# Третья женщина

Ольга Николаевна Васильева

В жизни мужчины может быть сколь угодно любовниц. Десятки, может, даже сотни. Но только три из них он запомнит навсегда: первую любовь, ту, что захочет взять в жёны, и третью, от которой потеряет голову.

Дед моего приятеля Артёма, Иван Константинович, любил поучать нас, мальчишек с окрестных дворов. По вечерам, стоило сойти летнему зною, он выбирался во двор, таща за собой колченогий табурет, садился на него словно турецкий паша, и созывал совет. Совет состоял из таких же дедов, каждый из которых нёс с собой разного вида снедь и обязательные пол-литра. А мы, желторотые, привлечённые запахом копчёностей и спирта, крутились рядом, надеясь на подачку. В лучшем случае нам перепадала закуска, в худшем – затрещина. Деды роптали, но никогда не гнали нас вон. Наоборот, в нашем кругу они были чем-то вроде оракулов, средоточием житейской мудрости.

Посиделки сопровождались сплетнями, сальными анекдотами и полуистлевшими историями далёкой молодости. Ни у одного из нас, мальчишек, ещё не ломался голос, но мы чувствовали себя приобщёнными к компании бывалых мужиков, что было сродни посвящению в тайную ложу. Мы с жадностью ловили каждое слово и иногда позволяли себе вставить своё, чем нередко вызывали всеобщий хохот поддавших за воротник мужиков.

Дед Иван среди всей компании стариков выделялся не только высоким ростом и комплекцией, но и бойким характером. На каждое слово он отвечал десятью матерными и редко соглашался с мнением, расходящимся с его собственным. Но лучше всего у него получалось сыпать поговорками и афоризмами, если речь заходила о женщинах. При этом лицо его становилось довольным, как у кота на Масленицу, рот расплывался в улыбке, а глаза хитро щурились.

Никогда мы не слышали от него грубого слова в сторону прекрасного пола, зато скабрезных шуток наслушались всласть. Любил он это дело, да и самих женщин любил. Своей жене он держал верность только на словах – мы, пацаны, не раз ловили его с посторонними гражданками, которых он звал то своими сёстрами, то племянницами.

В один из тех дней, когда дворовый совет по своему обыкновению собирался под тенью липы, спор зашёл как раз о пресловутой верности. Я с удивлением узнал, что все старики не раз бегали налево. Смотря на нечёсаных, потрёпанных жизнью мужиков, в это было сложно поверить, но у каждого была своя история, у некоторых даже целое «собрание сочинений». По очереди они выкладывали карты на стол под одобряющие ухмылки и замечания. Выслушав каждого, притихший дед Иван вдруг заговорил, глядя почему-то на меня:

– За всю жизнь у тебя может быть сколь угодно полюбовниц. Десятки, может, даже сотни. Но только три из них ты запомнишь навсегда – первую любовь, ту, что ты захочешь взять в жёны, и третью, – тут он вздохнул с какой-то грустью, – от которой потеряешь голову.

Я почти сразу забыл эту сцену – мало ли что наговорят поддавшие старики, – но его слова всплыли в памяти в тот момент, когда красное платье привлекло мой взгляд.

Это случилось на свадьбе Артёма. Как и большинство из нас, мужчин за пятьдесят определённого круга, это был не первый его брак. Да и я, по правде, пришёл туда со своей уже второй женой. Полина была на семнадцать лет меня моложе, и с ней, как это принято говорить, я обрёл вторую молодость. Мне льстило, что светловолосая высокая красавица предпочла связаться с уже немолодым разведённым мужчиной, чем с одним из своих сверстников. Встреча с Полиной не всколыхнула бурных страстей. Напротив, всё шло так неспешно и пристойно, что, когда мы оказались в первый раз в постели, это больше напоминало сделку между двумя зрелыми людьми. Мы оба знали, чего хотим друг от друга, и никто не был против: я того, что она повелась на мои связи, она – что я пользовался её свежестью.

Как и многие до неё, Полина не оставила клейма в моём сердце, да и не могла. Она была, как говорят, удобной женщиной – хорошее воспитание, образование, внешность, работа. Все составляющие «хорошей жены» присутствовали в ней вопреки современным веяниям независимости и самостоятельности. Приятели мне завидовали, что играло моей гордости только на руку. Выходы в свет неизменно превращались в презентацию счастливой семейной жизни, что было нетрудным делом, ведь я сам в это верил. Верил ровно до того момента, пока мой взгляд не привлекла она.

Сердце ухнуло вниз, всего на миг. Потом снова пошло, но сбилось с ритма. Красное платье, тёмные волосы, осанка. Она стояла в углу, скрытая полутьмой и вела беседу с каким-то мужчиной. Незаметная для остальных, для меня она стала на весь вечер отвлекающим элементом. То и дело я замечал этот всполох красного то с одной стороны, то с другой, и невольно тянулся туда же, выискивал глазами, боялся и хотел, чтобы она меня заметила. Что бы я сделал в случае, если бы привлёк её внимание, я и сам толком не понимал.

