюдай правила! – вмешался Нико.

Ему это казалось забавным, он готов был вот-вот рассмеяться.

Мне тоже хотелось смеяться.

– Только взгляну одним глазком, – оправдывалась я, шагая назад.

Ева чуть-чуть привстала:

– Нельзя.

– Одним глазком, и тогда я приму ваши правила. И больше ни слова о дыре.

Нико, Даниэль и Ева переглянулись.

Наконец Ева кивнула:

– Одним глазком.

Я так разнервничалась, что чуть не врезалась в одно из кресел. София тоже привстала на колени, чтобы лучше видеть.

Я убрала статуэтку лебедя. Приподняла уголок ковра и…

– Господи боже мой.

Все так. Под ковром обнаружилась гребаная дыра. Внизу, в темноте, виднелась какая-то комната. Я успела разглядеть только письменный стол с книгами и тетрадями, но поняла, что это была квартира Нико и Евы.

Я повернулась к ним, в голове вертелась тысяча вопросов, но правила есть правила.

У Софии было такое же выражение лица, как и у меня. Я села к ним, сделала глоток из своего стакана и промолчала.

В течение всей оставшейся ночи мы делали вид, что посреди гостиной не было никакой чертовой дыры. Чуть позже, когда вечер был в самом разгаре, Даниель захотел снова переставить мебель.

Мы перепробовали три разные комбинации, пока не решили оставить мебель стоять так, как было в самом начале. Мы танцевали, играли в карты, я пошутила про то, что снова залезу на крышу, и у Софии чуть не случился инфаркт, мы выпивали… Возможно, слишком много.

В ту ночь мы плакали трижды, каждый раз по разным причинам.

Первым заплакал Даниель.

– В этой песне поется не про девушку, – повторяла Ева.

Даниель сидел на диване с Нико, мы с Евой напротив, а София заняла кресло, потому что в последнюю секунду до того, как опуститься рядом с Евой, струсила.

– Да нет же, – настаивал Даниель. – Послушай, послушай внимательно. «Звезда всех крыш. Ни в ком больше не было столько рок-н-ролла», – напевал он протяжно. – Здесь говорится про девушку, которая всех сводила с ума.

Уже в третий раз из колонок звучала песня Лэйвы[5] «Леди Мадрид», потому что Даниель решил крутить ее до тех пор, пока мы все не признаем его правоту.

– Даниель, в ней поется про кокаин, – заключила Ева, снова прилегла на диван и скрестила на груди руки. – «Ни в ком больше не было столько рок-н-ролла. А мы, коты, подсели…» Тебе это ничего не напоминает?

Даниель упрямо покачал головой. Он все еще держал большой палец на экране телефона, готовый включить песню в четвертый раз, если понадобится.

– И правда, кажется, что здесь поется про наркотики, – вставил Нико.

Даниель бросил на него убийственный взгляд.

– София! – взмолился он.

– Мне нравится версия Даниеля, – тихо ответила она примирительным тоном.

Ева вскинула бровь, но ничего не сказала. Слегка улыбнулась. Ей было смешно. Ей на самом деле было все равно, а вот Даниелю…

– Элена?

– Вот Ева сейчас заикнулась… и я уже не могу выбросить это из головы. Прости, – извинилась я.

Даниель замолчал. Он так долго сидел и молчал, что мы начали нервно друг на друга поглядывать. Его лицо будто бы застыло без единой эмоции, а потом он расплакался. Сидящий рядом с ним Нико был в шоке.

Ева прикрыла губы рукой, подозреваю, что так она хотела скрыть приступ смеха. София удивленно моргала, а я… Я в недоумении раскрыла рот.

Даниель гневно вытер слезы и резко встал. Нико удивленно проследовал за ним в ванную, посмотрел на меня и сказал:

– Ладно уж, хватит.

Я еще шире раскрыла глаза:

– Но ты же тоже сказал, что… Это же вообще Ева!

Я не знала, что сказать. Мы остались втроем сидеть на диване в гостиной, а «Леди Мадрид» продолжала играть на полной громкости, потому что, похоже, Даниель поставил ее на повтор.

– Он много выпил, – сказала Ева, чтобы разбавить тишину.

Мы посмотрели друг на друга, но ничего не сказали.

Это был первый случай, когда той ночью кто-то расплакался. Второй раз был еще хуже, выглядело это еще более странно и сюрреалистично.

Если бы существовали категории абсурдных истерик, то первые два раза из той ночи были бы в первой тройке, разделяя топ с тем случаем, когда мы с Софией плакали, потому что не могли переключить радиостанцию после случая со статуей.

Наступил тот самый момент, когда стало понятно, что пора уходить. Мы всегда уходили с вечеринок без проблем; хорошо проводили время, дурачились, и вдруг наступал тот час, когда мы с Софией переглядывались и без лишних слов понимали, что пора возвращаться домой. Однако той ночью мы несколько раз переглядывались, как бы спрашивая друг друга, и каждый раз глупо улыбались и поднимали бокалы.

В эти часы в той квартире было что-то притягательное.

Ни одна из нас не думала уходить. Думаю, никто из нас не спрашивал себя всерьез, когда нужно остановиться. В этой квартире с дырой посреди гостиной время остановилось и растянулось до бесконечности. Эта ночь была бесконечной.

Водка закончилась, и Даниель достал пиво, и даже я решила выпить, хотя мне никогда особо не нравился вкус. Вообще-то я так хорошо проводила время, что, когда Даниель заверил, что его миссия заключалась в том, чтобы мне понравилось пиво, я согласилась попробовать.

В тот момент Нико и Даниель были очень пьяны. На самом деле мы все были очень пьяны.

Они подняли руки, и Нико приложил свою ладонь к ладони Даниеля. Какое-то время они их сравнивали, а я не знала, смотреть на них или же на Еву с Софией, которые стали изображать Нико и Даниеля. Было трудно сказать, которая из двух девушек раскраснелась сильнее.

Я посмотрела на Нико и Даниеля: они наконец закончили искать различия и перестали спорить о том, чей безымянный палец длиннее или же чьи костяшки пальцев больше выпирают.

Один из них сказал что-то про змей. А другой энергично закивал головой.

И вот Нико подался чуть вперед, уперся локтями в колени, абсолютно раздавленный. Даниель закрыл лицо ладонями.

У змей не было рук.

Осознав это, они начали плакать. В это же время я пыталась переварить происходящее, а Ева с Софией так и остались с переплетенными пальцами, уже без какой-либо очевидной на то причины.

После этого мы немного расслабились; возможно, это послужило своего рода предупреждением.

Когда я села на диван рядом с Нико, у него был немного отсутствующий вид. Думаю, он пытался читать, хотя, скорее всего, ему это не удавалось; на коленях у него лежала открытая книга Джейн Остин «Гордость и предубеждение».

У него был уставший взгляд, но было в нем что-то… что-то живое, из-за чего казалось, будто он улыбается, даже когда его губы были сомкнуты.

Я подняла руку, чтобы прикрыть ему рот и проверить.

Да. Его глаза улыбались.

Кажется, Нико пытался задержать дыхание, потому что через несколько секунд я с тревожным выражением лица убрала руку, а он сделал глубокий вдох.

– Что ты делаешь? – поинтересовался он.

– Ничего, – ответила я.

Он был настолько отстраненным, что не стал меня дальше расспрашивать. Закрыл глаза и вытянул руки вдоль спинки дивана. Он едва меня коснулся, но я ощущала каждое его движение.

Нико тяжело вздохнул:

– Я бы с удовольствием испек печенье.

– У вас что, нет готового печенья? Ну знаешь, такого, какое продается в магазине.

Нико открыл глаза.

Мы оба запаздывали с ответом, зависли между фазами, пытаясь обработать информацию. Я чувствовала, что торможу.

– Но дело не в этом.

– А в чем?

– В том, что я хочу испечь печенье.

Пауза.

– Потому что твое гораздо вкуснее?.. – строила я догадки.

– Потому что мне хочется готовить.

Я замолчала. Понимающе кивнула.

– А почему они тебе не разрешают печь печенье на самом деле?

– Потому что они два тирана.

Я надавила на виски, вспоминая правила и нормы этой квартиры.

– Испеки мне печенье, – попросила я его с энтузиазмом.

Его глаза заблестели.

– Что ты сказала?

– Печенье.

– Элена, нужно, чтобы ты сказала фразу полностью, – объяснил он со всей серьезностью. – По-другому не считается.

– Прямо как с вампирами и дверьми…[6]

– Что?

– Ничего. – Я прокашлялась. – Нико, пожалуйста, испеки мне печенье.

Он даже не успел сказать да. Мы встали с дивана и включили свет на маленькой кухне, Нико быстро разложил на длинной столешнице разные стеклянные формы, посуду и ингредиенты.

Послышались протесты и угрозы, и, кажется, Ева, взглянув на меня, буркнула, что сильно разозлилась, и это было сказано не совсем в шутку.

Квартиру наполнил сладкий и немного приторный запах, на несколько градусов поднялась температура. Нико готовил без рецепта, на глаз.

Получилось очень много печенья.

Я села на стул и наблюдала за тем, как он импровизировал и перемещался по кухне, не останавливаясь ни на минуту. Я только формировала печеньки, и, мне кажется, он воспринял это скорее как неудобство, нежели помощь, которую был готов принять, потому что в конечном счете он готовил благодаря мне.

Было забавно думать, как несколько недель назад я поймала себя на том, что, проснувшись, думаю о нем, о парне со скалодрома. До того происшествия с Софией мне нравилось смотреть на него и случайно с ним сталкиваться (хотя на самом деле я прекрасно знала его расписание). Интересно, он тоже замечал меня? Были ли эти улыбки и взгляды неким мостом, который мы оба сожгли, перекинувшись первыми словами в день «несчастного случая»?

Я засмеялась.

– Что случилось? – спросил он более твердым тоном, как будто бы концентрация на печенье его отрезвила.

Я все еще была достаточно пьяна, поэтому нужно было быть поосторожнее.

– Ты мне совсем не нравился.

Нико слегка удивился и с интересом посмотрел на меня сверху.

– А ты мне нравилась, – решительно ответил он.

– Да?

– Ты немного выводишь меня из себя, но кажешься хорошим человеком.

– Я вывожу тебя из себя?

Он тихо рассмеялся.

Квартира наполнилась запахом первой партии печенья. Из гостиной вместе с приглушенным смехом ребят доносилась песня Тейлор Свифт, которую я уже слышала, потому что Нико ее напевал.

Я слегка его толкнула, и он вновь рассмеялся.

Мы готовили целую вечность, а под конец, когда осталось несколько последних ложек теста, стали торопиться. Кажется, когда мы открыли балкон (тот самый, через который я залезла на крышу) и вышли на него поесть печенья, было уже очень поздно. Даниель принялся расчищать пространство. Раздвинул несколько веток и подмел листья на полу; мы притащили пледы и подушки с диванов и сели среди зарослей, которые угрожающе топорщились по ту сторону перил.

