Жаклин Голдис
Шато

Jaclyn Goldis

THE CHATEAU

Серия «Объявлено убийство»

Печатается с разрешения литературного агентства Nova Littera SIA. in arrangement with Baror International, Inc., Armonk, New York, USA

В книге присутствуют упоминания социальных сетей (Instagram,Facebook), относящихся к компании Meta, признанной в Россииэкстремистской и чья деятельность в России запрещена.

© 2023 by Jaclyn Goldis

© Клемешов А., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

***

«Детальная, живая проза, раскрывающая одну тайну за другой…

Триллер, которым стоит насладиться».

Тоскали, автор бестселлеров по версии NewYorkTimes

«В лучших традициях классического герметичного детектива Агаты Кристи!»

Kirkus Reviews

Глава первая
Джейд

Перед восходом солнца, сразу после того, как я вернулась в свою комнату и снова погрузилась в сон, я просыпаюсь от крика. Подскакиваю в постели, стаскиваю с лица маску для сна. Протягиваю руку, чтобы включить лампу: где же выключатель? Глубокой ночью усугубляется дезориентация в пространстве, особенно когда вы находитесь на другом конце света в чужом доме. Наконец, я нащупываю кнопку и щурюсь, когда свет заливает огромное полупустое пространство комнаты, камин из мрамора и высокие окна, обрамленные тонкими кремовыми шторами. Снаружи по стеклам еле слышно стучат ветви дуба, покрытые пышной листвой. В воцарившейся густой тишине анализирую хриплый отчаянный звук, который, как мне показалось, я услышала. Не приснился ли он мне? Я откидываюсь в уютное гнездышко из подушек. Полагаю, так оно и было.

Хватаю свой телефон, чтобы посмотреть, не написал ли кто из девочек. Сообщений нет, к счастью, как и уведомлений от аккаунта @imwatchingyou88[1]. Только время мигает мне в ответ. 6:05. Так что, вернувшись со своего маленького задания, я не проспала и десяти минут. Мое сердце колотится в груди – видел ли меня кто-нибудь? Кто-нибудь знает?

Нет. Невозможно. Я заставляю свой разум переключиться на другие события – на тот факт, что мой день рождения официально закончился. Сорок. Слава господу! Тридцать девять лет казались мне сумасшедшей гонкой, но теперь, вступив в новое десятилетие, я снова напоминаю себе, что у меня есть все, о чем я когда-либо мечтала. Добрый красавец-муж, двое замечательных детей, карьера, неуклонно стремящаяся вверх. И я сексуальнее, чем когда-либо, сексуальнее даже, чем большинство двадцатичетырехлетних девушек, которые жаждут посещать мои спин-классы[2]. Наши сорок – это ведь не сорок наших бабушек, верно?

Мою неубедительную самоободряющую речь прерывает еще один вопль. У меня перехватывает дыхание, и я жадно глотаю воздух. От этого звука чуть не лопаются барабанные перепонки. Я никогда не слышала такого звериного воя. И его происхождение ясно. Это голосит Дарси.

Я улавливаю шаги за дверью. Арабель?

– Бель? – Не получив ответа, я кричу: – Иду, Бель! – Эти несколько слов, которые мне удается произнести, словно наждачной бумагой царапают горло. Я нужна Дарси. Мы нужны. Хоть кто-нибудь. Но я все равно будто пригвождена к месту льняным одеялом.

За те двадцать лет, что Дарси Демаржеласс-Белл была моей лучшей подругой, я почти никогда не слышала, чтобы она кричала. Она чрезвычайно терпелива и сердобольна, не из тех, кто слишком остро реагирует. Недавно, однако, я стала свидетельницей нескольких неоправданных вспышек гнева и необычной для нее раздражительности по отношению к своим детям и Оливеру. С моей стороны нехорошо так говорить, поэтому я не облекаю мысли в слова. Эта доброта – плата за дружбу, когда вы невольно ошибаетесь, спотыкаясь о недостатки друг друга, а затем пытаетесь сгладить ситуацию.

Тишина снова опускается на шато, точно брезент. Сползаю с кровати и тянусь за брошенной на бархатный диван оливкового цвета футболкой, быстро натягиваю ее. Мои ноги дрожат на терракотовых плитках. На мгновение меня завораживает вид из окна: ухоженная территория, тихий бассейн, мерцающая луна. Эта звездная ночь похожа на сцену с картины Винсента Ван Гога, отдыхавшего в санатории неподалеку и написавшего там свои самые известные полотна. Его музой был этот горизонт, который оставил во мне неизгладимый след.

Я думаю о том, в чем поклялась себе перед приездом сюда. О том, что обязана сделать.

Затем мой взгляд натыкается на темную фигуру у края бассейна, бредущую вдоль живой изгороди. Раф? Садовник. Но с чего бы ему разгуливать в такой час? Я подхожу ближе к окну и наблюдаю, как он уходит, скрываясь за углом. Полагаю, возвращается в свой маленький коттедж на окраине поместья.

Летняя пора в Сен-Реми-де-Прованс прекрасна. Июнь. Я никогда не бывала здесь в этот период, хотя в грандиозном шато Серафины я не впервые. Когда мы познакомились с Дарси во время учебы в Авиньоне, находящемся в пятнадцати милях отсюда, она обычно возила всех нас в течение семестра навестить свою бабушку. В это время года в сельской местности благоухают лавандовые поля, служащие фоном для фотографий всем стекающимся сюда туристам. Однако, несмотря на лето, мои зубы стучат так громко, словно кто-то колотит дверным молотком. Кто-то дергает ниточки моих нервов.

Дарси расположилась наверху, дальше по коридору от апартаментов своей бабушки. Напротив – комната Викс. Арабель и я находимся на первом этаже в холле у лестницы, друг напротив друга. Чтобы я услышала крик Дарси с верхнего этажа в этом огромном доме, она должна была кричать очень громко, верно? Я прикусываю губу, затем направляюсь к двери. Шарканье ног эхом раздается впереди меня.

– Арабель? – зову я. Ответа нет. В любом случае, она, кажется, проходила мимо раньше, не так ли?

Моя голова затуманена после вечернего кутежа и гудит от того, чем я занималась совсем недавно. Боже, сколько же я выпила вчера вечером? Обычно я не перебарщиваю. Зачем я позволила Дарси настоять на последней порции пастиса[3]?

Улавливаю голоса наверху, но пока не могу их различить. Тени отскакивают от стен, как незваные гости.

Внезапно я слышу сдавленные рыдания. Теперь ясно, что наша жизнь разделится на «до» и «после» этой ночи. Это заявление может прозвучать драматично, но у меня есть способность предвидеть трагическое развитие событий. Не благодаря моей уникальности – этот талант достался мне от предков. Но есть ли разница, если это глубоко внутри?

Холодный каменный пол поглощает звук моих неуверенных шагов. Странным образом я не могу заставить себя подняться на последнюю ступеньку. Мои ноги-ледышки напоминают о Дарси. Она годами пыталась забеременеть, и очередной врач спросил, носит ли она тапочки. Когда она ответила «нет», потому что ей нравится ощущать дерево под ступнями, он пожал плечами: «Холодные ноги – холодная матка». Услышав такое, я почувствовала непреодолимое желание врезать тому парню. Вместо этого я принесла ей тапочки-угги. Я помню, как мы с Дарси обнимались, и я свирепо произнесла: «Теплая, блин, матка. Окей?»

Наконец, миновав лестничную площадку, я вижу распахнутую дверь в апартаменты Серафины. Внутри роскошной комнаты Арабель маячит у дверного проема, ее лицо бледное – почти того же серого цвета, что и ее шелковая пижама. У внушительной кровати из красного дерева с богатой резьбой и балдахином стоит Викс, рядом на коленях – Дарси. Я медленно приближаюсь. Мой взгляд мечется от малиновых пятен на простынях к неподвижной фигуре и ножу, вонзенному ей в грудь.

Да, старая сука мертва.

Я закрываю глаза, и рука привычным жестом тянется к колье на моей шее. Один бриллиант. Единственный сохранившийся.

Открыв глаза, пытаюсь придать своему лицу расстроенное выражение.

Глава вторая
Дарси

«Приезжайте отметить коллективное вступление в средний возраст с женщиной настолько старой, что она заставит вас почувствовать себя молодыми».

Я провожу пальцами по бумаге густого кремового цвета с тиснением в виде бабушкиного герба. Три льва, удерживающих корону. И если не каллиграфия, то герб уж точно прямо говорит: «Мы важные люди».

Что ж, стоит признать – деньги Grand-mère[4] тоже кричат об этом.

Мне нравится этот герб. Я использую его в качестве заставки на рабочем столе своего стационарного компьютера.

Средний возраст, хотя… разве сорок – это средний возраст? Конечно нет. Это про пятьдесят, верно? Или, по крайней мере, про сорок пять. Впрочем, предоставим Grand-mère возможность пустить шпильку в наш адрес.

В любом случае, сорок мне исполнилось два месяца назад, Викс – полгода, Арабель – два года назад. Она – бабуля нашего небольшого коллектива, и благосклонно принимает это звание. Наверное, потому что сногсшибательна и все еще способна кружить головы. Не говоря о том, что выглядит максимум на тридцать два. А Джейд – малышка. Ей только тридцать девять. Завтра у нее день рождения, и мы все вместе соберемся в шато. Джейд просит не изменять традиции: она хочет чего-то скромного, однако мы планируем грандиозный прием. Вернее, я. Именно я планирую подобные вещи, но скажу, что это от всех нас. Сороковой день рождения заслуживает большого сюрприза. Хотя в свое время, когда я сказала, что не хочу для себя ничего пышного, Джейд устроила мне уютный званый ужин в своем доме в Хэмптонсе. С перепелами. Почему-то воспоминание об их вкусе опять вызывает у меня раздражение.

– Мама. – Нежные пальчики Милы трогают меня за плечо. – Мы уже на месте?

– Пока нет. – Я с нежностью смотрю на прекрасное, наивное личико моей четырехлетней дочери: светлые волосы, как у меня, большие голубые глаза, как у Оливера. Дети взяли от нас все лучшее – и она, и Чейз. Вполне заслуженно. В конце концов, результат оправдал наши усилия. – Мы все еще снижаемся, ангел. Почти на месте.

– Ну, когда мы приедем во Францию, – Мила произносит это со среднезападным акцентом своего отца, – можно я сфотографирую мир?

– Конечно. – Я искренне улыбаюсь Оливеру, сидящему по другую сторону от дочери, хотя у меня сводит живот. Оливер улыбается в ответ, обездвиженный нашим спящим полуторагодовалым сыном Чейзом, которого все еще можно перевозить на руках. Я знаю, что позже мы будем цитировать друг другу фразу «сфотографирую мир», удовлетворенно кивая, глядя на созданных нами прекрасных людей.

Мила снова сосредотачивается на козочках, которых раскрашивает в своей книжке-раскраске «Прованс». Я нашла ее в одном из тех нишевых франкофильских магазинов в Уильямсбурге, где толпятся бруклинские родители, чтобы приобщить своих детей к культуре.

Я снова смотрю на приглашение, в который раз перечитывая странную фразу, нацарапанную чернилами на французском, прямо под каллиграфической надписью. Ее перевод гласит: «И, Дарси, я должна поговорить с тобой о своем завещании. Напомни мне, если я забуду».

Завещание Grand-mère? Страх съедает меня изнутри. И почему она должна о нем забыть?

В девяносто четыре года ее память по-прежнему исключительна. Она помнит каждую горничную и десятки их проступков. Всех моих друзей – и их проступки тоже. Ее плохие воспоминания всегда были важнее хороших. Но мы не виделись целый год. Может, ситуация ухудшилась? Мы не общаемся по телефону. Grand-mère не доверяет ни телефону, ни Интернету. Она доверяет письмам. Письма – это цивилизованно. (Факсимильный аппарат, как ни странно, разрешен. Вот почему я единственный человек в районе большого Нью-Йорка, у которого он все еще имеется.) У Grand-mère много убеждений, и она ожидает, что все вокруг нее будут разделять их.

Почему Grand-mère предложила мне и моим подругам эту поездку? Этот вопрос крутился у меня в голове в течение нескольких недель, с тех пор как она позвала нас. В последний раз она собирала нас вместе почти двадцать лет назад. Ей, конечно, нравятся мои друзья. Мы обычно посещали ее замок по выходным, пока учились за границей. Но это было давным-давно. И почему приглашены только женщины? Без мужей? Без детей?

Остальные думают, что приглашение безобидное – пожилая леди ищет развлечений. Но я знаю ее достаточно хорошо, чтобы быть уверенной – за ним кроется нечто большее.

Я отворачиваюсь к иллюминатору, чтобы полюбоваться видом, но по пути отвлекаюсь на растрепанные волосы Милы, едва заметный пушок Чейза и густые черные волосы Оливера. Он недавно сменил прическу – сбрил виски. Я думаю о тысячах раз, когда мои руки запутывались в волосах мужа. Мне нравится смотреть на мою семью, на всех троих. Один. Два. Три. Радоваться, что они есть. Вспоминать. Волосы превращаются в любовь, превращаются в секс, превращаются в… более темные вещи тоже.

Однако сейчас я жадно впитываю открывающийся вид. Мы почти в Авиньоне, вот только все как-то не так. Меня переполняет разочарование, но не удивление. Я ожидала притупления влияния, которое это место оказывало на меня. Я как наркоман, который слишком часто прибегал к своему наркотику. Сейчас уже не найти достаточно большой дозы, чтобы заставить меня забыть. Раньше первый же взгляд на деревья внизу ободрял меня, но теперь, когда облака рассеялись и зелень сменилась коричневым, я чувствую себя одинокой лодкой, болтающейся без якоря в открытом океане.

Несмотря на то, что Оливер и дети не были приглашены, мы решили устроить из поездки семейный отдых. Они останутся в городе и займутся своими делами, а затем, после встречи с друзьями, мы все отправимся в Париж. Это стало небольшим камнем преткновения между мужем и мной, потому что наши финансы совсем не благоприятствовали подобному путешествию. Он упорствовал, заявив, что поездка вряд ли уменьшит наш долг по кредитной карте. Что пугающе верно. Но, в конце концов, Grand-mère покрыла большую часть дорожных расходов. И я испытываю огромное облегчение, хотя и буду в первый раз в жизни ночевать вдали от своих детей, но всего лишь в нескольких милях, а не за океаном. Джейд решила приехать без своей семьи, потому что ее дети подросли и сейчас находятся в лагере, а муж является директором венчурного фонда, что означает круглосуточную работу. Викс недавно пережила разрыв, и у нее нет детей. Арабель, тоже бездетная, живет в Ницце со своим мужем, который остался, чтобы управлять их отелем, одним из самых шикарных на юге Франции. Сегодня она прибудет в Сен-Реми.

Меня могло бы обидеть, что Grand-mère не хочет видеть собственных правнуков, но что толку? Бесполезно переживать, если ничего нельзя исправить. Это убеждение я переняла непосредственно от нее. Насколько я помню, ей потребовалось немало времени, чтобы научить меня этому. Мне было шесть, мы пили чай, и у меня от напряжения дрожали руки, потому что я старалась ничего не пролить и не оставить крошек на старинном парчовом диване.

Мы снова соберемся впятером. Grand-mère и ее девочки. Так она обычно говорила с невероятной нежностью, какую я редко замечала в ее словах. И эта нежность была направлена не на дедушку, отца или меня. Она была адресована моим друзьям. Или, вполне возможно, только Викс – ее прекрасной, драгоценной Виктории.

Интересно, смогу ли я это сделать?

Я – мать. Джейд недавно упрекнула меня в том, что я чересчур серьезно воспринимаю этот статус. Она не хотела меня ранить, но слова причинили боль. Я знаю, что воспринимаю материнство как главную свою характеристику, то, что определяет меня. До этого я была пуста, а появление детей наполнило мою жизнь.

Но Джейд зачатие далось легко. Сразу, как она отказалась от противозачаточных, когда они с Себом особо не старались, но и не отказывались от попыток. От этих «ой-я-так-быстро-забеременела» у меня до сих пор непроизвольно сжимаются кулаки.

А потом, сразу после того, как у нее снова начались месячные, когда Си не было и года, они зачали Лакса. Я всегда радовалась за Джейд, не поймите меня неправильно. Хотя, даже убеждая себя таким образом, я понимаю, что под радостью за подругу скрывается нечто большее, что я не желаю разглядывать. Просто Джейд относится к тому типу людей, которые думают, что жизнь подчиняется их воле. И поскольку она так считает, так оно и происходит.

В то время как я склонна считать, что жизнь – это колода игральных карт. И вы не можете выбрать, что будет в руке, но можете выбрать свою игру.

Эта неделя с Grand-mère и моими друзьями – моя рука. И у меня есть план. Единственный вопрос в том, хватит ли у меня мужества довести его до конца.

Самолет резко снижается, и у меня сводит желудок, взгляд останавливается на Оливере. Он одаривает меня легкой улыбкой, подчеркнутой ямочкой на левой щеке. Той самой опьяняющей улыбкой, из-за которой чуть более десяти лет назад я потеряла голову. Раньше я думала, что она означает: «Я хороший человек. Я буду любить тебя и заботиться о тебе до конца».

Думаю, в ста процентах случаев мы видим только то, что желаем видеть.

– Почти на месте, – произносит Оливер одними губами. Я делаю над собой усилие, изображая подобие улыбки.

Затем его глаза закрываются, голова склоняется к иллюминатору, и я знаю, что мой муж собирается вздремнуть. До приземления десять минут, но он постарается использовать это время максимально продуктивно. Оливер чемпион по засыпанию – быстро, крепко и надолго, его трудно разбудить. Полная противоположность мне.

Мои пальцы нащупывают телефон. Я сразу открываю семейный альбом, листаю снимки, пока не натыкаюсь на конкретную фотографию. Дети в праздничной одежде, держащие шоколадных кроликов, Чейз скалит зубки, намереваясь отхватить фигурке голову. Чейз – мой чудо-ребенок во многих отношениях, переживший операцию на открытом сердце еще новорожденным. Если бы фотографии могли говорить о количестве просмотров, то по этой можно было бы определить, что я по меньшей мере тысячу раз открывала ее, увеличивала масштаб, разглядывала, пока у меня не начинали болеть глаза от яркого света экрана. Мои дети рядом, прямо здесь, и все же мне нравится вспоминать недалекое прошлое и глядеть на их прелестные личики. Фото сделано всего несколько месяцев назад, когда все было гораздо проще.

Внезапно я обретаю уверенность. Я могу это сделать. Могу – и сделаю.

Глава третья
Викс

– Я все еще не могу поверить, что ты взяла багаж, Викс. – Джейд не смотрит ни на меня, ни на мой, по общему признанию, переполненный чемодан. Она снова прибегает к своей классической триаде «Pillow Talk»[5] – губная помада, блеск и карандаш для губ. Последний наносится с помощью трюка, который она увидела в TikTok: ей приходится надувать губы, из-за чего она становится похожа на забавного моржа.

Я пожимаю плечами.

– Вы с Арабель всегда выглядите как на подиуме. Я решила подняться на новый уровень.

Я слышу приятный щелчок колпачка губной помады, потягивая кофе со сливками. Я даже заказала его, как это делают крутые француженки, называя un crème. Это, пожалуй, единственная привычка, оставшаяся от учебы за границей. В любом случае, в кофеине я сейчас нуждаюсь сильнее, чем в чем-либо еще.

– Ты – та девушка, которая настояла на одном рюкзачке в Камбодже, Виксен[6], – лукаво ухмыляется Джейд. – Э-э… то есть… Викс.

Тишина. Я смотрю в пол, беру себя в руки. Странно, как это прозвище – так меня всегда называли мои самые близкие друзья – может внезапно пробудить во мне нечто, раскаленное докрасна.

