Ольга Галлас
Жизнь богаче вымысла

ДВОР

Если представить нашу страну в миниатюрном виде, то это мой город. А когда-то я жила в маленькой деревне, где было триста домов. Если взять каждую квартиру за дом, то мой двор – это небольшая деревня.

Я помню, в той деревне все знали, что происходит за стенами каждого дома. И даже что творится в душе у каждого из обитателей этого дома. Кто чем болеет, у кого какая зарплата, кто кому и с кем изменяет, у кого получаются самые классные пироги, кто с какими приправами солит капусту и кто какие газеты выписывает. И само собой: кто какую обнову купил, кто когда напился. Ну и уж совсем естественно: кто когда родится или уже родился, кто когда умрет или только что покинул эту грешную землю…

В той деревне до сих пор считают, что город – это «когда нет ни одного деревянного дома» и что «когда даже соседи по лестничной площадке не знают друг друга в лицо».

Если говорить о моем дворе, то последнее утверждение не только к нему не относится, а даже, напротив, полностью его опровергает. Ибо мой двор как раз напоминает мне маленькую деревню с ее обычаями и традициями.

Все жильцы в нашем дворе делятся на несколько категорий. И некоторые из них носят неофициальные титулы «звезд первой величины»…

*

Мой сосед по подъезду порой жалеет, что в его паспорте в графе «национальность» записано «русский». И это не от понимания, что с фамилией Шаранович Борислав Абрамович всегда необходимо что-то доказывать. Дело тут в другом.

Когда он служил в армии, его и еще нескольких сержантов откомандировали за новым призывом в город, где жила его первая любовь по имени Надя. Договорившись с сержантами, что они его прикроют, мой сосед плюнул на все призывные дела и бросил всю свою энергию и всю свою страсть на времяпрепровождение с давней подругой.

Когда однажды утром он очнулся после очередных любовных утех и алкогольного дурмана и кинулся искать сослуживцев, выяснилось, что они уже несколько дней как уехали вместе с партией призывников.

Разыгрывая из себя пофигиста, мой сосед перед отъездом попросил подругу отбить телеграмму, записав на спичечной коробке лишь номер своей части. А на словах объяснил, что главное – отразить в телеграмме мысль, что он, не дай бог, никуда не дезертировал, а все силы прилагает к тому, чтобы вернуться в родную часть как можно быстрее. Он еще ехал в поезде, а комбат уже зачитал перед строем составленный творческой рукой подруги текст: «Буду ближайших числах. Шаранович».

– Шаранович, понимаешь, к нам едет, тра-та-та! Генерал, мать твою! Готовьте оркестр для торжественной встречи, тра-та-та! – гремел по плацу матом комбат.

В общем, моему соседу дали три года дисбата. Он очень любит рассказывать, как за это время протопал с лопатой всю Россию, нарочито с сожалением добавляя при этом: «Если бы в графе «национальность» у меня было записано все, как положено, я бы обвинил их в ущемлении прав национальных меньшинств».

Мой сосед вообще уникальный человек. Вся его жизнь тесно связана с автотехникой, которую он обожает, но при этом нормально ездить ни на одном средстве транспорта не умеет совершенно. Хотя сам себе в этом не признается. Скорее, наоборот. Однажды он, будучи еще совсем молодым и зеленым, на спор решил проехаться на мотороллере с завязанными глазами, естественно, врезался в столб и сломал себе ногу. Когда его привезли домой в гипсе и с костылями, мать, выломав хворостину, с полчаса гоняла его по двору, а он достаточно благополучно убегал, резво переставляя костыли и петляя между кустами и детскими теремками.

Однажды, находясь в командировке на Севере, он решил скатиться на мотоцикле с Северомуйского хребта, но, как потом сам объяснял, «не рассчитал силу ускорения». В результате командировку пришлось прервать, и он несколько месяцев щеголял по двору с загипсованной ключицей.

Еще моего соседа иногда подводит излишняя сентиментальность. В третий раз он перевернулся уже не так давно но новеньком «мерсе», который приобрел в результате удачно провернутой аферы. В дальнейшем он объяснял случившееся так: «Еду я и слушаю старую добрую песню «Лебединая верность». И на словах «ты прости меня, любимая, что весенним днем в небе голубом нам не быть вдвоем» вдруг вспоминаю нас с Надей, у меня предательски наворачиваются слезы, и я на мгновение перестаю видеть. А тут крутой поворот и наледь…».