Я не знала, в котором часу в это время года в Мадриде светает, но было так поздно, что вскоре уже стало рано и начался рассвет. Солнце восходило не спеша, окрашивая в медный небо, на котором все еще сверкали звезды.

Чуть позже со стороны перил на нас выпрыгнул кот, и Ева так сильно испугалась, что ее крик разорвал рассветную тишину. Вдалеке залаяла собака.

– Этот дурацкий кот опять перепутал балкон, – фыркнула она.

– Не называй его так, – одернул ее встревоженный Нико. – Иди, иди сюда, мой хороший.

Кот был полностью черный, его желтые глаза сверкали в темноте. Он прошелся между нами, внимательный, любопытный, стараясь особо ни к кому не приближаться.

– Он твой?

– Да.

– Вот только кот этого не знает, – заметила Ева.

Нико жестом велел ей замолчать.

– Кот уже несколько дней не заходил сюда, – объяснил он и протянул руку к коту. – Что у него во рту?

Мы все наклонились, чтобы разглядеть получше. Да, что-то там было. Возможно, добыча. Движение, хоть и едва уловимое, должно быть, напугало кота, потому что он разжал челюсти, выронив трофей, запрыгнул на перила, а затем на дерево.

Я взяла предмет в руки:

– Это что, ракушка?..

Нико осторожно взял ее у меня из рук:

– Где, блин, он ее достал?

Никто не знал ответа, хотя мы и пытались его отыскать. Мы продолжали разговаривать, выдвигая теории, ожидая, что кот вернется. Но он не вернулся. Наступила тишина, приятная, ненавязчивая, простая.

И вновь ее нарушила Ева.

– Ты на этот раз не собираешься нас пугать? – ни с того ни с сего спросила она.

Они с Софией лежали рядом под пледом с розовыми квадратами. Видимо, на всех пледов не хватало. Как же.

– Вы бы удивились, насколько безопасно я себя чувствовала наверху, – отозвалась я не раздумывая.

– Несмотря на твой невероятный талант к свободному лазанью, тебе не кажется, что здесь ты в большей безопасности? – пожурила меня София.

Она тоже начала потихоньку трезветь, по крайней мере немного. Я все еще чувствовала тяжесть в голове, мысли были медленными и немного хаотичными, но появлялось больше легкости.

«Там, наверху, я свободна. Там, наверху, принимаю решения я сама», – хотелось мне ей сказать, но я не знала, как это лучше объяснить. Порой даже я сама не понимала. Это имело смысл. В каком-то месте…

– Еще ни разу ничего не случилось.

– Как тогда, в университете? – вмешался Даниель. Я заметила, как все повернулись посмотреть на него; это были осторожные взгляды, предупреждающие. Но он не сдавался. – Что? – пожал он плечами и рассеянно провел рукой по бритой макушке. – Это же ты прошлым летом залезла по фасаду?

Я открыла рот и уже хотела соврать, так же как и раньше, когда нужно было избежать вопросов, от которых хотелось бежать сломя голову, возможно, на другую крышу, но я не стала.

– Да, это была я.

Даниель громко рассмеялся, и мне понравился этот радостный и беззаботный звук.

– Ну ты и ненормальная! – Он взял печеньку и поправил плед, немного сползший с плеч.

– Почему?

Это спросил не Даниель, а Нико.

Фонари погасли, но мы не остались в полной темноте. Осеннее солнце прорывалось через рыжеватые огоньки.

Синий цвет, цвет глаз Нико, стал еще красивее в этот момент, в этом освещении. Он почти не моргал, когда смотрел на меня, терпеливо, с этим дружелюбным выражением лица, со сложенными на коленях руками, которые испекли мне печенье.

– Я всем сказала, что это было из-за экзаменов. – Я увидела, как София почти незаметно пошевелилась. Она входила в число этих людей. – Но я это сделала, потому что думаю, что больна.

Никто не произнес ни слова, даже София, которая была уже в курсе.

Где-то на крыше завыл кот.

– Когда мне исполнилось шестнадцать, у моей тети нашли болезнь Хантингтона. Это наследственная болезнь, поэтому мы всей семьей сдали анализы, и выяснилось, что у меня тоже есть этот ген. Мы не знали, потому что… потому что у меня отсутствовали симптомы. Но он там, внутри меня. – Я посмотрела на свои ладони. – С тех пор я всегда знала, с полной уверенностью, что однажды появится первый симптом, и когда это произойдет… – Я отвела взгляд. Попыталась отыскать какой-нибудь источник света, который еще оставался на небосводе, звезду между двумя мирами. – Вероятней всего, что первые признаки появятся после тридцати. Продолжительность жизни после появления первых симптомов в этом возрасте варьируется от десяти до тридцати лет, но если они появятся до двадцати, то жить останется меньше десяти лет.

Я не думала, что мне будет так просто высказать это вслух, потому что все это я уже слышала десятки раз во время разных консультаций в разных учреждениях. Это было проговорено столько раз, что мне было несложно поделиться, процесс был похож на вздох, очень тихий выдох, и не было ни слез, ни боли.

– Элена, ты заметила что-то? – спросила осторожно София.

Я подумала обо всем, что случилось после того, как я забралась по фасаду университета; подумала о неделях до. Назвать симптомы, перечислить то, что изменилось, не составляло бы трудности; но там, между этими словами, я могла увидеть тоненькую черную нить, сверкающую подобно обсидиану, которая связывала меня с некоторыми из этих признаков и делала их более реальными.

Я думала об этом с того самого момента, как мне исполнилось шестнадцать; но в тот день, день, когда я залезла наверх и все вдруг переменилось, я увидела ситуацию с другой стороны – четче и ближе.

Со мной уже случалось что-то подобное, когда в восемь лет я повисла на стене и осознала, что когда-нибудь умру. Веревок не будет. Моего отца, готового поймать меня, не будет.

В тот день, после ужасного экзамена, после того, как утром я несколько раз споткнулась, как все тело болело от ударов, полученных во время скалолазания, после того, как я нашла десятки проявлений этого отвратительного страха, реальность дала небольшую трещину. И я оступилась и повисла, как в детстве.

Это было ужасно. Я зависла, не могла спуститься, не знала, что делать. А затем вот так вот просто залезла наверх.

Залезла по фасаду университета.

София смотрела на меня, все смотрели на меня. Я опустила взгляд на ноги.

– Я уже несколько месяцев как-то странно себя чувствую. Последний семестр предыдущего курса был настоящим цирком. Я не могла учиться, не получалось собраться и сконцентрироваться. С тех пор у меня проблемы со сном, я все время чувствую усталость… – Я не стала упоминать все остальное: «социальная изоляция, апатия», потому что София об этом знала, как никто другой; она тоже знала, что я этим пыталась сказать. – В последнее время я начала падать, постоянно запинаюсь. Еще я приняла несколько скоропалительных, импульсивных решений. Все это… – Я набрала в легкие воздуха. – Все это говорит об одном. Это могут быть симптомы Хантингтона, – объяснила я всем остальным.

Ветви деревьев, практически укрывшие нас, покачивались на ветру. Птица, не боявшаяся нас, села на обветшалые перила балкона.

Я посмотрела на Софию, ожидая увидеть в ее глазах панику. Первый шаг. Я напоминала себе, что дальше будет еще много шагов: рассказать об этом маме, папе… возможно, придется объяснить это моему брату; кому-то придется это сделать, если он будет расти и в то же время видеть, как я умираю.

Но в глазах Софии я не нашла страха, которого искала. Я обнаружила глубокое сочувствие, заботу, которая, я знала, всегда была там, и… облегчение. В этих миндалевидных глазах, обрамленных размытым макияжем, читалось облегчение.

– Элена… Элена… – прошептала она. София сбросила плед и села на колени, чтобы приблизиться ко мне. – Элена…

Вдруг она расхохоталась, и я подумала про себя, была ли она все еще пьяна.

София взяла мое лицо в свои теплые руки.

– Тебе девятнадцать, и каждый день, просыпаясь, ты надеешься лечь спать, не обнаружив у себя никаких симптомов. Ты почти год провела в напряжении, потому что любой из симптомов, появившихся до этой красной черты, то есть до двадцати лет, принесет с собой опустошение. – Она покачала головой. Ее большие пальцы гладили мои щеки. – Ты не можешь сконцентрироваться? А кто в твоей ситуации смог бы? Я бы точно нет. Думаю, никто бы не смог. Ты с треском провалила экзамены, потому что волновалась о гораздо более важных вещах. Ты не спишь, потому что переживаешь, а после чувствуешь себя вымотанной, потому что тебе не хватает сна. Ты спотыкаешься? Элена, мы знакомы со школы, и ты всегда была неуклюжей.

Я поняла, что начала плакать, только когда София вытерла мои слезы, а потом отсела, чтобы вытереть свои.

– Я знаю, ты в это веришь, мне бы тоже хотелось. Я тысячу раз повторяла про себя то же самое, но происходит столько вещей, София, слишком много совпадений.

Она покачала головой.

– Один месяц, Элена. До того, как тебе исполнится двадцать, остался месяц. Мы всегда боялись, что симптомы появятся до этого момента, так ведь? – «Мы» боялись. Я отметила выбор слов; выбор, который был не продуманным, а честным, таким же, как ее руки, ищущие мои, и нежданные слезы. – Ты выберешься, вот увидишь. Все станет гораздо проще. – Я замолчала, потому что хотела ухватиться за эти слова, за эту надежду. – Элена, солнышко… Что мне сделать, чтобы убедить тебя, что ты и раньше постоянно запиналась?

Я снова рассмеялась. Вытерла слезы и кивнула.

Заметила, как комок начал исчезать в моем горле, моих легких… во всей моей груди; комок, который исчез и оставил после себя чистое пространство, в котором можно было дышать полной грудью.

– Ты должна была раньше поделиться этим со мной; поговорить с родителями, с твоим психологом или врачами. Они бы тебе сказали, что все у тебя в порядке.

Я не знала, что добавить. Не оставалось ничего другого, как согласиться с ее словами. Я знала, что она права, но некоторые вещи кажутся невозможными, пока ты их не сделаешь. А потом понимаешь, что тебе всегда это было под силу, но нужно было пройти через все это, нужно было обнаружить этот страх и заставить его исчезнуть.

Этот был третий случай за ночь, когда кто-то плакал.

Мы обе ревели, и я увидела, что Даниель тоже. Нико сдержанно всплакнул, а Ева кусала губы.

Впятером мы плакали на балконе, захваченном растениями, на рассвете в один из осенних дней, когда последние звезды еще сверкали над этим одиноким двориком в Мадриде.

## 11. Нико и Элена

Несколько дней я не встречался с ребятами. Не виделся ни с Даниелем, ни с Софией… Ни с Эленой.

Элена.

Сколько возможностей у меня было, чтобы дотронуться до ее руки, пока мы пекли несметное количество печенья? Возможно, прикосновение было бы таким же нежным, как и витавший между нами запах. Возможно, ладошка, до которой я бы дотронулся, была шероховатой, сильной, натруженной скалолазанием.

