Наталья Бутырская
Сага о Кае Эрлингссоне

® Наталья Бутырская, 2024

Песнь 1

Пролог

Скири́р – зимний бог, побратим Фо́льси, бог-воин. Вышел к первым богам, сбежавшим из морской пучины, и стал их правителем, защищал их от морских чудовищ.

Атрибуты— шлем, доспех, щит, копьё и молот.

Я вышел вперед, стиснув в руках отцовский походный топор. Настоящий боевой, уже испивший крови людей и знакомый богам по многочисленным дарам, которые мой отец Э́рлинг, ле́ндерман Сто́рбаша, отправил им. Я спиной чувствовал десятки завистливых взглядов других ребят. Еще бы им не завидовать! Чьи жизни они отправили богам в надежде получить их первый дар? Коз, свиней, кроликов… Разве ж это достойные жертвы?

Отец подготовил для меня единственно подходящую жизнь – человеческую. Сначала я, конечно, разозлился, что это был лишь какой-то жалкий раб, да к тому же калека. Его убогая иссохшая рука торчала вбок, словно сломанное куриное крыло, но отец быстро втолковал подзатыльником, что не стоит жадничать.

Раб стоял передо мной на коленях, не имея смелости даже на то, чтобы поднять голову. Правду говорила мать, рабы – это люди, от которых с рождения отвернулись боги, у них неполные души и согнутые спины.

Я замахнулся топором. Позади ахнула какая-то девчонка, Даг крикнул: «Давай, Кай! Убей его!».

Удар!

В последний момент раб захотел посмотреть на своего убийцу, и топор опустился не на шею, а врезался с оглушительным хрустом в затылок. Пахнуло кровью и смрадом. Я с омерзением отшатнулся, но тут же выровнялся и взглянул на отца. Мощный, кривоногий, с рубленой бородой, он выделялся среди серых горожан. И он смотрел на меня с гордостью.

Я ждал, когда же ко мне снизойдет благодать Скири́ра. Отец говорил, что это ощущение ни с чем не спутаешь. «Словно тебе в живот ударил ледяной молот, – сказал он вчера, – но вместо холода и боли ты чувствуешь лишь жар. Маленькое солнце. А потом оно выпускает горячие лучи, что идут по твоим рукам и ногам. В каждый палец. В каждый волосок. И даже уши начинают гореть. И ты становишься сильнее. Намного сильнее!».

Я стоял и ждал, но ничего не происходило. Совсем ничего.

Передо мной лежал человек с расколотой пополам головой, его штаны были мокрыми и воняли дерьмом. Куцая ручонка странно вывернулась, и казалось, что коричневые ссохшиеся пальцы указывают точно на меня.

Отцовский топор выскользнул из руки и глухо ударился о землю. «Не позволяй лезвию моего топора коснуться земли! Для боевого оружия – это позор!»

Я отвернулся, и меня вырвало.

* * *

– Что случилось, Э́рлинг? Почему Кай не получил благодать? Говорила же я тебе, что не стоит покупать для него раба. Пусть бы зарезал козу или, вон, коня, как и все.

– Замолкни, женщина! Коня еще попробуй купи, а этого раба мне за полцены продали, он же совсем негодящий был. В других городах тоже людей как первую жертву берут, не сам же я это придумал.

– Может, Скирир наказал тебя за гордыню?

Отец с силой шарахнул по столу, так что плошки подпрыгнули.

– Да Скирир и есть гордыня. Каждый уважающий себя мужчина должен гордиться собой, своими делами, своим ремеслом, своим сыном! – с каждым словом отец ударял кулаком так, словно хотел разломать толстенные доски.

– Хватит бить стол!

Только мама могла повышать на него голос. И когда она кричала, все в доме переставали дышать.

– Я тебе говорю: дай Каю убить козу. Вдруг это поможет?

Я приподнял голову и мельком взглянул на отца. Он не выглядел взбешенным. Наоборот, он как будто состарился и уменьшился в размерах.

– Давай. Только пусть он это сделает в хлеву.

«Чтобы не опозорить меня во второй раз», – этого отец не сказал, но и так было понятно.

– Кай, вставай, пойдем, – ласково подтолкнула меня мать к выходу. – Возьми нож.

Она подвела меня к козленку, что родился пару недель назад. Смешной. Я видел, как он забавно падал на задние ноги, пока не научился бегать и толкаться безрогой пушистой головенкой.