– В Камбодже мы были практически младенцами, – отвечаю я, выкидывая «Виксен» из головы. – В двадцать с небольшим ты можешь каждый день надевать шаровары со слонами и все равно выглядеть сексуально. Кстати, я действительно выглядела сексуально. Хочешь, я реанимирую слоновьи штаны?

Джейд улыбается.

– Нет, я не хочу, чтобы ты носила шаровары. Я имею в виду… то есть… делай, как тебе удобно.

– Я всегда так и делаю.

– А вообще, надень-ка их, пожалуйста. На ужин. Хочу увидеть лицо Серафины.

Я натянуто улыбаюсь. Джейд все еще разглядывает меня с подозрением, как частный детектив, и я ее понимаю. Минимализм – одно из качеств, которым я горжусь. Например, после самолета я сменила спортивный костюм на уличную одежду: черные велосипедки, бежевую футболку и черные клепаные сандалии, которые Дарси называет ортопедическими. (Хотя, думаю, поколение Z посчитало бы именно ее одежду старомодной. Ну и кто здесь антиквариат?) Минимализм разумен и экологичен. Я не понимаю нежелания Джейд носить одежду повторно. Когда вы приобретаете идеальную вещь, самую красивую в своей категории, ту, которую искали, в которую вложили деньги, почему бы вам не надевать ее снова и снова?

Я – та подруга, которой Джейд звонит, когда Себ заставляет ее отобрать лишь несколько из десяти пар обуви, которые она возьмет с собой на выходные в Копенгаген. «Нет, две пары черных ботинок тебе не понадобятся. Нет, танкетки – это не отдельная категория».

Я не намерена сейчас спорить по поводу одежды, мне не терпится сменить тему и перестать обсуждать мой багаж.

– Девчонки! Bonjour! Раф уже здесь! – Слава богу, появилась Дарси. Она врывается внутрь не с типичным спокойствием и уравновешенностью, а на волне неистовой энергии, вся увешанная сумками.

– Кто такой Раф? – интересуюсь я.

Дарси коротко чмокает Джейд в щеку; они, без сомнения, виделись в течение последних нескольких дней, потому что эти двое все делают вместе. Я, как и они, живу в Нью-Йорке, но у них есть дети и соответственно куда больше общих тем для разговоров. Что касается меня – прошла неделя с тех пор, как мы с Дарси виделись в последний раз. Она подходит, раскрыв объятия, и у меня начинается извечный спор с самой собой: обнять или неловко уклониться. Проще просто обнять. Но все равно я не могу не поморщиться.

– О черт! – Дарси отшатывается назад и изучает меня тем озабоченным взглядом, который я уже начала ненавидеть. – Черт, Викс. Не понимаю, как я могла забыть. – Она делает паузу, затем говорит: – Они кажутся больше.

– Доктор снова увеличил их.

Четыре месяца назад мне сделали профилактическую мастэктомию и реконструкцию груди. Это было ответственное решение. Не могу объяснить, сколько раз оно эхом отзывалось во мне после. Я оказалась одной из счастливиц с нулевой стадией. Рак обнаружили в молочных протоках, он не распространялся дальше, но это могло произойти. Я не хотела оперироваться: большинство случаев рака молочной железы нулевой стадии никогда не прогрессируют. Но моя близкая подруга и соседка Джулиет настояла. Потому что, видите ли, у меня мутация BRCA 1 и 2, что означало риск развития рака молочной железы в гораздо худшей форме. Она заявила, что мне нужно думать не только себе, но и о людях, которые любят меня. И в результате я согласилась. А после того, как я сделала операцию, Джулиет прекратила наше общение и без предупреждения съехала с квартиры.

Полагаю, обвинения в ее адрес не совсем справедливы. Все гораздо сложнее, как и в любых взаимоотношениях. Маленькая ложь, за ней следует большая… Серафина и даже эта поездка… Но Джулиет тоже не безупречна. Подруга бросила меня, когда я была полностью беззащитна, попросту слаба. Теперь мне больно и грустно, и я заперта в теле, которое кажется мне чужим.

Я не знала, что реконструкция – это мучительно долгий процесс, часть огромного медицинского мира, последствия которого могут полностью понять только члены клуба невезучих. Некоторым женщинам во время мастэктомии сразу устанавливают постоянные имплантаты. Другим, таким как я, это сделать не удается, поэтому процесс занимает больше времени. Сейчас на мои грудные мышцы наложен тканевый эспандер, напоминающий воздушный шар. (Всякий раз, когда мой хирург говорит «грудные мышцы», я чувствую себя мужчиной-культуристом). В течение нескольких месяцев он наполняет баллончики физиологическим раствором, чтобы моя грудь достигла нужного размера. Но пока мне удалось вернуть лишь болезненные половинки. Маленькие отвисшие комочки. Изюм на бревне.

– Мне жаль, – снова говорит Дарси.

«Мне жаль» – теперь мое самое нелюбимое словосочетание. Именно это сказал врач пять месяцев назад, когда пришли результаты биопсии. Именно это сказала Джулиет две недели назад, приняв решение прекратить общение.

– Все в порядке.

Все не в порядке, но Дарси в этом не виновата. И она была замечательной подругой весь период моей реабилитации.

И все же у меня в груди что-то болит, и совсем не там, где была операция.

– Как у тебя дела? – задает она вопрос, который я тоже ненавижу. Но у нее добрые намерения. Она звонит мне каждый день, чтобы поинтересоваться моим самочувствием.

– Отлично, – отвечаю я, как делаю всегда, стараясь говорить бодрым тоном. – Эй, где Оливер и дети? Я хочу поздороваться.

– Они уже уехали в город. – Подруга улыбается, но я знаю, что это дается ей с трудом. Дарси никогда раньше не оставляла детей, даже на ночь. Она супермама. И это не насмешка. Она действительно лучшая мама, очень любящая, очень вовлеченная. Но она чересчур тревожится. Каждая вещь, даже простая резинка для волос, в ее глазах становится опасным устройством, направленным на причинение вреда ее детям. Джейд тоже замечательная мама, но гораздо менее беспокойная. Все потому, что путь Дарси к материнству был иным, невероятно трудным. Похоже, она так благодарна, что у нее наконец-то есть дети, что хочет насладиться каждым мгновением рядом с ними и упреждать любую неприятность.

– Как ты себя чувствуешь после перелета, Викси? – Теперь Дарси смотрит пристально, будто старается уловить все виражи моих мыслей и понять, как я на самом деле.

Как я? Черт, если я бы знала. Я так хочу снова стать человеком без рака. И чертовски скучаю по своим сиськам, хоть вой. Я любила их, меня называли девушкой с идеальным бюстом. Раньше, когда в моде были топы, мои были сплошь с глубоким вырезом и блестками.

– Я в порядке, – наконец определяюсь я, прежде чем увести разговор в другое русло. – Боже, я и забыла, какой здесь воздух! Уже в аэропорту начинаю чувствовать вдохновение. – Я неопределенно жестикулирую, и моя рука пролетает в опасной близости от эффектной женщины в брюках палаццо, которая спешит мимо с кремовой булочкой. – Знаете, я уже несколько месяцев не могу заниматься творчеством. Может быть, Франция – это именно то, что мне нужно.

– Отлично! – Дарси морщит лоб, набирая текст.

– Так кто такой Раф?

– Новый садовник.

– Ах да, точно! Хочешь круассан? – Я отламываю кусочек.

– О боже! Да, пожалуйста. – Дарси разделяет мое убеждение в том, что углеводы и сахар входят в группу продуктов первой необходимости. Я даже не утруждаю себя предложением десерта Джейд.

Дарси одета в знаменитое платье инста-мамочек – Nap Dress[7], то самое, которое распродается в ту же секунду, как попадает на сайт. Честно говоря, его популярность ставит меня в тупик. Оно похоже на мешок из-под картошки с оборками и вырезами для рук, как у викторианской ночной рубашки. Волосы Дарси, оттенка клубничного блонда, теперь короче – подстрижены до плеч. И она напоминает мне ту застенчивую девушку, которую я впервые встретила на уроке рисования обнаженной натуры в Авиньоне, чье лицо было еще розовее, чем ее строгая гладкая укладка. Когда мы все закончили рисовать, ее охватил безудержный смех. Она даже не пыталась изобразить гениталии, полностью проигнорировав их существование. Тогда как мой взгляд был прикован к пенису, который я видела впервые. И в последующие десятилетия мой опыт общения с мужским половым органом сводился лишь к семинарам по рисованию обнаженной натуры.

Я не удивлена, что Дарси подстриглась перед поездкой. Серафина не одобряет длинные волосы. Кроме моих. Мой натуральный цвет – насыщенно-каштановый, но недавно я его немного осветлила. В попытке сделать что-нибудь, что угодно, чтобы отвлечься от печальных мыслей о некоторых частях моего тела. Парикмахер назвала мой новый оттенок «бронд» и заявила, что пряди подчеркивают оливковую кожу и оттеняют золотистые блики в карих глазах. Она божилась, что я могу сойти за двадцатипятилетнюю, и на несколько мгновений, когда она укладывала феном мои волосы, расточая комплименты, я снова почувствовала себя молодой и свободной хозяйкой упругих локонов. Я была словно щенок, жадно впитывающий похвалу. Назвала мастера доброй феей. Она улыбнулась, а затем выкатила мне непомерную цену за свои услуги.

– Биббиди-Боббиди-Бу[8], – сказала она, смеясь, когда я, поморщившись, расплатилась. Затем махнула мне на прощанье, и сказка закончилась.

Только позже, оставшись одна, я посмотрела в зеркало и обнаружила ту же усталую, грустную, помятую себя, но, по общему признанию, с красивыми волосами. Сейчас я играю локоном, доходящим почти до ягодиц. Мои длинные волосы – это единственное, что все еще заставляет меня чувствовать себя женственной. Серафина не может лишить меня этого. Она была так любезна на протяжении всего времени моей борьбы с раком груди.

На самом деле, она всегда была любезной. И точка! Поощряла мое творчество, верила в меня больше, чем кто-либо другой. Возможно, даже больше, чем я сама верила в себя. Серафина мне как вторая мать. Интересно, не поэтому ли между мной и Дарси существует какая-то тонкая, невидимая стена? Порой мне кажется, что подруга жалеет, что взяла меня с собой много лет назад, когда мы впервые провели выходные в шато.

– Ты с багажом? – Взгляд Дарси перебегает с моего чемодана обратно на меня.

– Вот-вот, – присоединяется Джейд. – Кто это и что она сделала с нашей подругой?

– Девочки, ну смиритесь уже.

Повисает неловкое молчани. Потому что в обычной ситуации они бы не успокоились. Одна из них попыталась бы расстегнуть молнию. Если бы я воспрепятствовала, они продолжали бы настаивать. Шутки, издевки. Из тех, что люди, знающие тебя двадцать лет, накопили в своем арсенале. Но нет. Я теперь девушка без груди и с раком, к тому же недавно лишившаяся близкой подруги. Так что теперь мой багаж в безопасности.

– Ладно, проехали. Девочки! – Лицо Дарси расплывается в улыбке, излучающей невероятную детскую энергетику, которая на этот раз не имеет отношения к ее детям. – Мы снова вчетвером, в Провансе!

– Не могу дождаться, когда мы откроем шампанское, – вторит Джейд.

– Ты пьешь? – удивляюсь я. Джейд никогда не пьет. По ее словам, дело не только в калориях, но и в отеках. И в том, что алкоголь мешает ей соблюдать режим питания. – А как насчет твоего «окна голодания»?

– Сегодня не время для голодания. – Джейд улыбается.

– Очень рада это слышать. – Дарси достает бутылку шампанского и бумажные стаканчики из одной из своих многочисленных сумок. – Давайте, леди!

– Леди?! – Я стону. – Когда мы стали леди?

– Когда нам исполнилось сорок.

– Говори за себя. Мне все еще тридцать девять. – Джейд подмигивает. Можно подумать, ей двадцать девять, она так часто напоминает нам, что моложе остальных. Ну, кому бы не понравилось быть самой младшей? Я бы, конечно, не отказалась, если первой цифрой, обозначающей мой возраст, была тройка, пусть даже всего на один день.

Я наблюдаю, как Джейд направляется к выходу. На ней тренировочный костюм в тон откровенному бордовому топу, на котором необъяснимо много бретелек, перекрещивающихся так, что они не держат форму. Не самый подходящий наряд для встречи с Серафиной после стольких лет. И мне кажется, Джейд это немного нравится.

Тем не менее, если бы в моем чемодане действительно была одежда, я бы кинула ей толстовку.

Глава четвертая
Дарси

– Шотган[9]! – выпаливаю я, занимая переднее сиденье. Мои щеки вспыхивают, когда я понимаю, что, вероятно, не произносила это слово с двенадцати лет. Я прижимаю запотевшую бутылку с водой к правой щеке, затем к левой.

Щелкают карабины ремней безопасности, хлопает шампанское. У меня получилось. Я надеваю солнцезащитные очки и выпиваю половину стаканчика, который протягивает мне Викс.

– Ваша бабушка очень взволнована встречей с вами, – говорит Раф, пока, двигаясь на юг, мы пересекаем реку Рона. Его голос глубокий и беззаботный. Всегда странно слушать человека, чей голос не сочетается с его именем. Не то чтобы «Раф» не подходит молодым, но, когда бабушка написала мне о своем новом садовнике, я предположила, что он старше и такой же седой, как прошлый. Я ошибалась. Раф, вероятнее всего, на несколько лет моложе нас. Правда, похоже, сейчас мне все кажутся моложе. Он высокий, долговязый, по-мальчишески симпатичный, с отчетливым южным акцентом. Когда он разговаривал со служащим парковки, я услышала, что он, в отличие от парижан, не глотает слоги.

Я подумываю перейти на французский, но я уже несколько растеряла навык. И прямо сейчас я не могу собраться с силами, чтобы сделать еще одну вещь, в которой потерплю фиаско.

– Как она? – интересуюсь я.

– Bon, bon[10], – рассеянно говорит он, резко поворачивая. Не то чтобы этот мужчина способен понять скрытый в моем вопросе смысл.

Джейд и Викс болтают на заднем сиденье, а я смотрю на счастливчиков, устроивших пикник на берегу реки, сидящих на траве с багетами, сыром и мясной нарезкой, в то время как их дети резвятся рядом. Я допиваю остатки шампанского, затем передаю стаканчик назад.

– Нальете мне еще?

Викс сегодня главная по шампанскому.

В другое время я бы втиснулась сзади рядом с ними. Но я захватила переднее сиденье не потому, что меня укачивает в машине, и не потому, что мне так уж хочется сидеть рядом с Рафом. Мой взгляд скользит по нему, когда он проводит рукой по кудрявой копне каштановых волос. Прическа небрежная, а их оттенок можно обозначить как «совершенно обычный коричневый».

Боже, почему я брюзжу? У него красивые глаза. Великолепного голубого цвета. Если бы мое прошлое могло говорить, оно бы сказало, что я всегда была помешана на голубых глазах, особенно таких, как у Рафа, – больше бирюзовых, чем темно-синих, как у Оливера. Честно говоря, Раф симпатичный. На самом деле, даже сексуальный. Я, конечно, замужняя женщина, но я все еще живой человек. На нем темно-серая футболка, подчеркивающая загорелые бицепсы, и узкие серые джинсы, чуть темнее рубашки. Возле рта родинка, которая не умаляет его привлекательности.

Я вздрагиваю, осознав, что пялюсь на садовника. Он за рулем, но человек может почувствовать, когда на него смотрят. И по его озадаченному взгляду, брошенному на меня, я понимаю, что он заметил. Я демонстративно отворачиваюсь и, уставившись в окно, смотрю на проплывающий мимо пейзаж. Наверняка я просто нервничаю из-за встречи с Grand-mère. Из-за того, что мы все возвращаемся в шато. Из-за моих финансовых проблем. Из-за того, что впервые сплю вдали от детей. Но в основном – из-за нее. Сидит прямо позади меня, будто все в порядке. Будто ей удалось обмануть меня. Будто уверена, что я не собираюсь сопротивляться. Увидев ее в аэропорту, я поняла, что притворяться гораздо труднее, чем я ожидала.

Я заставляю себя делать то самое «коробочное» дыхание, рекомендуемое каждым холистическим терапевтом[11], на которого я подписана в Instagram. Четыре вдоха, пауза, четыре выдоха, пауза. После одного раунда я останавливаюсь. Проверяю свое самочувствие, чтобы понять, испарился ли гнев. Нет. Почему же? Восемь раундов этой дерьмовой дыхательной техники – удалось ли кому-то успешно овладеть этой практикой, кроме монахов на вершинах гор?

Я вспоминаю, как совсем недавно, пережив полет, я поцеловала Оливера на прощание, опустившись на колени, обняла своих детей и смотрела, как они убегают, а затем, как ни в чем не бывало, встретилась с Джейд и Викс.

– Как долго вы работаете на мою бабушку? – спрашиваю я Рафа, бросив бессмысленные попытки успокоиться с помощью дыхания. За моим окном сельская местность, зеленая и жизнерадостная, тут и там – женщины в цветочных платьях и эспадрильях, несущие соломенные сумки и корзинки для пикника в красно-белую клетку, снующие с детьми по дорожкам, затененным ивами и тополями. Повсюду ветхие домики с красными черепичными крышами и холмы. На меня нахлынуло так много воспоминаний. Мы находимся в La France Profunde – в самой глубине Франции, где одновременно чувствуешь себя как дома и так, словно на тебе колючий домашний свитер, который не терпится сбросить, как только представится первая возможность. Идеальная дилемма. Так было с тех пор, как умер мой дедушка.

– Я работаю на Серафину почти год. – Раф делает поворот, являя нашему взору еще один великолепный зеленый вид. – Мы вместе играем в петанк, – добавляет он, имея в виду популярную французскую игру, в которую играют на гравии – ее смысл в том, чтобы, бросая маленькие серебряные шарики в цель, оказаться к ней ближе, чем противник.

– Правда?! – Я вообще не могу себе этого представить: моя бабушка, со своим идеальным белокурым начесом, в кремовых брюках и вязаном блейзере от Шанель, на лужайке для петанка, играющая со своим садовником.

Дело не в том, что Grand-mère не добра к людям, которые на нее работают. Взять хотя бы Сильви. Она была экономкой моей бабушки сколько я себя помню, она практически стала членом семьи. Я чувствую, что мое сердце сжимается от предвкушения долгожданной встречи с ней, такой кругленькой, пухленькой и постоянно покрытой мучной пылью, потому что все время печет. В свои годы, а ей чуть за восемьдесят, – она на одиннадцать лет моложе Grand-mère – Сильви остается энергичной и моложавой. Она, улыбчивая и легкая, резко контрастирует с бабушкой, властной и колючей, привыкшей главенствовать в доме. Интересно, что будет делать Grand-mère, когда Сильви уйдет на пенсию? Почему-то я не могу себе этого представить. Сильви – неотъемлемая часть шато, так же как огромный платан во дворе.

– Я слышала о ваших играх в петанк, – говорит Викс с заднего сиденья, смеясь. – Серафина сказала, она тебя обыгрывает.

Я мгновенно оборачиваюсь.

– Ты говорила с Grand-mère? В смысле – по телефону?

Резкий звук кондиционера – единственный ответ. Наконец, Викс произносит:

– Ну… да. Я думала, она позвонила всем нам, чтобы пригласить к себе.

– Нас позвали с помощью приглашения в конверте. Ты ведь получила приглашение, верно? – Моя ревность слишком явно выплескивается наружу. Звонить Викс, а не мне? Обидно.

– Я получила его, – тихо произносит Викс. – Прости, Дарси. Я действительно думала, что она позвонила всем. В этом не было ничего особенного. Мы недолго разговаривали.