Возможно, она бы не убрала руку. Возможно, я бы протянул веревку на другую сторону реки; уверенный шаг, устойчивый. Своего рода способ перебраться на другую сторону.

Возможно.

Я попытался не слишком думать обо всех этих «возможно». Проблема была в том, что мои мысли об Элене приводили к этим размышлениям, и, получается, я думал о ней гораздо больше, чем казалось.

Эта то появляющаяся, то исчезающая улыбка, ее пальцы, смахивающие со лба локон, ее голос, сообщающий, что на такой высоте она чувствует себя в безопасности…

Сложно.

Мы встретились через неделю, когда Ева, София и она появились в «У Райли» во время моей смены. Я так обрадовался, когда увидел ее в дверях, что даже удивился, как это Ева не придала этому значения и никак не прокомментировала мою идиотскую улыбку.

Они сказали: «Мы хотим спокойно посидеть». Сели у барной стойки и попросили по бокалу. Я не был особо занят, поэтому мог проводить с ними время между заказами.

Чуть позже, незадолго до закрытия, Ева и София ушли на танцпол. Мы с напарниками начали собирать посуду и прибираться, готовясь к закрытию, а Элена ожидала, сидя за барной стойкой. Она наблюдала за девушками до последней секунды, пока один из официантов не выключил им музыку. Я себя спрашивал, заметила ли она, как между этими двумя распускались цветы каждый раз, когда они смотрели друг на друга, дышали рядом друг с другом или едва касались друг друга. Уверен, что заметила.

Я спускался с верхнего этажа с пустой коробкой и вдруг заметил, что поскользнулся, и, не успев среагировать, оказался на полу.

Падение было мягким, похожим на скольжение, почти бесшумным, и, слава богу, коробка, которую я нес, не вылетела из рук.

Когда поднял голову, то немного успокоился, потому что, казалось, никто ничего не заметил. Однако сидящая в другом конце зала за барной стойкой Элена наблюдала за мной.

Наши взгляды пересеклись.

Я подошел к ней.

– Каждую ночь кто-нибудь да падает на лестнице «У Райли», – прошептала она, хотя мы были одни.

– Не за что, – ответил я.

– Что?

– Я это сделал ради тебя. Ну, из-за того, что ты рассказала той ночью… Чтобы ты сама убедилась, что все мы спотыкаемся.

Она расплылась в улыбке:

– Ну да.

– Это правда, – настоял я.

– Это очень мило.

Мы снова обменялись взглядами и улыбками.

Ночь была хорошая, спокойная.

Наша с Евой квартира находилась недалеко от дома Элены и Софии, поэтому мы их проводили, не надеясь, что они захотят продолжить веселье, – им и правда хотелось спокойно провести время.

Мы попрощались и не спеша вернулись домой.

С той самой ночи, когда Элена рассказала нам, почему залезла на тот фасад, в голове крутилось нечто, что не давало мне покоя.

– Слушай, Ева. Ты знаешь, как погиб Габриель?

Ева повернулась ко мне, на ее лице читалось удивление. Она на ходу убрала руки в карманы косухи.

– Нет. – Пауза. – Хочешь, чтобы я выяснила?

Я знал, что Ева могла это сделать. Если она не найдет информацию в интернете, то у кого-нибудь спросит. Спросит у Софии или напрямую у Элены, спросит так, что та и не поймет, что у нее что-то хотят выведать.

Я засомневался, но только на пару секунд.

– Нет. Забудь.

Ева задумчиво кивнула. Может, она пыталась представить, о чем я думал, о чем беспокоился. И решила оставить меня в покое.


В тот день я не пропустил ни одного занятия.

Впервые за долгое время, посмотрев вокруг себя, я заметил, что Даниель выглядел гораздо свежее Евы или меня. В особенности меня.

Я спросил, собираются ли они вскоре увидеться с Эленой или Софией. Ева покачала головой, надула губы и пробормотала: «Много письменной домашки».

Когда занятия закончились, я понял, что мне тоже было бы неплохо посвятить чуть больше времени заданиям, которые я еще даже не начинал делать. Потом, после долгого вечера, когда уже темнело, я вышел из дома.

Я вспомнил, как Элена упомянула, что работала рядом с «У Райли», в небольшой чайной, но мне пришлось намотать несколько кругов, прежде чем я нашел «Чайный дворец», находившийся между сверкающим магазином бытовой техники и обувным с заваленной витриной. Я увидел сквозь стекло, как она, стоя за прилавком, обслуживала клиента, ходила между полками, брала коробочки и ставила их обратно, что-то говорила и ругалась всякий раз, когда из-за ее неуклюжести какая-нибудь коробочка выскальзывала из рук.

Я оставался на улице и ждал, пока она не осталась одна, чтобы не прерывать рабочий процесс, и зашел ровно тогда, когда она почти скрылась за небольшой дверью в другом конце зала. Вероятно, она услышала, как кто-то зашел, но не видела, что это был я, потому как выкрикнула, что вернется через секунду.

Спустя мгновение она появилась, вытирая руки о синий фартук, ее лицо осветила смущенная улыбка, когда она узнала меня.

– Нико, – удивленно поприветствовала она меня.

Я начал себя спрашивать, а не безумием ли это было.

– Привет, Элена.

Я не мог устоять на месте, начал прохаживаться по небольшому магазинчику подобно ей, когда она была с клиентом. Я ждал, что она спросит, что я здесь делаю, но кажется, она была растеряна не меньше моего, а это уже говорило о многом. Я остановился посреди магазина, по другую сторону от низкой полочки, заставленной металлическими коробочками пастельных тонов.

– Ты пришел за чаем? – помогла она мне наконец.

– Да.

– Хорошо.

Мы снова замолчали, глядя друг на друга, и казалось, что вот-вот рассмеемся.

– Какой хочешь?

– Дай мне какой-нибудь, который нравится тебе.

Элена издала короткий тихий смешок и, вытирая руки о фартук, опустила голову. Я слегка напрягся.

– Я не люблю чай, – еле слышно ответила она. – По правде говоря, я его терпеть не могу.

Я тоже нервно засмеялся.

– Скажи, какой тебе нравится. И я скажу, что у нас есть, – подбодрила она меня.

Я засомневался.

– Я тоже его не люблю.

После нескольких молчаливых секунд что-то разорвало тишину. Легкий смех, взмах ресницами, ее руки, смахивающие завиток с лица.

Должно быть, я жутко покраснел, но мне, кажется, было все равно. В тот момент имело значение только то, что она тоже застеснялась и что ее руки нервно теребили фартук. Она кашлянула.

– А мороженое? – спросила она.

– Что, прости?

– Ты любишь мороженое?

Я казался себе неуклюжим и вялым, гораздо более медлительным, чем того требовала игра, но не в своей тарелке я себя не чувствовал.

– Конечно.

– Здесь неподалеку есть кафе, в котором продают мороженое. Очень вкусное.

– Звучит отлично. – Я не сдержал улыбку.

Элена вздохнула. Засунула руки в карманы фартука.

– Я закрываюсь через пятнадцать минут. Если подождешь, покажу, где оно находится.

Я бы мог дать ответ еще до того, как она закончила говорить.

– Хорошо.

– Да? Хорошо.

– Отлично, – улыбнулся я.

– Отлично, – улыбнулась она.

Мы снова засмеялись.

Я вышел из магазина весь на нервах и, что странно, готовый в любой момент расхохотаться, словно на иголках, не зная, куда себя деть. В итоге так и остался стоять у двери.

Когда я чуть-чуть повернулся, совсем чуть-чуть, то увидел со спины Элену, она вернулась за прилавок, приподняла голову и провела руками по волосам и лицу.

Мне нужно было прекратить смеяться до того, как она выйдет, хотя сомневался, смогу ли сдержаться, если на нее тоже найдет нервный смех.

Когда она вышла и закрыла магазин, я увидел, что у нее с собой был велосипед – легкий, ярко-оранжевого цвета, он совершенно не подходил ей по стилю. На ней были рваные на коленях зауженные джинсы и серый свитер, сверху было небрежно наброшено пальто, которое слегка сползало с плеч. На ногах у нее были все те же кроссовки, в которых я ее все время видел: дома, на выходе со скалодрома, в «У Райли»… словно она всегда была готова сбежать или забраться на какую-нибудь крышу.

– Идем? – позвала она, держа велосипед за руль.

Мы отправились в путь.

Кафе и правда располагалось недалеко. Мы поднялись чуть выше спокойных улиц с маленькими магазинчиками, пока не дошли до укромного уголка между «У Райли» и Литературным кварталом. В барах уже становилось шумно. В начале улицы, располагавшейся перпендикулярно, собрались люди, которые допивали последний бокал перед ужином… или же это был их первый за ночь, начавшуюся раньше обычного.

Элена оставила свой велосипед у дерева, в переулке неподалеку, где, казалось, было не так суматошно, и прицепила его на замок.

Атмосфера в кафе была совсем другая. На пару секунд оживленная мелодия смешалась с доносившимися с улицы голосами. Однако, когда за нашими спинами под аккомпанемент колокольчика закрылась дверь, стало слышно только звучавшую внутри легкую мелодию, похожую на те, что играли на каруселях.

Было несложно догадаться, клиенты какого возраста приходили сюда: здесь были пожилые люди, наслаждавшиеся шоколадом с чуррос[7], бабушки и дедушки с внуками и молодые парочки, которые сидели рядом друг с другом, чтобы быть ближе.

Элена взяла с прилавка меню и села за стол, стоявший в глубине, рядом с витриной. Я последовал за ней и споткнулся. Я поднял голову и увидел, что она закусила губу. Элена пыталась, почти безуспешно, не рассмеяться.

– А у тебя случайно нет Хантингтона?

Я застыл, в горле у меня пересохло.

– Что, прости? – спросил я, подумав, что не расслышал.

Она слегка рассмеялась и наклонила голову, как бы извиняясь. Жестом пригласила сесть рядом с ней.

Она встала, чтобы сделать заказ. Казалось, в этом месте ей было комфортно, хотя столы были маленькие и шатались, а стулья стояли слишком близко друг к другу. Она вернулась с двумя средними порциями мороженого и села напротив.

– Итак, ты случайно оказался в этом районе и поэтому зашел в «Чайный дворец»?

Казалось, она меня провоцировала, но было сложно сказать наверняка с этой ее деликатной улыбкой, которая виднелась ярче в левом уголке губ, со слегка приподнятыми элегантными бровями и любопытными глазами, наблюдавшими за движениями ее собственных рук, когда она брала ложку мороженого.

– По правде говоря, мне хотелось тебя увидеть. – Я решил начать игру по-честному.

И пронаблюдал за ее реакцией.

Если она и провоцировала меня до этого, то решила сменить тактику. Опустила взгляд и посмотрела на мое мороженое.

– Извини, я не хотела показаться токсичной, поэтому ничего не сказала раньше, но сейчас не могу молчать: как тебе может нравиться эта гадость?

Я захлопал ресницами.

– Ты не знаешь, что теряешь. Мятно-шоколадное мороженое восхитительно.

– Можешь говорить что угодно, – отозвалась она. – В конце концов, это ты ешь ложкой зубную пасту.