– Кай, перережь ему горло. Давай, сынок. Смелее, – подбадривала мать, но от этого становилось еще хуже.

Что я ей – какой-то слабак? Трус? Я сегодня убил человека! Просто так. Уж козленка-то я прирезать точно смогу.

Я взял нож, за ухо вздернул голову жертвы и резко полоснул по горлу. Кровь выплеснулась вперед, не коснувшись меня. Я не раз видел, как режут скот, и знал, как нужно встать, чтобы не испачкаться.

Но ни удара молотом, ни летнего солнца в животе не возникло. Я остался таким же слабаком, как и вчера.

Глава 1

Фомри́р – зимний бог-воин, сын Скири́ра и умершей родами великанши. Искренне ненавидит и презирает всех богов, кроме отца, которого стремится впечатлить. В битвах против первородных чудовищ случайно прорубил фьо́рды.

Атрибуты – меч и секира.

Каждое утро я просыпался от запаха маминой стряпни, прибегал за стол, с трудом дожидался, пока отец встанет, плеснет воды в лицо и зачерпнет первую ложку каши, потом со скоростью молодого волка уплетал все, что мне накладывали, и убегал. А что толку торчать в темном доме, когда снаружи столько всего происходило! Можно было помериться силами с друзьями, попинать слабаков типа Ле́йфа или Нэ́нне, сходить в пещеры, наловить рыбы, поставить ловушки на птиц, последить за жрецом Мами́ра, самым странным существом в нашем хера́де.

Но сегодня я не спешил.

Отец и так проснулся не в духе, не шлепнул мать по заднице, не похвалил ее стряпню, а он делал это каждый день. Помню, он шепнул мне как-то, что бабу нужно хвалить, когда она поступает, как должно, иначе баба забудет про свои обязанности и будет творить всякую непотребщину. Сейчас он молча ел похлебку, угрюмо уставившись в стену, а когда я робко сел рядом, то и вовсе швырнул ложку на стол.

– Что? Вместе с благодатью богов ты и храбрость потерял? Что трясешься, как колос на ветру?

– Эрлинг! – повысила голос мать.

– Да́гней! – заорал и отец. – Это твой сын! Почему он не получил благодать?

– Сходи с ним к жрецу, – тут же сбавила тон мама. – Пусть еще раз посмотрит на руны. Может, он что-то неправильно понял? Может, на Кае лежит какое-то проклятье? Ты же знаешь, наш Кай храбрец каких мало.

– Немощных резать – много храбрости не надо, – проворчал ле́ндерман, успокаиваясь.

– Кай, ты иди, погуляй пока. Мы с отцом посоветуемся, что дальше делать.

Погуляй! Пожалуй, впервые это прозвучало, как приговор, но выбора у меня не было.

Неподалеку уже поджидали близнецы, те самые, которым доставалось от меня больше всего. И это немного приободряло. Они всегда были слабаками, даже вдвоем не могли меня побить. Я мог спокойно мутузить одного, пока второй бегал вокруг и пытался оттащить меня в сторону.

– Эй, Кай! – крикнул Ле́нне и тут же обернулся к брату в поисках поддержки.

Я скривился. Даже получив благодать, они оставались трусами. Куда смотрят боги?

– Кай! Видать, Скириру не нужны такие уроды, как ты.

– Ле́нне, ты видел его первую жертву? Даже коза выглядела грознее.

– Не скажи, Нэ́нне, Кая же тот раб испугал аж до блевоты.

Вместо того чтобы отомстить за все синяки и побои, они кидались дурацкими подначками. Я пожал плечами и ринулся вперед. Когда-нибудь это должно случиться, почему бы и не сейчас? Все равно я хотел проверить, насколько эта самая божья благодать может изменить таких слабаков и нытиков, как Ленне и Нэнне.

Как и всегда, я хотел свалить Ленне на землю, но этот неповоротливый тюфяк умудрился вывернуться и даже толкнул меня в спину, от чего я едва не упал.

– Скирир одарил тебя ловкостью? – сплюнув, спросил я. – Как раз по тебе. Сможешь уворачиваться от ударов. Настоящий воин, ха.

– Тогда как тебе понравится мой дар? – сказал Нэнне.

И врезал мне в живот. Я сложился пополам, судорожно сплевывая и пытаясь вдохнуть. Раньше я иногда предлагал близнецам ударить первыми, и они били, но так нерешительно и слабо, что это и ударами-то нельзя было назвать.