Полина о чём-то рассказывала и, кажется, не замечала моей рассеянности, когда я отвечал невпопад и делал вид, что меня занимает само мероприятие, а не только одна из его гостей. Время стало тянуться невероятно медленно, тост сменялся тостом, один танец другим, а когда ведущий передал мне микрофон для очередной хвалебной речи в честь жениха и невесты, я покрылся испариной. Сейчас она меня увидит. И что же дальше? Кое-как собравшись с мыслями, я произнёс тривиальные пожелания, сопроводив пошлым «горько», и только после этого посмотрел туда, где последний раз видел красное платье.

Наши взгляды встретились. Губы её чуть искривились в полуулыбке и едва заметно подмигнула, так, чтобы сопровождавший её мужчина не заметил. И когда грудь сладко прострелило, я вспомнил слова деда Ивана.

«Вот она. Та, от которой я потеряю голову», – эта мысль поселилась в моей голове и с того момента стала только больше укореняться, а весь остальной вечер я был как на иголках, пока не объявили белый танец. Супруга отошла в уборную, что развязало мне руки, когда обладательница красного платья пригласила меня. Протянула руку, сверкнув обручальным кольцом. От неё пахло полевыми цветами, что совсем не вязалось с образом роковой женщины, будто внутри роскошного тела, облачённого в шёлк, скрывалась невинная простушка. Танцуя, мы вели дурацкий разговор, словно два подростка, старавшихся только выглядеть взрослыми. Она смеялась над моими неудачными шутками, а мне хотелось припасть к её шее, глубже вдохнуть аромат кожи, и при всех закопаться в тёмные густые волосы. И, если бы не люди вокруг, если бы не Полина, которая, несмотря на наваждение, всё же мелькала на границе моей действительности, я бы наломал дров.

Танец закончился, мы разошлись по своим местам. Я с удовлетворением заметил сердитый взгляд её спутника – взревновал. И весь оставшийся вечер мы играли с ней в гляделки, исподтишка. Мне больше не был интересен церемониал свадьбы, окружавшие люди и даже моя жена. Я теребил пальцы, которые прикасались к алому шёлку, вспоминал аромат цветов, карие глаза с едва различимым зелёным оттенком вокруг зрачка и низкий мелодичный голос. Когда праздник окончился, я находил причину за причиной, чтобы задержаться, с сожалением понимая, что, если сейчас что-то не предпринять, я упущу её, возможно, навсегда. Но Полина тянула меня к выходу, а услышав, что мне необходимо попрощаться с Артёмом, безразлично махнула рукой:

– Жду тебя в машине.

Я рванул обратно к залу и в дверях столкнулся с ней. Дышит часто, глаза сверкают. Схватила меня за руку, сунула в ладонь какую-то бумажку и оттолкнула как раз в тот момент, когда её спутник вышел нам навстречу. Я сжал клочок в кулаке, проводил их взглядом, а внутри уже разгорался пожар. Домой я ехал окрылённый, внутренний карман пиджака жгла короткая записка с номером телефона, а перед лицом стоял её образ.

Несмотря на соблазн тут же позвонить, я выжидал несколько дней. Что, если я совершаю ошибку? Что, если один звонок перевернёт с ног на голову мою спокойную жизнь? Я снова превратился в мальчишку, нерешительного и застенчивого, каким я был со своей первой любовью. Чёртов старик, как он оказался прав. Сейчас я не мог вспомнить даже имён своих любовниц, а их лица слились в одно серое едва различимое пятно – память безжалостно стирала их следы, но возвратила меня обратно на тридцать семь лет назад…


***


Косички – есть что-то в этой простой причёске трогательное и наивное. Позвольте женщине сплести волосы в две косы и перед вами предстанет иное существо: моложе и невинней. И это первое, что бросилось в глаза в её хрупкой долговязой фигурке. Они едва доставали до лопаток, стянутые яркими резинками, и при каждом движении чуть подпрыгивали. Широкие тёмные брови сходились на переносице, отчего лицо казалось обиженным.

Ей было тринадцать, мне пятнадцать. Конечно, я считал себя уже взрослым. Матерился, покуривал отцовские сигареты и щупал девчонок за гаражами. Впереди – ещё кажущееся светлым будущее, а за плечами двор и школа. Беззаботная юность, изредка прерываемая родительскими нагоняями и пацанскими драками. Тогда она показалась мне совсем ребёнком, и поначалу я не обращал на неё никакого внимания. Тем более, что в тот момент оно всё было сосредоточено на моей соседке, которая вошла в период расцвета и позволяла больше, чем другие.

Не знаю, кто привёл её, но угловатая обладательница косичек стала появляться в нашей компании всё чаще и чаще. В основном молчала, оглядывая окружающих всё с тем же хмурым видом. Не смеялась над грубыми шутками и отказывалась травиться сигаретами и алкоголем, который мы втихаря таскали у своих дедов. И было в этом что-то раздражающе правильное, что я волей-неволей начал подшучивать над ней. То подсуну папироску, то окачу вонючим дымом «Примы», а то и притяну к себе, пытаясь положить руку на колено. Она отпихивала меня, благо, что я сильно не напирал, и отходила подальше, но компанию не бросала и возвращалась всякий раз. Мне казалось это будоражащим.

– Эй, Косичка, – один наш приятель окликнул её, когда она в очередной раз, держась на почтительном расстоянии, наблюдала за нашими посиделками, – ты нас не уважаешь что ли? Присоединяйся. Не боись.

– Мне нельзя, – едва слышно ответила она, чем вызвала приступ смеха всей нашей компании.