Я засмеялся:

– Попробуй.

– А сколько ты мне заплатишь? – пошутила она.

– Я серьезно. Попробуй.

Элена поерзала на стуле и покачала головой, хотя мы оба знали, что она согласится. Не думаю, что она смогла бы устоять. Не думаю, что стала бы пытаться. У нее было это врожденное любопытство, это желание знать.

Она стащила у меня немного мороженого, и по тому, как она его пробовала, я понял, что она действительно пытается понять, что же мне в нем так нравилось. Но не получилось.

Элена скривилась, протянула мне свое мороженое и сказала, чтобы я попробовал что-то по-настоящему вкусное.

Вечер пролетел быстро. Мы говорили. Мы говорили так много, что, казалось, время повернулось вспять: скалодром, трассы, по которым мы лазали, ее работа в чайном магазине и моя мечта об «Офелии».

– Мечтать о чем-то замечательно, – сказала она мне. – А еще лучше, когда ты что-то делаешь, чтобы эта мечта сбылась.

– А у тебя какая мечта?

Элена открыла было рот, но тут же его закрыла. Покачала головой.

– Прямо сейчас… это мороженое, – ответила она спустя некоторое время. – А потом, возможно, чтобы поскорее наступили выходные.

– Это не мечты, – попытался я спровоцировать ее.

– Почему это?

– Потому что это вещи, которые произойдут независимо от того, что будешь делать ты сама. Сейчас ты ешь мороженое. Выходные наступят.

Я видел, как она засомневалась. Что-то зажглось в ее золотистых глазах, и она покрепче сжала бумажный стаканчик в руке.

– Мне слишком нравится какао с фундуком, поэтому я не буду тебе доказывать, что ты ошибаешься, но знай, что ты не прав. Могут произойти тысячи вещей, которые помешают мне доесть это мороженое. Выходные могут и не наступить.

Ей не нужно было углубляться в тему. Были тысячи вещей; тысячи возможных сценариев, и все с плохим концом.

– Немного пессимистично так думать, тебе не кажется?

Она пожала плечами:

– Я так не думаю. Я научилась находить счастье в повседневной жизни.

– А раньше? Ты училась на журналистике, да? Тебе не жаль, что пришлось отчислиться?

Элена посмотрела на меня через стекло:

– Меня никто не вынуждал.

– Я думал, что после того, как ты залезла…

Она покачала головой:

– Мне сделали выговор, но я могла и дальше учиться. Мои родители не знают. Они думают, я не могу вернуться, но я ушла сама.

– Почему?

– Не самое подходящее было время, – беззаботно ответила она, доедая мороженое.

Мы продолжили разговор; говорили обо всяких мелочах, но это было неважно, потому что каждая тема была интересной, каждая фраза, каждая мысль, каждая история отливала золотом. Открытием, шагом, который нас сближал.

Мы немного смутились, когда к нам подошел официант предупредить, что они собираются закрываться. Мы сразу же встали и вернулись на улицу, туда, где Элена оставила велосипед.

Решили вернуться домой пешком.

Пару раз мы заблудились: пошли длинной дорогой и останавливались каждый раз, когда кто-то рассказывал что-то удивительное, что-то, что заставляло посмотреть друг другу в глаза, потребовать больше объяснений, больше подробностей.

Я проводил Элену до подъезда и предложил помочь с велосипедом, но она уверила, что проблем с лифтом не возникнет.

Потом, стоя напротив друг друга у подъезда, мы замолчали, слишком поздно, слишком не вовремя.

Я подумал, что, возможно, нужно было пригласить ее поужинать. Возможно, наступление вечера могло послужить прекрасным поводом, чтобы присесть куда-то и что-то заказать; замедлить время.

– Было весело, – сказала она, чтобы прервать молчание, которое не было неловким, а скорее… просто другим.

– Рад, что теперь уже не так сильно тебе не нравлюсь.

Элена закусила губу.

– Твое пристрастие к шоколадно-мятному мороженому – это, конечно, удар ниже пояса, но все остальное…

Мы оба засмеялись и снова умолкли.

Я сказал себе, что пришло время прощаться. Вот сейчас. Я подошел, и она чуть-чуть подняла руку; мы оба двигались так, что все закончилось тем, что я взял ее за руку, на автомате, спрашивая себя, этого ли она хотела, или я просто поторопился.

Наши пальцы переплелись, и мы так и остались стоять посреди улицы, схватившись за руки.

Взглядом мы нашли друг друга.

Слишком очевидно, слишком просто… настолько, что казалось опасным.

Кто-то из нас пошевельнулся. Кто-то развернул ладонь, и кончилось все тем, что мы пожали друг другу руки, подобно тому как заключают сделку, и начали смеяться, как тогда, в чайном магазине.

Я чувствовал себя полным дураком, но мне было все равно. Никогда еще это не доставляло мне столько удовольствия.

– Увидимся, – сказала она, пока мы пожимали руки.

Мне хотелось, чтобы наша «сделка» заключалась в этом.

– Увидимся, – ответил я.

Я отошел. На середине пути, на той же самой улице, до меня донесся звук двери ее подъезда, и я обернулся.

Элена все еще стояла там, все еще смотрела на меня.

Мы не стали вновь прощаться. Даже не улыбнулись, не рассмеялись, не сделали ничего; просто смотрели друг на друга, пока я уходил, пока она заходила в подъезд.

У Элены были красивые глаза, это было заметно даже на таком расстоянии, когда разглядеть ее черты не представлялось возможным.

Еве не нужно было задавать вопросов, когда мы увиделись дома. С тем же глупым выражением лица, которое у меня, наверное, было, когда я смотрел на Элену, я ей все рассказал, а она выслушала, улыбнулась и сказала, что я влюбился по уши. Так и было.

– Почему ты ее не поцеловал? – спросила она, когда я закончил свой рассказ. – Если ты заметил эту связь между вами, чего же ты тогда ждешь?

– А ты почему до сих пор не поцеловала Софию, если все так просто? – поддел я.

Ева запыхтела, скрестила руки на груди и заерзала на матрасе.

Мы еще немного поговорили про Элену, про Софию и про то, как просто, сложно, проблематично и рискованно было бы их поцеловать.

## 12. Четвертое письмо

Дорогой друг, дорогой напарник!

Сегодня кое-что случилось.

Мы посмотрели друг на друга. По-настоящему посмотрели друг на друга; увидели все те истории, что несли как бремя, все те шрамы и секреты, что погребены на дне моря.

Мы посмотрели друг на друга и увидели. Можно было бы сказать, что время остановилось, но ощущение было немного другим; ощущение… было похожим на то, как двое часов останавливаются ровно в тот момент, когда другие начинают свой отсчет, от одиннадцати тридцати.

Тик-так, тик-так.

## 13. Элена и Нико

Ноябрь


Наступил ноябрь, а вместе с ним и самый сложный день в году, день, которого я больше всего боялась и больше всего ждала с тех самых пор, как мне исполнилось шестнадцать. Я добралась до него без единого симптома, без единого отпечатка Хантингтона.

С той самой ночи на балконе у Даниеля, когда я говорила и говорила, пока не высказала все, что накопилось, я стала в два раза чаще ходить к психологу. София была права: я действительно тогда находилась в таком состоянии, в котором фигура Габриеля меня тревожила, не давала спокойно спать, и я не хотела туда возвращаться.

С того дня, когда Нико зашел за мной в «Чайный дворец», мы больше не оставались наедине. У нас обоих не было времени, или, возможно, никто из нас не мог найти подходящий предлог. Возможно, тем вечером Нико вел себя просто как обеспокоенный друг, который хотел провести со мной время. Возможно, он просто хотел убедиться, что я была в порядке…

Несколько дней назад София начала покупать мне газеты. Похоже, она заметила, что я уже не особо старалась оставаться в курсе происходящего вокруг, и что-то в нашем разговоре на балконе сподвигло ее принять это решение.

Должна признаться, мне нравилось приходить домой и находить новую газету на журнальном столике в гостиной. Иногда она оставляла мне газеты с записками: «Мнение – полный бред, но нужно читать и такое, чтобы понимать, чего мы хотим избежать».

Я больше не писала, не рассказывала истории, но мне было приятно видеть это «мы», включающее и меня тоже. Я читала все, что она для меня помечала.

На скалодроме отремонтировали несколько стен, и я попробовала пару новых трасс. Поднялась по еще одной – фиолетового уровня, по которой до этого никогда не лазала, – и много гуляла по Фуэнкарралю[8].


Я увидела его в понедельник, когда поехала на вокзал встречать бабушку с дедушкой; они ехали с побережья провести праздники в городе. До Рождества было еще долго, но они каждый год приезжали пораньше, чтобы побыть со мной в мой день рождения. Они никогда не называли причину, но я знала. Поэтому минимум, что я могла для них сделать, – это поехать и встретить, пусть даже и на груде металлолома, принадлежавшей Софии.

И пока она помогала мне загрузить чемоданы и беседовала с бабушкой и дедушкой, я его увидела: подъемный кран невероятных размеров на «Стеклянной башне».

Кажется, мой дедушка сказал, что стройка продлится до января.

С того дня я начала туда ходить. Я ехала до ближайшей станции метро и смотрела на красный подъемный кран, поднимающийся вдоль стеклянного фасада. Двести сорок девять метров, пятьдесят этажей. Самый высокий небоскреб в Испании и третий по высоте в Евросоюзе. Я подумала про себя, сколько красных ступеней было между этажами. Пятнадцать? Двадцать? Сколько ступеней было между землей и верхушкой? Семьсот? Тысяча?

Сколько бы времени ушло на подъем по тысяче ступеней?

Пару воскресений я обедала с родителями, братом и бабушкой с дедушкой и с ними же отпраздновала свое двадцатилетие за пару дней до самого дня рождения.

Все прошло чудесно. Лео был в том возрасте, когда, что бы он ни делал, все казалось очаровательным, все было достойно видео или фотографии. Находиться рядом с ним было так просто. Мне не задавали неудобных вопросов, было лишь несколько, на которые мне было сложно ответить: «Как ты, Элена?», «У тебя все в порядке?», «Солнышко, ты заметила какие-то изменения?».

«Хорошо», «Да», «Нет».

Новых вопросов не последовало. Какое облегчение.

Я чувствовала себя с ними так же, как и до того, как мне исполнилось шестнадцать. Приятное чувство.

У нас были хорошие, близкие отношения; порой немного натянутые – как и во всех семьях, – но здоровые.

После постановки диагноза было невозможно не чувствовать, что меня постоянно оценивают. Было сложно не замечать переживание в глазах моей матери или критику, когда я делала что-то не слишком полезное для здоровья. Со временем я поняла, что этот комок в горле и пустота в желудке рождались по причине того же самого страха, который заставлял ее заключать меня в объятия, которые будто бы могли меня защитить.

Она меня душила. Но по-другому у нее не получалось.

Однако в день моего рождения я почувствовала, как она старается.

Я спросила себя, было ли дело в моем двадцатилетии. Может, они тоже думали об этой цифре, об этой черте, которую мне нужно было перейти, чтобы задышать спокойнее.

