Дарья Селиванова
Народный совет

РЕНОВАЦИЯ

8 июня 2017 года в девять часов вечера я вышла из здания московской международной гимназии другим человеком. Ни одно учебное заведение не оказывало еще на мою судьбу и мое мировоззрение столь глубокого влияния за столь короткий срок. Пыльная улица веяла прохладой. Томно ползли в сумерках машины по проспекту, прерываясь на короткие передышки у светофоров. Я брела в сторону дома. За спиной мой муж тихо, но отчаянно спорил с Вероникой Леонидовной, нашей соседкой.

– Почитайте закон, – убеждал он ее терпеливо, – там ничего не сказано о том, что дом нам построят не выше девяти этажей.

– Но мэр и пресса об этом говорят, – возражала Вероника Леонидовна.

– Это может быть ложью. Правда в нашем случае написана только в законе, – мягко ответил мой терпеливый муж.

– Но как же! Их тогда поймают за руку!

Я сразу зашла в подъезд, а они еще долго стояли и разговаривали во дворе. Обрывки их фраз доносились до меня через приоткрытое окно. Мы жили на первом этаже. Окна нашей квартиры выходили на три стороны и казалось, что это не квартира вовсе, а вполне себе частный дом. По утрам я просыпалась под ласковый шорох сирени и яблонь. Шла через узкий, как хребет, коридор, поделенный на изгибе пополам еще более узким и низким, будто прорубленным в толстой стене романской крепости, проходом. Не знаю, как кусок средневековья вклеился в кирпичную пятиэтажку, построенную рабочими завода "Серп и молот" для своих семей в 60-х годах прошлого века.

В маленькой светлой кухне я пила чай и готовила завтрак. Ждала, когда муж выйдет из ванной, и наблюдала в окне, как просыпалась наша улица, слушала ее волнами нарастающий будничный гул. Днем я работала в гостиной, устроившись с ноутбуком на огромном, как скала, темно-сером мягком диване в пятне света от изогнутого дугой торшера. Ближе к вечеру гуляла по парку рядом с домом. У меня был фотоаппарат и под настроение я фотографировала птиц, белок и пейзажи. К шести вечера я возвращалась домой готовить ужин и ждать мужа с работы. Я любила эти стены.

Потребовалось пять с лишним лет экономии на всем, чтобы привести квартиру в порядок. И она, до поры напоминавшая замызганный барак, отвечала нежным, обволакивающим уютом. Бушующий шторм столичной повседневности не мог прорваться в мой уединенный домашний угол. Мои стены меня берегли.

– Программа реновации! – рычал диктор по радио, – москвичей наконец выселят из их ветхих, убогих домов в новое комфортабельное жилье!

Стоя у окна, я протирала от пыли маленькие восковые листочки фикуса. На подоконнике остывала кружка с чаем, а под ногами кошка, грызя свой корм, все норовила, чтобы на нее наступили.

– Москвичи всегда жили грязно… – гудело радио, но слова текли мимо меня, не касаясь сознания, прямо в разгоравшееся бледно-зеленой дымкой майское утро. Я цеплялась взглядом за прохожих, провожала их яркие от предвкушения скорого лета наряды.

"Тебя будут сносить?" – тревожно забулькал телефон. Мне написала моя давняя подруга Лена.

"Мой дом попал в список!"

"У нас тут целое сопротивление".

Я залезла в ноут и нашла карту с отмеченными на ней домами под снос.

"Нет, не вижу," – ответила я.

"Повезло!"

От плиты раздалось резкое шипение. Кофе убежал. Запахло горелым.

Мне стало совсем нечем дышать и я испугалась, что сейчас упаду в обморок. Солнце светило невыносимо ослепительно и воздух стремительно нагревался. Тело разбила слабость.

– Давай выйдем из толпы! – попросила я Лену, пытаясь перекричать грохот со сцены.

"Мы не позволим нарушать наши конституционные права!" – подрагивая, визжал искаженный динамиками высокий женский голос. Лена взяла меня за руку и некоторое время мы петляли в плотном, разноцветном потоке людей с плакатами и транспарантами. Иногда натыкались неожиданно на знакомых, здоровались. Смех и лозунги летели вверх, в высокое голубое небо. Все было похоже на народные гулянья по случаю большого праздника., а не митинг возмущенных горожан на проспекте Сахарова.

На нас прошагала шеренга крепких девиц в белых облегающих футболках с гербами разных районов Москвы и в красных пионерских галстуках.

– Руки прочь от наших домов! – скандировали они, размахивая белыми флагами. Обойдя их, мы уперлись в железное заграждение.

– Выпустите нас, пожалуйста! – обратилась я к молодому полицейскому в черной форме.

– Выход там, – флегматично ответил он и указал обратно в толпу.

Из-за его спины нас снимали на телефон какие-то люди. Они тотчас отворачивались, стоило только обратить на них внимание.

Проспект Сахарова перекрыли железными ограждениями и оцеплением. Единственный способ выбраться – это вернуться туда, где мы заходили. Народ все прибывал – самые разные люди группками и по одному тянулись в сторону сцены. Мимо них шныряли журналисты, операторы и фотографы.

"Митинг 14 мая против программы реновации собрал шесть… десять… пятнадцать тысяч человек!" – бодро рапортовали телеграм-каналы.

– Ну, главное – мы сходили поддержать протест, – выдохнула Лена, когда мы сели в забегаловке на Китай-городе и заказали себе по кофе с ливанскими сладостями.

Последняя неделя у нее была насыщенной. Лена раскидывала листовки, участвовала в нескольких местных протестных сходах жителей и даже завела роман с соседом-активистом.

– Мне нравится твоя квартира, – я пыталась как-то ее утешить.

Лена жила в четырехэтажном сталинском доме на окраине парка. Ее двушка со сквозными проходами между комнатами выглядела богемно и модно. Принты современных художников на темных стенах, подушки на полу вместо кресел, мало мебели, много цветов в горшках и дискошар на потолке.

Летом мы грелись на балконе и пили вино за долгими беседами, а зимой сидели на кухне и придумывали гадкие прозвища толстым серым голубям, облеплявшим дерево, растущее за окном.

Два дня назад у Лены во дворе случилось общее собрание собственников. Соседи пытались исключить дом из списка на снос.

– Бабки так громко кричали друг на друга, – рассказывала она, – что приехала полиция. Грозили забрать всех за несанкционированный митинг.

Я кивнула. Видела несколько эпизодов у нее в инстаграме.

– Была даже драка, – тихо сказала Лена с улыбкой.

Поздно вечером я шла безлюдными и прохладными дворами от метро домой. Гул проспекта сонно приутих вдали. Под фонарем у второго подъезда стояли три женщины и что-то вполголоса очень живо обсуждали. Одна из них трясла какими-то бумагами. Движения их рук были нервными и суетливыми.

"Тоже, наверное, против…" – нырнув в свой первый подъезд, подумала я, но ошиблась.

– Меня зовут Вероника Леонидовна, я ваша соседка, – неуверенно держа микрофон и запинаясь, говорила одна из трех женщин, которых я неделю назад видела в сумерках. Рядом с ней вторая – Марина Николаевна, жила с Вероникой Леонидовной в одном подъезде. – Мы решили организовать собрание собственников, чтобы включить наш дом в программу реновации.

Я обвела взглядом актовый зал московской международной гимназии, где собрались собственники помещений в нашем доме. Пришло не так много народу, но казалось, что зал был забит битком. Вокруг меня, перекрикивая друг друга и выступающих, солидные женщины и мужчины средних лет были поглощены алчностью и безумием. Они требовали себе новых квартир с хромированными полотенцесушителями. Плотные, крупные, взрослые тетки и дядьки, крепко стоявшие своими ногами-бревнами на земле и держащие на своих сутулых, твердых плечах грузную, тяжелую и скупую обыденность, рвались получить наконец-таки заслуженную награду за все свои страдания. Они были готовы растоптать всех, кто стоял на их пути к маякнувшей ярким лучиком надежды долгожданной счастливой жизни.

– У меня стенка сыплется! – орала мне в лицо блондинка за пятьдесят с ярко-голубыми глазами. В ее искаженных гневом чертах я видела ее былую, но ныне увядшую красоту.

– Обстучите штукатурку, сделайте ремонт, – предложила я ей.

– Это не поможет, – отмахнулась она от меня пухлой загорелой рукой.

– Нам помогло.

Рядом с ней ее супруг свирепо тряс кулаками и вопил кому-то позади меня, что денег у них нет. Я посмотрела на последний айфон в наманикюренных пальцах блондинки. Ее муж ездил на здоровой машине за два миллиона.

Меня омывало горячими волнами неистового противостояния соседей и я гадала, опустив беспомощно голову, наберется ли треть голосов против. На коленях у меня лежали записи – разбор законопроекта, материалы по капитальному ремонту, отчеты о состоянии дома, даже заранее написанная речь – мне стало смешно от собственной наивности. Никто не собирался меня слушать.

– Когда моя мама хотела чего-то добиться, она шла по дому говорить с соседями, – посоветовала мне моя подруга Ири за неделю до собрания. Я позвонила ей, чтобы погрустить. Ее мама – старая большевичка, прожившая всю свою неспокойную жизнь на Цветном бульваре. По рассказам Ири, она обладала упрямым, энергичным и целеустремленным характером, который позволял ей годами отбивать дом от посягательств различных структур, за что и была избрана самими жильцами председателем совета дома.

– Блин… – вырвалось у меня. Перспектива обходить дом и разговаривать с незнакомыми людьми меня совершенно не привлекала. Особенно, когда я вспоминала про пьяную коммуналку на последнем этаже в нашем подъезде. Квартиру регулярно посещали как полицейские, так и весь дворовый бомонд.

Деваться мне некуда и я пошла, как миссионер в неизведанные земли, нести свет сомнения и здорового прагматизма. Держа в руках свои записи, выписки из Жилищного кодекса, распечатки двух законопроектов о грядущем переселении, медленно и нехотя поднималась я по лестнице. Впереди было четыре подъезда по пять этажей. Я нажимала сразу по три дверных звонка.

– Кто? – раздалось из-за двери.