Я задумываюсь. Можно не заострять на этом внимания. Мне не следует заострять на этом внимания. Однако вместо этого я спрашиваю:

– Джейд, тебе звонила моя бабушка? – Повисает долгая пауза, говорящая за себя. – Можешь не отвечать. Не звонила.

Я не добавляю, что она не позвонила даже мне, своей собственной внучке. Или что, насколько мне известно, моя бабушка не брала в руки телефонную трубку с 1991 года, когда ей потребовалось вызывать «скорую помощь» для дедушки. Он поскользнулся на мокрой плитке и ударился головой о статую, возвышавшуюся над бассейном: три льва, стоящие на постаменте и цепляющиеся лапами за корону. Бронзовое воплощение нашего герба. Если быть точным, он ударился головой о крайнего левого льва. Позже врачи сказали, что дедушка умер мгновенно. Внутреннее кровоизлияние в мозг. Моей бабушке, к несчастью, не повезло, ей пришлось наблюдать за всем происходящим из окна собственной спальни. Однако я не видела, как это случилось, потому что была в бассейне, делала стойку на руках, демонстрируя моему любимому дедушке, как хорошо у меня получается. Я поняла, что произошло нечто ужасное, только когда встала в воде, протерла глаза, гордая и готовая к потоку его похвалы, и вдруг заметила, что вода становится красной.

– Дарси, мне правда жаль. Я не хотела тебя расстраивать. Ты знаешь, мы с твоей бабушкой просто…

– Все в порядке, Викс, – перебиваю я, хотя это не так. – В любом случае, это не твоя вина. – Я пытаюсь отогнать свою боль, отогнать воспоминание о красной воде и ужасном зрелище, свидетелем которого мне пришлось стать. Шато хранит мои лучшие воспоминания, и вместе с тем – худшие. – Давайте сменим тему. – Я тянусь за вторым стаканчиком шампанского. – И продолжим пить.

– Серафина объяснила, почему ей вдруг захотелось нас пригласить? – спрашивает Джейд. Я заметила, что она почти не пьет, несмотря на ее нарочитое возбуждение. И такое происходит всегда. Тем не менее Джейд – душа вечеринки и, кажется, расслабляется наравне со всеми. Но я знаю, что любая ситуация всегда находится под ее контролем. – Прости, Дарси, – продолжает она, – я не хочу давить на больное, но…

– Почему сейчас, спустя двадцать лет? – Я тереблю свое золотое обручальное кольцо Cartier love ring. Дешевые понты. Но никто не узнает, что оно ненастоящее, что мне пришлось продать оригинал. Да благословит Господь Amazon и их достойные подделки! – Понятия не имею. Никто не знает, что взбрело в голову Grand-mère на этот раз.

– Она только сказала, что хочет в последний раз повидаться со своими девочками. – В зеркале заднего вида я вижу, как Викс закручивает волосы в пучок. – Чтобы все исправить.

– Чтобы все исправить, – задумчиво повторяет Джейд. – В самом деле? Но что это значит? – Нотки надежды в ее голосе ни с чем не спутаешь. Я точно знаю, о чем она думает.

– Она не стала вдаваться в подробности, – отмахивается Викс.

– В последний раз повидаться со своими девочками? – Фраза крутится у меня в голове.

– Я уверена, что она не имела в виду последний, как… последний, – замечает Викс. – Просто ей девяносто пять.

– Девяносто четыре. – Я испытываю некоторое удовлетворение от того, что подруга немного ошиблась и что я знаю о своей бабушке нечто, чего не знает она. Пусть даже ей и звонят по телефону.

– Точно. – По ее осунувшемуся лицу вижу, что Викс неловко, и это заставляет меня почувствовать себя виноватой. На самом деле, она заслуживает этой поездки больше, чем кто-либо из нас. Просто… легче быть рядом с человеком в тяжелый для него момент, когда в твоей собственной жизни все идет как по маслу. А в моей в данный момент все совсем не радужно.

Я проверяю, нет ли сообщений от Оливера или детей. Беспокойство переполняет меня, как пчелы – улей. Возможно, мне следовало в последнюю минуту отказаться от плана взять их с собой. «С глаз долой – из сердца вон» неприменимо, когда до вас рукой подать.

– Ладно… Кстати, я видела твой последний пост, Дарси, – начинает Викс, и я вижу, что она пытается отвлечь меня от своего телефонного разговора с моей бабушкой. – Это было так трогательно. Ты потрясающая! Скольким людям ты помогаешь!

– О, спасибо! – Она о моем аккаунте «The Fertility Warrior»[12]. Я опубликовала этот пост неделю назад, но мне кажется, что с тех пор прошли годы. Я вылила в нем свои мысли о том, что значит чувствовать себя неудачницей в глазах своего мужа. Быть той, кто обещал ему подарить новую жизнь, но чье тело не желало сотрудничать. Я написала его как раз перед тем, как узнала, в чем еще подвела мужа.

– Сожалею, что не знала, через что тебе пришлось пройти, – произносит Викс.

– Да. – Я подавляю гнев и беспомощность, которые все еще бурлят даже сейчас, когда у меня двое здоровых, красивых детей. – Ну, ты не могла. Вот почему я пытаюсь расширить аудиторию. Представьте, что вы изо всех сил пытаетесь забеременеть, а всего в нескольких кликах – вдохновляющие истории женщин, которые стали матерями, имея такие же шансы, и врачи, которые могут помочь, которые не откажут вам только потому, что у вас низкий уровень ФСГ… – Я складываю руки на коленях.

– Ты многим поможешь, увеличив охват аудитории, – кивает Джейд. – Слушай, а что было на той встрече с инвестором, с которым тебя познакомил Себ? Ради которой ты летала в Вашингтон? Я совсем забыла спросить.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал непринужденно.

– Не сработало.

– О, ну что ж, инвесторы выстроятся в очередь, просто подожди. Твоя работа важна и необходима, Дарси. Общение с женщинами, проходящими тот же же тернистый пусть…

– Спасибо, – отвечаю я бодро. Я просто не вынесу, если она перейдет к шприцам, врачам и прочему. Я вижу Джейд в зеркале заднего вида, удивленную, может быть, немного обиженную. Ее поразительные глаза – правый прозрачно-голубой, как лед, левый темно-синий, переходящий в карий, – идеально подведены черным, как и ее волосы, цветом. Все в ней, кроме глаз, темное и угловатое. Несмотря на то, что я свободно владею французским в отличие от Джейд, она тем не менее куда больше похожа на типичную француженку, нежели я. Я всегда этому немного завидовала.

– Эй, Дарси, ты в порядке?

– Мы на месте! – объявляет Раф, прежде чем я успеваю ответить. Я позволяю вопросу Джейд испариться и вижу, как она ломает голову, стоит ли его повторить. В конце концов, она молча взбивает волосы, придавая им объем у корней, так что укладка становится еще совершеннее, чем обычно.

Мы сворачиваем направо на грунтовую дорогу, окруженную соснами, с французской версией киоска с лимонадом, поставленного местными детьми. Они продают разливной Diablos – домашний лимонад, смешанный с небольшим количеством сиропа Teisseire. Рекламная вывеска развевается на ветру; проезжая мимо, мы машем им рукой. Дорога, к счастью, такая же, какой была всю мою жизнь, струится вдоль древних каменных стен, покрытых мхом. Сейчас мы у подножия горного массива Альп, примерно в полутора милях от Сен-Реми. Этот город с шикарными бутиками и ресторанами, а также грандиозным рынком, открывающимся каждую среду, часто называют Прованский Хэмптонс. Здесь, за городом, тихо, но до Арля, Авиньона, Экс-ан-Прованс и Иль-сюр-ла-Сорг меньше часа езды. Или до виноградников в Шатонеф-дю-Пап. Или можно просто отдохнуть в шато и выпить cafe au lait[13] на террасе.

У меня перехватывает дыхание, когда мы с грохотом подъезжаем к воротам, на которых витиеватым шрифтом написано Chateau du Platane. Чуть ниже – наш фамильный герб, свирепые львы, отлитые из бронзы, заставляющие любого нарушителя частной собственности дважды подумать, прежде чем действовать. Ворота распахиваются; сейчас они управляются пультом из машины, но десятилетия назад, когда летом меня доставляли в шато, работник должен был прийти с ключом, чтобы впустить меня. Мы проезжаем через ворота, мимо виноградника, которым наша семья все еще владеет, но больше не управляет, к огромному дому из бледного камня, при виде которого я мгновенно чувствую себя маленькой. Особняк был построен в начале семнадцатого века, примерно в то же время, что и Версальский дворец, для загородного уединения знатной провансальской семьи, из которой происходил мой дед. Дом роскошный, внушительный, именно об этом я предупреждала Джейд и Викс, прежде чем впервые привезти их сюда двадцать лет назад. Это не теплое и не уютное местечко; здание больше похоже на замок из сказок, где детей растят слуги. Я помню, как глаза моих друзей полезли из орбит, как Викс сказала, что «роскошный» слишком слабое слово, чтобы описать раскинувшуюся перед ней картину. Я ее понимаю, тот же благоговейный трепет я испытывала в детстве, когда каждый июнь приезжала сюда, чтобы провести лето с бабушкой и дедушкой.

Двухэтажный особняк представляет собой внушительную глыбу бежевого камня с тем привлекательным, необъяснимым европейским шармом, благодаря которому выглядит одновременно нетронутым и рассыпающимся. На каждом этаже через равные промежутки расположены маленькие окна без ставен, обрамленные известняком, а по центру возвышается гигантская резная арочная дверь из красного дерева. Чтобы добраться до нее, нужно спуститься по небольшой гравийной аллее между двумя рядами высоких сосен. В доме и вокруг него нет ничего мягкого – все сурово. Это не милый французский загородный домик с качелями на веранде и зелеными шпалерами. Как снаружи, так и внутри все выдержано в нейтральных цветах, антиквариат соседствует с дизайнерскими вещами, повсюду оттенки кремового, коричневого и терракотового. Даже во впечатляющем собрании произведений искусства предпочтение отдано этим цветам: загорелая обнаженная натура, мраморные скульптуры, современные акриловые краски нейтральных оттенков, старинные алебастровые вазы. Разнообразная цветовая гамма присутствует лишь в жемчужинах коллекции. Исключение сделано для таких имен, как Дега и Ренуар. И конечно же яркие краски можно найти у бассейна на заднем дворе, в свежей зелени пейзажа. От зеленого в Провансе никуда не деться.

Я смотрю в окно, не осознавая, насколько близко нахожусь к стеклу, пока мой нос не утыкается в него. Машина, фырча, останавливается. Сколько раз веснушчатой девчонкой я проходила этим путем, вприпрыжку, размахивая руками, предвкушая новый день в раю, наполненный любовью обожаемых мной бабушки и дедушки? Для девочки, оставшейся без отца, с матерью, погруженной в себя, лето здесь являлось воплощением мечты.

Раф останавливается прямо перед соснами, и я открываю дверь туда, где все знакомо. И тем не менее почему-то мне кажется, что все изменилось.

Глава пятая
Арабель

– О, боже! Они здесь! – Восклицает Mamie[14], проскальзывая мимо меня на кухню, но не раньше, чем нежно ущипнет меня за бок. Прикосновения – ее язык любви. И поскольку я единственная оставшаяся в живых родственница, которая обитает в далекой Ницце (в целом часе езды!), она не перестает прикасаться ко мне с момента моего прибытия до момента, когда я ухожу, нагруженная едой, будто я, шеф-повар, могу умереть с голоду.

Признаю, мне это нравится. Больше никто так сильно не хочет прикасаться ко мне, включая моего мужа.

– Арабель, они здесь!

Mamie уже перешла на английский, готовясь к «десанту американцев». Она обожает моих друзей, хотя не видела их, если не считать Дарси, целую вечность. Бабушка была экономкой Серафины еще до моего рождения, но теперь ее роль точнее описывается словом сиделка. Нянька. Несмотря на то, что Серафина слишком горда, чтобы признать, что нуждается в уходе.

Я выросла в этом шато. Когда мне было четыре года, мои родители погибли в автокатастрофе. Я тоже находилась в той машине. Люди всегда ерзают на своих стульях, спрашивая о моих родителях, и я вынужденно рассказываю эту историю. Я знаю, как она действует на слушателей. Они избегают зрительного контакта. Бормочут извинения. Но я говорю откровенно, что у меня осталось одно-единственное воспоминание о них, ну, по крайней мере, о моем отце. И что это был лучший способ потерять их, если можно так выразиться. Прежде, чем появятся воспоминания, которые станут возвращаться и преследовать тебя. Я выросла с Mamie, которая подарила мне любовь родителей всего мира, сконцентрированную в одном человеке. Поэтому я считаю себя благословенной. И хотя мы не были богаты и у меня никогда не было такой красивой одежды и игрушек, как у Дарси, мне довелось жить здесь, в раю.

Летом Дарси приезжала погостить на несколько месяцев, так что, в некотором смысле, мы росли вместе. Но я на два года старше, поэтому между нами всегда была некоторая дистанция, к тому же нас интересовали разные вещи. Я всегда сидела, забившись в угол, и листала кулинарные книги. Mamie покупала для меня подержанные томики на рынках, они были испещрены заметками и покрыты масляными брызгами, оставленными предыдущими владельцами. А Дарси проводила время со своим дедушкой, собирала вишню, проверяла производство на винограднике или изучала правила хорошего тона и сервировала стол со своей бабушкой. Когда мы были младше, помню, как играли в прятки. Как я всегда находила ее сразу после исполнения «Выходи, выходи, где бы ты ни была!». Именно Дарси научила меня этой присказке, которая сопровождала нашу игру. Но, если не считать этих ограниченных детских взаимодействий, наши пути пересекались нечасто, даже если мы проводили в особняке все лето. Потому что он большой и, кроме того, у меня были школьные друзья. В то время как Дарси старалась не покидать дом, поглощенная общением с Серафиной и особенно с Ренье, до его трагической гибели от несчастного случая. Однако, говоря начистоту, я порой думаю, что в детстве некоторая дистанция между мной и Дарси была вызвана не только разницей в возрасте, но и желанием самой Серафины. Несмотря на то, что она обожала мою бабушку, я тем не менее оставалась внучкой прислуги. Не соответствовала высокому социальному статусу госпожи.

Однако позже, когда Дарси исполнился двадцать один год, она приехала учиться в Авиньон и часто наведывалась в шато на выходные вместе со своими новыми подругами – Джейд и Викс. Мне тогда было двадцать три, я все еще жила здесь и поступила в местную кулинарную школу. К тому времени разница в возрасте между нами стерлась, и мы стали лучшими подругами и дружим уже двадцать лет. Поскольку Дарси, Джейд и Викс живут в Нью-Йорке, я вижусь с ними реже, чем они друг с другом, но я не из тех, кто боится что-то упустить. Я знаю, что у нас много общего и они дорожат мной. В любом случае, мне удается выбираться к ним несколько раз в год. И мы стараемся время от времени устраивать совместные поездки, хотя Джейд и Дарси не всегда могут присоединиться из-за своих детей. Но Викс часто приезжает на выходные, вот почему мы с ней сблизились за эти годы. Джейд и Дарси связывают другие, особые узы – их дети и жизни, в которых все разложено по полочкам. Джейд однажды назвала нашу четверку «Мамы» и «Рианны» после того, как мы с Викс остановились в отеле Дю Кап-Эден Рок в то же время, что и Рианна. Джейд сказала это в шутку, но я почувствовала растущую между нами пропасть. Они с Дарси – мамы, это правда. Мы с Викс немного более склонны плыть по течению и получать удовольствие от каждого дня. Я полагаю, что это естественно.

– Арабель, allez[15]! – Бабушка приглаживает свои жесткие седые волосы, собранные в тугой пучок. Как всегда, из него выбиваются отдельные пряди. Она вытирает пот со лба рукавом фиолетового платья в цветочек. Она – олицетворение бабушки из ситкомов – пухленькая и любящая.

Ее фартук задевает мою руку, когда она проходит мимо гигантского шкафа, расписанного густыми, комковатыми завитками кремового и мятно-зеленого цветов. За его стеклянными дверцами видно разномастную керамику местных ремесленников: пасторальные сценки, выполненные в синих и коричневых тонах, маленькие блюдца с золотой каемкой, чайные чашки, стоящие на стопках фарфора; сервировочные блюда расставлены вперемежку. Беспорядок на самом деле организованный. Все в этом доме не просто так. По большей части люди внутри него тоже.

– Иду! Un moment[16]!

Мы весь день были на кухне, готовили. На семейной кухне, должна я уточнить. Десять лет назад во время значительных ремонтных работ к особняку пристроили кухню шеф-повара, куда семья заходит нечасто. Излишне говорить, что я нахожу кухню шеф-повара красивой, но немного пафосной, с набором La Cornue[17] и другой профессиональной техникой, а семейная, меньшая по размеру, гораздо больше соответствует моим вкусам. В ней заметен провансальский колорит, которого в остальном доме, по сути, избегают. Я рассматриваю каменные стены и потолочные балки, красиво сочетающиеся с рядом медных кастрюль. Бабушка посоветовалась со мной, какие заказать, и конечно же я выбрала Mauviel[18]. Затем мой взгляд скользит по витрине с бело-голубыми старинными делфтскими тарелками, установленной над плитой. Помню ощущение триумфа от каждой находки, когда мы с бабушкой бродили по рынкам, разыскивая их.

У Серафины, конечно, есть шеф-повар, но, когда я приезжаю к ней, мне нравится готовить самой. В конце концов, это моя работа. Я шеф-повар и предприниматель, и у меня один миллион семьсот тысяч подписчиков в Instagram, которые наблюдают за тем, как мы с моим мужем Жанкарло управляем нашей гостиницей и проводим кулинарные мастер-классы для туристов. Совсем недавно у меня было несколько совместных проектов с парфюмерами, я разработала свой собственный фирменный аромат – сочетание сандалового дерева, цветов апельсина и нероли, без синтетики; он разошелся за полтора часа, и мы планируем выпустить еще. Я также написала три кулинарные книги, последняя стала бестселлером по версии New York Times, и я работаю над четвертой.

Я развязываю фартук и любуюсь tarte tartin[19], к которому добавляю несколько веточек тимьяна.

– Я просто хочу, чтобы все было на высшем уровне. – Я внимательно рассматриваю пирог и убираю одну веточку тимьяна. – Мы никогда не собираемся все вместе, как сейчас, и с тобой, и с Серафиной. Я хочу, чтобы эта неделя была идеальной.

– Qui vivra verra, – произносит Mamie весело. Будущее покажет.

Я думаю о том, каким туманным является будущее.

– Alors, идем!

Закончив с тартом, я следую за бабушкой к двери, мимо сложенных у стены каминных поленьев и дальше по известняковому холлу. В этом доме все огромно, особенно пространство. Серафина проявила максимальную сдержанность при обстановке комнат. Она предпочитает пустые помещения. Находит их более интересными.

Несмотря на то, что шато отделан в нейтральных тонах, прохладных, благодаря серо-голубому камню, в нем каким-то образом сохраняется теплая, располагающая атмосфера. Стены серые, но покрыты известковым раствором, так что известь сливается со штукатуркой, образуя патину, которая выглядит небрежно, словно нанесена губкой. Серафина дала добро на реставрацию, но настояла на том, чтобы не было никаких свидетельств ее уступок современности. Вам будет трудно обнаружить электрические кабели: все они искусно скрыты.