Доктора убедили нас, что если пережить юность без симптомов, то возрастает вероятность того, что они появятся уже гораздо позже; но всегда оставался шанс, что они появятся до двадцатилетия, а это уже был приговор, и очень суровый.


Когда в ночь моего дня рождения мы подошли к подъезду ребят, София встала за моей спиной и сказала, что я не смогу подняться наверх, пока она не завяжет мне глаза.

Я запнулась столько раз, что даже потеряла счет, врезалась сначала в перила, а потом в косяк входной двери Даниеля.

Звонить нужды не было, потому что, как только я врезалась в дверь, шум в квартире сошел на нет. Видимо, этого было достаточно.

Музыку слегка приглушили, и я услышала, как они о чем-то спорят, а потом дверь открылась.

От сладкого запаха, напоминающего корицу, у меня защипало в носу. Из колонок доносилось пение Тейлор Свифт, и казалось даже странным слышать эту песню в ее исполнении, а не Нико. Сколько же раз я, должно быть, слышала, как он ее напевает, если его голос казался мне более привычным?

Мимолетный образ его губ возник у меня в голове, и мне захотелось, чтобы с моих глаз наконец сняли повязку.

Кто-то взял меня за запястье.

– Вы только посмотрите, кто здесь. Поздравляю, Элена. – Даниель чуть-чуть притянул меня к себе, чтобы обнять и расцеловать в щеки.

– Поздравляю, дорогая, – сказала Ева, прежде чем меня обнять.

– Элена, с днем рождения.

Когда чьи-то руки подтолкнули меня в спину, я услышала голос Нико, и мне пришлось вытянуть руки перед собой, чтобы не врезаться в него.

Я бы убила Софию.

– Можно мне это уже снять?

Кто-то засмеялся.

– Конечно, – ответил Даниель. – Почему ты сделала это на входе?

– Нет! Снимать нельзя! – запротестовала София, и я почувствовала, как она схватила меня за плечи. – Какой был смысл снимать повязку на пороге? Зачем подниматься по лестнице вслепую, чтобы потом сразу все увидеть, как только откроются двери?

– Ты заставила ее так подниматься по лестнице? – услышала я голос Евы.

– Ну, ради интриги…

– Ребята! – взмолилась я.

– Иди сюда, – вмешался Даниель. – Я тебя провожу.

Я почувствовала, как он положил мои ладони себе на руку, и не стала протестовать. Схватилась за него и позволила увести себя куда-то в центр гостиной.

Мы резко остановились.

Руки Нико сняли повязку с моих глаз. Он не сказал ничего, что бы его выдало, остальные тоже молчали, чтобы я не могла понять, кто где находится; но я знала, просто знала, и все. Я ощутила его руки на моих волосах, когда он не спеша развязывал узел, и поняла, что за моей спиной стоял именно он.

И хотя мне хотелось развернуться, как только повязка исчезла, я не могла этого сделать, потому что увидела, что нахожусь посреди гостиной с воздушными шарами, гирляндой, натянутой через всю стену, снизу и до одной из ламп наверху, и накрытым для ужина столом.

– С днем рождения, – прошептала София и обняла меня.

Я сказала спасибо, поблагодарила всех, а Даниель сделал музыку громче.

Когда я посмотрела на Нико, у него в руках все еще оставалась повязка.

Он сказал, что сейчас вернется. Ему нужно было спуститься за пиццей.

– София убедила меня, что ты не захочешь приглашать никого больше, – тихо сказала мне Ева. – У тебя есть время позвать кого-то еще. Можем попросить Нико купить побольше пицц.

– Места хватит на всех, – поддержал Еву Даниель.

Я покачала головой. Были люди, которые бы пришли: друзья из школы, бывшие сокурсники из университета, кажется, пара знакомых со скалодрома… Но в тот день я чувствовала себя комфортно в этом небольшом кругу, который был немного больше, чем наш с Софией крохотный мир, надежный и прочный, безмятежного пастельно-синего цвета.

Через пару минут вернулся промокший до нитки Нико.

С каждым разом он промокал все сильнее и сильнее.

Ева закричала на него и попросила, чтобы он уже купил себе дурацкий зонт, а Даниель поинтересовался, намокла ли пицца.

Мы ели пиццу и пили пиво. В действительности это они пили пиво. Даниель приготовил мне что-то, название чего мне не вспомнить, и, прежде чем перелить эту субстанцию в мой стакан, на котором была нарисована принцесса Эльза, он смазал его края сахаром. Было очень вкусно, настолько, что в конце концов все остальные перешли на этот напиток.

Мы снова завели спор о «Леди Мадрид», только на этот раз никто не плакал.

А потом… потом выключили свет.

– Сейчас? – уточнила с энтузиазмом София.

Стоявшая у выключателей Ева кивнула.

– Вы стерли… то самое? – спросил с серьезным лицом Нико.

София отмахнулась, как бы говоря, что это неважно, а Нико повернулся ко мне.

– Прекрасно, – пробормотал он. – Я хочу, чтобы ты знала, что я в этом не участвовал и не одобряю.

Я пыталась посмотреть Софии в глаза.

– Что ты сделала?

Она намеренно меня проигнорировала, отошла от стола и сразу же исчезла в комнате Даниеля. Спустя несколько секунд они вышли, держа в руках что-то светящееся.

Торт. Они несли торт.

Все начали петь. Вчетвером они спели «С днем рождения тебя» и начали явно фальшивить, когда дошла очередь петь мое имя.

Я загадала желание.

Задула свечи.

Зажегся свет.

И тогда я ее увидела: надпись.

Я чуть склонилась над тортом, который, должно быть, испек Нико. Торт казался очень вкусным, и один лишь его запах мог спровоцировать сахарный передоз. Сверху немного коряво (скорее всего, это было делом рук Даниеля) было выведено шоколадом: «Счастливого двадцатилетия! Ты не умрешь (слишком рано)!»

Я чуть не подавилась.

В любой другой ситуации кому-то другому это могло бы показаться чем-то ужасным, безвкусным… но для меня это было идеально. Я начала хохотать и не могла остановиться, даже когда София расположилась за мной на стуле и обняла меня. Я смеялась вместе с Евой и Даниелем, а он шептал своему другу: «Она чокнутая. Я в восторге, Нико. Она чокнутая». Я даже рассмеялась, когда Нико заморгал и покачал головой, не веря своим глазам.

– Поверить не могу, что тебе это кажется нормальным.

– Это смешно. Очень смешно, – ответила я.

На самом деле я хотела сказать: «Я могу поговорить с вами об этом; могу даже шутить, а это значит, вы меня понимаете».

Это был важный торт. Если бы у меня был рейтинг лучших тортов, то этот, скорее всего, занял бы первое место.

И, по всей видимости, желание, которое я загадала, сбылось ровно две секунды спустя.

Когда мы пришли в «У Райли», то были уже достаточно пьяны, поэтому не стали протестовать, когда Даниель записал всех нас в караоке. Все закончилось тем, что мы вместе пели какую-то ужасную песню, которую я даже не знала, а потом остались там и подбадривали всех, кто решился подняться на сцену после нас.

Первым, кого мы потеряли из виду, был Даниель. Он исчез так, как это делал всегда, – востребованный и тут и там, с комплиментами наготове, он был готов согласиться на любую авантюру. Мы видели, как он общается с другими людьми недалеко от нас, а потом он пропал совсем. Потом мы потеряли их, Еву и Софию. Я заметила, что каждый раз они держались все ближе и ближе друг к другу, как два магнита; шаг вперед, чтобы расслышать друг друга в таком шуме, рука на плече, чтобы привлечь к чему-то внимание, песня, под которую нужно было танцевать…

В какой-то момент они исчезли из вида, и остались только мы вдвоем, Нико и я, внезапно одни на танцполе, напротив караоке, которое становилось все более жалким зрелищем.

– Знаешь, как познакомились Ева и София? – спросил он, подходя поближе ко мне.

Я кивнула:

– Здесь, в этом караоке. София всегда рассказывает о том, какой красивый у Евы голос.

– Поэтому на самом деле, если хорошо подумать, мы тоже с тобой познакомились благодаря этому караоке.

– Но никто из нас двоих еще не пел на сцене в одиночку. Какая жалость, – поддразнила я его.

– Хочешь спеть?

– Нет!

– Хочешь, чтобы я спел?

– Больше всего на свете, – кивнула я.

Нико отвел глаза, чтобы посмотреть на сцену, брошенный на пол микрофон и свет, падающий на висевший сзади экран. Я не думала, что будет настолько просто, но у него все было написано на лице. Проснувшись тем утром, Нико этого еще не знал, но встал с непонятной уверенностью, что если кто-то попросит его о чем-то дурацком, как, например, спеть в месте, где многие его знали как бармена, то он это сделает.

И так и случилось.

– Только ради тебя, – сказал он мне. – Потому что у тебя день рождения.

Он оставил мне свой бокал и пошел к сцене с невероятной уверенностью. Он был высоким, поэтому не затерялся среди толпы, и я видела, как он выбирает что-то на экране. Звучавшая песня закончилась, и заиграла другая.

Он остановился посреди куплета, чтобы сказать:

– Я посвящаю эту песню моей подруге. С днем рождения, Элена!

Звук исказился из-за его крика, люди засмеялись, а он искал меня взглядом на танцполе, пока пел «Мы молоды»[9].

Это объединило нас пятерых. Рядом со мной появилась смеющаяся Ева, она качала головой, будто не могла поверить своим глазам, а София взяла меня за руку и переплела свои пальцы с моими.

Я кинула на нее взгляд, а потом посмотрела на Еву.

София покачала головой.

«Еще нет».

Я изобразила тяжелый вздох. Но я ее понимала, конечно же, понимала. Они наслаждались тем, что у них было. Взгляды, прикосновения украдкой, предлоги, которые они находили, чтобы оправдать свое желание проводить вместе все больше и больше времени.

София боялась, что что-то пойдет не так; я это понимала, потому что хорошо ее знала. Но это невозможно. Чтобы понять это, достаточно было на них взглянуть.

Я не стала больше отвлекаться, не хотела пропустить танец Нико, который, несмотря на количество выпитого пива, продолжал хорошо двигаться. Время от времени он бросал куплет на полуслове, чтобы повернуться вокруг своей оси и рассмешить нас.

Он нашел меня в толпе, улыбался мне, пока пел и смеялся, путал слова песни, и это было так мило, так весело, что никто не останавливался ни на секунду, все продолжали танцевать вместе с ним и подбадривали его своими криками.

А мне нравится думать, что, несмотря на всех этих людей, которые пели с ним вместе, песня была моей, она была посвящена мне.

Все закончилось быстро, слишком быстро.

Даниель закричал, чтобы Нико спел еще (мы все закричали), но он не стал. Спустился со сцены, и по пути к нам его остановила одна из его напарниц, сказала ему что-то, из-за чего они оба рассмеялись. Пожалеет ли он завтра, что стал знаменитостью в «У Райли»?