В тот раз он переломался основательно, и его, как он выражается, «буквально собирали из груды запчастей». Однако это не мешало ему тайком от врачей попивать на больничной койке армянский коньяк, который по мере необходимости ему поставляли сердобольные родственники, и в лежачем положении кадрить самую красивую медсестричку травматологического отделения.

Этот мой сосед вообще страстно любит слабый пол. И когда ему говорят, что он умрет не своей смертью из-за склонности к риску и дурацким авантюрам, он охотно соглашается, но при этом неизменно добавляет: «Но это будет романтическая смерть. Я умру от инфаркта на красивой женщине…».

Будучи большим любителем новых впечатлений, он иногда неожиданно «снимается» с насиженного места и уезжает, как он сам выражается «покорять красивые города». Однажды он уехал и пропал, на этот раз что-то надолго. Во дворе уже начали поговаривать, что с ним, наверное, что-то случилось и он, скорее всего, уже не вернется. Кстати, я порой думала также.

Но вот как-то у меня зазвонил домашний телефон, и я услышала в трубке его голос. Такой отчетливый, словно абонент находился за соседней стеной. Он сказал, то звонит из… Лос-Анджелеса, и у меня не было никаких причин, чтобы ему не поверить.

Он позвонил, чтобы поздравить меня с днем рождения. К слову, из всех соседей он, пожалуй, единственный, кто помнит, когда у меня день рождения. Конечно, я была растрогана.

Потом он попросил, чтобы я включила ему песню Высоцкого «Но, милый Ваня, мы с тобой в Париже нужны, как в русской бане лыжи». И прослушал ее до конца. Видимо, он скучал по Родине. Пока звучала песня, я сидела и думала, что никогда больше не буду, когда звоню маме, кричать ей в трубку: «Ну, все, пока! Минута дорого стоит!».

Потом он не то спросил, не то утвердительно констатировал:

– Я слышал, у тебя трудный период…

Я не удивилась, что он знает о моем недавнем разрыве с мужем, и не стала жаловаться. Просто подтвердила.

– Держись, – он мне сказал. – Люба Успенская, знаешь, сколько пережила? Даже я бы, наверное, не выдержал. Хочешь, расскажу для сравнения!

Я подумала, что это уже слишком, и посоветовала рассказать о том, что пережила Люба Успенская, как-нибудь при встрече.

Когда он вернулся, вся история эстрадной дивы, с которой его угораздило познакомиться за океаном, у него уже, по-видимому, выветрилась из головы, остался лишь образ. Когда он видит ее теперь по телевизору, то все время прищелкивает языком и говорит, что это его «еще не спетая песня».

О моем соседе можно рассказывать бесконечно.

Его отец-геолог Шаранович Абрам Бориславович уже в зрелом возрасте поступил заочно в университет. Совмещать работу и учебу часто не удавалось, поэтому учеба растянулась где-то лет на десять. Все это время его сын (мой сосед) беспечно кувыркался по жизни. Но это к слову. Когда отец, человек упрямый и целеустремленный, учебу, наконец-то, окончил, секретарша в деканате при заполнении диплома случайно записала наоборот его имя и отчество. То есть, в новом варианте в дипломе отразились данные его сына (моего соседа). Отцу вузовский диплом был, в общем-то, ни к чему – его и так все ценили и уважали. А вот моему соседу (его сыну) данное свидетельство о высшем образовании вдруг стало необходимым просто как воздух. И он стал потихоньку пользоваться дипломом отца, предъявляя его всем фирмам, которым предлагал свои безумные, часто сомнительные идеи. И бывало – небезуспешно.

Хотя некоторые поступки моего соседа имеют оттенки неблаговидности, я не устаю им восхищаться. Мне иногда хотелось бы стать такой же неудержимой, легко относиться к деньгам, к жизни со всеми ее условностями, мчаться куда-то, теряя голову, бескорыстно дарить себя всем подряд, но я не могу. Почему? Из-за страха выйти «за буйки» или из-за элементарной лени?..

*

Про мою соседку из дома напротив говорят, что нет предмета во дворе, который был бы ей неведом. У нее даже есть кличка – «Перископ».