Кажется, что бродишь по хорошо обставленной пещере, время от времени натыкаясь на идеальную, достойную журнала виньетку. Картина Перл Файн, где на кремовом фоне горизонтально нанесены размытые серые линии, кажущиеся загадочными, вызывающие рябь в глазах, висит в раме над вычурным столом, уставленным кремовыми же свечами разной высоты. Затем вы замечаете тонкие белые занавески, обрамляющие окно, и ваш взгляд останавливается на огромных фонарях Ногучи. Серафине нравится сочетать несочетаемое: абстракционизм соседствует со сдержанными предметами интерьера. Акрил Розелин Аль Умани серых и кремовых тонов. Алебастровые вазы восемнадцатого века. Смелые скульптуры Лоуренса Перраци. Моя любимая – «Голова в облаках»: обнаженная женщина, вырезанная из черного джесмонита[20], голова которой скрыта в облаках. Возможно, меня влечет к этой скульптуре, потому что я чувствую в ней полную противоположность себе; к лучшему это или к худшему, но я никогда не витала в облаках, ни разу за всю жизнь.

Все пространство проветривается через мириады окон. «Искусство должно дышать, – всегда говорила Серафина, – и люди тоже». Большинство окон распахнуты настежь, из каждого открывается прекрасный вид на холмистую местность или террасу, где мы завтракаем. С севера дует мистраль, резкий, теплый и привычный, от которого мне в глаз попадает пылинка.

Я подхожу к вестибюлю с его роскошными потолками и хрустальной люстрой, а также гигантской изогнутой каменной лестницей с широкими перилами, вырезанными из того же камня. Со скрипом открывается входная дверь, и Mamie выглядывает наружу. Я слышу голоса. Джейд смеется над чьим-то чемоданом. Что-то тяжелое волочится по гравию. У нас нет дворецкого – факт, который может удивить многих. Из наемных работников: Раф – садовник, который обитает с прошлого года в домике у бассейна, кроме него шеф-повар и горничная, которые живут в городе и приезжают только на день. Mamie больше не убирает, возможно, уже несколько десятилетий, хотя у меня сохранились четкие воспоминания о том, как она, стоя на коленях, мыла полы. В дворецком нет необходимости: в конце концов, Серафина одна. С тех пор как умер Ренье, в шато больше никто не жил, за исключением Mamie.

Шаги наверху, на лестничной площадке. Я пока не могу никого разглядеть, но нет сомнений, что они принадлежат Серафине. Ее тяжелая, безошибочно узнаваемая поступь плохо сочетается с крошечным ростом и преклонным возрастом. Mamie рассказала мне, что в течение многих лет пыталась убедить Серафину переехать в одну из спален на первом этаже, но та отказывается. Это меня немного раздражает, потому что Mamie ухаживает за Серафиной и ей необходимо находиться в соседней комнате. Несмотря на то, что она на одиннадцать лет моложе Серафины, ей тоже нелегко подниматься и спускаться по крутым лестницам. При реставрации следовало бы добавить лифт, что, кстати, я предлагала.

– Бель! – Дарси бросается ко мне.

– Дарси!

Мы обнимаемся по-американски, крепко-крепко, и она говорит:

– Ты стала стройнее. – Она повторяет это каждый раз наполовину восхищенно, наполовину завистливо.

– Вовсе нет. – На самом деле у меня это получается непреднамеренно. Меня устраивают мои формы, но иногда я поглощена задачей, которая растягивается на день, день превращается в неделю, и после всего я смотрю на себя в зеркало и думаю, что, кажется, забыла поесть. Я понимаю, что такое объяснение не понравится большинству женщин.

Дарси никогда не была крупной, но в последнее время она периодически отпускает самоуничижительные замечания о том, что все еще не сбросила вес после родов. Я подозреваю, именно поэтому она сейчас так любит мешковатые платья. Мне кажется, что, несмотря на чуть усталый вид, она выглядит замечательно, определенно лучше, чем в маленьком весе. Я отчетливо помню ее жесткую предсвадебную диету. Я тоненькая, но высокая. Дарси миниатюрная, едва дотягивает до пяти футов, и когда она худела, у меня появилось ощущение, что она пытается исчезнуть. Я внутренне содрогнулась, когда, помогая надевать белое свадебное платье, увидела ее выступающие ребра.

– В любом случае я не могла сильно измениться, – улыбаюсь я. – Вы недавно меня видели!

Прошло всего несколько недель с тех пор, как я провела пару мероприятий на Манхэттене, презентуя свою последнюю кулинарную книгу.

– Я знаю. Этого недостаточно. – Она пристально смотрит на меня, и на мгновение я задаюсь вопросом, знает ли она. Я выдерживаю ее взгляд. Глаза Дарси зеленые и ясные, без вкраплений. Идеальные. В то время как у моих нет одного определенного цвета – мне сказали, что они как хамелеоны, порой кажутся зелеными, порой – карими.

– Понимаю. Но если моя следующая кулинарная книга будет иметь успех, возможно, мы купим в Нью-Йорке второе заведение.

– Не дразни меня. Я умру от счастья, если это случится! – Она снова прижимает меня к себе.

Джейд направляется ко мне, но я еще несколько мгновений держу в объятиях Дарси. Я люблю Викс и Джейд, никаких сомнений. Но мы с Дарси связаны этим местом, нашими бабушками. Мы почти сестры. Единственная семья, кроме бабушки и мужа, которая у меня есть.

Глава шестая
Серафина

Прежде чем спуститься, я оцениваю себя в зеркале на верхней площадке лестницы. Остановка перед зеркалом перестала быть поводом для тщеславия по крайней мере сорок лет назад. Но внешность имеет значение. Это мантра, с которой я живу. Моя мама умерла, когда я была ребенком, так что у меня не было шанса воспользоваться ее мудростью. Выйдя замуж за Ренье, я вновь обрела мать в лице свекрови и называла ее Maman. Поначалу я была рада этому обстоятельству.

В день нашей свадьбы она сказала мне:

– Серафина, все, что у тебя есть в жизни, – это твое доброе имя. Теперь твое имя неразрывно связано с нашим. С нашей репутацией. Ты должна защищать наше имя всеми силами.

Я избегаю смотреть прямо в глаза, разглядывая себя. Полагаю, в них есть что-то слишком цепкое, что-то, заставляющее оценивать совершенные поступки. Я и так уже проанализировала свою душу – нет смысла зацикливаться на низких оценках. В конце концов, именно поэтому девочки здесь. Я изучаю в отражении свои волосы: редкие пряди, собранные шиньоном, окрашены в тот же приятный оттенок теплого блонда. Это цвет, к которому тяготеют пожилые дамы, поскольку он помогает скрыть седину, спросите любую. Все мы, красотки-брюнетки, в итоге становимся блондинками. Не то чтобы я была красавицей, заметьте, но я была эффектной. Я знаю, что все еще такая.

Я осматриваю свою одежду в поисках недостатков. На мне кремовый брючный костюм и шарф от McQueen, украшенный черепами. Мне нравится надевать что-то неожиданное, несолидное. Например, мои красные туфли от Шанель на двухдюймовых каблуках. Сильви велит мне заканчивать с подобной обувью. Очевидно, по ее мнению, я напрашиваюсь на смертный приговор, упрямо продолжая жить наверху в своей главной спальне, спускаясь по этой лестнице на высоких каблуках, да еще и без ее поддержки. Будто восьмидесятитрехлетняя Сильви способна предотвратить или смягчить мое падение. Она даже пыталась отговорить меня от использования при ремонте аутентичного камня из региона Дордонь. Каменный пол опасен для старых костей. Вот что значит состариться. У вас грозят отобрать самые простые, самые фундаментальные вещи, такие как лестницы и каменные полы.

К счастью, у меня все еще есть кошелек, который равнозначен силе.

Я слышу молодые безмятежные голоса: внизу уже встретились девочки. Арабель и Джейд. Эти двое вызывают во мне много сложных чувств, которые я отбрасываю в сторону. Заливается смехом моя Дарси. И моя Виктория. Виктория для меня особенная, хотя она и не моей крови. Дарси ревнует – я замечаю такие вещи. Но у нее нет для этого причин. Дарси – моя плоть и кровь, Виктория – та, кого я выбрала. С ней я могу чувствовать себя птицей, парящей в небе. В то время как с Дарси ощущаю себя белкой, зарывающейся в темную почву. Это не их вина, это исключительно мои тараканы. Кроме того, любой родитель или бабушка с дедушкой скажут вам, что невозможно любить ни одного ребенка больше своего. Все четверо здесь, в замке, вместе. Когда-то, много лет назад они подарили мне немного счастья. Но в этот раз я позвала их всех сюда по другой причине.

Они очень многого не знают. А время на исходе.

Я должна защитить свое имя всеми силами.

Теперь я это понимаю. Maman была права и неправа одновременно. Осознание пришло ко мне позже. Слишком поздно.

Я должна была защищать свое имя любой ценой не для того, чтобы нравиться людям и заставить их уважать меня. Я должна была защищать свое имя любой ценой, чтобы нравиться самой себе. Чтобы уважать саму себя.

Между этими понятиями огромная пропасть, и я слишком долго страшилась перепрыгнуть через нее. Правда в том, что американцы боятся, что их не любят, тогда как мы, французы, боимся, что нас обвинят в чем-то плохом. Боимся совершить ошибку. Боимся осуждения. Действительно, эти страхи глубоко укоренились во мне. Но я совершила много ошибок и заслуживаю лавину обвинений. И теперь мне необходимо пойти до конца и раскрыть правду, какой бы трудной и болезненной она ни была для меня и для тех, на кого она обрушится.

Я борюсь с приступом тошноты, которые в последнее время случаются слишком часто. Сильви обеспокоена, что я так много времени провожу в постели.

– Я старая леди, – напоминаю я ей.

Я не сообщила ей, что у меня рак. Рак крови – смертный приговор, как с сожалением констатировал мой врач. Оказалось, болезнь распространилась по всему организму, и у меня осталось не так много времени. Если бы я рассказала об этом Сильви, мне пришлось бы справляться с ее разбитым сердцем, а мне необходимо сохранить энергию, чтобы привести в исполнение свои планы.

Я колеблюсь, стоя наверху лестницы. Не решаюсь спуститься, но не из боязни оступиться. Сегодня я страшусь того, что ждет меня внизу.

Сейчас я улыбаюсь женщине в зеркале, чтобы придать ей смелости, напомнить о ее предназначении. Дайте время, и вымученная улыбка сможет стать настоящей. Конечно, я тут же перестаю фальшиво улыбаться своему отражению. Теперь моя радость искренняя, потому что я не могу дождаться, когда заключу Дарси и Викторию в свои объятия.

Несколько мгновений удовольствия, прежде чем я попытаюсь все исправить.

* * *

При моем появлении поднимается много шума. Много восклицаний о лестницах и их опасностях. История о друге двоюродной сестры чьей-то двоюродной бабушки – или кем-то в этом роде, который свалился со ступенек крыльца и сильно пострадал.

С Дарси я, конечно, виделась, но недостаточно. Бывают ли встречи достаточно частыми, когда твоя внучка живет на другом конце света? Ей сорок, и выглядит она на сорок. Уставшая. Немного прибавила в весе. Возможно, даже больше, чем немного. Дело не в том, что она некрасива. Она красива, даже очень. У нее губы ее матери – такие идеальные бантики и ее бледная, веснушчатая кожа. Но все остальное в ней – особенно зеленые глаза – от ее отца. Моего Антуана.

– Tu m’as manqué, Grand-mère[21], – шепчет Дарси мне в шею. – Я скучала по тебе!

– Oui, oui, ma chérie[22].

Это наше крепкое объятие, возможно, последнее. Мы не та семья, которая привыкла к бурным проявлениям чувств. Обычно мы придерживаемся французского обычая поцелуев без касания щеки губами. Объятия уместны в начале и в конце. Воссоединение и расставание. Однажды я подслушала, как Дарси призналась Джейд, что обнимать меня так же приятно, как обнимать оберточную бумагу. Я не обиделась. Это правдивое утверждение. Я скользкий человек, меня трудно удержать. Вдыхая лимонный запах Дарси, я крепче сжимаю ее в объятиях. Может быть, я была неправа все эти годы. Может быть, мне следовало цепляться, а не ускользать.

Дарси отстраняет меня на расстояние вытянутой руки. Я готовлюсь к ее оценке. Она не должна догадаться, что я больна. На этой неделе многое нужно сделать, не поднимая шума. По ее смягчившемуся взгляду я предполагаю, что прошла проверку.

– Ты видела деньги? – тихо спрашиваю я. – Они у тебя?

Я дала ей десять тысяч евро, пять тысяч из которых намеревалась вложить в поддержку ее стартапа под названием «The Fertility Warrior». Она начала заниматься этим год назад, подстегнутая бесконечными уколами, врачами и операциями, которые ей потребовались, чтобы родить детей. Нужен ли миру «The Fertility Warrior»? Возможно. Не мне об этом судить. Я знаю, что Дарси требуется немного денег, и я рада дать их ей. Дополнительные пять тысяч евро для оплаты перелетов и отелей я отправила после того, как узнала, что Оливер и дети тоже едут во Францию. Мне приятно помогать. Я не сообщила, что скоро, когда меня не станет, большая часть состояния в любом случае достанется ей. С финансами у нее все будет в порядке. Она будет богата. Фактически она будет очень богата. Я должна поговорить с ней о своем завещании. Это один из пунктов в моем списке дел.

Она переводит взгляд с меня на свои ногти цвета ballerina pink[23], как у меня.

– Да. Спасибо тебе, бабушка! Не знаю, как тебя благодарить…

– Arrêter[24]! Мне это только в радость, я же сказала.

– Серафина! – Ко мне подходит моя Виктория. – Так приятно тебя видеть!

– И мне тебя, ma chérie. – Мы не обнимаемся. Это не в наших правилах, но мы целуем друг друга в щеку, и когда отстраняемся, мои глаза сияют, глядя на нее, а ее – сияют в ответ. Она крупнее, плотнее других девушек, и я не говорю, что это плохо. Она заметная, моя Виктория, уже кое-что в мире, где нам, женщинам, частенько сложно этого добиться. И она заметная не потому, что самая громкая, или самая глупая, или самая агрессивная, а лишь благодаря своему присутствию, спокойному и понимающему. Виктория красива, у нее длинные волнистые волосы, чистая кожа и тигриные глаза, карие с желтыми крапинками. Я помню, как в прошлом она демонстрировала свое декольте, но сегодня это не так, по понятным причинам.

– Ты?.. – Мои глаза ищут ее. Затем я оглядываюсь по сторонам. Дарси отошла поприветствовать Сильви.

Виктория кивает.

Хорошо. Чувствую, как у меня вырывается вздох, я и не подозревала, что затаила дыхание.

– Мы должны встретиться сегодня вечером, после ужина. Приходи ко мне в комнату.

– Конечно.

– И не говори девочкам, – шепотом предупреждаю я.

– Конечно нет.

– Что не говорить девочкам? – Это Джейд, она подходит с радостным возгласом, но мне ясно, что он фальшивый, по крайней мере, в мой адрес. Как всегда, в первую очередь я обращаю внимание на ее глаза. Правый похож на ледниковое озеро, полупрозрачный и ярко-голубой. Левый хамелеон – то синий, то карий. Она словно разделывает меня своим взглядом. Или пытается.

– Чтобы вы не пытались убедить Серафину, что ей действительно не следует подниматься и спускаться по этой крутой лестнице, – быстро находится Виктория.

– Oui, oui, я старая, – подхватываю я, испытывая облегчение от того, как легко она сменила тему. – Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

Джейд смотрит мне в глаза без страха и без почтения. Я помню этот взгляд. Непривычно сталкиваться с человеком, который так реагирует на меня. Она худощава настолько, что невольно морщишься, ее мышцы подтянуты чисто по-американски. Во Франции мы относимся к вещам гораздо спокойнее, в том числе к нашим мышцам. Я помню, как двадцать лет назад Джейд рассказывала девочкам, как она наладила свои отношения с едой. Мне это показалось забавным и непостижимым. Я до сих пор так считаю. У французов нет отношений с едой. Я не испытываю никаких эмоций к еде; лишь использую ее, чтобы выжить. Мне нравится, когда она красиво подается, и я часто получаю от нее удовольствие, но еда – не человек. Я не могу ее любить или ненавидеть.

Но я отвлеклась. Джейд одета в нечто, напоминающее тренировочный костюм с таким количеством ремешков и застежек, что думаю, ей требуется какое-то время, чтобы в него влезть. Наряд к тому же бордового, совершенно не подходящего ей цвета. Помню, мне казалось, что у нее аллергия на все, что не было черным. Она носила черные джинсы в сочетании с черной кожей.

Если спросить мое мнение, которое Джейд, конечно, не интересует, она совершила оплошность, надев слишком обтягивающий низ и верх одновременно, тогда как более свободная одежда смотрелась бы куда лучше. Еще одно правило, которого я придерживаюсь: если вы обнажаете ноги, прикройте руки, и наоборот. Но я старая леди; очевидно, на мне больше нет ничего обтягивающего или откровенного. В то время как Джейд – моя противоположность, каждый изгиб на виду. Ей не помешало бы добавить немного французского шарма. Например, я люблю броши. Изящная маленькая шляпка тоже придала бы изюминку ее наряду, без необходимости обнажать кожу. Хотя, с другой стороны, броши давно никто не носит. Как ни странно, это больше прочего заставляет меня на мгновение опечалиться. Возможно, стиль Джейд как раз то, что ей идет лучше всего. Чем старше я становлюсь, тем больше чувствую неуверенность в правильности своих действий и суждений.

Джейд поправляет свой топ, возможно, осознавая, что грудь так сильно выпирает из декольте, что может выскользнуть сосок. Я очень хорошо помню ее черное кружевное платье с эффектным вырезом на свадьбе Дарси на маленьком острове в Мичигане. Остров под названием Макино, известный своей приторно-сладкой помадкой, где запрещены автомобили. Оливер родом оттуда. В те выходные у меня украли бриллиантовое колье.

Мой взгляд скользит по прекрасной загорелой коже Джейд и ожерелью с единственным бриллиантом на ее шее. Должна признать, она, в отличие от моей внучки, выглядит довольно юной и сияющей. В ней есть твердая, почти мужская энергия – это видно по тому, как она владеет своим телом, и по тому, как заранее все просчитывает.

– Привет, Серафина, – говорит Джейд.

– Привет, Джейд.

– Спасибо, что пригласила меня.

– Всегда пожалуйста.

Джейд кивает.

– Уверена, что это будет интересная неделя.

Я заостряю внимание на слове, которое она выбрала. Интересная. Она почти ненавидит меня. Или, может быть, мне это только кажется?

– Думаю, так и будет. – Я откашливаюсь. Вижу, что Сильви стоит в стороне, готовая проводить меня наверх. Она будет настаивать, чтобы я вздремнула. И я не стану возражать. – Что ж, мои дорогие, я счастлива, что вы здесь. – Я поочередно смотрю в глаза каждой и, наконец останавливаюсь на Арабель, с которой, конечно, уже здоровалась. – Уверена, что это будет неделя веселья и неделя правды.

– Правды? – переспрашивает Джейд.

– Правды, – повторяю я. – Правда – это хорошо, n’est-ce pas[25]?

Я наблюдаю, как Джейд ищет в моих глазах подсказки. Интересно, как много она уже подозревает? Что, по ее мнению, ей известно?

– Правда – это всегда хорошо, – наконец произносит она.

Я киваю Джейд, затем Сильви и направляюсь обратно к ступенькам. Мне приходит в голову, что это забавно: приложить столько усилий, накладывая макияж, сделать прическу и нарядиться только для того, чтобы спуститься по лестнице на несколько минут, а затем снова подняться по ней.

– Итак, дамы. Увидимся в семь за аперитивом на террасе. Ужин в восемь.

– Ровно в семь на террасе, – обращается Дарси к своим друзьям.

Дарси никогда не опаздывает, и сейчас она делает именно то, чем занималась всю свою жизнь – сражалась за мой комфорт. За мое счастье. И теперь я буду сражаться за нее, как должна была сделать давным-давно.