– Ваша соседка с первого этажа, – как можно добродушнее ответила я.

Неожиданно. Во всем доме, казалось, кроме меня никого не было. Да и будто самого дома тоже не было – только извивающийся позвоночник лестницы с чередой запертых дверей, которые, как выяснилось, иногда открывались.

Ко мне вышла седая женщина в халате и шлепках. Я снова ей представилась и сообщила о предстоящем общем собрании собственников. Она позвонила живущему этажом ниже соседу, который, имея шестизначный долг за жилищно-коммунальные услуги, в принципе никому не открывал.

Наш разговор гулким эхом отскакивал от пустых стен и мало касался реновации. Тяжелая жизнь и бытовые невзгоды, маленькие зарплаты и горький опыт общения с государственными институтами – вот, что занимало моих собеседников. Во мне они нашли случайного слушателя, с которым можно поделиться своими несчастьями. Сама жизнь стала для них большой личной трагедией и ничего хорошего они больше не ждали. Я же старалась мягко вернуть беседу к волнующей меня теме. На кону стояли наши физически существующие квартиры в доме с земельным участком под ним. А нас принуждали проголосовать за то, чтобы переехать, и отказаться будет нельзя, как только кто-то из соседей заключит первый договор мены.

– А что за дом? – спросила старушка с огромными прозрачными глазами. Она была похожа на маленького совенка: седой пух на голове, пушистая шаль, узкий крючковатый нос и тощие руки с длинными костлявыми пальцами, которыми она цепко держала чашку чая. Ее маленькая собачка влезла ко мне на колени. Я пила чай где-то в позапрошлом веке. На матово-серых обоях развешаны репродукции с натюрмортами и сценами охоты, на полках стоял фарфор и хрусталь, кухонный гарнитур был отделан темным полированным деревом, гипнотически тикали большие часы с разукрашенным фруктами циферблатом, пахло выпечкой.

– Неизвестно, – отвечала я ей, – сама программа пока состоит только из предварительного списка домов под снос. Дома для переселения еще не построены. И хотя мэр обещает, что они не будут выше четырнадцати этажей, никаких подтверждений этому в законопроекте нет. Зато там есть пункт, дозволяющий застройщикам отступать от противопожарных, санитарных и прочих, полезных для здоровья норм. Это удручает.

– Удручает то, что наш дом рушится, – сказала мне Марина Николаевна, еще одна из трех женщин, стоявших в сумерках. Она, чуть наклонившись, держала дверь так, чтобы в любой момент хлопнуть ей перед моим носом. Я не пыталась ее убедить в своей правоте. Я пыталась ее убедить подумать.

– Этот дом еще сто лет простоит! – незадолго до моего неожиданного столкновения с Мариной Николаевной воскликнула веселая рыжеволосая девица, недавно переехавшая к своему жениху из хрущевки на другом конце нашей улицы. Каждую зиму в оттепель ее квартиру на пятом этаже заливало талой водой с крыши.

Я вежливо улыбалась Марине Николаевне:

– Если бы наш дом рушился, его бы признали аварийным. А у нас скоро капитальный ремонт. Если его проконтролировать…

– А вы готовы этим заниматься? – перебила она меня.

– А вы? – вернула я ей вызов.

– Я не могу. У меня ребенок.

Дачи, дети и работы – три кита, на которых покоилась общественная апатия. Если наш дом натурально начал бы проваливаться в ад, это мало кого озаботило. Особенно летом.

– Какой идиот откажется от новой квартиры? – передо мной стоял мрачный дядька с испариной на лбу. Скользнув взглядом ему за плечо, я увидела в тусклом свете одинокой лампочки заваленный пакетами и старой обувью пыльный коридор. Оттуда ощутимо несло сыростью и запахом дыма от дешевых сигарет. На всякий случай я сняла очки.

Тот идиот, который сталкивался с проблемами современного жилищного строительства.

Маршрутка высадила меня у магазина одежды "Данила" в Люберцах. Начало февраля и ни о какой реновации еще никто не слышал. Пасмурно. Оттепель. Вокруг тишина, запустение и подмосковная грусть. Под ногами – лужи, разбитый асфальт, грязь. Идти было сложно из-за беспорядочно припаркованных машин. Я петляла дворами, окруженными обшарпанными пятиэтажками, по карте на север, в сторону новых кварталов. Миновав старую, выкрашенную зеленым голубятню, я вскарабкалась на белоснежный холм. Прямо за ним плотным строем топтались панельные высотки, растворившиеся наполовину в бледном, больном небе. Вереницы припаркованных машин, полупустые, лысые улицы, "Пятерочка" и кафе "Плов" – все выглядело чуждо среди этих домов, будто склеенных ребенком из тетрадных листов в клетку и раскрашенных фломастерами. Мимо меня шли дворники и рабочие. От их пристальных, недружелюбных взглядов становилось не по себе.

Наши клиенты, молодая семья с тремя детьми, купили однокомнатную квартиру в доме, расположенном впритык к законсервированному мусорному полигону, и хотели сделать из нее трешку. Дизайнер сломала ногу, поэтому шеф отправила меня к клиентам делать замеры квартиры для проекта планировки и будущего ремонта. Я работала на маленькую студию дизайна интерьеров.

– У меня какая-то шизофрения в цифрах, – отчиталась я шефу, – я дважды все обмерила!

– Это нормально, дорогая! – успокоила она меня, – это эконом.

– Тут еще вентиляционный короб на кухне, здоровый как гроб, – сообщила я, – отстоит от стен на 30 и 50 сантиметров.

– Нас ждет ад, – хладнокровно отреагировала шеф.

Я отправила ей план и фотографии квартиры. Спустившись на улицу, я застала драку у соседнего подъезда. Туда сбежались грозные бородатые мужики. Эхом в воздухе колотилась брань. Я опустила глаза и, молясь, поспешила незаметно убраться оттуда. За поворотом маленькая девочка в толстых очках и розовом пуховике молотила пакетом со сменкой по грязному сугробу.

Картинки с такими же кварталами появились в новостях про программу реновации. Ходили слухи, что у нас в районе будет тот же застройщик. Нарисованными они выглядели, конечно, сильно привлекательней, чем в реальности.

– Ой, жила тут всю жизнь, тут и умру! – ворчала полуглухая бабка, инвалид и ветеран всего на свете. Я поймала ее, курящей на лестничной площадке между четвертым и пятым этажами. Она стряхивала пепел в большую банку "Нескафе" на подоконнике. Докурив, она, прокашлявшись, смачно схаркнула на пол.

Небольшая надежда у меня все-таки появилась. Среди тех, с кем мне удалось поговорить, большинство были настроены скептически.

– Сейчас Александр Лаврентьевич вам все расскажет! – ласково пропела Вероника Леонидовна в микрофон. Ее голос вибрировал особыми самочьими интонациями, которые вызывают у немолодых дам молодые мужчины приятной наружности, – Александр Лаврентьевич работает в управе.

Актовый зал гимназии кипел, но Александр Лаврентьевич был спокоен и доброжелателен. Его наружность и повадки напоминали мне аспиранта, который на третьем курсе института провел у нас пару семинаров по финансам. Он работал в Правительстве Москвы и обладал своеобразным, но неприятным обаянием. Опершись на белую доску и терзая маркер в руке, он вальяжно рассуждал об успешности фразами, взятыми из второсортной бизнес-литературы, от которой в то время ломились полки всех книжных магазинов. В облике Александра Лаврентьевича тоже было нечто неуловимо скользкое, как у капли жира, рыбы или таракана. Было видно, что этот человек легко выходит сухим из говна.

– Ваш дом ветхий, – начал он вкрадчиво свою речь. – Когда дом признают аварийным, вас всех будут переселять уже не в пределах района, а туда, где есть свободный квартирный фонд.

Он слегка наклонил голову на бок и приподнял брови, намекая на самый страшный кошмар москвича – выселение за МКАД, и продолжил рассуждением о том, что капитально отремонтировать дом технически невозможно, поэтому программа реновации – это лучший выход для нас всех.

Его слова то и дело тонули в возгласах собравшихся.

"Вот сволочь!" – подумала я, поняв, что пока мы с мужем пытались опровергнуть одну его ложь, он успевал наврать еще больше.

– Я пришел сюда не дискутировать, – уточнил Александр Лаврентьевич, – а доводить информацию до вашего сведения.

– Александр Лаврентьевич абсолютно прав! – вступилась за него третья женщина, стоявшая в сумерках. Антонина Александровна жила где-то неподалеку. Я видела ее пару раз в продуктовом через дорогу и на почте. В этот раз вместо замызганных штанов и рубашки она надела дешевый деловой костюм в серо-коричневую полоску и представилась общественным советником главы управы.

– А еще я немного юрист и чуть-чуть финансист, – игриво пожала она плечами и заулыбалась, будто стеснялась чрезмерно себя похвалить.

– Это как? – мрачно спросил муж.

– Бухгалтер, – буркнула я в ответ, но тут же начала сомневаться. Антонина Александровна пространно рассказывала о своем неудачном опыте капитального ремонта в доме, где она избралась председателем совета. Основная проблема была в том, что с ее легкой руки оператором спецсчета, где копились отчисления жильцов, и одновременно генеральным подрядчиком работ по капитальному ремонту была их управляющая компания. Это был сильный ход рискового управленца, поскольку управляющая компания не стеснялась оплачивать сама себе все счета, невзирая на недостатки выполненных работ. Но Антонина Александровна винила во всем морально устаревшую конструкцию дома.

Я заметила, что женщина на задних рядах снимала все происходящее на видео. Встреча подходила уже к концу и я подскочила к ней с просьбой прислать мне запись.

– Напишите мне свою почту, – сказала она, взяла двумя пальцами вырванную мной из блокнота бумажку и ушла.

Зал постепенно пустел. Потоптавшись немного, я тоже направилась к выходу. Всю меня внутри парализовали злость и страх. Я даже не представляла себе, как выбраться из внезапно нахлынувшего кошмара, давилась дурными мыслями и предчувствиями. Впереди маячила долгая война без надежды на победу, и в ней я оказалась партизаном, засевшим в чаще. Мне надо было во всем разобраться и найти побольше тех, кто тоже против.