Но однажды с ней произошел такой казус, что весь двор продолжительное время недоумевал, как она со своими пинкертоновскими способностями смогла допустить оплошность в собственном доме.

Как-то у ее мужа случился радикулит. Длительное лечение не дало никаких результатов, и она, согласившись с мнением врачей, отправила его на курорт, объяснив соседям, что «в таком виде муж не соответствует ее требованиям».

Через некоторое время после благополучного возвращения излечившегося мужа на его имя пришла посылка из какого-то захолустья республики с кучей детского барахла в виде одежды и обуви, а также сладостей в виде варенья и конфет. Недоумение одного из супругов было тут же развеяно сопроводительным письмом.

Поскольку текст того письма долго цитировал весь двор, автор осмеливается привести несколько строк данного легендарного послания дословно: «Мурзик! Высылаю тебе гостинцы для твоих малышей… Я знаю, как тяжело потерять близкого человека… Тем более, если этот близкий человек – мать твоих детей. До сих пор помню твои рассказы об умершей жене… (и далее) Вспоминаю дни и ночи, проведенные с тобой…».

Надо сказать, соседка убедительно доказала, что она жива и умирать не собирается. Говорили, что в процессе доказательства своей «живости» она еще использовала какую-то кухонную утварь. Сковородки там и все такое… По крайней мере, ее супруг довольно долго сиял по двору фингалами самых немыслимых оттенков.

Короче говоря, на какое-то время моя соседка даже бросила заниматься сбором текущей информации. Зато весь двор теперь живо участвовал в ее судьбе и даже успешно провел с супругами несколько раундов переговоров, после чего «холодная война» между ними закончилась мирным соглашением.

*

Моя соседка из третьего подъезда считается самой загадочной особой всего двора. Ей уже далеко за шестьдесят, но еще многие помнят, что в молодости она была просто дьявольски красива.

Когда она сегодня, совершенно безразличная к себе и своей внешности, сидит с другими соседками на лавочке, почему-то думается о бренности мира и о том, что перед старостью, как и перед болезнями, все равны.

Хотя я охотно верю, что несколько десятков лет назад она имела массу любовников и домой ее всегда подвозила черная «Волга» с двумя нулями.

Как у всякой одинокой женщины, у нее все в жизни было отлажено, и всегда водились деньги, которые она охотно занимала всему двору.

По сегодняшнему выражению ее лица видно, что ей уже все надоело. Наверное, так бывает с людьми, живущими взахлеб. Они, не теряя ни дня, успевают взять от жизни все, что хотят, и у них еще остается время на отдых и безделье. Они ни о чем не жалеют и не боятся надвигающегося конца. И смотрят на нас с нескрываемой скукой.

Откровенно говоря, мне очень хотелось бы быть похожей на эту мою соседку. Только вряд ли получится… Во-первых, в жизни моей было как-то маловато ярких вспышек. Любовных там, или касающихся карьерного роста. Во-вторых, я панически боюсь этого самого надвигающегося конца.

*

Мой сосед по площадке знаменит, в первую очередь, своими несколькими фразами. Он всегда говорит, что его «знают все – от вора до министра», что «американцы нас травят из космоса радиацией» и что он «в семнадцать лет победил весь микрорайон». А еще он считает себя братом Владимира Вольфовича Жириновского.

Когда наш двор только заселялся, он со своим отцом в целях благоустройства решил посадить рядом с тополями и акациями березку, которую кто-то каждую ночь методично выдергивал из земли. Сначала он каждое утро втыкал эту березку обратно в землю, потом это занятие ему надоело, он подкараулил незримых врагов живой природы и вступил с целой компанией в незримый бой. Этим героическим поступком мой сосед по площадке еще смолоду завоевал себе уважение всего двора.

Мой сосед – человек очень общительный и коммуникабельный, поэтому к нему «на огонек» забегает масса различного люда. Причем, круглосуточно. Насчет «воров» и «министров» я, откровенно говоря, не уверена, но с несколькими уголовниками и довольно солидными чинами имела счастье познакомиться именно у него.

Когда мой сосед бывает неописуемо пьян, в голове у него смешиваются время, пространство и вообще все элементарные понятия. И тогда под его разгоряченную руку рискует попасть любой из обитателей нашего двора. Даже если кто-то из них вообще не при чем.