– Наслаждайтесь. – Я поднимаюсь по лестнице и отклоняю предложенный Сильви локоть. – Сейчас, мои дорогие, просто наслаждайтесь.

Глава седьмая
Джейд

Отведенная мне комната находится в задней части шато на втором этаже. Та самая, которую я занимала всякий раз, когда мы приезжали сюда, пока учились в Авиньоне. К старинной серебряной дверной ручке была прикреплена деревянная табличка с аккуратно выведенным на ней моим именем. Но потом Арабель попросила меня перейти в ее комнату, расположенную напротив по коридору, предоставив мне более просторное и роскошное помещение с ванной. У нее разыгралась аллергия на пыльцу, а ее окна как раз выходят на цветущие деревья. Я была вынуждена согласиться. У меня остались приятные воспоминания о том, как я принимала ванну у Арабель, а она листала журнал, сидя в шезлонге, пока я мылась. Моя прежняя комната примыкает к лестничной клетке, она уютная и симпатичная, но меньше. В любом случае не имеет большого значения, где мы остановимся, поскольку не будем сидеть в наших комнатах, предпочитая основные помещения шато и прогулки по Провансу.

Теперь я сижу на кровати, застеленной белоснежным постельным бельем и тонким кремовым бархатным одеялом, наслаждаясь коротким мгновением одиночества, пока наполняется ванна. Я сказала Арабель, что она может зайти и посидеть со мной, пока я моюсь. Это наша традиция со времен учебы. Так мы наверстывали упущенное и еще больше сближались в те выходные, когда Дарси привозила сюда меня и Викс. Но сейчас большее удовольствие мне доставляет время, проведенное наедине с собой, даже в поездках с девочками и даже когда я провожу выходные со своей семьей. Я ничего не имею против кого-то из них. Просто я такая. Мне нужна тишина, чтобы разобраться в себе. В противном случае меня захлестывает гигантский беспорядочный водоворот мыслей. И мне особенно нужно уединение сейчас, когда я вернулась в особняк Серафины.

Помню, как в первый приезд Арабель показывала мне свою комнату. Она жила в шато, пока училась в кулинарной школе, так что здесь находились ее вещи, но тем не менее во всем чувствовалось влияние Серафины. Раньше я называла это помещение Голубой комнатой, потому что, несмотря на то, что она была такой же роскошной, как и весь дом, все же больше походила на уголок замка из сборника сказок, где в каждой комнате была своя тематика. Эта была действительно голубой, с выцветшими обоями в стиле шинуазри[26] и старинными кулинарными книгами, сваленными в кучи по углам. Теперь, после реставрации, она выглядит более безмятежной, а все детские реликвии Арабель исчезли. Голубое постельное белье заменено на нейтральное, из окон льется туманный свет. И в отличие от основных помещений, где пол выложен серым камнем, здесь – шестиугольная плитка разных оттенков кирпично-красного, местами разной высоты.

Моя ванна готова. У меня есть чутье на такие вещи. Себ назвал бы это заигрыванием с опасностью, потому что я могу слоняться по дому, сбегать на кухню, проверить детей, пока течет вода в ванне. Но я всегда возвращаюсь прямо перед тем, как она перельется через край. Себ утверждает, что когда-нибудь я отвлекусь и это неминуемо случится. Но я никогда не отвлекаюсь. Тогда почему я смотрю и просто жду, сложа руки?

Ванна полна, но я не спешу выключать воду. Серафина никогда не узнает. Я вытру все, что перельется. Но, должна признаться, мне доставляет некоторое удовольствие портить ее идеальные полы, пусть даже несколько мгновений.

– Как там Себ? – Арабель развалилась на кремовом шезлонге лицом ко мне, пока я нежусь в сланцево-серой ванне. Она зашла внутрь, услышав шум воды, и мы немного покружились, прежде чем я погрузилась в ванну. Мы обе испытали почти детский восторг от того, что воссоединились и возродили эту давнюю простую традицию. Окно за спиной Арабелль выходит на террасу, где в глиняных горшках буйствуют травы, их стебли покрыты росой. Если бы я не знала, что это реально, вид показался бы почти мультяшным из-за сияющей зелени на фоне ослепительного безоблачного неба.

– У Себа все хорошо. – Я вожу мочалкой по руке, нанося гель для душа с древесным ароматом. – Он все тот же. Трудоголик. В последнее время я почти не вижусь с ним, и это иногда очень полезно для моего брака. – Я пожимаю плечами, размышляя об этом. – Мы любим друг друга, ты знаешь. Но я всегда была в некотором роде одиночкой. Вы, девочки, не в счет. Наш брак меня устраивает. И я занята детьми… – Я задумываюсь над этой фразой, размышляя о том, насколько она правдива. Дети стали старше. Они исчезают в своих комнатах на втором этаже в ту же секунду, как, привезя их домой, я закрываю дверь гаража. Скоро они будут водить машину или ездить на метро самостоятельно, и я даже не буду устраивать эти совместные поездки. Честно говоря, я не возражаю. Приятно иметь немного свободного времени для себя. Скучаю ли я по сладкому периоду младенчества? Липким ручкам малышей? Нет, у меня непопулярное мнение: мне нравится, когда они сами подтирают свои задницы, премного благодарна. – И в любом случае, я занята…

– Спином.

– Спином, – эхом отзываюсь я, и мне начинает казаться, что то, чем я занимаюсь, звучит просто и банально, хотя, по сути, я стремлюсь сделать жизнь людей лучше. В темном, освещенном свечами пространстве, которое я намеренно обставила так, чтобы оно одновременно приносило умиротворение и возбуждало, люди кричат о том, что они хотят выплеснуть из себя и из своей жизни. А затем я прошу их проговорить, что им необходимо. Особенно если им нужна конкретная помощь, потому что часто тот, кто может оказать ее, крутит педали на соседнем тренажере. На моих занятиях предприниматель познакомился с инвестором-ангелом. Сваха с одинокой девушкой. Много-много связей, которые обогатили как помощника, так и тех, кому помогают. Журнал Women’s Health назвал меня Опрой фитнеса. Для меня важно быть полезной людям. Пусть даже это не сработало с единственным человеком, которому я всю свою жизнь хотела помочь.

Но внутри меня что-то ноет, и я уже какое-то время старательно загоняю это еще глубже. Ведь есть другие, более серьезные способы помогать людям. Помимо спина. Я понятия не имею, какие именно, и задумываюсь, не слишком ли я стара, чтобы следовать какой-то новой прихоти? Есть причина, по которой вы не слышите о сорокалетних людях, которые сменили работу юриста на работу физика-ядерщика. В какой-то момент ты должен выбрать путь и следовать по нему до самой смерти.

И есть вероятность, что, попробовав что-то новое, я почувствую, что все мои старания построить карьеру были напрасны. Не так ли?

Но почему-то в преддверии своего сорокалетия я продолжаю вспоминать свое детство, когда услышала, как кто-то в школе упомянул, что играет на пикколо. Пикколо! Я даже не знала, что это такое. Но это слово просто звучало круто. Я пришла домой и объявила отцу, что хочу играть на пикколо. И вместо того, чтобы сказать мне, как это будет дорого, как непрактично, что, если я хочу быть музыкантом, можно выбрать, что-то попроще, например, гитару или флейту, он поддержал мое спонтанное желание. В течение трех лет я занималась игрой на пикколо с учителем, которого мы нашли в часе езды от дома. Папа каждую неделю возил меня на метро. Честно говоря, у меня получалось ужасно. Но это было весело. Я удовлетворила свою прихоть. Не знаю, можно ли следовать капризам после сорока, когда столько всего связывает по рукам и ногам – муж, карьера, частная школа и прочее. Слишком много всего.

Боже, с чего все это пришло мне в голову? Арабель листает свой журнал, не обращая внимания на мое внутреннее смятение. Я хотела бы поделиться своими переживаниями, но пока не могу их толком сформулировать. Должно быть, это кризис среднего возраста, мысленно убеждаю я себя. Это пройдет.

– У вас с Жанкарло иначе, да? – спрашиваю я подругу. – Вместе двадцать четыре на семь?

– Больше. Двадцать пять на семь. – Она смеется и наклоняется ближе, принюхиваясь. – Это гель Себа?

– Мой. Мне нравятся мужские ароматы.

– А мне нравятся цветочные. – Арабель снова смеется. Ее зубы не идеальны, как и нос, он немного большеват. Ее кожа не такая безупречная, как у меня, – я не критикую, просто констатирую факт. Она не делала ботокс или филлеры, лишь пользуется кремами, которые можно купить в аптеке. Ее ногти не сверкают глянцевым лаком – они отполированы и не более. И ее длинные темно-русые волосы тоже несовершенны. Она не сушит их феном, не завивает, не разглаживает затем утюжком, чтобы создать структурированные локоны, как это делаю я. Однажды я сказала, что ей следует снять видео о том, как она делает укладку, и она посмотрела на меня в замешательстве и заявила, что видео будет чрезвычайно коротким, потому что все, что она делает, это моет голову шампунем, добавляет немного кондиционера (не всегда), а затем расчесывает волосы и дает им высохнуть на воздухе. В довершение всего, она никогда не ходит в спортзал; черт возьми, не думаю, что она в принципе о нем задумывается. Она бегает – очень быстро и не очень долго. Не для того, чтобы похудеть или привести в тонус руки или ноги, к чему стремимся мы, американцы. Она утверждает, что делает это для того, чтобы выплеснуть свою энергию. Представляете?! Я не хочу признаваться даже самой себе, сколько выдержки мне требуется, сколько ободряющих речей мне нужно произносить перед зеркалом, чтобы каждое утро приходить на занятия по спину. А я владелица студии!

Каково это – просто выскочить из постели с таким избытком энергии, что тебе нужно пробежаться, чтобы выплеснуть ее наружу?

Но тренировки Арабель продолжаются и в течение дня. Эта девушка никогда не стоит на месте. Большинство людей привязаны к своим рабочим местам, тогда как она вечно возится на кухне, что-то перемешивает или ходит на рынок. Она загорает на свежем воздухе, выбирая лучшие огурцы. При этом она облачается в будто бы сошедшие с обложек Elle или Vogue наряды для съемок коротких видеороликов, благодаря которым она теперь знаменита. На них она появляется у раковины в своем фермерском доме, делясь секретами шеф-поваров. Например, нужно взбить и посолить яйца за пятнадцать минут до того, как поставить их на плиту, потому что взаимодействие соли и белка делает консистенцию последних более густой. На самом деле я попробовала следовать ее совету. Моя семья ничего не заметила. Но, возможно, трудно заметить, что яичница слегка изменилась, когда вы прикованы к колебаниям рынка или к последнему вирусному видео в TikTok.

Вот и сейчас Арабель выглядит так же непреднамеренно шикарно, как в своем Instagram. Она одета в белую блузку оверсайз с закатанными до локтей рукавами, заправленную в короткую кремовую юбку с асимметричной каплевидной вставкой вдоль бедра. В ней – природное великолепие, для достижения которого мне требуются огромные усилия. Я очень стараюсь, поэтому, думаю, у меня хорошо получается. Но люди всегда замечают, когда вы прилагаете усилия, и вычитают за это баллы.

– Слушай! – Я сажусь, и вода выплескивается на пол. – Что случилось с картиной?

– С какой картиной? – Арабель бросает вниз полотенце, чтобы вода не попала на деревянные ножки шезлонга.

– Такая мрачно-черная с цветами. – Я указываю на пустое место над утопленной в стену каменной раковиной, между двумя бра, напоминающими маленькие хрустальные кусты. Я прищуриваюсь. – Смотри, там все еще торчит крючок.

– Ой. Я не знаю.

– Но ты хотя бы помнишь ее?

– Конечно. – Арабель пожимает плечами. – Может быть, они убрали ее во время ремонта.

– И оставили крючок?

– М-мм. Не знаю… Тебе что, она так нравилась?

– Наверное. – В ней что-то было, вот и все. Обычные цветы, ничего особенного.

Арабель смотрит на свои часы Rolex. Наша девочка не из тех, кто ходит к косметологу, но ее привлекают красивые вещи. Для нее это капля в море. Хотя она росла без гроша за душой, сейчас она купается в деньгах и зарабатывает их сама. Ее 1,7 миллиона подписчиков в Instagram заходят на страницу @arabelleinnice, чтобы познакомиться с французской кухней и вдохновиться жизнью на Лазурном берегу, роскошной гостиницей, кулинарной школой, а также самыми шикарными нарядами, в которых часы Rolex и сумка Hermes могут самым естественным образом сочетаться с чем-то из Zara, потому что смешивать дорогое и дешевое – философия Арабель.

У Дарси четырнадцать тысяч подписчиков (@thefertilitywarrior). У меня – сто пятнадцать тысяч (@churchofsinvention). Не так уж и плохо. Но порой, в трудные дни, я не могу избавиться от ощущения, что количество моих подписчиков наилучшим образом характеризует меня, определяет меру моей ценности. Джейд Ассулин: сто пятнадцать тысяч.

И да, выйдя замуж, я не поменяла свою фамилию. Я не могла это сделать. Только не после того, что мой отец и его семья пережили во время Холокоста, чтобы сохранить ее.

– Бель, как думаешь, почему Серафина пригласила нас сюда? Именно сейчас? – Я в последний раз ополаскиваю волосы и встаю в ванне. Арабель не отводит взгляд, как это сделала бы американка. И я не спешу завернуться в полотенце. Я горжусь своим телом. Мне нравится его демонстрировать. Даже женщине. Даже своей подруге. Может быть, особенно своей подруге.

– Понятия не имею. – Арабель закрывает журнал. – Полагаю, мы скоро узнаем. Она хорошо выглядит, не так ли?

– Как всегда. Эта женщина – боец.

– Она умеет выживать, – соглашается Арабель.

– Да. – Это слово всегда оставляет у меня во рту металлический привкус.

– О, Джейд! – осознает Арабель. – Désolée[27]… твоя семья…

– Мои бабушка с дедушкой. – Я придаю своему голосу легкость, кутаясь в белый вафельный халат, который лежал на деревянном табурете в изножье ванны.

– Они были из Франции, верно? Именно поэтому ты решила учиться за границей в Авиньоне? Вернуться к своим корням?

– Да. Знаешь, когда я была маленькой, мой отец отказывался говорить дома по-французски. А мне хотелось выучить его. Мама пыталась убедить папу, но он был категоричен. Он хотел быть американцем, ассимилироваться. Пытался забыть прошлое. И я его понимаю, но всякий раз, когда я здесь, мне становится грустно. Я говорю по-французски не так хорошо, как ты или Дарси…

Я думаю не только о своих корнях, но и о своих детях, об их шатком положении в этом мире на фоне недавнего резкого роста антисемитизма. Я не делилась этим с подругами. Только с Дарси. Это слишком тяжело. Я не собиралась ничего скрывать от Бель, просто мне показалось, что сейчас неподходящее время для подобных разговоров.

Я перенеслась на пару месяцев назад, когда приехала забирать Лакса из школы. Он неуклюже пересек двор, направляясь ко мне, и мой взгляд сразу же остановился на ране на его нижней губе.

– Лакс, что случилось с твоей губой? – В руководстве по воспитанию детей должны предупреждать, как у родителя кровь застынет в жилах, когда он заподозрит, что кто-то причинил его ребенку вред. По сравнению с этим бегство от тигра можно назвать неторопливой загородной прогулкой.

– Они забрали мою цепочку, – тихо сказал он. Из моего общительного девятилетнего ребенка словно высосали жизненную силу.

– Забрали? – Речь шла о цепочке со звездой Давида, которую он просил на свой день рождения. Внезапно я почувствовала, что не в состоянии сделать вдох.

Мы – светские евреи, но каждую пятницу я готовлю халу. Мы читаем молитвы и благословляем детей, а Себ никогда не работает в шаббат – зная его, это большая уступка нам во имя соблюдения традиций. Я вспомнила, как застегивала цепочку на шее Лакса, и мы оба улыбнулись его отражению в зеркале. Лакс Якоб, мой милый мальчик, его второе имя – дань уважения дедушке, с которым мне так и не довелось встретиться. Тогда у меня мелькнула мысль: а безопасно ли отправлять моего ребенка в мир с еврейской символикой? Но я похоронила страх, потому что жить свободно и открыто называться евреями – это акт неповиновения всем тем, кто хотел бы повторить или отрицать Холокост.

– Да… на перемене. – Лакс опустил голову, и я видела только его милую макушку, его светлые волосы, зачесанные набок, как у его отца. – Они повалили меня на землю и сорвали ее с моей шеи. Они кричали, что евреи контролируют мир.

– Ты сказал учителям?! – Я пыталась сдержать свою ярость, но знала, что у меня ничего не получается. – Они… должны отстранить их от занятий! Вышвырнуть из школы! Как они смеют… как…

Лакс пожал плечами, опустил глаза.

– Все в порядке, мам. Я не хотел делать из мухи слона.

– Это не нормально! Это преступление на почве ненависти. Вот что это такое. Кто это сделал?

Лакс не ответил, просто посмотрел в сторону школы, а затем снова на меня.

– Мам, мы можем просто уйти?

Так мы и сделали, и я сжала сумочку так, что побелели костяшки пальцев. И воспоминания накатили на меня с новой силой – и о том, что пережил мой отец, и об ужасном мальчишке в старших классах, который ненавидел меня и шипел «жидовка» каждый раз, когда проходил мимо меня в коридорах.

После инцидента мы с Себом обсудили возможность зачисления детей осенью в еврейскую школу. Мы все еще не приняли окончательного решения. Детям нравятся их друзья и учителя. К тому же в еврейской школе есть свои нюансы – четыре вооруженных охранника у каждого входа из-за частых нападений стрелков.

Мы купили Лаксу новую цепочку со звездой Давида, но он больше не хочет носить ее вне дома. Я понимаю. Конечно. Но мое сердце разрывается от боли за моих детей, живущих в мире, который порой отвергает их за то, кем они родились. Теперь каждую пятницу вечером, когда мы поем древние молитвы, мне кажется, что из моей семьи немного высосали радость. Если такое может случиться с нами в, казалось бы, прогрессивном Нью-Йорке, то что же изменилось в мире после тех ужасов, которые выпали на долю папы? Размышления об этом в последнее время стали моим личным адом.

– Ты никогда не рассказывала мне историю своей семьи, – произносит Арабель, с любопытством глядя на меня.

– Правда? – Мое сердце сжимается. Мысли переносятся от Лакса к отцу, к его ночным кошмарам. Нас с папой связывает нечто большее, чем кровные узы. Мы связаны этим шато, прошлым и некоторыми незавершенными делами. Когда я получила приглашение от Серафины, то сочла его пугающе своевременным. Потому что после того, что эти ребята сделали с Лаксом, я полна решимости больше не оставлять незавершенных дел.

Арабель встает и грустно улыбается мне. Я знаю, что она не будет допытываться. Американка, возможно, и стала бы, но не француженка.

– Это место подходит, чтобы похоронить некоторые вещи, не так ли?

Я не уверена, говорит ли она об этой стране или об этом доме. На самом деле – не имеет значения. Ведь правда в том, что при достаточных усилиях все погребенное можно откопать.

Но я этого не говорю. Я соглашаюсь:

– Да, без сомнения. Отличное место.

Глава восьмая
Викс

Вся моя одежда уместилась в сумке, и я складываю вещь за вещью в шкаф из орехового дерева. Серафина однажды сказала мне, что раньше он принадлежал матери Ренье, и, подмигнув, заметила, что сожалеет о том, что обременяет меня энергетикой этой несчастной. Я ничего не имею против: я не верю в проклятия и злых духов. И я ценю, что у всей мебели в этом доме есть индивидуальность, своя история. Даже новые вещи, как утверждает Арабель, были приобретены на антикварных рынках. Приобретены. Одно это слово олицетворяет шато и абсолютное богатство Серафины. Другие люди выбирают на рынках безделушки; она занимается приобретением вещей. Думаю, иронично, что мое восхищение потрепанным, поцарапанным, несовершенным не распространяется на меня саму.