– Я и не думал, что ты вот так вот порвешь всех, – заявил Даниель, когда он подошел к нам.

– Могу повторить, – пошутил Нико.

– Мне понравилось, – призналась я с улыбкой и вернула ему его бокал.

Нико поднял его словно в мою честь.

– Всегда пожалуйста.

Он сделал глоток.

Не успели мы обернуться, как Даниель снова пропал. Девушки остались с нами, но танцевали немного в стороне, и ощущение было таким же, как и раньше: мы будто бы остались одни, и нас это вполне устраивало.

Мы исчерпали всю нашу энергию. На полную катушку танцевали, пели и прыгали и ушли из «У Райли», когда ничего другого уже не оставалось, потому что в зале зажгли лампы. Мне кажется, когда темнота рассеялась, музыка смолкла, а разноцветные огни растворились в ярком свете, мы почувствовали, будто нас предали.

Все вместе мы вернулись домой; к нам домой, потому что троица решила нас проводить. София с громкими криками прощалась с Евой, а я просила ее быть потише. Даниель к ней присоединился, но в конце концов мне удалось затащить Софию в подъезд, и на улице снова воцарилась мирная предрассветная тишина.

Я уже последовала за Софией, как еще один крик разорвал тишину:

– Элена!

Ко мне бежал Нико.

Я, сама не зная почему, пошла ему навстречу. Мы встретились где-то посередине.

Ева и Даниель продолжали идти медленно и лениво, чтобы сильно не отдаляться от него.

– Элена, – повторил он.

– Нико, – улыбнулась я.

– Хочешь сходить со мной куда-нибудь? – спросил он, тяжело дыша. – Еще куда-нибудь сходить. Я имею в виду… вдвоем. По-другому. Ну, ты знаешь… Мы могли бы пойти в кафе или на скалодром. Ой. На скалодром мы и так уже ходим. Лучше в кафе? Ой, нет. Там мы уже тоже были. А куда мы еще не ходили? Мы еще не были на пляже, верно?

– На каком еще пляже, Нико? – Я хотела рассмеяться, но не стала.

– Не знаю, что говорю, – улыбаясь, оправдывался он. Он нервно почесал лоб и снова затарахтел: – Можем пойти в кафе, пусть мы уже там и были. Или, если хочешь, можем поужинать. Или пообедать. Хочешь позавтракать? Завтрак – это очень важно. Или, возможно, мы могли бы…

– Да.

Он замолчал. Глубоко вдохнул и протяжно выдохнул.

Одарил меня улыбкой, способной растопить лед.

В тот год зима наступила гораздо позже.

– Так, значит… позже договоримся?

– Я тебе напишу.

Нико кивнул, смущенный, забавный, взволнованный. Я чувствовала себя так же, может, даже сильнее взволнованной. Он сделал шаг назад, обернулся и тут же пожалел об этом, и, когда мы прощались, снова пожали друг другу руки, как уже делали раньше.

Той ночью я много смеялась, столько, что, когда споткнулась на ступеньках, ведущих в подъезд, не придала этому значения. Первый раз за долгое время я увидела в этом лишь свою неуклюжесть, а не симптом. И продолжила смеяться.

## 14. Пятое письмо

Дорогой друг, дорогой напарник!

Сегодня он пел для меня, как и ты когда-то, хотя у тебя это получилось намного хуже.

У него красивый голос, особенный, и, когда он поет, смотрит на тебя и говорит, что все, что происходит, пока длится эта песня, посвящено тебе, тебе хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. Ты словно застываешь на месте, среди всех этих людей. Мост между взглядами, золотая нить между ладонями.

Я могла поднять руки и дотронуться до него, хотя между нами было расстояние; в тот момент мы были одни.

Я помню похожее ощущение, помню, как в первый раз услышала, как ты поешь, хотя тебе и не нравилось. Ты знал, что это было что-то прекрасное, сокровенное, то, что обнажало твою ранимую сторону, и ты продолжал петь, несмотря на смущение, потому что тоже видел эту нить между нами.

Знаешь, я часто об этом вспоминаю. Как мы познакомились; как мы начали узнавать друг друга. Я помню все… и мне до сих пор больно.

## 15. Нико и Элена

Прошло два дня с тех пор, как мы виделись, и вот пришло сообщение от Элены. Я был на последней паре.


Встретимся сегодня вечером?


Я не стал раздумывать:


Встретимся сейчас?


Элена прочитала сообщение и, должно быть, какое-то время смотрела на него, представляя, как я пишу эти слова. Ее ответ пришел через пару минут; телефон завибрировал в моих ладонях, в то время как преподаватель объясняла что-то про работу, которую я еще не начинал делать.


Я сейчас в Фуэнкаррале[10].


Она не сказала, что там делала; просто дала понять, что не была занята, но находилась далеко. Кончилось все тем, что я сел на метро и поехал к ней.

Осознание пришло ко мне, когда мы оказались рядом с четырьмя башнями. На пути туда мы болтали и продолжили разговор, когда проходили мимо них. В «Стеклянной башне» велись ремонтные работы, поэтому нам не разрешили приблизиться, да это было и не нужно.

Она рассказала мне, что это было самое высокое здание Мадрида. Она также упомянула, что это самое высокое здание в Испании и одно из самых высоких в Евросоюзе. Мы продолжили беседу, и я обратил внимание на ее взгляд, ее шаги и руки, которые указывали на что-то, а затем возвращались в карманы… Один раз она запнулась, но ничего не сказала. Не придала этому значения. Возможно, то, что она преодолела это препятствие, этот день рождения, было правдой, и это меняло все. Быть может, неуклюжесть и была только неуклюжестью и ничем больше. Элена в действительности не была ничем занята. Ничего не делала, просто гуляла.

– Ты ведь лазала только по фасаду университета, да? – спросил я.

Элена посмотрела на меня с интересом.

Наступил ноябрь, вышло солнце, но еще было холодно. На ней были зауженные джинсы и те же самые кроссовки, легкие и удобные, немного потрепанные на носках. Сверху она накинула косуху.

– Я раньше уже занималась свободным лазаньем, – заверила она меня.

– Но на скалах.

– Ну да, конечно.

Мы шли все дальше, по направлению к метро.

– По стеклу никогда, верно?

Элена облизала губы. Когда на ее лице на миг появилась улыбка, изо рта вырвалось облачко пара.

– Я залезала на здание факультета, на свою крышу и на твою, – заверила она меня, и я знал, что так оно и было. Зачем ей было лгать, если она позволила увидеть ее здесь, прогуливающуюся между башнями?

– Я видел, что многие так делают, – все же решил я прощупать почву. – Лазать по стеклу, должно быть, очень тяжело.

– Некоторые лазают с присосками, – отозвалась она.

Я удивленно приподнял брови.

– Я не шучу. Это вакуумные присоски. Дэн Гудвин[11] использовал такие в 1981-м, чтобы залезть на Сирс-Тауэр в Чикаго. Четыреста сорок два метра высоты. Также он их использовал в 2010-м на башне «Миллениум» в Сан-Франциско и, наверное, еще на многих других.

– Значит, на стеклянное здание можно подняться с присосками или… с помощью подъемного крана.

Элена не остановилась, но что-то в ее выражении едва заметно изменилось. На станции мы протиснулись через толпу и зашли в метро.

– Я знала кое-кого, кто это делал… с подъемными кранами, – пояснила она.

Мы молча побежали, пытаясь успеть на поезд, который только пришел.

Мы встали около окна.

– Он поднимался на здания с помощью подъемного крана? – продолжил я.

По тому, как она на меня посмотрела, я побоялся, что беседа завершена, что момент был упущен.

Через пару секунд она расстегнула замок на косухе и продолжила:

– Не всегда. Он мог залезть на здания вообще без какой-либо помощи, но иногда пользовался подъемными кранами, чтобы лазать быстрее и потешаться над охраной. Если какой-то небоскреб был на ремонте, тогда он пытался. Он поднимался на здания гораздо выше «Стеклянной башни». – Она улыбнулась. – С ней у него не задалось.

– Почему?

– Почему он лазал или почему он не мог забраться на «Стеклянную башню»?

Я улыбнулся:

– И то и другое.

– Знаешь, я тоже задавалась этим вопросом. Почему он этим занимался? Думаю, он чувствовал то же, что и я, когда забираюсь по стене, когда забираюсь на крышу или когда…

– Когда ты залезла по фасаду университета.

Она едва заметно кивнула.

– Я рассказывала тебе об этом там, наверху, на твоей крыше. Есть что-то… Лазанье с веревками отличается. Это другое. Мне кажется, дело в подъеме, контроле и принятии решений. Габриель не мог принимать решения на земле, а там, наверху, – мог.

– Если ты упадешь, то это от тебя уже не будет зависеть, – возразил я.

Элена повернулась ко мне и прислонилась к окну.

– Или будет.

«Или будет».

– В этом есть противоречие, – продолжила она и отвела взгляд. – Я знаю, знаю. Логики в этом мало. Поднимаясь на пятидесятиэтажное здание, ты ставишь на кон все. Но есть что-то… Есть что-то там, наверху, что принадлежит тебе. – Она пристально посмотрела на меня и закусила губу. – Ты этого не понимаешь.

– Но мне бы хотелось.

Элена одарила меня одной из тех улыбок, которые останавливаются на полпути, когда уголки губ приподнимаются лишь с одной стороны. На щеке у нее появилась ямочка. Элена слегка вскинула брови, и ее шрам на виске стал заметнее.

– Давай вернемся, и я тебе покажу, – пошутила она, и на миг мне показалось, что она серьезно.

– Элена, я люблю веревки, – возразил я.

Она засмеялась:

– Рассказать, чем дело кончилось?

Я уже и забыл.

– Расскажи.

– Два года назад Габриель попытался подняться на «Стеклянную башню», но его остановили до того, как он смог дойти до конца. Это случилось осенью. На другом фасаде велись какие-то работы. Не знаю, что конкретно. Но там был подъемный кран; возможно, этот же самый, и он воспользовался им.

– Что пошло не так?

– Он решил попробовать ранним утром в канун Рождества, когда разнорабочим на стройке запретили работать, а сотрудники офисов успели уйти несколько часов назад. Существует много руферов, которые лазают по зданиям в эти дни. Думают, что охраны меньше.

– Так и есть?

Элена слегка пожала плечами:

– Теоретически так не должно быть, но многим удается забраться наверх.

– Что случилось потом? – спросил я.

– Он пробрался на территорию стройки, охрана его не увидела, а потом он воспользовался подъемным краном, чтобы преодолеть первые этажи незамеченным. Никто не следил за подъемным краном. Однако на половине пути он смог перебраться на стекло, и сработала сигнализация, потому что «Башня» оснащена датчиками. Приехала полиция, позвонили пожарным, и через одно из окон его сняли. Он не смог завершить начатое. Хотел попробовать еще раз, использовать только подъемный кран и не трогать стекло, но вскоре после этого погиб.

Ей не нужно было говорить что-то еще.