Но на следующий день он на всякий случай наносит официальные визиты всем без исключения и поясняет, что вчерашняя очумелость в голове возникла у него, вероятно, оттого, что американцы опять сбросили из космоса в атмосферу очередную порцию радиации.

Кто-то как-то сказал моему соседу, что он внешне очень похож на лидера ЛДПР, и тем самым включил в его отравленном американцами мозгу какой-то пунктик. Сначала он съездил на митинг с вовремя подоспевшим в наш город Владимиром Вольфовичем и лично убедился в том, что внешнее сходство – один к одному. Потом добыл где-то удостоверение члена либерал-демократов, спустя время стал называть себя полномочным представителем ЛДПР по Бурятии, а затем и вовсе записался братом скандального вождя.

Соседи, которые называют его королем двора, в общем-то, с ним не спорили, а однажды даже в качестве сюрприза кинули ему в почтовый ящик пару брошюрок лидера ЛДПР, попросив меня предварительно их подписать от его имени. Но мой сосед к тому времени уже как-то охладел к своему «родственнику», хотя на шутку не обиделся.

Недавно моего соседа не стало, и двор без него как-то осиротел. Мне его, честно говоря, тоже не хватает. Когда он, в неизменной белой рубашке и при галстуке, выносил по утрам мусор, в голове у меня возникала какая-то ясность: начался еще один день…

*

Картина нашего двора была бы неполной без нашей дворничихи Сусанны. Иногда из открытого окна я слышу ее диалог с моим соседом Володей из второго подъезда. Он начинает разговор как бы ни с чего, и примечательны в этом диалоге именно Володины фразы:

– Ты, Сусанна, вообще, во сколько спать ложишься?

– …

– Ты, вообще, во сколько, Сусанна, встаешь?

– …

– Вот потому тебе и не спится утрами, что ложишься с курицами…

– …

– Вот я, знаешь, о чем мечтаю?

– …

– Чтобы ты, Сусанна, ханыгой была. Пришла б утром на работу и завалилась бы на скамейке. А то с шести утра ширк-ширк, ширк-ширк своей метлой. А потом за листочком погонишься – фьють-фьють-фьють! – и весь квартал с ритма сбиваешь. И так голова чумная от вчерашнего, а тут ты еще все утро со своими бутылками да окурками: чирик-чирик, чирик-чирик! Тебе что, больше поговорить не с кем? Ты что молчишь?

Сусанна на Володю не обижается. Их диалоги вообще довольно своеобразны. Как говорится, «он – одно, она – свое».

Когда Володя спрашивает, сколько ей платят за ее малопонятное рвение, она говорит, что вот обломали ветку с куста, а эта придет и оштрафует не кого-нибудь, а именно ее. Кто такая «эта», не знает никто. Но Сусанна всегда пугает ею весь двор. Касается ли дело обломанной ветки, брошенной кем-то бутылки или окурка, машины, поставленной, по ее мнению, не туда, куда надо – ей до всего есть дело.

Надо отметить, что после того, как стихают ширканье ее метлы и однообразные, никому конкретно не адресованные проклятия, наш двор на некоторое время становится уютным и чистым, как лист бумаги.

И мне всегда думается, что если бы Сусанна была, к примеру, мэром города, она бы непременно добилась на этом посту оглушительных успехов…

*

…Почему-то в то утро меня неудержимо потянуло к окну. Выглянув во двор, я поняла, что ночью наступила глубокая осень. Видимо, был ветер. Он сбил с деревьев все до единого листья, и они теперь лежали на земле, влажные и сочные, прикрывая миллионом своих жертвенных тел грехи ночных дворовских выпивох.

Сусанна стояла над ними, молча и торжественно. Ее метла была поднята в воздух, как оружие инквизитора.

Я распахнула окно, лицо обдало все еще теплой летней свежестью.

– Сусанна, – попросила я, – не сметай. Посмотри, как красиво.

Он ответила, как всегда, невпопад:

– Вот их сейчас соберешь, а ветер снова разгонит. А потом эта прибежит и скажет, что я не убираюсь. И оклад всего пятьсот, если без премии…

Я поняла, что у нас разное отношение к красоте вообще и к листьям, в частности и, вздохнув, стала собираться на работу. На все, что лежало на земле, Сусанна смотрела с точки зрения своей профессии. Это бывает с людьми, которые добросовестно относятся к своей работе.