Шумит машинами лихой проспект, катится и взлетает с веселым летним ветром в пышные белые облака над горизонтом. Рябит туман зеленых, мягких крон тополей и лип, окутавший дома. Дребезжа несется трамвай. Рядом в сквере дети и собаки скачут по лужайкам. У ограды дремлет на легком складном стульчике седой дед. На маленьком столике перед ним стоит шахматная доска с деревянными фигурами, а прикрепленный скотчем к чугунным завиткам ограды ватман над его головой крупным шрифтом зазывает: "Уроки шахмат детям 5-14 лет". Отстукивают пульс шаги торопливых горожан. Кругом движение и жизнь. Только облупившиеся пятиэтажки, рыхлыми боками выглядывавшие на проспект, не нравились депутату Андрею Семеновичу. Они тянули назад, в унылое социалистическое прошлое и балабановскую неустроенность. По ночам из открытых настежь окон во дворы выплескивались звуки шумных застолий, пьяных скандалов и драк. В этих доисторических пещерах будто засели архаичные монстры – синяки и женщины трудной судьбы.

Как и достопочтенный мэр, Андрей Семенович очень хотел, чтобы город развивался. Был чист, креативен и молод, как Гонконг, Сингапур или даже сам Андрей Семенович, белокурый, молодой и активный депутат совета депутатов района с горящим, устремленным в светлое будущее взором серых глаз. Когда глубоко уважаемый им однопартиец и глава совета депутатов Виктор Геннадьевич объявил о необходимости поддержать инициативу города по реновации ветхого жилищного фонда, Андрей Семенович с восторгом вызвался в числе первых продвигать идею в массы. И сейчас он сидел в передвижном пункте МФЦ, организованном для информирования граждан о программе и сбора голосов собственников жилья.

Стоял теплый летний день и рядом с микроавтобусом, любезно предоставленным префектурой, появилась активная местная жительница. Андрей Семенович был с ней знаком, ему не раз приходилось отбивать ее едкие пикировки.

– Ваше транспортное средство припарковано на газоне, – строгим тоном начала Марианна Константиновна. Она постоянно была чем-то недовольна и везде совала свой выдающийся хищный нос, делавший ее похожей на грифа. Очень специфическая женщина, подумал Андрей Семенович и вздохнул.

– Добрый день, Марианна Константиновна!

– Я внимательнейшим образом слежу за вашей деятельностью. Вы ведете свою узурпаторскую линию уже давно, – недовольно отозвалась старушка, – но у меня своя позиция по данному вопросу. Уверена, уполномоченный по правам человека меня поддержит!

Несколько секунд мозг депутата Андрея Семеновича бездействовал. Наконец, он взял на себя смелость спросить:

– Вы про газон говорите?

Марианна Константиновна славилась в местных властных кругах своими сложными и замысловатыми речами, расшифровать смысл которых зачастую представлялось в принципе невозможным. Особенно от них страдал начальник районного отдела внутренних дел.

– Я про этот ваш неконституционный отъем собственности при помощи незаконного голосования через организации, больше напоминающие своей деятельностью преступные группировки нежели уполномоченные компетентные органы, – раздраженно отчеканила Марианна Константиновна.

– Переселение по программе реновации – исключительно добровольное дело, – догадался Андрей Семенович.

– Лжете! – парировала сварливая старушка.

– Ну позвольте, Марианна Константиновна, – депутат собрался с силами. Это был вызов. – Ваш дом может выйти из программы в любой момент. Надо просто провести общее собрание…

– Я лично не хочу ни в какую программу. Почему глупость соседей отравляет мое существование? – Марианна Константиновна явно даже не собиралась его слушать, – а межевание? Хотите отобрать нашу землю, жулики?

– Причем тут земля вообще? – воскликнул Андрей Семенович с досадой.

– Я требую оставить меня в покое! Я не хочу никуда переезжать!

– Видимо, придется! – съязвил Андрей Семенович в ответ и увидел, как пухлые, ярко накрашенные губы Марианны Константиновны собрались в трубочку.

Через секунду теплая, вязкая слюна прилетела ему в лицо и депутат содрогнулся всем телом от неожиданности, отвращения и брезгливости. Кое-как вытерев лицо рукой, он помчался к неподалеку припаркованной машине, где, кажется, оставались у него влажные антибактериальные салфетки.

Весь вечер он не мог ни есть, ни пить от постоянно накатывающих приступов тошноты. Поникший и тихий Андрей Семенович сидел на кухне и равнодушно листал фотографии на телефоне. Он активно вел свой профиль в инстаграме, надо было отчитаться о сегодняшнем дне.

"С коллегами из МФЦ помогаем жителям улучшить свои жилищные условия!" – подписал он выбранную фотографию. Ту, где он красивый и улыбчивый стоял, выпятив большой палец вверх, рядом с ведущим специалистом и милой девушкой Лизонькой. «Бодрость и позитив», – уговаривал себя муниципальный депутат, но на душе все равно было тоскливо и зябко.

Утром Андрей Семенович хмуро рассматривал свое отражение в зеркале пока брился. Ничего, кроме темных от бессонницы кругов под глазами, вроде бы не выдавало последствий вчерашнего инцидента, но он все равно чувствовал смутную тревогу. Капилляры под кожей нервно и горячо пульсировали, все время хотелось почесаться.

Глубоко погрузившись в свои неясные мысли, Андрей Семенович неподвижно сидел в информационном центре и отвечал на взволнованные вопросы посетителей давно уже заученными фразами:

– Вы получите равнозначное жилье, либо равноценное, либо денежную компенсацию…

– Да-да, если вашего дома в списке нет и вы хотите, чтобы он был включен в программу реновации, надо проводить общее собрание собственников.

– Нет, пока еще неизвестно, куда и когда будут переселять. Стартовые площадки пока ищутся. Вас сразу оповестят, когда появятся детальные планы.

– Владельцы комнат в коммуналках получат отдельное жилье.

– Не переживайте! На ВДНХ открылась экспозиция. Там можно посмотреть планировку и оценить отделку, – бубнил Андрей Семенович, едва успевая переводить дыхание. Он собрал всю силу воли, чтобы не чесаться и не обращать внимания на то, что зудело у него буквально везде.

К середине дня жители разошлись. Андрей Семенович откинулся на стуле и смотрел, не моргая, в пустоту.

– Андрей Семенович, – наклонилась к нему Лизонька, – с вами все в порядке? Вы сегодня такой грустный…

Ее декольте оказалось прямо перед носом муниципального депутата. Андрей Семенович неожиданно для самом себя ощутил прилив возмущения.

– Посмотри на себя! – ледяным тоном четко проговорил он, – Выглядишь, как шлюха!

От удивления Лизонька широко распахнула свои густо накрашенные ресницы и резко отвернулась.

– Прости-прости! – спохватился Андрей Семенович, – я сегодня сам не свой! Со мной что-то не так, – бормотал он, чувствуя, как тяжелеет все тело, – может, заболел или еще что-то…

Но Лизонька не отозвалась.

Желание почесаться стало невыносимым. Инстинктивно Андрей Семенович схватился за голову, но температуры явно не было.

– С вами все в порядке, – сказал доктор, быстро перебирая бумажки, – анализы в норме.

На третий день Андрей Семенович решил показаться врачу. Чесотка прошла, но все равно ему было не по себе. Когда он шел в поликлинику, ему несколько раз показалось, что в отражении магазинных витрин вместо него мелькала пожилая, сухонькая дама, чертами лица напоминавшая Марианну Константиновну. Андрей Семенович резко остановился, достал телефон и включил селфи-режим. С экрана на него смотрел только он сам, немного осунувшийся. О своем наваждении он доктору рассказывать не стал. "В здоровом теле здоровый дух!" – подписал он свой автопортрет на фоне двери поликлиники и отправил в инстаграм. Он старался пропагандировать среди подписчиков здоровый образ жизни и показывать достойный для подражания личный пример.

Впереди были выходные. Андрей Семенович брел по проспекту в сторону дома. Хотелось провести эти два дня в спокойствии, без стресса, беготни и общения с назойливыми людьми. Дойдя до перекрестка, он увидел на другой стороне микроавтобус МФЦ. Возле него Лизонька в юбке короче, как ему показалось, допустимого о чем-то весело и живо болтала с его пожилым коллегой-депутатом. Андрей Семенович презрительно скривил свои пухлые, ярко накрашенные губы и прошептал "Все-таки шлюха".

– Андрюха, народ волнуется! – сообщил ему по телефону глава совета депутатов Виктор Геннадьевич, – на встрече с главой управы ты как активный участник в работе с населением обязательно должен быть, – глава совета депутатов понизил голос, – я понимаю, ты устал, но партия требует.

– Хорошо, – еле-слышно ответил Андрей Семенович, стараясь ничем не выдать свою накатившую ненависть к этому человеку.

– До свидания, Виктор Геннадьевич, – он положил трубку.

Из зеркала на дверце шкафа на него бесстрастно смотрела Марианна Константиновна.

Зал, где должна была пройти встреча с главой управы, быстро заполнялся. Андрей Семенович стоял, прислонившись к стене и рассматривал людей, приветствуя кивком знакомых. Пришла и Марианна Константиновна. Она обожгла муниципального депутата презрительным взглядом и величественно уселась в предпоследнем ряду посередине. Текли люди и рукопожатия, в зале появилась глава управы района. Встреча началась. Жители поочередно задавали свои однообразные вопросы, глава управы давала свои однообразные ответы. Выступали по очереди его коллеги-депутаты, убаюкивая своими обещаниями разбушевавшийся народ.

– Вот, – снова взяла слово глава управы, – Андрей Семенович дежурил в нашем мобильном информационном центре. Он может рассказать вам детали приема голосов.

Девочка-секретарь поднесла ему микрофон.

– Да, здравствуйте! – начал Андрей Семенович и замолчал, собираясь с мыслями.

– Андрей Семенович, пожалуйста, – повторила глава управы.

Депутат поймал на себе подозрительный взгляд Виктора Геннадьевича.