Мой взгляд натыкается на картину Дега, будто случайно повешенную рядом со шкафом. В этом и заключается особенность шато – оно кажется холодным, почти непритязательным в своей всеобъемлющей сдержанности, пока вы случайно не натыкаетесь на заключенные в этих стенах поразительные сокровища. Балерина мерцает на холсте, почти в полете, облаченная в костюм трепещущего синего цвета. Я приглядываюсь к смелым мазкам кисти и ярким краскам, которыми Дега прославился в поздний период своего творчества. И сразу же на меня накатывает знакомый стыд – я совершенно, определенно не Дега. Я не создала ничего, близкого к тем масштабу и яркости, которые художник воспроизводил снова и снова, и, вероятно, никогда не создам. Когда я впервые увидела здесь его картину, Серафина обдумывала ремонт, призванный избавить шато от всего кричащего. По ее мнению, это должно было освежить дом, превратив его в чистый холст, чтобы она снова могла дышать. Я спросила, сохранит ли она картину Дега, несмотря на ее кричащие краски? Она улыбнулась и ответила, что всегда была женщиной, готовой пойти на компромисс, если дело касается Дега. Или Ренуара – спальню Серафины украшет великолепное творение Ренуара, одна из его менее известных алжирских картин.

Я рассмеялась, как того требовал момент, но при этом почувствовала, что у меня в груди все завязалось в узел от мысли, что я никогда не буду достойна такого комплимента. Серафина, как всегда проницательная, тогда сказала: «Виктория, я считаю тебя многообещающей художницей. – Она имела в виду мои наброски углем, которые я делала у бассейна, изображая девочек и саму Серафину. И пейзажи, на которых я пыталась запечатлеть эту землю, так глубоко запавшую мне в душу. – Иначе я бы не попросила тебя об…»

Я быстро кивнула. И приняла похвалу, позволила ей поселиться в моей душе. Может быть, я никогда до конца не верила в себя, но Серафина верила. В тот момент этого было достаточно. Однако теперь, двадцать лет спустя, я задаюсь вопросом, видит ли она по-прежнему во мне потенциал. Или ее тогдашние ободряющие слова были пустышкой – просто в тот момент она посчитала нужным их произнести?

Я трясу головой, пытаясь избавиться от тяжелых мыслей, и продолжаю распаковывать сумку, те вещи, которые помогла выбрать Арабель. Приехав в город после моей последней операции, она потащила меня на шоппинг в Barney’s. Она настояла на том, что обновка будет за ее счет. Новый гардероб для новой меня, избавленной от рака.

Я вешаю белое платье свободного кроя с шелковой подкладкой. Брюки из бронзовой кожи. Сапоги с высоким голенищем – кожа насыщенного янтарного цвета с серебряными заклепками. Это самая красивая, самая роскошная обувь, которая у меня когда-либо была.

Я снимаю велосипедные шорты и безразмерную футболку, выскальзываю из сандалий, надеваю сапоги и становлюсь перед зеркалом обнаженной. Это мое нынешнее хобби – разглядывать новую себя. Пытаюсь привыкнуть. Я выгляжу как голая наездница. Поворачиваюсь то так, то эдак. Мне всегда нравилось мое тело, вот в чем дело. Я была самым крупным ребенком в детском саду, пухленькой выпускницей средней школы. Но мои родители не уставали говорить мне, что я самая красивая девушка в мире, и я им верила. Пересказывать эту историю банально, но мой папа убаюкивал меня перед сном сказкой о самой прекрасной, самой умной на всем белом свете принцессе, блистательной красавице Виктории. По сей день мои родители продолжают называть меня BB – Великолепная Виктория. Я – самая крупная в нашей компании, но меня это никогда не беспокоило. Я была сладострастной, чувственной. Но теперь, без моей груди, тело выглядит иначе. Как будто я ношу чью-то кожу. Я обхватываю свои импланты руками, затем позволяю им опуститься. Они – полумесяцы, полусолнца, половинки целого. Больно смотреть на себя в этом словно чужом теле. Я не знаю, как его носить, как ходить в нем, как двигать. Ничто в нем не кажется знакомым или родным.

Но эти сапоги! Я разглядываю свои ноги. Когда я вернулась домой в Ист-Виллидж после шоппинга, я продемонстрировала сапоги Джулиет. Несмотря на их красоту, я не была уверена в необходимости покупки. Во-первых, смущала непомерная цена, по которой Арабель купила их. Во-вторых, действительно ли они в моем стиле? До мастэктомии меня называли знойной, дерзкой, чувственной. Сексуальной. У меня было прозвище – Виксен. Девочки изо всех сил стараются больше так меня не называть, и, честно говоря, это меня бесит. Как будто без моего ведома все сговорились избавиться от частички моей личности.

Раньше мне нравились бюстгальтеры-балконеты и атласные топы, водой струящиеся по коже, платья-слипы с завязками на спине. Примерочные были моим любимым местом. Там, в одиночестве, я разглядывала себя в зеркало. Кому-то это может показаться легкомысленным. Может быть, я слишком сильно любила себя.

Что ж, в раке молочной железы нет ничего сексуально. Я больше не хочу быть сексуальной. Все, конец! Так что я купила новые вещи, закрытые, объемные вещи в стиле бохо, и бог знает, я ли это. Джулиет очень мило высказалась о моем гардеробе, а потом спросила, кто за него заплатил. Я знаю, она подумала, что я отвечу «Серафина», но я сказала ей правду. И тогда она принялась говорить очень обидные вещи.

Сейчас, глядя на себя в зеркало, я понимаю, что она была права. Как бы жестоко это ни было, она говорила правду. Увидела ли я что-то неправильное в том, что Арабель заплатила за меня, принимая во внимание, что Серафина финансировала мою жизнь с тех пор, как мне исполнился двадцать один год? По сей день я не уверена, по какой причине она это делала. Она заявила, что в тот самый момент, как мы встретились, она увидела во мне себя. Что она верит в мое творчество. Что она хочет, чтобы я никогда не зависела от мужчины.

Она из другого мира. Другое поколение.

Что бы вы сделали, если бы посторонний человек предложил вам пять тысяч евро в месяц до конца жизни? Вы бы сказали «нет»?

Ради всего святого, вы бы сказали «да».

Черт побери, и я сказала «да».

Джулиет стало известно об этой договоренности лишь в тот момент, когда Серафина пригласила нас всех к себе и позвонила мне, чтобы попросить об одном последнем одолжении перед приездом в шато. Я кое-что сделала для нее, когда мне был двадцать один год, когда Дарси впервые привезла меня в особняк. И теперь я была нужна, чтобы закончить то дело. Джулиет подслушала мой разговор с Серафиной. Она всегда задавалась вопросом, как я могу прокормить себя, продавая всего несколько картин в год за небольшие суммы. Небольшие суммы. Теперь для нее все встало на свои места. Мне всегда было стыдно, вот в чем дело. Потому что в глубине души я думаю, что могла бы добиться в своей жизни большего. А еще я чувствую себя виноватой, потому что почти уверена – у Серафины нет такого же финансового соглашения с ее собственной внучкой. Моей лучшей подругой.

Джулиет потребовала рассказать, о каком одолжении просила меня Серафина. За что я продалась.

Это меня взбесило. Я бы никому и ни за что не продалась!

Но разве все выглядит не так? Когда ты принимаешь деньги, которые не заработал, всегда приходится расплачиваться.

Оглядываясь назад, я думаю, что просто злилась на себя. Потому что я и правда продала себя. И теперь эти занозы впились в мою кожу, а я не могу их достать.

Тогда Джулиет повернула нож. Она поморщилась и сказала, что теперь все обретает смысл. Но дальше она не стала распространяться. Я знаю, мне не следовало спрашивать. Я знаю! Но, конечно, я не сдержалась. Я спросила, что она имеет в виду. Она сказала, что из-за этих денег я стала подходить к живописи без страсти. Именно это слово она использовала. Такие резкие фразы не забываются, они причиняют больше боли, чем мое послеоперационное состояние. Без страсти. Она как будто проникла прямо в мой мозг и затронула мою самую глубокую рану. Я горячо ответила, что страсти у меня в избытке, а она просто сказала: «Может, она у тебя где-то и есть, но похоронена под всеми этими деньгами».

«Все это скоро закончится», – обещаю я себе, вглядываясь в свое, но чужое обнаженное отражение. И что потом?

Затем раздается стук и, прежде чем я успеваю сказать «войдите» или «нельзя», Дарси проскальзывает в комнату. Мои руки рефлекторно прижимаются к груди.

– Ты раздета. – Она отводит глаза.

– Ага.

– За исключением… – Ее взгляд перемещается на мои ноги. – Какие классные сапоги!

– Спасибо. – Я слабо улыбаюсь и снова принимаюсь рассматривать себя.

– Ты хочешь побыть одна? – спрашивает Дарси.

– Что? Нет, – говорю я, а затем мельком замечаю массивный чемодан, все еще упакованный и застегнутый на молнию, стоящий рядом с раскрашенной ширмой. Я колеблюсь. Может, мне стоило сказать «да». Выпроводить ее. Убрать чемодан с глаз долой.

– О’кей, ну… – Дарси странно смотрит на меня.

– Что – ну?

– Ты не хочешь что-нибудь надеть?

– Ой. – Я нервно смеюсь и натягиваю платье через голову.

Одевшись, я смотрю на себя в зеркало и морщусь. В этом струящемся платье я похожа на Дарси. Не то чтобы она некрасива, наоборот – она миниатюрная и женственная в свободных платьях. Но я не хочу выглядеть как она. Раньше мой стиль был откровенным, одежда облегала меня. Только я больше не знаю, каково это – выглядеть как я. Я сажусь на кровать и стараюсь не смотреть на себя.

– У тебя там много шмоток? – Дарси указывает на чемодан, в котором на самом деле нет никакой одежды.

– Я не знала, что будет на мне хорошо смотреться! – слышу я свой собственный возглас.

– О боже! Мне так жаль, Викс. – Дарси кивает и краснеет. – Ты права, конечно.

Столько лжи! И слишком много лжи самой себе.

– Каково это – вернуться сюда снова? – спрашиваю я.

– Ох! – Она подходит к окну, из которого виден бассейн. – Я всегда забываю, что из этой комнаты открывается тот же вид, что и из апартаментов моей бабушки.

Дарси расположилась напротив по коридору, в более просторной комнате, чем моя. Рядом с ней, ближе к Серафине, обитает Сильви. Их комнаты выходят окнами на фасад дома.

Я подхожу к ней.

– Я никогда не смогу забыть этот вид.

– Да. – Она прижимает руку к стеклу. – Ты знаешь, бабушка видела, как он упал. Видела, как он умер.

Она говорит о своем дедушке. Я знаю, какой трагедией его смерть стала для Дарси.

Учитывая, что, будучи ребенком, она потеряла отца, смерть деда была для нее очень болезненной. Это произошло в нескольких шагах от нее, самым кошмарным образом. Вполне логично, что возвращение сюда бередит ее старую рану.

– Ужасно. – Я не знаю, что еще сказать.

– У нее была такая тяжелая жизнь, у моей бабушки. С привилегиями, но тяжелая.

– Она так и не вышла замуж повторно…

– Нет. Она никогда этого не хотела. Она всегда говорила, что ей посчастливилось испытать великую любовь, любовь всей ее жизни, и ей больше никто не нужен.

– Как ты думаешь, если бы Оливер умер, ты бы снова вышла замуж? – интересуюсь я и сразу жалею о столь дурацком вопросе. Но я ловлю себя на том, что в последнее время много думаю о смерти. Смерти, а также ее противоположности. Что значит быть по-настоящему живым.

Дарси улыбается странной улыбкой, и мне кажется, что в ответ она отшутится. Но неожиданно она произносит:

– Я думаю, лучше спросить так: если Оливер мертв, не я ли его убила?

У меня невольно вырывается смешок.

Но Дарси не смеется. Вместо этого она хлопает себя руками по бедрам. Это ее молчаливый способ перейти к следующей теме. И, действительно, она говорит:

– Я собираюсь прогуляться перед ужином. Хочешь присоединиться?

– Конечно! – Но затем мой взгляд падает на чемодан. Мне нужно распаковать его, придумать, куда спрятать вещи. – Хотя… на самом деле нет. Я лучше немного отдохну. Увидимся за ужином.

– Хорошо, люблю тебя! – говорит она.

Я улыбаюсь.

– И я люблю тебя.

– И не опаздывай, ладно? – добавляет она. – Знаешь… – Она замолкает, поймав мой слегка раздраженный взгляд. Я опоздала на ужин всего один раз, почти двадцать лет назад. Но Дарси явно этого не забыла. Она пожимает плечами и удаляется, пританцовывая. – Бабушка просто терпеть не может, когда кто-то опаздывает.

Глава девятая
Раф

Я забираюсь на дерево, чтобы собрать вишни, когда вижу фигуру, бредущую по лугу от главного дома. Прикладываю руку ко лбу, чтобы заслониться от заходящего солнца.

Это одна из прибывших дам, одетая в платье, похожее на ночную рубашку, та, что по дороге из аэропорта сидела впереди, рядом со мной. Она только что заметила меня и уже находится в нескольких футах, ее бегающий взгляд говорит о том, что она пытается решить, будет ли невежливо, если она пройдет мимо, не остановившись поболтать.

Я кидаю несколько вишен в корзинку, демонстрируя всем своим видом, что совсем неплохо обойтись без любезностей.

Но не тут-то было. Она останавливается у подножия дерева, над нами щебечут птицы, и вся эта обстановка настолько ей подходит, что мне почти смешно.

– Bonsoir[28], – говорит она.

– Bonsoir, – отвечаю я.

– Привет! – Она машет рукой. – Я – Дарси.

– Да, я помню. – Разумеется, помню. Не только потому, что она сидела рядом со мной в машине. Серафина часто рассказывала о ней. Я предвкушал встречу с ее знаменитой внучкой. Однажды, когда мы играли в петанк, Серафина призналась, что больна раком, затем оперлась на трость и проговорила: «Присмотри за Дарси, когда меня не станет, хорошо? Убедись, что она в безопасности». Она сказала это очень серьезно, будто над Дарси нависла угроза. Будто я мог присматривать за незнакомой мне женщиной, живущей в Нью-Йорке.

Но я ответил: «Хорошо, обещаю». И мы вернулись к петанку. Я говорил искренне. Я всегда говорю то, что думаю.

– Я – Раф.

Она кивает:

– Да, я тоже помню. – Что-то в ее интонации заставляет меня захотеть поклониться ей. Это не злорадство. Просто она кажется слишком серьезной. Или, возможно, слишком печальной. Я не порицаю, просто лишь мы, печальные люди, можем по-настоящему разглядеть это друг в друге.

Мне ничего не остается, как спуститься.

– Хотите вишню? – Я протягиваю ей корзинку.

– Конечно. Спасибо. – Она лезет внутрь, выбирает ягоду, кладет ее в рот. Ее глаза закрываются. Открывая их, она произносит: – «Голубиное сердце».

– Что?

– Это вишня так называется.

– О, да. Верно. Ну и как вам?

– Ну, честно говоря, вы собрали их с опозданием на неделю. – Она печально кивает в сторону плодовых мушек, которые теперь порхают вокруг моей корзины. – Видите ли, если бы вы собрали их чуть менее спелыми, мухи бы не слетались.

Она права, я сразу это осознаю и отворачиваюсь, чтобы она не увидела моей реакции. Я злюсь на себя. Я много раз советовался с парнем на рынке, как и что делать. Даже попросил его прийти сюда и показать мне некоторые вещи. Кое-что в этой работе интуитивно понятно. Я считал, что заниматься садом будет легко. Сколько знаний, по-вашему, нужно, чтобы пропалывать, собирать и выращивать? Я не отвечаю за винодельню. Я простой сборщик вишен. Также в мои обязанности входит уход за огородом с травами: тимьяном, розмарином, лавровым листом и орегано. Терруар – это моя вотчина – земля, грунт. И боже, мне нужно понять, когда настанет время выкапывать кабачки.

– Откуда вы так много знаете о вишнях? – наконец спрашиваю я.

– Мой дедушка собирал их с этого самого дерева. Он и научил меня.

– А-а-а. – Вероятно, она была бы лучшим садовником, чем я.

Внезапно налетает мистраль, пробираясь сквозь маки и подсолнухи, которые за последние несколько недель породили на лугу множество детей, внуков и правнуков.

– Наверное, больше нет смысла собирать.

– Я видела, что Арабель купила вишни на рынке. – На ее губах появляется улыбка. – Ваши будут великолепны для джема.

– По крайней мере, они хоть на что-то сгодятся. – Я складываю лестницу и засовываю ее под мышку. Затем, с корзинкой в руке, направляюсь обратно к замку, оглянувшись на собеседницу. – Вы идете?

– Думаю, я еще немного поброжу перед ужином, – отвечает Дарси. Я киваю и продолжаю путь, но она почему-то все равно догоняет меня и идет рядом. – Я не была в шато пару лет, – говорит она. – Боже, он навевает столько воспоминаний.

– Могу себе представить.

– И у меня двое детей. Я не часто нахожусь в тишине. – Я не спрашивал об этих вещах; она сама заговорила о них. Ей хочется пообщаться, я понимаю. Возможно, ей одиноко даже с родной бабушкой и лучшими подругами.

– Двое детей, – повторяю я.

– Мальчик и девочка.

– У меня тоже, – выпаливаю я, прежде чем успеваю себя остановить.

– Правда? Как мило. Вы женаты?

– Не женат. Нет.

– А ваши дети? Они живут здесь, с вами? – Она оглядывается по сторонам, будто двое детей могут внезапно спуститься с гор и запеть, как в том фильме, «Звуки музыки», где у актрисы, играющей главную роль, голос звучит точно мед, а волосы короткие, как у мужчины.

– Нет. – Моя рука инстинктивно шарит в кармане, прежде чем у меня возникла мысль, что мне, черт возьми, нужна сигарета. Я крепче прижимаю лестницу к боку, а затем жадно закуриваю. Иногда у меня возникает ощущение, что сигареты стали моим реквизитом, чем-то, что нужно делать в сцене, чтобы избежать пауз в разговоре. Мы продолжаем путь, проходя мимо вечнозеленых растений, посаженных вдоль границы сада, подальше от дома, чтобы они не закрывали зимнее солнце. Я знаю это только потому, что мне рассказала Серафина. Она много чего мне рассказала.

В конце концов мы возвращаемся к бассейну. Мой маленький коттедж находится в нескольких шагах отсюда, на крыльце развешано белье. Сильви предлагала помощь со стиркой, но я предпочитаю все делать сам.

– Вы придете на ужин? – спрашивает Дарси.

– Что? О нет. – Мало что в мире звучит хуже. – Я оставлю вас, леди, одних.

Она кивает, не пытаясь меня переубедить. Мы оба понимаем, что если бы она попыталась, то мое присутствие стало бы обязательным.

– Поужинаете сладкими вишнями?

– Полагаю, что так.

Она слегка улыбается, явно удивленная. Она милая, когда улыбается. Уже не выглядит печальной, как горничная Викторианской эпохи, скорее, как загадочная женщина. Я вдруг понимаю, что она сопроводила меня обратно в шато, хотя намеревалась остаться. Когда она оглядывается по сторонам и ее улыбка увядает, я могу сказать, что она тоже это поняла.

– Я… – Она указывает назад, на луг. Солнце теперь ярко-оранжевое.

– Приятного вечера, – говорю я ей.

– Спасибо. – Ее губы снова изгибаются, на этот раз не обнажая зубы. – И вам приятного вечера. – Затем она поворачивается и уходит, свободное платье развевается на ветру.