– Тебе дали силу? – прохрипел я.

– Ты всегда был таким слабаком или тебя еще и прокляли старушечьей немощью? – рассмеялся Ленне.

– Представляешь, каким дохляком ты был вчера, если я без благодати тебя одной рукой побивал?

И тут они налетели на меня с двух сторон…

Впечатывая мою голову в землю, Нэнне кричал:

– Ну что, а теперь ты угостишь нас яблочками, верно? Только яблочками не простыми, а конскими. Одно принесешь мне, второе – Ленне, а чтобы тебе было не обидно, третье возьмешь себе.

– Нэнне, у него только две руки. В чем он его притащит?

– Хмм, и правда. Пусть в зубах несет.

Эти болваны даже шутку не смогли придумать, стащили мою. Вокруг уже собрались ребята и смотрели, как избивали их вчерашнего предводителя.

– Даг! – выдохнул я, когда меня отпустили. – А ты-то? Я же всегда за тебя вступался.

Он опустил глаза.

– Ты же говорил, что слабаки сами виноваты.

– Это было до благодати! – выкрикнул я. – До благодати у нас у всех было одно и то же. И ты сам выбирал: быть слабым или нет. Разве я виноват, что эти тупые боги отвернулись от меня?

– Значит, виноват, – буркнул он и отвернулся.

– Так что с яблоками? – влез Ленне.

– Иди и сам сожри! Тебе не привыкать, – рявкнул я и тут же свалился от удара по голове.

Первый раз – самый тяжелый? Как бы не так.

Близнецы проверили новые силы на мне и перестали бояться. После этого меня избивали каждый день, как только я выходил из дома. Я не допускал такого, даже когда был сильнее всех, потому что, как и говорил отец, после благодати все меняется. После благодати вокруг тебя не просто обычные люди, а воины. Отец рассказывал, что и в его детстве был сильный мальчишка, который дрался со всеми и побеждал всех, но после первой жертвы это прекратилось. Он начал уважать своих соперников, подружился с ними, возглавил их в набеге, а потом стал лендерманом.

Я думал, что буду как отец: самым сильным в хера́де. Соберу свой отряд и поплыву на запад, сражусь с морскими чудовищами, получу много божественной благодати и стану легендарным воином.

А сейчас я хуже бабы, ведь даже женщины приносят первые жертвы. Если я не стал воином, значит, я даже не карл, я как тот изувеченный раб. Жалкий трэль. Кто будет защищать трэля?

Отец и мать видели, что со мной происходило, но не вмешивались. Раньше к лендерману приходили жаловаться родители тех же близнецов, но он только смеялся:

– Мужчина защищает себя сам, а не прикрывается материной юбкой.

Он видел, как меня били и валяли в грязи, но взрослые не лезут в детские игры. Раньше не лезли, и я считал это правильным. Сейчас я уже так не думал.

Но хуже всего было то, что я ничего не мог сделать. Изо дня в день я не уклонялся от драк и честно сражался, но это выглядело, будто щенок отмахивался от матерой псины. Перворунные смеялись над моими потугами и продолжали избивать меня.

А дома… дома было не лучше. Мать каждый день забирала окровавленную пыльную одежду, со слезами передавала рабыне в стирку и без конца спрашивала отца, не может ли тот что-нибудь сделать. Ему тоже приходилось нелегко. Над ним смеялись на совете, спрашивали, не в наказание ли за какие-то проступки самого Эрлинга боги не дали его сыну благодать. Он возвращался домой взъерошенный, взбешенный, а тут его встречали расстроенная жена и избитый сын. Он злился и кричал на меня, за то что я не мог защитить себя. Не мог вести себя как обычный мальчишка.

Иногда я оставался дома, чтобы зажили раны и сошли синяки. Во время очередных побоев мне сломали палец на левой руке, и я просидел дома неделю. Не высовывал носа со двора, как последняя рабыня, и слушал крики ребят с улицы. Даже Даг, лучший друг, тот, которому я собирался доверить спину, был с остальными и вел себя, как они. Предатель. Подлец. Трус. Почему ему боги даровали свою благодать, а мне нет? Чем я хуже?