– Да-да, – пробормотал Андрей Семенович, глубоко вдохнул и произнес высоко и отчетливо, – Я считаю, что вся эта история с реновацией представляет собой нарушение конституционных прав граждан на неприкосновенность частной собственности в угоду заинтересованным капиталистическим и околовластным структурам. По сути, это очередная, но весьма настойчивая попытка пересмотра итогов приватизации с целью экспроприации и перераспределения народного достояния в пользу богатого и влиятельного класса буржуазии в условиях капиталистического империализма. Фактическая геттоизация и деление кварталов на зажиточные и бедные приведет к дальнейшему экономическому и социальному расслоению нашего общества, к усугублению криминогенной обстановки, усилению нагрузки на инфраструктуру района, неизбежной пауперизации. Как избранный жителями нашего района депутат я не могу допустить страданий своего народа, ограбляемого эксплуатацией со стороны недобросовестной власти и капиталистов.

Андрей Семенович выдохнул. Задние ряды взорвались овацией и одобрительными выкриками. Ему аплодировал даже его давний оппонент в совете депутатов коммунист Иван Железный, а Марианна Константиновна довольно улыбалась. Виктор Геннадьевич в отличие от нее был крайне недоволен. Побледневший от ярости глава совета депутатов грузно поднялся со своего места и хищно крался через ряды в сторону Андрея Семеновича.

"Настало время для решительных действий!" – подумал Андрей Семенович, вернул микрофон девочке-секретарю и стремительно покинул зал.

Женщина, снимавшая наше собрание в гимназии, улыбнулась, встретив мой вопросительный взгляд. Мария Соловьева. На следующее утро я получила от нее письмо со ссылкой на видео. Я искала в сети потенциальных союзников, и ее канал оказался весьма полезен. Они все были тут.

– Если мой дом попадет в программу, я соберу партизанский отряд и… – свирепого вида здоровый, бородатый дядька на моем мониторе на секунду задумался.

– Давайте без экстремизма! – перехватил слово префект. Зал недовольно загудел, поддерживая бородача.

– Он не выходит на связь. Может, и правда партизанит, – отозвалась Мария на мои расспросы.

Неподалеку от нас уселся коммунист Иван Железный. Он кивнул стоящему у стены муниципальному депутату Андрею Семеновичу. Тот тоже ответил сдержанным кивком. Проследив за ними, я снова повернулась к Марии.

– Так он против реновации, потому что какая-то бабка плюнула ему в лицо?

– Не какая-то, – поправила меня Мария, подняв указательный палец вверх, – а Марианна Константиновна, доктор философских наук, обществовед, при Союзе работала в институте марксизма и ленинизма. В девяностые она ударилась в эзотерику. – Мария пожала плечами, – я просто предположила. Черт его знает, что творится их партийном болоте.

28 июня. В темно-синем зале кинотеатра организовали очередную встречу префекта с жителями соседнего района. На экране крутилась советская юмористическая короткометражка. Фаина Георгиевна Раневская пришла к чиновнику, который распределял квартиры в новостройках. Фаина Георгиевна жила в старом деревянном домике. Чиновник предлагал ей комнаты в разных домах и даже квартиру, но она капризничала и довела его до обморока.

"Кошечки у меня!" – восклицала Фаина Георгиевна представителю советской власти во времена, когда собственности как права не было вообще. Сейчас же, когда собственность неприкосновенна, меня пытались выселить двумя третями голосов соседей.

– Ну, обидно, да, – ответил мне с ухмылкой зампрефекта по вопросам жилищно-коммунального хозяйства Алексей Иванович. Сам префект отсутствовал, предпочтя в это смутное время оказаться в отпуске. Передо мной через два ряда сидели глава управы и ее заместитель по вопросам строительства Александр Лаврентьевич. Они озорно хихикали и шушукались о чем-то – было видно, что все у них хорошо. Я смотрела на всех них с внимательным интересом, ведь именно от этих людей зависела моя дальнейшая жизнь. Они вторглись в мое личное пространство, добавили седых волос и страха перед будущим. Мой голос дрожал от волнения, когда я разговаривала с ними, а они в ответ меня с улыбкой сливали.

– Предлагаю двумя третями присутствующих проголосовать за выселение Алексея Ивановича из его наверняка шикарной резиденции в приятном месте Москвы! – Мария добралась до микрофона. Из соседнего кресла на нее завопила бабка-старожил, желавшая попасть в реновацию.

– Дайте уже другим людям пожить нормально! – возмущалась она.

Я открыла блокнот на последней странице и вписала туда фамилии префекта и его заместителя Алексея Ивановича, расставив порядковые номера. Кроме них в моем черном списке есть глава управы и ее заместитель Александр Лаврентьевич. Я не собиралась сидеть на берегу и ждать, когда трупы врагов проплывут сами мимо. Я пойду вверх по течению, и это будет мой посильный вклад.

– Вот, – Мария, увидев мои записи, дописала адрес внизу страницы, – приходи в понедельник в семь вечера.

После духоты зала свободно дышалось ночной прохладой. Прошел дождь и прибил дневную пыль, звуки стали звонче в наступившей влажной темноте. Переливались листья деревьев огнями светофоров, в лужах отражались фонари и зеленые кресты круглосуточных аптек. Вспыхивала молния между туч вдали, печальный шелест мокрых шин заглушал звуки грома от удаляющейся грозы. Плотными, черными тенями скользили прохожие по шершавым тротуарам, и я, полная горьких размышлений, тащилась вслед за ними домой. В квартире было пусто и темно, муж ушел в ночную смену. Открыв ноутбук, я еще некоторое время неподвижно сидела, погрузив лицо в ладони и собираясь с мыслями.

– А ты упорная, – сказал муж, листая мою жалобу на пяти листах мелким шрифтом с приложениями еще на тридцати.

Два дня назад на двери нашего подъезда вывесили протокол общего собрания собственников с результатами голосования. 21 июля. Закон о программе реновации был принят двадцать дней назад и с тех пор дома больше не включали в список на снос, но были нюансы.

"Протокол датирован двадцать четвертым июня", – написала соседу в телеграм. Он спустился ко мне и мы вдвоем сели на кухне изучать документ.

– Леонидовна же говорила, что кворума не набрали. – удивлялся сосед.

Через две недели после завершения голосования я подослала его к Веронике Леонидовне. По правилам именно такой срок дается для подсчета голосов и составления протокола. Сама Вероника Леонидовна от меня скрывалась, после того, как узнала, что о всех реновационных перипетиях нашего дома я дисциплинированно отчитывалась в прокуратуру и жилищную инспекцию.

– Скорее всего им помогли подсчитать так, как надо, – я изучала цифры в протоколе, – вот! – указала я пальцем в подозрительно малую площадь дома, – они исключили нежилые площади департамента городского имущества и те, что в частной собственности.

Протокол гласил, что данные организации воздержались от голосования, но в Жилищном Кодексе не была предусмотрена возможность исключить долю кого-то в общем количестве голосов собственников. Без такого исключения поданных голосов набралось бы на сорок девять процентов, то есть кворума, при котором собрание могло вынести решение по вопросу, не было. Счетная комиссия же добилась семидесяти двух процентов голосов. А дальше, на семнадцатой странице были уже проклятые две трети голосов за включение дома в программу реновации от числа проголосовавших. "Решение принято" – торжественно объявил протокол.

– Погоди, – сосед пролистал свои записи в телефоне и показал мне выдержку из постановления правительства Москвы, – должно быть не менее двух третей от общего числа голосов собственников помещений в многоквартирном доме, – процитировал он.

С полминуты мы молча смотрели друг на друга.

– Скоты! – сделал он вывод.

– Нас пытаются обмануть, – подтвердила я.

– Дарья Александровна, – театрально положив руку на грудь, уверяла меня ведущий специалист инженерной службы района, – мы все делали в строгом соответствии с инструкциями!

Я сидела у нее в кабинете спустя полчаса после обнаружения замысловатого подсчета в протоколе и вежливо улыбалась. Светлая и законопослушная часть моей души требовала честного, справедливого суда над всей этой управской шайкой. Другая, темная сторона предлагала простой и эффективный ход – вцепиться ей в лицо и выдавить большими пальцами глазные яблоки.

– Окей, – сказала я, отбрасывая свои соблазнительные, но антигуманные идеи, – откуда тогда столько нарушений?

– Каких нарушений? – удивилась ведущий специалист так, что мне захотелось стукнуть ее по голове.

– Протокол должен был появиться месяц назад.

– Он и был вывешен месяц назад на дверях вашего подъезда, – она кивала в такт каждому своему слову.

– Неужели? – я пристально посмотрела в ее широко раскрытые, искрящиеся недоумением глаза, – мой муж ведет инстаграм. Фотографирует дверь нашего подъезда утром перед работой и вечером, возвращаясь домой. До сегодняшнего дня никакого протокола на двери не было и я могу это доказать.

Шах и мат. Ведущего специалиста парализовало, она явно набиралась сил, чтобы спросить:

– Простите, а зачем он это делает?

– Хочет и делает.

Драгоценный мой супруг увлекся современным искусством и, вдохновившись примером какого-то ультрамодного фотографа, год назад решил рассказать миру о тщете своего бытия. Подписчиками, а равно и ценителями его искусства, были я и его мама. В конечном итоге его проект оказался весьма полезен.

– Правильно, – говорил муж, обнаружив несколько скриншотов из своего инстаграма в моей жалобе прокурору, – пусть все узнают, что мы поехавшие.

– Скорее всего они уже все прекрасно знают, – спокойно ответила я.

Весь месяц я провела в попытках найти протокол. Его должны были отправить в префектуру и жилищную инспекцию.

"На момент 1 июля протокол общего собрания собственников дома 8 корпус 3 на рассмотрение не поступал. Ваши замечания будут учтены" и так далее, пока в августе, наконец, префектура не ответила, что «протокол от 24 июня 2017 года поступил и находится в работе». Мне показалось даже, что составитель письма мерзко хихикал, когда писал эту строчку. В каждом слове чувствовался бюрократический триумф.