На мгновение меня охватывает желание пойти за ней. Защитить ее. Я мотаю головой. Стряхиваю с себя этот странный инстинкт, напоминаю себе, что я здесь, в этом замке, по одной-единственной причине.

И эта причина – деньги.

Глава десятая
Дарси

Мы закончили с аперитивом на террасе, где было подано вино с нашего виноградника, разложенные на деревянных досках оливки и тапенада, маленькие сырные пирожные, холодные улитки, hors d’oeuvres[29] из креветок и соусы. После все собираются за обеденным столом. Обед проходит на открытом воздухе, с видом на виноградник, гигантские кашпо в деревенском стиле и идеальной формы топиарии, над которыми до сих пор жужжат жирные пчелы. Сервировка выглядит как с картинки. Я слышу пьянящие ароматы сосны и можжевельника, свежий вечерний воздух ласкает мои обнаженные руки. Над нами возвышается двухсотпятидесятилетний платан, который является символом шато, давшим ему название – Chateau du Platane. Мой дедушка однажды сказал мне, что у нас самый большой платан в Провансе. Раньше мы с ним сидели под этим деревом, за столом, которого давно нет, и играли в «Монополию».

Здесь шепот прошлого звучит еще громче. Я поправляю повязку для волос, чтобы она не давила на уши, и осматриваю стол. Скатерть приятного бело-голубого оттенка с искусными узорами. Бронзовые подносы с маленькими терракотовыми вазочками с желтыми и белыми цветами и маленькие серебряные чашечки с букетиками лаванды. Остальная часть стола выдержана в той же гамме: синий цветочный узор на белом фарфоре с золотой каймой; накрахмаленные льняные салфетки в тон; золотые столовые приборы. Бежевые плетеные кресла, большие и удобные, с белыми подушками, на которых вышиты деревья в голубых тонах. Все продумано: Grand-mère не оставляет места случайностям. Сегодня вечером, как и на всех ужинах в шато, вино будет доливаться из кувшинов, когда в бокале еще останется несколько дюймов, так что вы никогда не будете уверены, сколько именно вы выпили.

Мы расселись. Вечер начинаем с вина. Моя голова гудит от множества мыслей. Например, о садовнике, который не знает самых элементарных фактов о местной вишне. Что бы это значило?

Начинают подавать еду. Арабель ставит перед нами свой фирменный bouillabaisse[30], рассказывая, как его готовят из окуня, морской малиновки и морских угрей в томатном бульоне с апельсиновой цедрой, фенхелем и шафраном. Мне нравится слушать, как она представляет свои блюда. В ее декламации, в ее тоне есть что-то необычайно умиротворяющее. И сейчас – один из редких случаев на этой неделе, когда моя нервная система расслабляется.

– Помните, как мы прикатили в Париж, такие бестолковые? – спрашивает Викс, отламывая кусочек fougasse – хлебную лепешку с оливками и прованскими травами.

Я пробую bouillabaisse и посылаю Арабель поцелуй шеф-повара[31]:

– Божественно, Бель!

– Божественно! – вторят остальные девушки.

– Хорошо, позвольте я продолжу – говорит Викс, возвращаясь к делам двадцатилетней давности. Всякий раз, когда мы вчетвером собираемся вместе, это случается неизбежно. – Это было в начале девяностых. У нас не было смартфонов, только кнопочные Nokia. Мы отправились в Париж, с этими, как их… Какие у нас были путеводители?

– Lonely Planet[32]. – Я смеюсь, потом вздыхаю. – Они были точно кирпичи в моем рюкзаке.

– Да! Я годами умоляла своих родителей об этой поездке. – Викс замолкает, и я знаю, что ее снова охватывает чувство вины. У ее родителей не было денег, но Викс – их драгоценный, единственный ребенок. Давайте будем реалистами – никому не нужно учиться за границей, чтобы преуспеть в жизни. Это роскошь, доступная только для привилегированной части общества. Черт возьми, бабушка полностью оплатила мой семестр в Авиньоне. Я предложила внести свои сбережения, накопленные с детства благодаря подработкам. Я даже написала рекламный текст, рассказывающий о культуре, с которой я познакомлюсь, и том, как с пользой проведу время. Но в конечном счете в ответном факсе Grand-mère было просто сказано: «Разумеется». И она отказалась от моего предложения внести собственные средства.

Я была взволнована как никогда в жизни, приступая к этому семестру. Я стала взрослой в тот день, когда умер мой отец, и повзрослела еще больше, когда умер мой дедушка. Учась в колледже, я жила дома и проводила ночи за зубрежкой, а не на вечеринках. Я была очень серьезным ребенком, нетипичной жительницей Нью-Йорка, которая первой реагирует на все события. И я оставалась довольно замкнутой, неуклюже пыталась заводить дружеские отношения, так и не придумав, как их укрепить. Возможно, моя замкнутость была своего рода бунтом против матери, которая постоянно уезжала в город, тратила деньги, которых у нас не было, на меха, губную помаду и походы в спа со своими подружками и всегда находила нового поклонника, чтобы тот угостил ее вином и ужином. Но потом я наткнулась на брошюру о программах обучения за рубежом, прикрепленную к библиотечной пробковой доске. Внезапно мне показалось, что наша квартира сжимается вокруг меня, и последние дни моей юности поманили меня с фотографий смеющихся ровестников. Они казались крошечными на фоне великолепных французских руин и передвигались по улицам Парижа с громоздкими камерами наперевес.

В конце концов, этот семестр изменил мою жизнь. Я проводила много времени с Grand-mère, познакомилась с Джейд и Викс. Они мне понравились, и затем, довольно быстро, я полюбила их, а когда мы позвали в нашу компанию Арабель, я поняла, как отчаянно одинока была до сих пор. Потому что, в отличие от Джейд, которой требуется бесконечное время в одиночестве, чтобы зарядиться энергией, которой ничего не доставляет такого удовольствия, как день, проведенный наедине с собой, – мне нужны люди. Я люблю быть с людьми. Оглядываясь назад, я думаю, что из-за смертей, с которыми мне рано пришлось столкнуться, в моем сознании укоренилась мысль, что раз те, кого я любила, умерли, не стоит трудиться и сближаться с кем-либо. Но оказалось, что ради этих девочек стоило приложить усилия.

– Помните, как мы нашли чем нам заняться? – говорю я, и все приятные воспоминания о том семестре теплом разливаются у меня в животе. – Мы просто просмотрели список рекомендаций от девушек, которые учились там годом ранее, и слепо последовали им.

– Ты заставила нас остановиться в Латинском квартале в Париже! – замечает Джейд.

– Это была не я, – возражаю я.

– И не я! – восклицает Викс.

– Ну, это absolument[33] была не я. – Арабель хихикает.

– Конечно не ты, – соглашается Викс. – В следующий раз мы поехали в Париж с тобой, и ты вправила нам мозги.

– Да, но до Бель у нас были неприятности. – Джейд смеется. – Помните тот бар, в который мы ходили только потому, что там снимали реалити-шоу «Реальный мир – Париж»?

– Он назывался Long Hop! – восклицает Викс.

– О боже! – Я смеюсь и делаю еще один глоток вина. У меня начинает кружиться голова. Хорошо. Я пью больше. Я знаю, что это не по-французски. Французы не перебарщивают с алкоголем. Смотрю, как Арабель небрежно потягивает свой напиток. Она выпьет бокал, может быть, два. Не больше. Но мы, американцы, пьем до потери пульса, после чего, к счастью, ненадолго выпадаем из реальности.

Я наблюдаю, как бабушка ест свой bouillabaisse. Она помешивает его, затем подносит ложку ко рту и, не проглотив ее содержимое, опускает ее обратно в суп.

Странно. Даже слегка опьянев, я понимаю, что это ненормально.

– Мы ходили в Мулен Руж, помните? – продолжает Викс. – А еще мы думали, что Елисейские поля – это верх крутости.

Арабель хмурится.

– Это эквивалент Таймс-сквер.

– Мы были такие растерянные без тебя, – замечает Викс. – Приехав в Париж с тобой, мы круто провели время. Ты водила нас в музей Оранжери, где от пола до потолка висели картины Моне. Скульптуры Родена! А квартал Марэ!

– Марэ сейчас более коммерческий район, – объясняет Арабель. – Сейчас популярны девятый, одиннадцатый и второй округ. Но двадцать лет назад я бы вас туда не повела.

– И Сен-Жермен, да? – Я думаю о своей предстоящей поездке в Париж с Оливером и детьми. О том, какие места нам стоит посетить. Хотя трудно, почти невозможно представить свою жизнь и беззаботное времяпрепровождение в Париже с моей семьей по окончании этой недели.

Арабель пожимает плечами. Она сняла фартук, обнажив темно-серый кашемировый свитер на молнии, свободно заправленный в широкие брюки с серебристыми блестками.

– Американцы обожают Левый берег, но Правый, собравший все популярные кварталы, самый прекрасный район.

Я краснею, но не уверена, то ли из-за вина, то ли из-за того, что я не знаю популярных кварталов столицы. Хотя с чего бы мне их знать? Я не была там много лет.

– Как бы я хотела еще раз съездить в Париж! – мечтательно произносит Grand-mère, и все замолкают.

– Я отвезу тебя, – предлагает Сильви. – Все эти разговоры вызывали у меня непреодолимое желание там побывать.

– Если вы соберетесь поехать вдвоем, я могу вас сопроводить, – с сомнением говорит Арабель, вторя моим мыслям о том, что они не в том возрасте, чтобы путешествовать в одиночку.

– Нет, спасибо, – резко отвечает Grand-mère. – Мы не поедем. Я не поеду.

– Но, Grand-mère, – возражаю я, – если тебе хочется, стоит поехать. Ты можешь присоединиться к нам на следующей неделе. На самом деле, мы были бы рады.

– Non[34], – произносит бабушка, и никто больше не продолжает эту тему.

Вскоре мы уже обсуждаем другие вещи, но у меня звенит в ушах, и я слышу только собственный голос, звучащий в моей голове. Все мои страхи, все обещания, которые я дала. Обещания, которые я не хочу нарушать, потому что они даны самой себе. Все плохо, и мне приходится справляться с этим в одиночку. Grand-mère — единственная, с кем я делилась своими проблемами, по крайней мере, одной из них – финансовой.

Мы теряем деньги.

«The Fertility Warrior» пропадет, если я быстро не найду большую сумму. У меня есть гордость, но я проглотила ее и отправила Grand-mère факс с просьбой о деньгах. И она ответила согласием помочь и отправила десять тысяч евро. В эту сумму были включены деньги на оплату нашей поездки. Это мило, но вместе с тем смешно, что она думает, что такая ничтожная цифра решит проблему. Мне нужно в десять раз больше, чтобы добиться успеха. Однако я не могу снова попросить ее. С одной стороны, она купается в деньгах. Но она сама их в руках не держит. Она едва ли понимает разницу между десятью евро и десятью тысячами. Если бы она знала, что мне нужно больше, она бы дала. Только я не рассказала ей о масштабах своих проблем. Полагаю, мне было стыдно.

Я смотрю, как бабушка болтает ложкой в супе, и понимаю, что не стану просить ее о помощи. Вся моя гордость – гордость, которую я унаследовала от нее. Однажды я попросила денег. Больше не смогу. Хотя она сказала, что хочет поговорить о своем завещании. В короткой строчке, написанной в приглашении. Возможно, это станет для меня выходом. Меня невероятно интересно, почему она это написала.

Позже, после взрывов смеха, вина и navettes, печенья с цветами апельсина по особому рецепту Арабель, Grand-mère откашливается, и за столом воцаряется тишина.

– Завтра, – начинает она, – у Джейд день рождения.

Все взгляды устремляются к Джейд. Уголки ее губ приподнимаются в легком подобии улыбки. Какими бы сложными ни были ее чувства к моей бабушке, я могу сказать, что она удивлена, возможно, довольна тем, что Grand-mère помнит.

– Итак, завтра мы празднуем. Вы, дамы, идете на рынок, а потом на винодельню, верно?

– Да, – кивает Джейд.

– А вечером нечто особенное, – добавляю я. Действительно, нечто особенное.

– Девчонки! – вспыхивает Джейд. – Вы не обязаны… – Но ее глаза блестят, как бы говоря: «Пожалуйста, сделайте это!».

– Сорок! – восклицает Арабель. – Боже, сорок – это так мало по сравнению с сорока двумя. – Она смеется. – О, я так счастлива, что мы все вместе! Мы так оторвемся!

– А потом, после дня рождения Джейд, я расскажу, почему пригласила вас сюда, – произносит Grand-mère.

– Потому что ты их любишь, – подсказывает Сильви. – Потому что мы по ним скучали!

Она обнимает Арабель, и та прижимается к плечу своей бабушки.

Я всегда завидовала их простой, чистой любви. Тому, как они ее демонстрируют, словно она – документ со штампом, выставленный в рамке на всеобщее обозрение, официальный и вечный.

– Не только по этим причинам, – качает головой Grand-mère. – Есть вещи, о которых я должна вам рассказать. То, о чем я долго молчала. Именно поэтому я пригласила вас сюда.

Теперь слышен только стрекот цикад.

– То, что я должна сообщить, некоторым из вас будет больно услышать. – Она поочередно оглядывает сидящих за столом, не избегая прямого зрительного контакта. – Возможно, вы не захотите, чтобы я это говорила. Но я больше не буду молчать, и скоро вы узнаете все.

О чем она говорит? О ком она говорит? О Джейд? О Викс? Обо мне?

Я находилась в мире своих собственных проблем, огромном мире. Однако теперь события приобретают зловещий оттенок, которого я не предвидела. Да, конечно, мне показалось загадочным, что бабушка собрала нас всех двадцать лет спустя. Я удивилась. Но бабушка любит широкие жесты. Она старая и одинокая. Почему бы не пригласить нас всех к себе, чтобы немного развлечься? Но, очевидно, поездка нужна не просто для того, чтобы повеселиться. Или не для того рода веселья, которое мне представлялось.

– Как интригующе. – Арабель нарушает молчание, пока все мы ошеломлены и погружены в свои мысли. На ее лице появляется намек на улыбку, будто бабушка все преувеличивает. Возможно, так оно и есть.

Но я не уверена. Поведение Grand-mère иногда можно назвать эксцентричным, но в нем нет места излишнему драматизму.

– Вещи, о которых ты должна нам рассказать, – повторяет Джейд. – Это что, угроза?

– Никакой угрозы. Нет, всего лишь правда. Во всяком случае, то, что от нее осталось. Вы скоро узнаете. – Бабушка встает. Сильви тоже поднимается, но бабушка жестом отправляет ее обратно на место. – Non. Я вполне могу дойти до своей комнаты самостоятельно, merci.

И затем она направляется в шато, не обернувшись на тех, кого оставила в недоумении. И пока я, оцепеневшая от вина и разочарования, окидываю взглядом сидящих за столом, мне приходит в голову, что, возможно, мы не только сбиты с толку, но и напуганы.

Глава одиннадцатая
Викс

Рот словно набит ватой. Я решаюсь приоткрыть одно веко, и солнце тут же ослепляет меняз. Потом возникает странное чувство в груди, словно по ней бегут волны мурашек. Закрываю глаза и ерзаю в постели, чтобы стряхнуть его, но приставучие муравьи продолжают маршировать по моей грудной клетке. Это называют фантомными ощущениями. Фантом. Точно внутри меня поселилось нечто без моего согласия, от чего я хочу избавиться, но не могу.

Открываю оба глаза, и солнце бьет в них еще сильнее. Я хватаю с пола свой телефон, заряжающийся от розетки, которая скрыта каркасом кровати. Каркас выполнен в испанском стиле, обит гладкой кожей насыщенного коричневого цвета. Постельное белье фиолетово-красное, текстурированное и слегка потускневшее, однако при этом выглядит дорого и ново. В конце концов, это шато Серафины. На всем отпечаток роскоши. Меня поселили в единственную комнату с двумя односпальными кроватями – в остальных имеются двуспальные. Что о многом говорит, не так ли? Я единственная незамужняя дама. Полагаю, что две односпальные кровати – мое будущее навсегда.

Я сползаю по постели, чтобы упереться ногами в изножье. Мой терапевт говорит, что это заземляет – ощущение своих ступней по утрам. Я сосредотачиваю на них все свое внимание, как она советует мне делать постоянно. Чувствую подошвами прохладную кожу. И все же в груди у меня пульсирует – это новая я, восставшая из пепла старой. У меня нет опоры, наоборот, я напоминаю себе выпущенный в небо воздушный шарик, бесцельно парящий до тех пор, пока не ударится о дымоход или спутниковую тарелку.

Я просматриваю электронную почту, сообщения. От Джулиет – ничего.

Затем я делаю то, что кажется ужасным, но неизбежным. Я захожу в Instagram, дабы узнать, подписалась ли Джулиет на кого-нибудь нового, или кто-нибудь новый – на нее. Если да, я зайду на их странички в Instagram, затем найду их на Facebook, затем в Google, после в Twitter, но определенно не в LinkedIn (в случае, если они подписаны на платную функцию, которая показывает, кто просматривал профили). Основываясь на своем расследовании, я определю уровень вероятности того, что она нашла новую соседку.

Но я вижу запрос на подписку, прежде чем успеваю перейти к Джулиет. Он от @imwatchingyou88. Меня сразу поражает угрожающий никнейм. Но, вероятно, это просто дурацкая случайность. Я нажимаю на профиль. В нем нет ни подписчиков, ни описания, ни фотографии, однако он открыт. Всего один снимок в ленте, и когда я осознаю, что на нем изображено, мое сердце подскакивает к горлу.

Это фотография ног, в том числе моих, в грубых черных сандалиях с ремешками, украшенными серебристыми заклепками. Я понимаю, что это снимок наших ног, которые были под столом вчера вечером за ужином. Джейд в новых босоножках It Girl, которые выглядят как эффектные кузины хрустальных туфелек Золушки. Арабель в крутых белых кроссовках. Дарси – в стеганых мюли на каблуке. Серафина – в темно-синих балетках. Сильви – в милых кремовых туфлях-лодочках на низком каблуке.

Подпись гласит: «Ты не сможешь спрятаться».

Я вскакиваю с кровати и, пока бегу в соседнюю комнату к Дарси, чувствую боль, потому что мои восстановленные сиськи подпрыгивают из-за отсутствия лифчика. Ворвавшись к ней, вижу ее с телефоном в руках. Она поднимает взгляд; в нем затаилось нечто первобытное, паническое.

– Ты тоже это видела?

Я киваю. Снова бросаю взгляд на сообщение и чувствую, как волосы на моих руках встают дыбом.

– Что это за хрень?

* * *

Существует негласное обязательство не пугать пожилых дам, поэтому за завтраком @imwatchingyou88 не обсуждается. Вместо этого мы намазываем круассаны маслом, запиваем кофе и неуверенно поем Джейд «Happy birthday». Затем появляется Арабель с влажными волосами, свежая после утренней пробежки. Насколько я ее знаю, она стремительно пробежала три мили, дистанцию, которую она обозначает небрежным движением руки, как rien. Пустяк. Она отхлебывает кофе и отламывает кусочек круассана, но по ее короткому кивку я понимаю, что она тоже видела фото. Тем не менее мы едим и болтаем, может быть, слишком много, хотя все это время напряженно ожидаем, когда Раф отвезет нас в город на рынок и мы сможем поговорить о том, что, черт возьми, на самом деле происходит.

Тем не менее, во время пения еще одного припева «Happy birthday» я пытаюсь осмыслить происходящее. Это должен быть кто-то из нас – тот, кто сделал это фото, кто создал этот аккаунт. Почему? Кто? И за кем он следит?