Мне казалось, что я смог разглядеть то, что видела Элена. Если б я поднял руки, то смог бы провести пальцем по карте, на которой были светящиеся черные точки, соединившие некоторые части их жизней; совпадения крошечные, но важные.

Но я все же не знал, насколько Габриель был для нее важен как человек, как часть ее жизни.

София боялась, что Элена снова зациклилась, – так она и сказала. И я видел, чего она боялась, от чего ей было страшно, потому что, как мне казалось, понимал, что значит подниматься и принимать решения.

Мы отвлеклись и проехали нашу остановку. Нам пришлось сделать лишнюю пересадку, чтобы выйти на станции «Соль»[12], и поэтому мы решили дойти до Литературного квартала, слегка сворачивая по направлению к «У Райли», возможно, по инерции.

Это было странное утро: после прогулки у башен, которые с каждым днем казались мне все более устрашающими, и после бесцельной прогулки по улицам, на которых мы недавно слышали поющего во весь голос Даниеля, мы наткнулись на ресторанчик суши с едой навынос и без спешки съели нигири из лосося на улице.

Это было похоже на сделку: продолжать говорить, продолжать идти.

Первый раз мы остановились на одной из пустынных улиц, на которых жизнь, казалось, текла спокойнее, чем на других, более размеренно. Из одного из переулков между двумя помещениями вышел кот и остановился, глядя на нас. Элена села на корточки и позвала его.

Он приблизился.

– Ты должна зайти ко мне домой, – сказал я, особо не думая. А потом добавил: – После той ночи, когда мы сидели на балконе, кот так и не появлялся.

– Ну то, что они приходят и уходят, – это нормально, – ответила она, почесывая кота за ушами. – Ты же знаешь, какие они.

И, будто бы в подтверждение ее слов, кот потерся о ногу Элены в последний раз и исчез так же быстро, как и появился.

Наступил момент, когда я начал принимать решения: повернуть на эту улицу, подняться по этой лестнице, перейти через эту дорожку. Не знаю, как это произошло, но я вдруг это осознал.

– Хочешь, покажу тебе что-то особенное?

Остановившись, я почувствовал себя немного неуклюже; я нервничал. Пара бабочек пролетела между нами, привлекая внимание Элены за секунду до того, как она начала озираться по сторонам.

Я знал, на что она обратила внимание, когда подняла глаза и прочитала вывеску закрытого помещения напротив.

– Это и есть «Офелия»? – спросила она.

– Ты помнишь.

– Конечно, помню. Как можно забыть о самом красивом книжном магазине во всем Мадриде? Ох. И правда… Правда, не видно, что там внутри.

Она приблизила лицо к заклеенной выцветшими газетами витрине. Участков без газет почти не осталось, и, стоило тебе приблизиться, густая темнота показывала тебе твое же отражение.

Я знал каждую малейшую деталь этого места.

– Что там? – Элена немного присела.

– Где?

– Там, внизу. Смотри.

Я тоже присел. Мне было все равно, если бы кто-то нас увидел.

– Я ничего не вижу, – нетерпеливо ответил я.

Мне хотелось увидеть; я хотел быть в курсе всего. Разговор ведь шел об «Офелии». Я должен был знать.

Я почувствовал, как ее пальцы едва коснулись моего подбородка.

– Вон там, – прошептала она мне в ухо и развернула лицо.

Что там было, я увидел не сразу; мне потребовалось несколько невероятно долгих секунд, поскольку мой мозг отключился и сосредоточился на этих пальцах, держащих мой подбородок, на ее сладком запахе, похожем на солнечный свет.

Элена пахла солнечным светом, и мне это показалось любопытным, потому что я понял, что впервые вижу ее при свете дня.

В моей голове был настоящий хаос из мыслей, чувств и криков, говорящих мне: «Вы близко, вы очень близко!» – но все же я разглядел. Там, на полу, из щели, которую я никогда не замечал, торчали письма.

– Можешь что-то прочесть?

– Нет, – ответила она, – ничего не видно.

Она достала мобильный и включила фонарик, но на тех письмах было невозможно что-либо разобрать; не с того места, где мы стояли, не с такой видимостью.

Элена встала, и мне вновь показалось, что момент был упущен, а с ним и это ощущение, такое странное, такое живое, его удары слышались где-то между ребер.

Однако этого не произошло.

Я видел, как она подняла лицо к вывеске «Офелии», к буквам, которые не отражали того, что было там внутри, и к бабочке, застывшей во времени.

– Ты должен сохранить название, – сказала она. – «Офелия»…

Из ее уст оно звучало еще красивее. Звучало как что-то достижимое, возможное. Мне нравилось.

– Так и сделаю. И бабочку тоже оставлю.

– Бабочка важна, – согласилась она.

Мы продолжили говорить про «Офелию», про огромные стеклянные двери, которые будут по ту сторону, про полки до самого потолка, про издания для коллекционеров… Мы говорили, пока не стало поздно, пока на улицах Мадрида не стемнело, пока не поняли, что нам обоим пора возвращаться домой. У нас были квартиры, куда можно было вернуться, хотя, как по мне, мы могли бы бродить всю ночь напролет.

Когда мы встали друг напротив друга у подъезда Элены, я замолчал. Я дал ей возможность заговорить первой, потому что слишком хорошо себя знал; знал, что начну говорить глупости.

– Нико, я прекрасно провела время, – сказала она спустя нескольких долгих минут.

– И я.

Я замешкался, слишком медленно решал; поэтому она решила за меня.

Протянула мне руку.

По инерции я ее взял, и мы вновь пожали друг другу руки, словно два важных человека, заключавших самый главный контракт в жизни.

Мы засмеялись.

Я предположил, что рукопожатие стало нашей фишкой, чем-то, что нас связывало, как то, что связывало Элену с лазаньем, меня – с книгами, а дыру в полу – с моей квартирой.

Я не успел пройти и двух кварталов, как почувствовал, что в кармане завибрировал мобильный.

«Ты кое-что забыл».

Я быстро ответил: «А, да?»

Она тоже быстро ответила: «Ты забыл спросить, хочу ли я встретиться вновь».

Когда я чуть не врезался в фонарный столб, мне пришлось поднять голову.

«Хочешь?»

Ответ не заставил себя ждать.

«Больше всего на свете».

## 16. Шестое письмо

Дорогой друг, напарник!

С каждым разом мне все сложнее так к тебе обращаться. Но ведь ими мы и были, не правда ли? Двое друзей, двое напарников с одним путешествием на двоих.

Некоторые путешествия мимолетные, скоротечные. Они начинаются с силой летнего солнца и сходят на нет с дуновением осеннего ветра. Порой кто-то из двоих уходит; иногда кто-то прыгает с лодки, а другой продолжает грести, грести, плывет по кругу, пока не замечает, что остался один. Некоторые путешествия долгие и длятся целую вечность, полную счастья. Некоторые точно такие же, но их путь скалист, жесток, полон взлетов и падений.

Существует множество разных путешествий. Одни происходят весной; другие – зимой. В некоторых, кроме двух людей, присутствует кто-то еще.

Те, кому благоволит удача, находят напарника для путешествия, в котором пункт назначения не имеет значения. И порой даже взлеты и падения желанны, потому что сложные отрезки пути помогают расти и идти дальше, и во время шторма ты понимаешь, кто ты есть на самом деле. Мне с тобой очень повезло. Но иногда кто-то из двоих прибывает к финишу раньше.

Ты был невероятным напарником, самым лучшим.

И я знаю, что ты ждешь где-то там, за штормом или очередным поворотом, в конце сложного отрезка или после нескольких счастливых; по крайней мере, я на это надеюсь.

Мне так много нужно тебе рассказать… Сегодня, сейчас я пишу тебе, мой напарник, потому что мы с этим парнем вновь остались наедине, и я обнаружила частичку себя, которой нравится проводить с ним время.

Так просто отдаться этой частичке.

Я бы отдалась этому потоку ветра с невероятной легкостью.

Было время, когда я не хотела быть счастливой. Это трудно понять, не правда ли? Мы все хотим счастья, с чего бы нам не хотеть? Я не хотела. Клянусь тебе, не хотела.

Бывают сложные дни, когда тебе кажется, что стакан наполовину пуст. Тебе кажется, что можно немного себя пожалеть. Думаешь, что ничего страшного не происходит. Говоришь самой себе, что завтра выйдет солнце и все вокруг озарится светом…

Когда наступала ночь, я прекращала думать об этом возрождении. Я не думала о солнце. Какое-то время я так и жила. Не слишком долго, но для меня это было бесконечностью.

Мне казалось, я заслуживаю этого. Мне казалось, я никогда не поднимусь с морского дна: холодного, темного, абсолютно одинокого.

Но я поднялась и больше не возвращалась. Не хочу туда возвращаться.

Я плачу о тебе, помню тебя и ужасно скучаю, но лучи не достают до дна, а это значит, что тебя там нет. Ты где-то на берегу, там, где светит солнце, и тебе бы хотелось, чтобы я тоже была именно там.

Поэтому с тех пор я не отказываюсь от счастья, не отказываюсь даже от небольшой радости, пусть даже она больше похожа на катание на качелях во время конца света – напряженное, непонятное и мимолетное; несколько секунд невесомости перед возвратом на твердую землю.

Я стараюсь быть той, кем была до встречи с тобой, но лучшей версией себя, пропитанная тобой, всем тем, что узнала о себе рядом с тобой.

Мне с ним хорошо, дорогой друг, напарник. Мне с ним комфортно, и с каждым днем идея отдаться этим золотистым, сверкающим моментам кажется все более привлекательной.

## 17. Элена и Нико

Мне нравилась моя тетя Лаура. И все же в последние годы мы не виделись с ней так часто, как во времена моего детства, потому что за пару лет до установления диагноза она переехала с мужем и дочерью в Сан-Себастьян, и с тех пор мы стали видеться только по праздникам и определенным датам.

С тех пор как у нее нашли болезнь, прошло четыре года, и хоть симптомы и не были ярко выраженными, они были заметны.

Мне нравилась моя тетя, хотя мне было сложно находиться рядом с ней.

Я знала, что так выглядело мое будущее; мы все это знали и, кажется, думали об этом. Мой отец относился к тете так же, как и всегда относился к своей младшей сестренке: с заботой, уважением и юмором. Моя мама же, напротив, была не такой чуткой.

Я знала, что ею двигал страх, она смотрела на мою тетю и вспоминала о том, что ожидало меня, когда, если посчастливится, родители уже будут пожилыми. Да, это означало, что я смогу прожить без появления симптомов дольше, но это также и подразумевало то, что тогда они уже не смогут обо мне позаботиться.

Когда мама смотрела на мою тетю, она предлагала помочь подняться или сделать что-то, что, как ей казалось, тете было трудно, в ее глазах отражался страх.

В этот раз Лаура приехала одна, и мы пообедали впятером: она, мои родители, брат и я.

– Как поживают Альберто и Айора? – спросила ее мама.

– Хорошо. Все в порядке. Айора растет так быстро, ты бы только видела.