Я лежала на полу в гостиной и смотрела в белый потолок. Муж уже час разговаривал по телефону со знакомым юристом. Его голос то приближался, то отдалялся – он беспокойно ходил по коридору из кухни в спальню и обратно. На мониторе ноута, стоявшего на журнальном столике рядом со мной, играл ролик, выложенный Марией в группу "Реальная жизнь нашего района". Там возмущенные качеством стартовых домов жители соседнего района отказывались переезжать. Им за это отключили воду, электричество и газ. По пустым квартирам, куда не заселились бомжи, шарили мародеры.

"Нас всех ждут более лучшие дома! Более лучшая жизнь!" – писала Мария в аннотации.

Я представила, как буду отколупывать испанскую плитку и бить окна, если меня все-таки выкурят из гнезда.

– Дашик, – внушала мне матушка на нашей недавней встрече, – живите сегодняшним днем. Надо наслаждаться жизнью! Заведите ребенка!

Мы сидели в ресторане рядом с ее офисом, утопая в подушках на мягком диване.

– Не могу, мам, – я с тоской разглядывала перекрученный разноцветный стакан с остатками апельсинового сока, – я специалист по финансовому планированию и прогнозированию, у меня профдеформация.

Мама опустила расстроенный взгляд в тарелку и принялась кромсать шоколадное пирожное.

– Ну тогда вместе прикуемся к батарее, – предложила она, дочь полковника, сама отслужившая в армии.

Перед моим внутренним взором мелькали возможные варианты будущих событий – достойное продолжение славных боевых традиций нашей старой московской семьи.

На казенно-желтой стене висел потрет Владимира Ильича Ленина. Благославляя всех присутствующих гордо вздернутой бородкой, вождь мировой революции смотрел в светлое будущее человечества. Точно под ним на простом офисном стуле, сверкая серебром и самоцветами на мягкой шее и пухлых руках, сидела дама и нараспев твердила:

– Книга Богородицы, стихи-песнопения-пророчества. Моя миссия – передать людям знание о будущем, дарованное мне через откровение свыше.

Она достала из клетчатой сумки на колесиках толстую архивную папку и, крепко держа ее двумя руками, протянула коммунисту Ивану Железному.

– А это… – начал он медленно и осторожно подбирать слова.

– Стихи-песнопения-пророчества, – повторила дама в самоцветах.

– Да, это все вам приходит оттуда? – сморщив лоб, он на секунду глянул на потолок и перевел взгляд обратно на даму в самоцветах.

– Богородица живет в моем сердце и транслирует через меня свои послания. Полная версия книги весит девять килограмм. Это дайждест. Стихи-песнопения-пророчества. Я хожу по библиотекам и устраиваю презентации. Несу ее слово людям. В Лондоне был фурор.

Неуловымим движением Мария Соловьева включила в телефоне запись аудио. Коммунист Иван Железный заглянул в папку. Внутри были собраны вырезки из газет и журналов, раскрашенные фломастерами ксерокопии святых образов, календарики с сюжетами Нового завета, обклеенные стразами и бусинками, стихотворные строфы, записи, портрет президента и загадочные рисунки – все было аккуратно упаковано в файлы.

– Я здесь, потому что вам нужно мое духовное наставление, – продолжала дама в самоцветах, – я хочу курировать у вас духовно-культурную сферу.

На красивом, интеллигентном лице временно безработного и вечно страдающего председателя Народного совета, пожилого инженера Алексеева усугубилась мука. Он деловито сделал пометку у себя в записях и произнес:

– Духовную и культурную сферы у нас уже курирует Марианна Константиновна.

– Марианну Константиновну можем перераспределить в артиллерию, – немедленно предложила Мария Соловьева.

Сидящая насупившись, философ, обществовед и эзотерик сдержано кашлянула, показывая тем самым свое неистовое негодование. Ее пухлые, ярко накрашенные губы были плотно сжаты, а выдающийся хищный нос, казалось, угрожал жестокой расправой даме в самоцветах. От решительных мер Марианну Константиновну оберегала лишь забота о чистоте и спасении своей души. Об этом она с гордостью объявила мне в самом начале нашего знакомства. Ее духовный наставник постоянно твердил о терпимости к чужим заблуждениям, но по мнению Марианны Константиновны, заблуждающихся вокруг нее было чересчур много. Хотя Мария Соловьева ей явно нравилась и свое расположение к ней она автоматически распространила и на меня. Во время рассказа лицо Марии Соловьевой сияло ясным, детским восторгом, и она что-то энергично печатала в телефончике. Сидевший рядом коммунист Иван Железный подглядывал к ней в записи.

"Богородица предрекла узурпацию районной власти рептилоидами-двойниками главы управы," – прочитал он и тихо усмехнулся:

– Очень в твоем стиле.

Его источники в управе вчера донесли, что буквально на днях случилось внеплановое двухчасовое совещание, главной темой которого стала Мария Соловьева и ее очередной фельетон. История о том, как глава управы намазала клеем "Момент" стул главы совета депутатов в отместку за срыв сроков согласования адресного перечня дворов в плане благоустройства на следующий год, спровоцировала оживленнейшее обсуждение в местных группах. Дословно передать отзыв самих главных героев источник коммуниста Ивана Железного отказался, сославшись на исключительную неприличность произнесенных должностными лицами выражений.

– Они должны быть мне благодарны. Я делаю их чуточку интереснее, чем они есть на самом деле, – в шутку обиделась Мария.

Сам коммунист Иван Железный не очень понимал, как к этому относиться. В конце концов, речь шла о серьезных людях, с которыми они пытались сотрудничать.

– Я считаю, это все-таки было слишком, – поддержал коллегу председатель Алексеев, – Маша, надо полегче. Что о нас люди подумают?

Не встретив должного интереса к своей персоне, дама в самоцветах погрузила свой увесистый труд обратно в тележку и ушла, обиженно хлопнув дверью. Разговор быстро переключился на местные слухи.

– То есть Лебедеву можно, а мне нельзя? – возмутилась Мария Соловьева.

– Лебедев – экстремист! – отрезал председатель Алексеев.

"Красный блогер и поэт" – так товарищ Лебедев представлялся, когда посещал встречи главы управы с населением. Появлялся он всегда в сопровождении двух или трех своих товарищей, едва обретших совершеннолетие, но уже свирепых на вид граждан Российской Федерации. Когда очередь задавать вопрос доходила до него, товарищ Лебедев зычно декламировал стихи собственного сочинения на политическую тематику.

Не важно, правый ты иль красный,

Ты должен, сука, вопреки,

Иначе будет всё напрасно,

Иначе сдохнешь от тоски.

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а потом

Наверно, станет всем нам лучше,

Когда все строем, да гуськом.

Коррупцию мы можем тоже

И победить, и превозмочь,

Чего ж такого мы не можем,

Когда мы можем сильно мочь?

И в наше время нужно исто

Порваться ото всех оков,

И быть примерным коммунистом

"Всегда готов?" – "Всегда готов!"

А вот сегодня тоже ,братья,

И не "ха-ха" и не "хи-хи".

Как здорово, что депутатьям

Есть время сочинять стихи.

Во время его выступлений уши председателя Алексеева приобретали цвет советского флага, он сидел, вжавшись в кресло, и отчаянно мучился.

– Почему я, человек с двумя высшими образованиями, не могу найти себе достойную работу с достойной зарплатой? – громогласно вопрошал товарищ Лебедев, покончив со стихом.

– Наверное, проблема все-таки не в образовании, – невозмутимо ответила глава управы.

О буйном, легко возбудимом нраве товарища Лебедева знали все. Сотрудник полиции, дремавший на стульчике у входа в зал, приоткрыл один глаз.

– Да, проблема в том, – товарищ Лебедев возвысил голос, – что вся работа отдается дешевой рабочей силе мигрантов!

Полицейский совсем проснулся и выпрямился, с профессиональным интересом наблюдая за гражданином.

– Русские стали теперь самой бесправной нацией в нашей стране.

– Да!!! – грянули хором товарищи Лебедева.

– Обсуждение подобных вопросов находится вне моей компетенции, – со сдержанной улыбкой ответила глава управы.

Председателя Алексеева раздражала ее обходительность с этим человеком. Товарища Лебедева, считал он, необходимо было изолировать от общества. Часто во всеуслышание он сожалел, что поддался на уговоры коммуниста Ивана Железного собрать в Народном совете как можно больше районных активистов. От товарища Лебедева у них могли быть только неприятности.

Тревожные мысли председателя Алексеева развеялись от скрежета отворяемой железной двери.

– Прошу прощения за опоздание! – со снисходительной улыбкой приветствовал товарищ Лебедев собрание.

– Помянешь к ночи… – с неудовольствием пробормотал председатель Алексеев. В след за товарищем Лебедевым вошел его квадратный друг Геннадий с наголо бритой головой.

– Народный совет бесполезен! – объявил товарищ Лебедев, выйдя в середину комнаты. Его рот скривила брезгливая ухмылка, – методы, которыми вы оперируете, не способны поднять даже шестидесятилетних старушек.

– А перед нами стоит такая задача? – насмешливо уточнила Мария Соловьева.

Товарищ Лебедев нахмурился.

– Мы сможем чего-то добиться, только создав местным чинушам невыносимые условия.

– Это какие? – спросил юрист Виктор, заваливавший районный суд исками жителей о незаконных завышениях в платежках за коммунальные услуги.

– Ну, во-первых, вы должны сделать меня председателем Народного совета, – товарищ Лебедев приосанился, – с диктаторскими полномочиями…

– Еще один, – буркнул председатель Алексеев, но товарищ Лебедев его проигнорировал.

– Во-вторых, под моим руководством мы будем действовать принципиально ново, молодо и бодро!

– Это как? – юрист Виктор не скрывал скепсиса в голосе.

Гордо вздернув подбородок, товарищ Лебедев на манер Владимира Ильича посмотрел в светлое будущее человечества и ответил:

– Мы все вместе придем на встречу префекта и будем скандировать, – он глубоко вдохнул и, выпятив грудь, оглушительно заорал, – Четко знает каждый из нас! Сталин – герой! Президент – пидарас!