Впрочем, по какой-то причине листья в тот день она не тронула. Так что до темноты весь наш двор имел возможность во всей полноте ощутить смену времен года.

Сейчас в природе период какого-то безликого бездействия. Но еще неделя-другая – и во все дворы придет зима. И в наш двор тоже.

Жизнь снова начнет неумолимо отсчитывать свои мгновения…

МОЛОЧНЫЕ СЕСТРЫ

– Нет, Маня, – помню, сказал я тогда, – старух я не оставлю. Какие хочешь условия диктуй, только не про старух. Они помрут без меня.

– Как хочешь, – сказала Маня. – Оставайся со своими старухами. Они так и так помрут, но кусок твоей жизни прихватить еще успеют.

И Маня ушла. А я остался. Но, чтобы вы поняли, почему так случилось, что я потерял любимую женщину и вообще о чем веду речь, надо рассказывать по порядку.

Для начала необходимо познакомиться со старухами. Это два божьих одуванчика – Лидия Викентьевна и Глафира Петровна. Лидочка и Глашенька – так называл их когда-то мой дядя, так называли они друг друга и в дальнейшем. В минуты, когда между ними не пробегала кошка.

Лидочке 87 лет, Глафире – 83. Возраст обалденный. Мне ни за что так не исхитриться. А они – ничего. Утрами, когда погода была нормальная, и их не мучили давление и боли в суставах, сквозь двери своей комнаты я мог даже услышать нечто, слегка напоминающее тренировку в спортивном зале. Подчеркиваю – слегка…

– Раз-два! Присели – встали! Руки на ширине плеч! Глафира, не тунеядничай!

– Присели – встали… Сама-то ж…пу не до конца опускаешь!

– Гла-а-ашенька, как тебе не стыдно, разве можно так выражаться?.. Фи…

– Я говорю, как есть. Это ты всю жизнь, как эта… Слова подменяешь.

– Конечно, можно же сказать, например, область таза.

– Ага! В тазу белье стирают, а ж…пы, они у всех одинаковые…

На этом месте я обычно старался погромче включить музыку…

*

Да… Порой мне казалось, что маразм сковал их обеих уже окончательно и бесповоротно. Но они то и дело опровергали этот мой диагноз. То у Лидочки вдруг вскрывался какой-то канал памяти. Яркие воспоминания о некой комсомольской стройке лились сплошным потоком – все фамилии, ситуации, даты она выстраивала в четкую цепь – и можно было заслушаться. То Глафира, случалось, обрушивала на нас такие водопады юморных афоризмов, свежих и незатертых, – хоть садись и записывай.

Сочетание два этих божьих одуванчика являли собой, честно говоря, потешное. Лидочка – всегда в позе графини и Глафира – с каким-то нарочитым солдафонством или, вернее сказать, разухабистостью, занесенной не то с базара, не то вообще из какой-нибудь подворотни. Лидочка – высохший бюст вперед, вся на полном серьезе сохраняет свое интеллигентное лицо. И Глафира тут же – полная стремлений разрушить всю эту интеллигентность нескончаемыми подтруниваниями и подковырками.

Они не были родственницами по крови. Так получилось, что Лидочка была законной женой моего дяди, ныне покойного, а Глафира – его любовницей.

Всю жизнь Лидочка считала, что Глафира сломала их счастье, а Глафира – что это именно Лидочка делает дядю несчастливым. Ни та, ни другая не родили ему детей. вернее, не ему, а себе, потому что дядя, как я понимаю, интересовался в молодости только одним ребенком – самим собой.

Лидочке он не раз говаривал в первые годы совместной жизни: «Ты – мой ребенок. Плач детей не имеет ничего общего с музыкой любви. Успеем». Она, влюбленная в дядю до потери сознания, соглашалась. А потом уже стало поздно…

Когда дядя говорил своей любовнице Глашеньке: «Подожди, надо сначала оформить развод. Иначе я буду выглядеть подлецом», – та, искренне восхищаясь дядиным благородством, шла на аборт. Раз в жизни она все-таки решилась выйти из-под дядиного контроля. Но врач сказал ей, что рожать она уже больше не сможет…

*

Меня всегда поражало, что ни та, ни другая никогда не судили дядю за его эгоизм, граничащий с деспотизмом, и не ставили ему в вину свои разбитые судьбы. Он всегда был для них эталоном мужской чести и достоинства, а когда умер, то и вовсе стал практически святым. И рассказы о нем смахивали на народные былины.