У моей тети пока еще не появились проблемы с речью. Но порой можно было заметить то, чего раньше не было: некая неуверенность, трудности с некоторыми звуками…

– А почему они не приехали с тобой? – продолжила мама.

Знаю, она это делала без злого умысла, ей и правда хотелось знать, она действительно переживала. Думаю, моя тетя тоже это знала, но понимала, что на самом деле стояло за этим вопросом: «Как это они отпустили тебя одну?»

– Это короткая и скучная поездка по работе, – улыбнулась она. – Слишком скучная для шестилетнего ребенка. Мы с Альберто договорились, что я поеду одна, и пообещали Айоре поехать вместе летом, навестить вас и посмотреть город.

– Это замечательно, – вмешался мой отец, взяв на себя роль миротворца. – Нам бы очень хотелось увидеться с ними.

– А ты, Элена? Как у тебя дела? Раньше я все время следила за твоими постами в блоге, но ты уже давно ничего не пишешь.

Я слегка напряглась. Мои родители замолчали, потому что их тоже интересовал мой ответ.

Я кашлянула.

– Взяла творческий отпуск.

Моя мама скривилась. Такой ответ ей не нравился, он звучал неубедительно. Мой отец тоже остался недоволен, но сумел это скрыть.

– Ну, ничего страшного. Для творческого процесса необходимо время от времени брать паузу.

На счастье, больше вопросов про блог или про мои статьи не последовало.

Какое-то время мы сидели в тишине, после чего отец и тетя завели разговор о новом законе об эвтаназии, который правительство хотело принять. Моя мама посмотрела на них с неодобрением.

Ей казалось, что говорить на такие темы неудобно, но, по правде говоря, это она создавала подобную атмосферу.

Обед закончился и оставил у всех кисло-сладкое послевкусие. Думаю, хуже всего пришлось Лауре. Хоть она и делала вид, будто не замечала, но должна была знать, что именно скрывалось за взглядами моей мамы и почему она укоряла их с отцом за разговоры на определенные темы.

На прощание тетя сказала, что до своего отъезда на север не сможет больше со мной встретиться, потому что ей нужно было кое с кем увидеться, но она пригласила меня к себе домой. Сказала, что я могу когда угодно приехать на поезде или самолете и она покажет мне город.

Я была рада повидаться, но в этих встречах всегда было что-то странное. Несмотря на то что ее симптомы не были выражены, мой отец очень расстраивался, а мама боялась. Я же чувствовала вину.

К счастью, в этот раз мне не нужно было мириться с гнетущей атмосферой после ее ухода.

В тот день я пришла на скалодром раньше обычного. После лазанья я чувствовала себя лучше, оно помогало мне немного отвлечься.

Когда я зашла в зал, то в другом конце прохода увидела Нико, на нем были немного спущенные треники и смятая под ремнем для скалолазания футболка, на плече намотана веревка, в руке – бутылка воды. Он подошел ко мне, потому что тоже меня заметил.

Я проходила трассу и думала о нашем последнем разговоре после проведенного вместе дня, когда Нико отвел меня к «Офелии».

Мы договорились встретиться снова, но в прошедшие пару дней оба были поглощены работой. Ни о чем конкретном мы не договорились, и я даже не знала, нужно ли было это делать.

Когда я спустилась, Нико стоял рядом, ждал, на его лице играла легкая улыбка, которая так мне нравилась, волосы немного растрепались, руки – в карманах.

– Привет, – прошептал он.

– Ты только пришел?

– Да, а ты? Давно здесь?

– Я уже собиралась уходить, – ответила я.

Нико едва заметно наклонил голову. Он не стал долго раздумывать, прежде чем ответить:

– Да и я тоже. Можем пойти вместе.

Я отвела взгляд. Никак не могла к этому привыкнуть, к этой обнаженной и прямолинейной искренности, такой простой, как слова: «Мне нравится проводить с тобой время». Единственным человеком, с кем меня связывала такая дружба, была София. С ней я могла откровенничать; могла себе это позволить, потому что эта уязвимость на самом деле являлась признаком доверия.

– Я подожду, пока ты закончишь, – заверила я его.

Я удерживала веревку на первом восхождении, а потом мы вместе поднялись по нескольким трассам, оснащенным самострахованием. Мы снова бросили себе вызов на Kilter Board. И все прошло лучше, чем в первый раз. Намного лучше. В этот раз, в отличие от первого, когда я соревновалась с самой собой, мы делали это вместе. Я не думала о том, сколько раз облажалась, ошиблась, повисла или была на грани падения; я сконцентрировалась на его смехе, и на моем, и на том, как хорошо они звучали вместе. Я отлично провела время. В конце концов я провела там больше времени, чем ожидала, а он закончил раньше, чем рассчитывал.

Мы встретились в середине пути. Так друзья и поступают, не правда ли? Чуть-чуть уступить, вернуться на несколько шагов или сделать несколько вперед, чтобы встретиться с другим; небольшие компромиссы, на которые можно пойти, если это означает быть с кем-то вместе, разделять время.

После мы поужинали в пиццерии неподалеку. Когда было пора возвращаться домой, мы вышли раньше на две станции, потому что нам хотелось подольше поговорить. Мы об этом не упоминали, не договаривались, просто вышли и продолжили идти.

Мы были уже недалеко от его района, когда вдруг начался дождь. Нам пришлось бежать. Мы бежали, но все равно промокли. Укрылись под карнизом, но, даже несмотря на это, Нико все равно вымок.

Он мог бы этого избежать, если бы шел впереди или позади меня, но он не стал. Он продолжил идти рядом со мной, и я видела, как намокало его плечо, часть груди, нога…

Он шел рядом, совсем близко, и с каждым шагом казалось, что мы становились на миллиметр ближе к тому, чтобы дотронуться друг до друга. Было бы так просто взять его за руку, легонько дернуть и сказать: «Нико, ты же так вымокнешь». Мы могли бы пройти по дороге, держась за руки, но я не решилась.

Мы все шли и шли до тех пор, пока гроза совсем уж не разбушевалась. Дождь напоминал шелковый занавес, накрывший Мадрид. Видимость была почти нулевая. Свет автомобильных фар и витрин походил на светящиеся пятна, размазанные по ту сторону водного экрана.

Смеясь, мы бежали, пока не остановились у подъезда, который тоже не смог укрыть нас от дождя. Я не решилась взять Нико за руку, но смогла попросить о кое-чем другом:

– Пошли к тебе домой.

Нико приподнял брови. Его это удивило так же, как и меня? Даже если и так, ему удалось сохранить лицо.

– Ладно. Хорошо. Дождь очень сильный.

Я кивнула. Да. Это потому, что шел сильный дождь.

Мы снова побежали; на этот раз уже не осторожничая, немного неуклюже, не думая о том, наступим в лужу или нет, сможем ли где-нибудь укрыться во время этого долгого забега.

Мы добрались до подъезда, а потом поднялись в его квартиру, на второй этаж.

Я заметила, что квартира была закрыта на замок – Ева еще не вернулась и, возможно, была с Софией.

Я надеялась, что гроза их не настигла и что они использовали это время с пользой.

Как только мы зашли, Нико сразу же снял обувь и предложил мне сделать то же самое. Я согласилась – в моих кроссовках плескался целый океан, и я не хотела натоптать в квартире.

Я сняла кроссовки и толстовку, а он дал мне полотенце, чтобы я могла высушить волосы и плечи. Он посмотрел на то, что было под толстовкой, и я увидела в его глазах сомнение; он не знал, что делать, когда заметил, что под ней я тоже вымокла.

– Хочешь переодеть футболку?

– Да, было бы неплохо.

Пока он искал подходящую футболку, я решила осмотреться: слева располагались две спальни, впереди гостиная, а направо – кухня. Рядом с одной из комнат, около двери, стояла стопка книг. На журнальном столике в гостиной лежало еще несколько позабытых томов, и, кажется, на кухонном островке было еще несколько.

Когда Нико вернулся, то протянул мне футболку и кивнул:

– Ванная там, за тобой.

Я посмотрелась в зеркало и увидела, что тоже вымокла, хотя и не так сильно, как он. Нико всегда промокал сильнее всех.

Я переоделась в футболку, которая оказалась для меня слишком большой и мешковатой. Она была такого же синего цвета, как глаза Нико. Я смотрелась в зеркало и думала, что ни разу не видела его в ней и что ему бы она очень пошла.

Когда я вышла, Нико сидел в гостиной, глядя в окно балкона.

Капли дождя стучали в стекла, и несколько струек, подобные тонким вертикальным ручейкам, стремительно стекали с крыши или с самых деревьев; но следов грозы уже не было. Она сменилась мелким дождем, легким, тихим, едва заметным.

Мы посмотрели друг на друга, ведь уже не было никакой причины оставаться в квартире, не нужно было укрываться от грозы, и мы вновь приняли решение, которое могли принять лишь лучшие друзья, такие, которым нравилось проводить время друг с другом: мы проигнорировали улучшение погоды. Мы сели друг напротив друга на разные диваны, с внутреннего дворика в комнату проникал свет, и было слышно, как вдалеке в окна стучит дождь.

Я помню, что хотела поговорить, хотела лучше его узнать, хотела услышать, как он рассказывает о своих мечтах, об «Офелии».

– Как продвигается план «Офелия»?

Нико рассмеялся:

– Медленно.

– Насколько медленно?

– Как ты думаешь, сколько мне еще нужно накопить на ее открытие, если пока я накопил четыре тысячи триста евро?

Я попыталась не улыбаться слишком широко.

– Думаю, достаточно много.

– Пожалуй, так и есть. Достаточно много.

– Но ты уже на шаг ближе.

– На пятьсот евро ближе, чем в прошлом месяце.

Мы помолчали пару секунд.

– Можно, я тебе ее покажу? – вдруг попросил он.

Я наклонила голову, не понимая.

– Ты же уже это сделал. Ты мне ее показал. Я все помню: выцветшая вывеска, бабочка, письма на полу и заклеенные газетами витрины.

– Нет, – покачал он головой. – Я говорю о настоящей «Офелии», об «Офелии», в которую она превратится.

Спустя секунду я согласно кивнула головой, он протянул мне руку, и я встала с дивана.

Мы стояли друг напротив друга, на расстоянии вытянутой руки.

– Не двигайся, – прошептал он.

Его голос вырвался из груди и в какой-то момент сорвался, как капли срываются с крыш.

# Примечания

1

Американская поп-исполнительница. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Хроническое нейродегенеративное заболевание головного мозга.

3

Федерико Гарсия Лорка – испанский поэт и драматург.

4

Руфер – человек, который занимается прогулками по крышам.

5

Испанский певец, музыкант и автор песен.

6

Имеется в виду, что вампиры не могут зайти в дом через двери без приглашения.

7

Сладкая обжаренная выпечка из заварного теста, подается с горячим шоколадом.

8

Популярный туристический район, расположенный в северной части Мадрида.

9

Самая известная песня американской инди-поп-группы Fun.

10

Район, расположенный в северной части Мадрида.

11

Американский альпинист, выполнявший гимнастические маневры во время свободного восхождения на скалы.

12

Sol (исп.) – Солнце.