Заслуженная учитель России, недавно вышедшая на пенсию, и постоянная слушательница радио "Эхо Москвы" Ирина Львовна Хейфец схватилась за сердце. В комнате повисла звенящая от напряжения тишина. Председатель Алексеев страдальчески смотрел в потолок, видимо, ожидая, что жильцы второго этажа вызовут полицию, а секретарь районной коммунистической ячейки, узнав о происшествии, выкинет их из занимаемого помещения ко всем чертям.

– Прекрасно. Нас тут же сгребут в районное ОВД за нарушение общественного порядка, – предсказал юрист Виктор дальнейшее развитие событий. – Все-таки считаю, нам надо действовать в правовом поле.

– Да уж! – огрызнулся товарищ Лебедев, – ви сидите тут, как трусливые либеральчики в своей норе!

– Прошу не скатываться к оскорблениям, – спокойно ответил юрист Виктор и поправил очки.

– А как еще с вами, блин?! – горячо вскрикнул товарищ Лебедев.

– Я все равно не понимаю, зачем нам это делать, – занудствовал юрист Виктор.

– Нам нужен грамотный скандал для инфоповода!

– Грамотный скандал, – влезла Мария Соловьева, – это когда мы потерпевшие, а не наоборот.

– Поверхностно мыслишь! – парировал товарищ Лебедев, – надо поступать безрассудно!

– Так мы ничего полезного не добьемся точно, – вынес вердикт юрист Виктор.

– Мы уже добились того, что система доводит таких как я до ручки! – сорвался товарищ Лебедев в крики, – А вы, твердолобые слизни, не хотите понять, мы должны плевать в харю этим властным ублюдкам!

– Давайте проголосуем,– меланхолично предложил председатель Алекссев, – кто за то, чтобы товарищ Лебедев стал председателем Народного совета с диктаторскими полномочиями?

Квадратный Геннадий поднял вверх свою мясистую ладонь и почти достал до потолка. Бледный от гнева и унижения товарищ Лебедев выскочил из комнаты, хлопнув дверью так, что на оставшихся внутри жалобно посыпалась штукатурка.

"Четко знает каждый из нас!" – слышались с улицы удаляющиеся крики, – "Сталин – герой! Президент – пидарас!"

Через неделю товарища Лебедева и трех его соратников увезли со встречи с префектом в районной отдел внутренних дел.

– Но вообще у нас спокойно. Есть несколько толковых активистов, которые могут быть полезны, – сказала Мария, – каждый занят своей темой.

В сиреневой кожаной куртке поверх розовой рубашки в огурцах она напоминала гангстера их американского кино про семидесятые. У нее были короткие взъерошенные волосы, большие затемненные очки-телевизоры в толстой оправе и маленькая собачка чихуахуа, надменно семенившая впереди нас.

– Председатель искренне верит, что прошлого главу управы посадили не без помощи Народного совета.

– А ты что думаешь? – я не смогла скрыть своего скептицизма..

– Борьба бульдогов под ковром, – неопределенно ответила Мария.

Опавшая листва накрыла дворы. Лето прошло, воздух стал другим. Ветер лениво трепал пестрые одеяла, развешанные кем-то на веревках, протянутых между деревьев. Рядом сияла свежими красками новая детская площадка. На лавочках уютно пристроились мамочки в плюшевых спортивных костюмах. Они болтали и пили энергетики из жестяных банок, пока их дети копошились в песке.

– Твоя собака гадит, – заметила я.

Мария обернулась.

– Молодец, Лелик! – одобрила она.

– Это же детская площадка!

– Да, – спокойно согласилась Мария, – везде, кроме нее, я убираю за Леликом. Видишь куст? – Она указала направление и я увидела потрепанный неудачной формовкой, облезлый куст. – Там наши мамашки стихийно организовали общественный сортир.

Я перевела взгляд на мамочек. Те были заняты беседой и не обращали на нас никакого внимания. Мария продолжила:

– Благоустройством этой площадки я вынесла мозг и управе, и совету депутатов, потратила кучу времени и нервов. Даже трафа на Активном гражданине закупила. А когда попросила водить детей посрать домой, вежливо причем, была очень невежливо послана куда подальше.

Активизм не учит человеколюбию, подумала я, глядя на Лелика, энергично накидывавшего задними лапками тяжелую листву на место своего преступления. Из пятнадцати человек, голосовавших против вхождения моего дома в программу реновации, шевелились только я и сосед. Остальные только морально поддерживали, ссылаясь на сильную занятость.

– Юрист говорит, что может сработать коллективный иск, – сообщил мне муж итог своих переговоров и объявил бюджет мероприятия. Так я осталась вообще в гордом одиночестве.

Но протокол, попав в префектуру, затерялся где-то в ее недрах, готовый всплыть когда-нибудь в будущем, в самый неподходящий момент.

– Если их устраивает человеческое говно, значит они не против и собачьего, – подвела итоги Мария и мы продолжили свой путь.

– Почему не напишешь об этом в группе?

– Потому что каждый раз, когда кто-то вляпывается, он сам обязательно сообщает об этом.

Судя по статистике районной группы – это происходило минимум дважды в месяц. И сразу же начинался вечный спор мамашек против собачников, пешеходов против велосипедистов, автомобилистов против платных парковок и далее в бесконечное разнообразие. Раньше я думала, что внутри района признаков общественной жизни нет. На деле же, вокруг кипели нешуточные страсти и их бурный поток подхватил меня и нес в неизвестность.

– Расскажите немного о себе, – велел председатель Алексеев. Повестка заседания Народного совета подошла, спотыкаясь, к приему новых членов. Я встала, неуклюже задев стул. Мария ободряюще мне кивнула.

– Ну, – начала я нерешительно, – я теперь помогаю Марии вести блог о жизни района. Я неплохо разбираюсь с документами, умею читать и анализировать сметы. И у меня есть достаточно свободного времени, чтобы этим заниматься.

Мне в полной мере удалось ощутить горечь одиночества в противостоянии с превосходящими силами того, что можно назвать роком или судьбой – чем-то настолько могущественным, что мое поражение было лишь вопросом времени. Я хотела быть полезной Народному совету в надежде, что впоследствии они смогут оказаться полезными мне. Стены моего маленького Рима были разрушены, и я видела бессмысленную и тупую толпу варваров, пожиравшую все на своем пути, в полусонном состоянии ведомую кучкой местных чиновников к их бюрократической выгоде. Воистину сон разума рождал чудовищ. И они, до того существовавшие за границей моего внимания, теперь вторглись в мою жизнь и требовали подчиниться воле большинства.

Я была несогласна с таким положением вещей и, хотя осознавала заведомый проигрыш своей позиции, решила приложить все возможные усилия, чтобы победа не далась им слишком легко. Меня вел страх, но целью моей было понимание. Я хотела разобраться в том, что творилось вокруг меня и можно ли было на это влиять в свою пользу. Стремление мое было еще не отчетливым, а мысль слишком запутана, чтобы проговорить ее вслух, поэтому я молча ждала решения.

– Давайте голосовать! – скомандовал председатель и совет единым порывом поднял руки "за".

Поздним морозным вечером я возвращалась со встречи совета. Резкий ветер проникал в самое нутро, глаза залеплял снег. Зайдя в "Пятерочку", чтобы купить сигарет, я заметила Веронику Леонидовну за кассой. Она была сосредоточена и не замечала меня, пока я стояла в очереди. Прошло полтора года, наши отношения кое-как наладились.

– Ой, Дарья, здравствуйте! – приветствовала она, когда я наконец подошла.

– Добрый вечер, Вероника Леонидовна! – мой голос звучал тепло и дружелюбно, я улыбалась ей, – Две пачки тех сигарет, пожалуйста.

Она достала из стенда, что мне было нужно, и, пока я расплачивалась, заметила:

– Я видела репортаж про дома по реновации, это ужас, Дарья! – ее красивые зеленые глаза были полны трогательного недоумения, – я так переживаю теперь, что чуть было не втянула нас в это все! Как бы соседи меня проклинали.

Я не верила своим ушам.

"Прикол! Леонидовна стала резко против реновации!" – написала я Марии, выйдя из магазина.

«Ожидаемо», – пришел немедленно ответ.

Касса продолжала монотонно пикать вслед проносящимся мимо датчика разнообразным товарам.

– Пакет нужен? – бесцветным голосом произнесла Вероника Леонидовна, – шестьсот тридцать восемь пятьдесят. Наличными или картой? – резким движением она оторвала чек. – Спасибо! Приходите еще. Пакет нужен?

Касса снова монотонно запикала. Уже почти десять, завтра выходной и немного особенный день.

Запах кофе наполнил по-утреннему тихую, сумрачную маленькую кухоньку. Вероника Леонидовна сделала глоток, затянулась своей первой и единственной на день сигаретой и откинулась на спинку стула. Последнюю среду месяца, самый любимый день, она выгадывала так, чтобы не ходить на работу. Бледной, нежной рукой Вероника Леонидовна потянулась за зеркальцем, стоявшим на полочке над столом, и взглянула на себя, поворачиваясь к отражению то правой, то левой щекой. Как-то незаметно пришли к ней сорок лет. От былой красоты, печально размышляла она, остались только светло-зеленые глаза с ярко очерченной черным радужкой. Грустные и пронзительные они сияли в объятиях множащихся мелких морщинок. Щипчиками Вероника Леонидовна слегка подправила брови, пока допивала свой кофе.

– Ну! Сегодня много дел! – прошептала она и хлопнула, бодрясь, себя по бедрам.

Погружение в горячую ванну с морской солью и запахом лаванды подарило долгожданное наслаждение и расслабление. Это был ее священный ритуал возвращения молодости, красоты и уверенности в себе. Из вымотанной кассирши "Пятерочки" Вероника Леонидовна преображалась обратно в саму себя, какой была когда-то – сильную и энергичную молодую женщину. Будто ей снова двадцать пять лет и ничего не страшно. Шелковая маска с биозолотом приятно холодила лицо. Укладка и маникюр заняли еще час времени. Вероника Леонидовна не торопилась. Заниматься собой надо спокойно. Но все-таки она то и дело поглядывала на время.