Дядя мой, Петр Григорьевич Ланцев, думается мне, был и впрямь мужчиной, если можно так сказать, противоречивым во всех смыслах. Я так сильно подозреваю, что, кроме Лидочки и Глафиры, он дополнительно в своей разудалой жизни крутил романы кое с кем еще, причем, и налево, и направо. Стоило мне внимательно последить за рассказами старух, и я обнаруживал много белых пятен в сложном механизме взаимоотношений этого треугольника.

– В ночь на двадцать третье июня тысяча девятьсот шестьдесят первого года мы с ним поссорились, и он ушел, хлопнув дверью, – констатировала, например, Лидочка.

– В ту ночь он точно у меня не был! – доказывала Глафира, – Я тебе просто клянусь!

– Я тебе верю, Глашенька, – слабея голосом, соглашалась Лидочка.

А дальше они принимались анализировать события давно ушедших дней, вовлекая в свои подозрения всех знакомых женщин их кругов. Впрочем, у каждой из них был свой круг знакомых женщин. Так что у обеих выстраивался необъятный список.

*

Так или иначе, а всю жизнь две основные соперницы – жена и любовница – ненавидели друг друга. Но смерть дяди сблизила их, обратив ненависть в родство душ.

Надо сказать, что дяде всё в жизни давалось легко. Война, которую он прошел без ранений, не помешала ему, в отличие от большинства сверстников, окончить институт. Став инженером, он сумел сохранить свою независимость – только конкретное дело, никаких карьер, никаких руководящих должностей. Поэтому всю свою жизнь дядя работал мастером. К рекордам никогда не стремился, но все тогдашние почины охотно поддерживал. И за выполнение пятилетнего плана не то в три, не то даже в два с половиной года получил даже звание Героя Социалистического труда. Как бы сам того не желая и сам к тому не стремясь.

Позднее я узнал, что дядя не был наивен. Он понимал, что все эти почины были в большей степени фикцией. Но очень любил славу и перед славой не мог устоять. Через это звание Героя соцтруда, кстати говоря, он и получил первый инфаркт в так называемые «лихие девяностые».

Уже в наше, так сказать, время, в День пожилого человека он, при «полном параде», с боевыми наградами и со звездой Героя на пиджаке обошел все торжественные мероприятия, на которые был приглашен, потом с настроением именинника и кучей подарков уселся в «маршрутку».

За последнее десятилетие дядя уже поотвык от внимания и славы. А этот день всё неожиданно перевернул и опьянил душу. И он ехал с этим чувством, улыбался, и самообман, что в этот день всё вернулось на привычную орбиту, подвел его.

Водитель с бычьей шеей и рожей жлоба обернулся к нему через остановку:

– Расплачиваться-то собираемся?

Дядя заулыбался:

– Да я, сынок, воевал, и это…

– Значит, на автобус садись, там таких возят…

А настроение всё еще продолжало поддерживать в голове праздничную мелодию:

– Праздник у нас сегодня, сынок, – поделился дядя. – Специально для нас сделали. И вот я…

– Мне как-то пофиг, – нервно сказал жлоб. – Нет денег, не хрен садиться. Давай, выходи. Некогда мне с тобой разбираться, я сегодня с шести утра на ногах.

Героика труда бывает, конечно, разной. В голове дяди промелькнула вся его трудовая жизнь. Подъем в шесть утра, в пять, в три ночи у его поколения никогда не считался подвигом. А в атаку ходили… Кто там смотрел на часы?..

Мелодия в дядиной голове споткнулась, и даже звезда Героя соцтруда на лацкане пиджака как-то потускнела. Дядя сидел, наливаясь обидой, и не двигался с места. Растерялся, наверное. Разношерстный по возрасту пассажирский салон дружно молчал.

– Да ты выйдешь или нет, старый хрен! – окончательно рассвирепел водитель. – Или тебе помочь?