Десять минут спустя мы сидим в машине, попрощавшись с пожилыми дамами и получив от Сильви бумажный пакет с выпечкой. Дарси снова впереди. Когда двери со щелчком закрываются и Раф заводит двигатель, мы все одновременно начинаем разговаривать.

– Кто завел этот ужасный аккаунт? – спрашивает Дарси. – Девочки? Я серьезно напугана. Может, кто-то признается прямо сейчас, пожалуйста?

– Я этого не делала! – выпаливаю я. – Но, похоже…

– Ну, я надеюсь, ты не думаешь, что это могла быть я, – перебивает Арабель.

– Я не заводила странный анонимный аккаунт в Instagram! – возмущенно отчеканивает Джейд. – У меня день рождения, думаете, я стала бы вести себя как дура? – Ее выразительные скулы становятся еще более точеными, когда она сердится. – Это очень странно, – добавляет она. – Очень… страшно.

– Это страшно, – соглашаюсь я. – Могла это быть Сильви? Вернее, я имею в виду… Или Серафина?

Дарси смеется, немного нервно:

– Нет, я не думаю, что моя девяностолетняя бабушка разбирается в Instagram.

– Моя тоже, – замечает Арабель.

– Возможно, это был кто-то из обслуживающего персонала, – предполагаю я, и мне становится немного легче дышать от этой мысли. – Там был шеф-повар, который помогал Арабель, и официанты. Любой из них мог сделать это фото.

– Но почему? – недоумевает Джейд. – Зачем кому-то это делать?

– Я хорошо знаю шеф-повара, – с сомнением произносит Арабель. – Она профессионал. Не могу представить, чтобы она совершила нечто подобное. И официанты тоже местные. Я знакома с обоими. Хотя… все возможно.

– Но зачем кому-то из нас это делать? – спрашиваю я.

– О чем вы говорите? – наконец не выдерживает Раф, и мы все наперебой принимаемся объяснять.

Пока он переваривает услышанное, я задаюсь вопросом, мог ли он это сделать. Но как я себе это представляю? Он что, выполз по-пластунски из своего домика, чтобы заглянуть нам под юбки? Это вообще реально? И зачем?

– Выглядит так, будто вас разыгрывают, – наконец произносит он, качая головой. – Довольно дрянное название они выбрали.

– Ага. – Джейд хмурится. – Может, мы все покажем свои аккаунты в Instagram и позволим друг другу покопаться и доказать, что мы ни при чем? Хотя по всему выходит, что это кто-то из нас.

– Согласна, – кивает Дарси.

– Я тоже, – произношу я в унисон с Арабель. – Но тебе не кажется, что у того, кто это придумал, хватило бы ума стереть улики?

– И все же мы должны это сделать, – настаивает Дарси. – Просто чтобы успокоиться.

Итак, мы обмениваемся телефонами, не успев ввести коды доступа, но в это время машина останавливается.

– Мы на месте, – объявляет Раф.

Мы все смущенно оглядываемся друг на друга. При ярком свете дня, когда снаружи на знакомом рынке суетятся люди, шок немного проходит.

– Послушайте, девочки, – наконец говорю я, забирая у Дарси свой телефон. – Я не знаю, кто завел аккаунт и зачем, но этому должно быть разумное объяснение. Сегодня у Джейд праздник. Давайте не будем накручивать себя в такой день. Почему бы нам не поиграть в Шерлоков Холмсов позже?

Джейд бросает на меня благодарный взгляд. Я понимаю: не самое подходящее начало для юбилея. На ней цветочная корона, которую Арабель купила у флориста в Ницце, в паре с платьем-миди с прорезями, не обычного для нее черного цвета, а бежевого. Она выглядит сияющей, моя дорогая подруга. Я спонтанно обнимаю ее за плечи.

– Мы все хотим, чтобы у тебя был лучший день рождения!

– Повеселитесь как следует! Вам больше тридцати не дашь, – говорит Раф, когда мы выходим из машины, отчего Джейд сияет еще больше. Он немного лукавит. Потому что… давайте будем честны. Мы все выглядим чуть старше тридцати. Может быть, за исключением Арабель, самой старшей из нас.

– Значит, забудем на сегодня про инста-гада? – спрашивает Арабель.

– Да, только на сегодня, – с надеждой говорю я. Джейд с Дарси молчат.

* * *

– О боже, мы здесь! – радостно восклицаю я, несмотря на тревожное начало этого утра. Я выхожу из машины у средневековых ворот, которые ведут в Сен-Реми.

– Мы здесь! – Арабель пританцовывает, схватив меня за руку, но Джейд и Дарси угрюмы и молчаливы, обе в массивных солнцезащитных очках.

Я улыбаюсь Арабель и кладу голову ей на плечо. Я обожаю ее. Она самая незамороченная из моих подруг, меньше всех жалуется на жизнь. И она самая внимательная, всегда с подарочной корзиной, в которой собирает ассортимент сладостей на любой вкус, таких нужных, когда ты переживаешь что-то серьезное, вроде потери друга или рака груди. В последнее время у меня появилось много подарочных корзин. Но Бель не ограничивается дорогими подарками. Она приехала в город специально, когда мне предстояла серьезная операция, а затем еще раз на презентацию своей книги, так что в последнее время мы виделись часто. В прошлом году вместе останавливались в Hotel du Cap. Тогда-то нас и прозвали «Рианнами». Думаю, что это просто небольшая ревность «Мам». У нас с Арабель нет детей. Она сама сделала такой выбор, я – в силу обстоятельств. Так почему бы не веселиться по-настоящему, пока есть такая возможность?

Дарси проверяет свой телефон.

– Оливер с детьми сейчас тоже бродят по рынку. Дети не спят с двух часов, видимо, из-за смены часовых поясов. – Она снимает солнцезащитные очки и трет глаза. – Они хотят поздороваться.

– Здорово! – восклицаю я, полагая, что именно так нужно отреагировать. Не подумайте ничего плохого, я люблю детей. Но это наша девчачья поездка, в которой я, по идее, не должна была сталкиваться с чужими детьми и размышлять о том, что у меня, возможно, никогда не будет собственных.

– Ура! – искренне радуется Арабель. – Не могу дождаться, когда увижу малышей!

Дарси улыбается:

– Я тоже.

Когда мы проходим мимо церкви Сен-Мартен с ее внушительной колокольней, Джейд останавливается. Люди с рюкзаками и разным говором обходят нас, спускаясь по пешеходным дорожкам, которые сходятся на площади, где вечно собираются разные торговцы.

– Знаете, евреи жили в этом районе по крайней мере с четырнадцатого века, – говорит она.

Это совсем не то, что я ожидала от нее услышать.

– Нет, я этого не знала. – Мне известно, что семья Джейд из Франции, что большинство из них не пережили Холокост. Хотя она никогда об этом не рассказывает.

И по-французски она говорит еще хуже, чем я.

– Да, – продолжает она. – В этом городе евреи жили прямо здесь. Они называли этот район La Juterie. – Она замолкает, оглядывается по сторонам.

Интересно, расскажет ли она еще что-нибудь. Я хотела бы услышать больше, но не стану допытываться, особенно в день ее рождения. Затем Джейд стремительно уходит вперед, так что мне приходится бежать за ней, чтобы не отстать. К тому времени, как я ее догоняю, у нее совсем другое настроение, она с интересом рассматривает желтую керамику ручной работы, выставленную снаружи магазина. Я помню, что желтый и зеленый – основные цвета Прованса.

– Теперь здесь все иначе. – Джейд вертит в руках кувшин. – Разве все не кажется другим?

– Не слишко, – говорит Дарси. – Просто мы изменились.

Я задумываюсь над этим. Так ли мы изменились? Полагаю, и да, и нет. Иногда мне кажется, что без партнера и детей моя жизнь преобразилась не так сильно, как у моих подруг.

– Новая брусчатка, – замечаю я, затем вижу знакомое дерево с зеленой кроной. – Клянусь, я помню этого парня.

Я останавливаюсь, чтобы приложить ладонь к его стволу. Вот оно, то, что вдохновляло меня во Франции в колледже, в том семестре, когда я училась здесь. В тот период я делала наброски и рисовала лучше, чем когда-либо в жизни. Это заставило Серафину настолько поверить в меня, что она попросила меня об одолжении, которое изменило ход моей жизни. Я чувствую покалывание в кончиках пальцев. Если бы только то прошлое вдохновение посетило меня снова.

– Правда? – удивляется Дарси. – Ты помнишь какое-то случайное дерево?

Я пожимаю плечами.

– Привет, дерево. – Я понижаю голос до шепота: – Я люблю тебя. – Бросаю взгляд на Дарси, и по улыбке на ее лице понимаю, что она услышала. – Мне оно действительно нравится! – оправдываюсь я.

– Я ничего не сказала! – Но она смеется.

Я приношу короткие извинения дереву за то, что над моей любовью к нему потешались. Мне просто необходимо общаться с деревьями, которые привлекают мое внимание. Говорить им, что я люблю их, что признательна им. Я часто прижимаю ладонь к стволу или ветке, чтобы передать свои чувства. Я думаю, что деревья, да и вся остальная природа получают гораздо меньше любви, чем заслуживают. Океаны, горы и растения достойны любви больше, чем некоторые люди. И деревья отвечают взаимностью, они действительно отвечают! Проводили же эксперименты с растениями: одни поливали и одновременно говорили добрые слова, другие, наоборот, ругали. Угадайте, какие расцвели, а какие погибли? А еще, во дворе моего дома растет огромный дуб, и, естественно, я каждый день признаюсь ему в любви. И знаете что? Готова поклясться, что за пять лет моего проживания дерево постепенно вытягивалось прямо по направлению к моей квартире. Его ветви почти касаются моих окон.

Традиция выражать свою любовь деревьям зародилась, когда мне было восемь лет и мои родители взяли меня в поход по Катскильским горам. Это был первый и последний раз, когда мы отправились в поход. Мама не переставала жаловаться на комаров, а папа был слишком не в форме и плохо справлялся, поэтому она постоянно раздраженно вздыхала и комментировала его беспомощность. Хотя мне все это казалось шумом на заднем плане. Я была городским ребенком, вырвавшимся на волю в дикую местность. Единственные парки, которые я посещала до этого, были городскими, с усыпанными хвоей скамейками. «Я люблю тебя», – говорила я каждому дереву, мимо которого мы проходили. В конце концов мама потребовала: «Викс, прекрати это!», но я не послушалась. Я не смогла. Может быть, для меня, как для художницы, это естественно. Если вы художник, который не любит живую прируду, вы у меня под подозрением.

Мимо проходит пожилая пара с тявкающей собачкой. Мы ныряем на крошечный brocante[35] с невероятно симпатичными предметами антиквариата, затем покупаем тарт с лаймом и базиликом в той же boulangerie[36], которую мы все с нежностью вспоминаем, несмотря на прошедшие два десятилетия. Тот же мужчина, вероятно, в той же поношенной темно-синей кепке, все еще работает на кассе. Он нас не помнит, хотя мы продолжаем пытаться освежить его память, подбрасывая даты и события в ответ на его короткое «non». Я замечаю, что Джейд, как обычно, отказывается от тарта, хотя смотрит на него, словно голодная собачонка. Ее сила воли в вопросах лишения себя удовольствий – нечто непостижимое для меня.

Затем мы идем мимо винного магазина, где, несмотря на раннее утро, идет бойкая торговля. За ним следует сырная лавка с французскими сырами – мы пробуем каждый вид; и наконец мужчина, продающий оливки из собственного сада, домашний тапенад и оливковое масло. Я знаю, что на обратном пути в моем багаже будет много места, поэтому запасаюсь оливковым маслом. Я не готовлю, но Джулиет умеет. Она всегда на кухне, стряпает фриттату или что-нибудь панирует. Только протянув свою кредитную карточку, я вспоминаю, что больше не могу расчитывать на то, чтобы попробовать стряпню Джулиет.

– Раньше мы ездили сюда на автобусе из Авиньона, – говорит Джейд, наблюдая людской поток из автобуса на площади.

– На пятьдесят четвертом. – Я убираю оливковое масло в сумку.

Я удивлена, что не испытваю то, что ожидала, вернувшись сюда. В прошлый приезд мы были молоды и свободны, весь мир был у наших ног, и нам было дозволено совершать ошибки. Теперь мир кажется мне чужим, и я исчерпала свой лимит ошибок. Обычно я не такая мрачная, особенно в путешествиях и особенно с друзьями. Возможно, проблема в нашем новом зловещем друге из Instagram. И еще в некоторых обстоятельствах. Моя голова кружится от мыслей о Джулиет, моей груди, запланированной встрече с Серафиной. Она отложила ее прошлой ночью, сослалась на сильную усталость. Это меня удивило. Мы условились встретиться сегодня утром, но она вновь все отменила, на этот раз без объяснения причин. Я была в шоке из-за инста-придурка и не придала этому большого значения, но теперь мне любопытно. Даже очень любопытно и немного беспокойно. У меня полный чемодан принадлежностей, и, хотя я примерно представляю, что от меня требуется, мы не говорили с Серафиной о деталях или о том, сколько у меня будет времени. Или почему она просит меня об этом именно сейчас. Честно говоря, я понятия не имею, к чему приведет наша встреча. Все, что я знаю: она «перенесена чернилами», как любит говорить Серафина, на завтрашнее утро.

Сегодня день рождения Джейд, и тема дня – «хмельное веселье». Я обещала Серафине не напиваться в стельку и завтра быть вполне работоспособной. Судя по тому, как она нахмурилась, я не уверена, что правильно было употреблять выражение «в стельку». Тем не менее она заявила, что наша встреча может подождать. И завтра в шесть утра, пока все будут спать, я должна подойти к ее спальне и постучать. Она заверила меня, что я не побеспокою ее. Что к тому времени она уже точно проснется.

На площади мы бродим по продуктовым рядам в поисках овощного киоска, который находился рядом с колбасным, где продавались лучшие помидоры, которые, кто-либо из нас когда-нибудь ел. Мы не обнаруживаем его, поэтому в конце концов подходим к продавцу хлопчатобумажных тканей с набивным провинциальным рисунком – лаванда, лимоны. Все вокруг невероятно дружелюбны.

Мы слоняемся по киоскам, торгующим антиквариатом, произведениями искусства, мебелью. Джейд подумывает о покупке антикварных садовых ножниц для живой изгороди. Мы интересуемся, какие именно изгороди она планирует подстригать, что ее немного огорчает, но она сразу возражает, что они будут хорошо смотреться на каминной полке в ее доме в Хэмптонсе. Антиквариат в сочетании с современностью. Тогда Арабель отвлекает Джейд, предложив взять еще кофе, а мы с Дарси покупаем эти ножницы, чтобы вручить их позже. Если девушка хочет на свое сорокалетие садовые ножницы, подарите ей садовые ножницы. Пока Дарси торгуется с любезным джентльменом в бежевой кепке, упражняясь во французском, я задумываюсь, что ситуация довольно иронична. Двадцать лет – для покупки красивых безделушек, которые ты наденешь один раз. Тридцать – для более красивых и дорогих безделушек. Теперь кажется, что сорок – это время непрактичных безделушек для дома. По крайней мере, именно это я наблюдаю у своих подруг. Я – исключение; я не ношу в качестве украшения настоящий бриллиант, и у меня нет каминной полки, на которую я могла бы положить ножницы для живой изгороди.

– Trente[37]. – Продавец, наконец, вызывает у Дарси улыбку согласия. Я и забыла, как она любит торговаться.

В Камбодже Дарси меня просто убила. Она могла потратить сорок пять минут на поиски водителя тук-тука[38], который брал не два доллара, а один. «Нас пытаются облапошить!» – возмущалась она.

– Я уже очень хочу, чтобы меня облапошили, – помню, угрюмо пробурчала я Джейд и Арабель, пока Дарси искала подходящего водителя и пот пропитывал насквозь мои штаны с рисунком слона.

Дарси расплачивается. Я говорю, что переведу ей свою часть через Venmo[39], и она, пренебрежительно махнув рукой, произносит:

– Конечно, так будет удобнее.

Я слегка озадачена, потому что предложила это просто из вежливости. Обычно мы возвращаем друг другу только серьезные суммы. Сегодня она заплатит пятнадцать долларов, завтра – я, все сходится. Но я достаю свой телефон и делаю пометку в календаре, чтобы не забыть о переводе.

– Мама!

Внезапно появляются Чейз и Мила, за ними Оливер.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

  Я слежу за тобой (англ.).

Вернуться

2

  Спин-класс – вид велотренировок с высокой интенсивностью.

Вернуться

3

  Анисовая настойка.

Вернуться

4

  Бабушка (фр.).

Вернуться

5

  Pillow Talk (с англ. – «интимный разговор») – известный бренд уходовой и декоративной косметики.

Вернуться

6

  Игра слов: Виксен – форма имени одной из героинь, Викс, а также лисица (от англ. vixen).

Вернуться

7

  Нечто среднее между ночной сорочкой и легким летним платьем, вещь, удобная для сна и достаточно нарядная для прогулок.

Вернуться

8

  Популярная фраза из мультфильма «Золушка». Ее говорит фея-крестная во время превращения коня в кучера, пса в лакея и т. д.

Вернуться

9

  У англоязычной молодежи существует негласное правило: первый, кто выкрикнет «шотган», резервирует за собой место рядом с водителем.

Вернуться

10

  Хорошо, хорошо (фр.).

Вернуться

11

  Специалист в области здравоохранения, который оказывает поддержку по всем аспектам здоровья своего пациента.

Вернуться

12

  Воин плодовитости (англ.).

Вернуться

13

  Кофе с молоком (фр.).

Вернуться

14

  Бабуля (фр.).

Вернуться

15

  Пошли (фр.).

Вернуться

16

  Сейчас (фр.).

Вернуться

17

  Французский производитель духовок и кухонных плит, основанный в 1908 году Альбером Дюпюи, парижским травником и парфюмером.

Вернуться

18

  Французский производитель медной посуды с 1830 года.

Вернуться

19

  Тарт Татен (фр. Tarte Tatin) – вид французского яблочного пирога «наизнанку», в котором яблоки поджариваются в масле и сахаре перед выпеканием.

Вернуться

20

  Композитный материал, используемый в изобразительном искусстве, ремеслах и строительстве. Смесь гипса и цемента с акриловой смолой.

Вернуться

21

  Я скучала по тебе, бабушка (фр.).

Вернуться

22

  Да, да, моя дорогая (фр.).

Вернуться

23

  Розовая балерина (англ.).

Вернуться

24

  Перестань (фр.).

Вернуться

25

  Не так ли? (фр.).

Вернуться

26

  Шинуазри (от фр. Chinoiserie – «китайщина») – стилизация предметов под китайскую художественную традицию.

Вернуться

27

  Прости (фр.).

Вернуться

28

  Добрый вечер! (фр.).

Вернуться

29

  Закуски (фр.).

Вернуться

30

  Буйабес (фр.) – блюдо французской кухни, представляющее собой рыбный суп с большим количеством ингредиентов.

Вернуться

31

  Популярное выражение, пришедшее из кулинарной индустрии, символизирует шеф-повара, который целует кончики своих пальцев, демонстрируя удовлетворение приготовленным им блюдом.

Вернуться

32

  Международная издательская компания (с англ. – «одинокая планета»). Основана в 1972 году в Австралии. Является одним из первых официальных издательств, специализировавшихся на выпуске путеводителей для небогатых туристов.

Вернуться

33

  Безусловно (фр.).

Вернуться

34

  Нет (фр.).

Вернуться

35

  Блошиный рынок (фр.).

Вернуться

36

  Пекарня (фр.).

Вернуться

37

  Тридцать (фр.).

Вернуться

38

  Трехколесный общественный туристический транспорт, популярный в Индии.

Вернуться

39

  Американский сервис мобильных платежей, основанный в 2009 году и принадлежащий PayPal с 2013 года.

Вернуться