Снова сев на кухне, она провела ладонью по лицу. Лифтинг-крем впитался, можно было приступить к макияжу. Вероника Леонидовна смазала корректором под глазами, выровняла тон кожи. Главное не перестараться. Она давно практиковала свою магию и знала все сложные нюансы своего лица. Она чуть выделила скулы, добавила румянец на щеки, тонко подвела глаза и нанесла немного блеска на веки, подкрасила губы помадой цвета "чайная роза".

"Естественность и живость!" – крутилось у Вероники Леонидовны в мыслях, когда она расчесывала ресницы щеточкой с тушью.

Еще некоторое время она любовалась отразившемся в зеркале результатом, потом перевела взгляд на часы на стене. Настало время немного поторопиться. Зал обычно быстро заполнялся и легко можно было остаться без места, а ведь еще ехать. В этот раз, к счастью, недалеко.

Вероника Леонидовна распахнула дверцу и придирчиво осмотрела содержимое гардероба.

– Совершенно нечего надеть, – со вздохом констатировала она, но тем не менее сделала выбор в пользу винного цвета платья строгого кроя до колена. Журналы утверждали, что женщины в красном чаще привлекают внимание, но яркие оттенки она уже опасалась носить.

Медленно полз троллейбус. Вероника Леонидовна нетерпеливо барабанила пальцами по сумочке, глядя в окно. Город постепенно зажигался вечерними разноцветными огнями, хотя было еще довольно светло. Накрапывал дождь. Вероника Леонидовна забыла взять зонтик, и эта оплошность заставляла ее переживать больше обычного. Вереница людей тянулась к внушительному зданию школы, где через полчаса состоится встреча префекта с населением. В актовом зале было тесно и душно от набившихся внутрь людей, шумно от непрекращающихся разговоров, покашливаний и шарканья тяжелых ног. Наконец она нашла подходящее место в середине партера, откуда хорошо была видна обхваченная массивными коричневыми с золотом шторами сцена с установленным на ней столом. Вероника Леонидовна приготовилась ждать.

Префект всегда появлялся незаметно, скрытым от глаз окружавшей его свитой. В этом сине-сером облаке государственных служащих он быстро скользил по проходу и поднимался на сцену уже в сопровождении только главы управы района. Вероника Леонидовна подалась чуть вперед и вытянула шею, чтобы лучше его рассмотреть. Префект выглядел, как и в первый раз, когда она его увидела: строгий, собранный и вытянутый, как игла. Манера держать себя, точеный профиль и благородная седина – он идеально воплощал собой образ человека, наделенного властью и определенно был хорош собой. По сравнению с ним бывший муж Вероники Леонидовны был мешком с картошкой, вечно рефлексировавшим по мелочам и сетовавшим на несправедливость своей судьбы. Они прожили вместе десять долгих лет. Он уговорил ее бросить работу и сидеть дома, воспитывать сына. Шли годы и обескровленная монотонным бытом без признаков романтики любовь Вероники Леонидовны к мужу постепенно растворилась, не оставив следа, в скуке спального района. Вместо нежности Вероника Леонидовна почувствовала раздражение к супругу. Его недостатки теперь резко били по ее тонкой, впечатлительной натуре. Супруг громко храпел, чавкал, распространял запах своих ног и в целом перестал за собой следить. Долгие беседы с ним, в которых Вероника Леонидовна раньше активно принимала участие, теперь казались ей утомительными. Утром Вероника Леонидовна не могла дождаться, когда он, наконец закончив свой обильный завтрак, уйдет на работу. И муж, будто распознав ее равнодушие, с работы как-то не вернулся.

В одном он оказался прав, когда долго разглагольствовал, сидя вечерами на кухне: домохозяйка Вероника Леонидовна оказалась никому не нужна. Так она стала кассиршей в "Пятерочке" без каких-либо перспектив на светлое будущее. Ее уделом стал однообразный труд и постепенное увядание. Быт и квартира постепенно ветшали, а сама она погружалась в глухое состояние апатии и уныния.

Будто вчера тусклый свет пасмурного неба потревожил ее маленькую кухню сквозь мутные, немытые с зимы окна. Вероника Леонидовна вспомнила, как сидела в тот день, мрачно сгорбившись на стуле и красила ногти на ногах. Сын ушел в училище, а у нее был отпуск и она собиралась ехать на дачу. Хотелось немного взбодриться на свежем воздухе вдали от суеты.

От тяжких мыслей ее отвлек звонок телефона. На загоревшемся экране выскочило имя ее старинной подруги, с которой они вместе ходили в школу. Тонечка живет в соседнем дворе и они часто встречаются.

– Ника, отличные новости! – в голосе подруги звенел восторженный ажиотаж, – мы с тобой можем переехать в новый дом!

Вероника Леонидовна слушала подругу очень внимательно, та была общественным советником главы управы и очень гордилась своим статусом, при каждом удобном случае упоминая о своей близости к высшим кругам местного политического истеблишмента. Может быть, черная полоса в жизни заканчивалась и Веронике Леонидовне выпал шанс покинуть свое опостылевшее, полное дурных чувств и воспоминаний жилище, въехать в новую жизнь и, может быть, задышать привольней. К тому же у нее лет пять уже как не работал полотенцесушитель. Иван Валентинович, мастер из Жилищника, только драматично закатывал глаза, когда приходил на очередной ее вызов.

– Встретимся вечером у твоего подъезда. Возьми с собой Мариночку, – пропела Тонечка, а в воображении Вероники Леонидовны полз вверх воздушный замок, кирпичный монолит на шесть или девять, но не более четырнадцати этажей с видеонаблюдением в подъезде, стеклопакетами и, конечно, новеньким, блестящим полотенцесушителем.

– И еще сходим на встречу с префектом. Он на все вопросы компетентно ответит, – на прощание сказала Тонечка и положила трубку.

Веронике Леонидовне показалось, что она попала в волшебную сказку, где обрела крылья. Широко и гордо раскинув их, она что было сил неслась вперед, подхваченная попутным ветром перемен, к счастливому и благополучному финалу. И в жизни ее появился мужчина, в чьи надежные, уполномоченные руки с изящными пальцами она могла доверить свою непростую женскую судьбу. К тому же она не увидела у префекта обручального кольца.

– Эта сука из первого подъезда устроила мне настоящий ад, – жаловалась Вероника Леонидовна подруге Тонечке на провал с реновацией пару месяцев спустя, но встреч с префектом с тех пор все равно не пропускала по глубоко личным причинам. Вероника Леонидовна улыбнулась.

– Чему это вы так радуетесь? – грубо спросила сидящая рядом с ней старуха. Вероника Леонидовна вздрогнула и вернулась в настоящее время.

– В Жилищнике работаете, небось? – не унималась соседка, обдавая Веронику Леонидовну кислым запахом из беззубого рта.

– Письменный вопрос задавать будете? – подскочила девица со стопкой бланков в руках.

– Вот, – Вероника Леонидовна порылась в сумочке и протянула сложенный пополам лист, – я заранее написала.

– Заранее! – сиплым шепотом зло торжествовала неприятная старуха, – эдак ты наше общественное мнение, значит, искажаешь! – она попыталась перехватить послание, но девица со стопкой бланков оказалась проворнее.

– Секретутка! – прошипела ей вслед старуха.

– Что вы привязались, женщина?! – не выдержала Вероника Леонидовна.

– А вам-то что? – вскинулась мерзкая старуха.

– О! Админресурс подключился! – поддержал ее кто-то за спиной у Вероники Леонидовны.

– Ох, вы у меня все еще попляшете!

– Не мешайте другим слушать, – воскликнула, обернувшись, пышная дама.

– Что такие невоспитанные?! – прилетело с другой стороны ряда.

– Не смейте нас затыкать!

И все разом загомонили, обмениваясь оскорбительными обвинениями, отчего глава управы вынужден был прервать свой доклад об итогах социально-экономического развития района в текущем году.

– Я прошу всех успокоиться! – громко проговорил префект в микрофон и строго посмотрел прямо на Веронику Леонидовну. Ее сердце упало. Остаток встречи прошел в попытках не расплакаться. Домой он вернулась поздно и в расстроенных чувствах.

– Мам! Дядя Леша приехал! – крикнул сын из своей комнаты.

Брат Вероники Леонидовны смотрел телевизор на кухне и пил чай.

– Верунчик, здорова! – дядя Леша широко улыбнулся и тут же закинул в рот шоколадную конфету из хрустальной вазочки на столе. – Теперь буду чаще заходить. Мы тут у вас стартовые дом по реновации строим.

Вероника Леонидовна легонько присела к брату за стол.

– И что? Ну, расскажи! – она подвинула вазочку с конфетами поближе к нему.

– Да ну что рассказывать? – отмахнулся дядя Леша, – все через одно место!

– Ну что ты так сразу… – Вероника Леонидовна даже немного обиделась.

В кухне было темно, только ярко мерцающий экран освещал лицо Вероники Леонидовны. Там молодая женщина ходила по квартире, в которую ее собирались вселить по программе реновации. "Кухня без окна, смотрите" – печально говорила она, – "ванная микроскопическая, смотрите, как вмонтирована лейка, вот, ржавый полотенцесушитель. Как тут жить?" – ее скорбь терзала Веронику Леонидовну. Кругом был обман.

– Дура ты у меня, – сказал дядя Леша на прощание и вышел, оставив Веронику наедине с ее унижением. Она тихо заплакала. Больно было в груди, будто сердце остановилось и никак не могло вновь забиться под тяжестью несправедливости, придавившей его.

"Отцвели уж давно

Хризантемы в саду…" – глухо за стенкой репетировал сын, готовясь к окружному конкурсу молодых талантов.

"А любовь все живет

В моем сердце больном…"

Его глубокий, полный страдания голос то затихал, то воспарял под потолок.

"Опустел наш сад. Вас давно уже нет.

Я брожу один, весь измученный.

И невольные слезы катятся

Пред увядшим кустом хризантем."