Собственные слова подтолкнули водителя к действию. Он выскочил из кабины, залетел в салон и начал за шиворот вытаскивать дядю из «маршрутки».

Дядя никогда не был ни жадным, ни жалким. Просто он думал, что… А, впрочем, понятно…

В общем, он начал упираться. Не из вредности, а скорее, от недоумения, от осознания несправедливости. В попытке оставить за собой право доказать правоту.

– Сынок, я фронтовик, я Герой соцтруда! У меня удостоверения есть! Я сейчас покажу, – пыхтел дядя, продолжая сопротивляться насилию над собой.

Со словами: «В задницу себе засунь свои удостоверения!», – водитель выбросил старика из салона…

Дядя пошел, как слепой, спотыкаясь, теряя свертки с подарками, потом ноги у него как будто сами собой заплелись, и он осел на асфальт…

В больницу к нему Лидочка и Глафира бегали по очереди. И Глафира, естественно, тайком от законной жены. И той, и другой он, когда пришел в себя, высказал одну и ту же мысль: «У страны, в которой о стариков вытирают ноги, нет будущего. Они перегрызут всех нас, а потом начнут грызть друг друга…».

Второй инфаркт случился, когда дядя увидел по телевизору, как фашиствующие молодчики открыто гарцуют по Москве. Да, в те самые «лихие девяностые», к сожалению, было и такое.

«Всё вытоптали. И наше прошлое тоже. Это конец…», – сказал он. Через час «неотложка», раздвигая звуком сирены поток машин, мчала дядю в уже знакомое отделение. Оттуда он не вернулся…

*

Глафира в это время лежала на операционном столе в онкологическом центре, и жизнь ее в определенный момент висела на волоске. Но она тогда вцепилась в эту жизнь, и вытащила саму себя с того света… О смерти дяди она узнала только через месяц.

Лидочка же весь тот месяц провела в каком-то оцепенении – просидела, уставившись в одну точку, в любимом дядином кресле. Время утекало в песок. И время застыло на месте.

Однажды в дверь позвонили. Тяжело поднявшись, она пошла открывать. За порогом стояла старуха с костыльком. Всё, что за эти годы Лидочка знала о дядиной любовнице, – имя и голос, который она несколько раз слышала по телефону. Лидочка любила, ревновала, ненавидела и вынуждена была мириться с мыслью, что приходится делить дядю с кем-то еще. Она страдала, ждала, надеялась – так проходили годы, и подступала старость. Ей никогда не приходило в голову, что где-то недалеко ее разлучница стареет вместе с ней. Поэтому старуху с костыльком она никак не связала ни с именем, которое годами склоняла в проклятиях, ни с тем телефонным голосом. Некоторое время две старухи молча стояли друг против друга. Потом нежданная гостья сказала:

– Лида, я хочу знать, как он умирал…

…Слова прозвучали как будто буднично, но в то же время настолько по-родственному, что Лидочка поняла: перед ней стоит единственный человек, который связывает ее с дядей. Они начали встречаться почти ежедневно и стали буквально нуждаться друг в друге, как, например, люди нуждаются в пище или кислороде.

А однажды Лидочка сказала:

– Переноси-ка, Глафира Петровна, ко мне свои вещи. Квартиру твою сдадим – всё легче будет жить и стариться…

*

Я попал к старухам, в общем, обычным, абитуриентским путем – приехал поступать в институт из своего провинциального городка. Позднее у меня был выбор – студенческое общежитие. Но старухи уже успели разглядеть во мне черты молодого дяди, и осознание, что я тех же корней, вернуло их к жизни и наполнило эту жизнь глубоким смыслом. Я не осмелился лишить их этого смысла. Решил: «Поживу. Там видно будет». И застрял.

Сказать, что их бешеная любовь ко мне окрыляла и давала дополнительные импульсы, значит, солгать. Порой, когда маразм крепчал в обеих сразу, хотелось передушить их по очереди.

Помню и сейчас, как ясный день – вот они скандалят на кухне. Шпарят прямо по ролям. Барышня-интеллигентка княжеских кровей и разбитная бабеха пролетарского происхождения.

– Ты ж на какого ляда в картоху майонез бросаешь?

– Глашенька, мануес придает картофелю пикантность…

– Чего передает? Чего?

– Пикантность, Глашенька. Утончает вкус. У нас дома так всегда подавали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.