Голос печального юноши взволновал и приковал внимание префекта к сцене. Конкурсы народной самодеятельности навевали на него скуку. "Песни нашего округа" были очередным формальным мероприятием и он, усаженный на почетном месте в первом ряду, надеялся со смирением пережить. Энергично стучали твердыми пятками и кружились под грохочащую музыку девицы в коротких красных сарафанах и кокошниках. Депутат городской думы, расположившийся в соседнем кресле, пристально смотрел влажным взглядом на их крепкие коленки. Конферансье торжественно объявлял номер за номером. И вот, появился юноша, неуловимо знакомый призрак, и стал петь о том, что, казалось, утеряно навсегда. Овал его бледного от волнения лица, меланхоличный взгляд, нежная складка губ, множество еле-уловимых черт напоминали ему, как шел он раз за разом через одинаковые актовые залы однотипных школ и взгляд его на доли секунды проскальзывал сквозь плотное окружение коллег, ловя изящный профиль женщины. Она приходила на все его встречи с населением, садилась обычно в середине или в конце. Он легко находил ее бледное от волнения лицо, когда оглядывал присутствующих в момент приветствия:

– Добрый вечер, уважаемые жители! Начнем нашу встречу. Вместе со мной здесь находятся… – префект запнулся. Ее не было. – Мои заместители, а также руководители окружных служб, – с небольшим усилием он продолжил следовать давно отработанному регламенту.

Не было ее полного нежности взгляда, дарившего надежду, что, может быть, есть где-то другая жизнь без этой навязчивой духоты переполненных помещений, бесконечно однообразных жалоб и претензий, неповоротливости подчиненных. Там южный радостный ветер гонит корабли розовых облаков в нежно-лиловый закат и каждое мгновение приносит радость. И стрекочут в траве цикады под оглушительные, нескончаемые, раздражающие покашливания и шарканье тяжелых ног. Преисполненные подобострастного страха лица сотрудников, обращенные к префекту, вызывали у него брезгливость и досаду. Месяц за месяцем, встреча за встречей он ждал, но милая женщина больше не приходила.

БЛАГОУСТРОЙСТВО

Войдя ранним утром погожего буднего дня летом в наш парк через маленькую калитку на тихой боковой улочке, обязательно можно было увидеть загорающего нудиста. Презирая нормы морали общественных пространств, едва прикрытый кустом, крепкий мужчина стоял, подбочась и развернув мощную свою грудную клетку навстречу солнечным лучам. На вид ему было лет шестьдесят, у него было багровое лицо и багровое, будто воспаленное, пузо, покрытое сеткой белых волосков. Его коллегу по досугу в это же время можно было застать у пруда неподалеку. На берегу обустроили спуск лесенкой. Зимой в Крещение туда приходил поп, чтобы осветить воду в проруби-купели, а потом поднимался над парком довольный рев моржей. Нудист-купальщик был всегда нетороплив и полон собственного достоинства. После водных процедур он любил постоять и погреться на солнышке, что неизменно возмущало физкультурников. Их площадка с яркими, разноцветными тренажерами находилась аккурат напротив лесенки. И нудист томно наблюдал за их упражнениями, царственно опершись локтем на голову грубо вырубленной из дерева фигурки выдры в половину человеческого роста. Смущенно отвернувшись, я проскакивала мимо него. Кровожадный обыватель внутри меня требовал вызвать полицию, но я неизменно ждала, что инициативу, в конце концов, перехватят физкультурники.

22 июня 2017 года. Семь утра. В книгах по фотографии пишут, что лучше снимать ранним утром или на закате, когда свет наиболее красив и рисует приятные тени. Действительно, золотые лучи с трудом пробивались через плотную листву и не растворившуюся после прохладной ночи дымку, а на траве блестела радужными огоньками роса. Воздух благоухал свежестью и влагой. Чуть дальше по берегу стояли старые ивы, внутри совсем пустые. Там обитало семейство котиков. Они тотчас окружали старушку в белой кружевной панамке, требовательно мяукали и толкались, требуя еды. Старушка, согнувшись, развязывала полиэтиленовые пакеты с объедками. Мимо по дорожкам бегали дети, собаки и тихо катили мамочки свои коляски.

Народ все прибывал. От главного входа тянулись вглубь зарослей шашлычники. Компании по нескольку человек – каждый тащил в руках по пакету, набитому едой, выпивкой и углями. Часто после их буйных празднеств оставались грустно висеть на ветвях деревьев и кустов поникшие воздушные шарики. Под ногами валялись объедки, перемешанные в траве с блестящим конфетти. Скоро загорятся первые костры. В воздухе поплывет запах жженого мяса и пластика. К вечеру он обратится в удушливую дымовую завесу, за которой будут раздаваться пьяные вопли и песни.

В теплое время года в парк шли гулять все. Это был чудом сохранившийся кусок старой усадьбы. "Памятник садово-паркового искусства XVIII века. Особо охраняемая природная территория" – гласил расписанный полууставом деревянный стенд, установленный на самом красивом, северном берегу пруда, а за ним неожиданно для меня все было огорожено строительным забором в бело-зеленую полоску.

– Вы не знаете, что здесь происходит? – рядом со мной остановилась бегунья и вынула из уха наушник.

– Понятия не имею, – ответила я ей мрачно.

– Вот уж правда, – она кивнула на надпись "Суки!", оставленную кем-то, вдохновленным этим возмутительным препятствием. Бегунья развернулась и убежала в обратную сторону.

"Ну что ж, жадная до благоустройства рука мэра дотянулась до нашего с вами любимого парка, соседи! На освоение территории выделено ни много ни мало двести миллионов." – читала я пост Марии Соловьевой в районной группе, – "Будем же пристально и со всем вниманием наблюдать за уничтожением природной территории недавно назначенным директором Елизаветой Эдуардовной, лоббирующей стратегические интересы матерей-алкоголиц и их конкурирующего потомства".

В прикрепленном к посту видео молодящаяся, длинноволосая блондинка энергично, как китайский болванчик, качала головой и низким, прокуренным голосом тараторила: "И мы хотели бы, чтобы, когда мама приходит с детьми и пьет пиво, может быть, из этого часа, когда она пьет, на пятнадцать минут или двадцать она зашла в экологическую школу на центральной площади, которую мы собираемся открыть, или покачалась на качелях. Поэтому вот извините, ради бога, но вообще-то мы вам, жителям, делаем лучше!"

– Да они офигели совсем! – возмущалась Катя, на вид совсем молоденькая: лет, максимум, двадцать пять. В сети она была известна под ником Псина Ушастая. С большим интересом и не без пользы я недавно прочла ее статью о возврате средств переплаты за отопление, включающую весьма обширный и крайне тягостный опыт ее личного бодания с управляющей компанией.

– Где информационный щит? Чё за херня?

Ее резкие, нервные манеры выдавали в ней пылкий нрав, а тот факт, что управляющую компанию она все-таки нагнула и выпотрошила, красноречиво свидетельствовал о том, что передо мной предстал человек целеустремленный и даже упрямый.

– Нет информационного щита, надо писать в ОАТИ, – скучающим, будничным тоном ответила, ни к кому не обращаясь, будто бы в пустоту Марина Аркадьевна Кузнецова, человек в районе уважаемый и известный своей работой по защите природного комплекса.

– Муниципальный истеблишмент дал Марине Аркадьевне прозвище "Зеленка", впрочем так же в мэрии называют зеленые насаждения, – прошептала мне на ухо Мария Соловьева.

Наружность Марины Аркадьевны идеально соответствовала ее славе защитника природы. Она была похожа на вставшего на задние лапки, вытянувшегося суриката. Седые волосы ее были заплетены в косу, свернутую в тугой пучок. Движения были мелкими и суетливыми, юношески угловатыми, хотя лет ей было под шестьдесят. Теплыми карими глазами она смотрела всегда будто сквозь мир, отчего выражение лица у нее было слегка отстраненное и задумчивое.

Мы вчетвером топтались возле дырки в строительном заборе недалеко от главного входа в парк и выглядели довольно жалко, как смущенные, потерявшиеся дети. Мы расступались перед надменно проезжающими мимо КАМАЗами. За забором на стройплощадке суетились рабочие в оранжевых жилетах, прыгали, тряся ковшами, по кочкам деловитые экскаваторы, раздирая своими колесами пушистый зеленый луг с россыпью желтых одуванчиков. На глазах мягкий ковер на берегу пруда превращался в изувеченное месиво из грязи и глины. Подняв камеру над забором, Мария Соловьева снимала все происходящее.

– Отсутствует пункт мойки колес, – прокомментировала стоящая рядом Псина Ушастая, – складирование строительных материалов на земле. – Она указала на кучу досок, сваленных неподалеку.

– На сайте Департамента природопользования нет экспертизы, – Марина Аркадьевна в задумчивости продемонстрировала нам экран своего телефона. Там был открыт раздел, где публиковались документы ведомства.

Марина Аркадьевна еще в 2011 году боролась против планов Русской православной церкви построить огромный храм, отрезав тем самым от сквера в нашем районе больше половины территории. Она была могучим и опытным ветераном активизма, продержалась на плаву и не исчезла в глубине обывательского небытия с тех самых пор, хотя многие, вставшие на путь отстаивания конституционных прав на благоприятную среду, ломались спустя два года интенсивного противостояния властям. В районе она была главным и фактически единственным экспертом по природоохранному законодательству.

– Но есть нюансы, конечно, – загадочно завершила Мария Соловьева свой рассказ про нее.

Марина Аркадьевна стояла чуть в стороне и говорила в пустоту, ни к кому не обращаясь конкретно:

– Надо проконсультироваться с Самсоновым, у них была похожая ситуация. Они писали в прокуратуру и заставили Богданова обратиться в суд. Правда, проиграли. Но Шинкевич говорил, что писать надо как-то хитро, надо попросить его прислать образец. И, конечно, огласка. Креатив, как Грязнова делала в Стрешнево. Там то снеговиков лепили, то надувных уток в пруд запускали, ленточки еще вязали. Может, песню написать и мэру спеть? Есть у нас кто креативный? Не знаю. Надо еще к Ермолаеву идти, он грамотно с закупками работает, знает, как правильно их оспаривать. Я была на его семинаре у Яблока. Там было что-то про…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.