Я всегда считал себя лучше других. Избранным богами. Отмеченным молотом Скири́ра. И жрец Мами́ра сказал то же самое. Мама часто говорила, что я родился в грозовую ночь, и мой первый крик совпал с ударом грома. В ту ночь молния ударила прямо в толстенный ясень, стоящий возле нашего дома. Он обгорел немного, но не погиб, и уже на следующий год зеленел, как и прежде, только часть его навсегда осталась опаленной.

Жрец тогда сказал, что в меня тоже попадет небесная молния, но если я буду стойким, то выдержу это испытание и стану еще сильнее. Вот только как можно стать сильнее, если нет благодати?

Если я не мог защитить себя кулаками и зубами, значит, буду защищаться при помощи оружия. Я больше не хотел проигрывать. Только не близнецам. Не Дагу. Не мерзким подхалимам, которые раньше мечтали подружиться со мной, а сейчас плевали в лицо.

По утрам обычно было тихо: тех, кто получил первую руну, учили оружному бою былые воины. До благодати мы бы того не сдюжили, ведь они не привыкли сдерживать руку. Так что я спокойно выскользнул из дома, прихватив отцовский нож.

За убийство своего прогоняли через строй с палками, порой после такого не выживали, но я не возражал. Лучше сдохнуть, чем жить вот так, слабаком.

Я ушел подальше за пределы города и стал ждать близнецов на своем излюбленном месте, на поляне возле ручья. Там мы с Дагом построили хижину и часто представляли, что возвращаемся домой после походов уже сторхельтами, придумывали и пересказывали друг другу приключения, которые прошли, врагов, которых убили, женщин, которых захватили, и богатства, которые привезли в родной хера́д. Сочиняли вместе смешные песни, восхвалявшие нас, но Сва́льди, видать, не проводил лирой над нашими головами, и чаще всего мы смеялись над нескладными строками. Я был всегда Кай Гром, а друг звал себя Дагом Кровавым. Дурацкое прозвище. Я смеялся над ним и говорил, что он кровавый, так как его постоянно ранят, и кровь течет по его телу. А Даг шутил, что я Гром, потому что пержу так громко, что земля сотрясается.

Когда солнце поднялось высоко, я поджег хижину. Они должны знать, где искать.

Их учили обращаться с оружием, поэтому мне не следовало кидаться на них с криками «Убью!» и ножом напоказ. Если в мирное время кто-то обращал оружие против своего, то и на него можно было напасть с тем же оружием. То есть если я промахнусь, то Ленне или Нэнне смогут воткнуть мой же нож мне в живот. И я был не против, но с одним условием: сначала я пырну одного из них. Почему-то я думал лишь о том, чтобы убить кого-то из близнецов. Даже Даг был не столь важен. Одним ударом я мог сделать больно сразу двоим. Ленне и Нэнне были очень дружны и радели друг за друга больше, чем за самих себя.

Я дам им приблизиться, дам свалить на землю, а когда один из них сядет сверху и начнет бить меня моей же рукой, тогда-то я и воткну нож прямо в живот. Непременно в живот. Выпущу ему кишки. Посмотрим тогда, кто из нас слабак. Посмотрим, кто нытик. Посмотрим, настолько ли крута благодать их бога, чтобы излечить такую рану.

А потом, если успею, то прирежу и второго. А Даг… Пусть он живет. Все равно сдохнет в первом же бою. Подлецы всегда помирают первыми. Так говорил отец.

Они пришли. Всей кучей. Все те, кто был на первой жертве. И близнецы, и Даг, и остальные.

– Что, Кай, не хватает сил, чтобы драться как мужчина? Теперь ты сжигаешь всякие халупы? – насмешливо спросил Ленне.

– На тебя сил точно хватит, – ответил я.

– Как ты говоришь, он себя называл? Громовым пердуном?

Ленне обернулся к Дагу, тот побледнел и кивнул. Предатель! Я чуть не передумал насчет того, кого надо убить, но все же заставил себя смотреть на Ленне и думать о нем. Нет. Лучше убить Нэнне. Ленне слишком шустрый, вдруг он сумеет увернуться?

– Что поделать, настоящий мужчина даже пердит громко. А как пердишь ты, Нэнне? Наверное, вот так? – и я изобразил тоненький свист.

От неожиданности ребята даже рассмеялись.

– Тебе мало сломанного пальца? Может, тебе руку сломать? – разозлился Нэнне. – Будешь как тот раб с вывернутой рукой. Ты и так не лучше раба, только пока почему-то тебя еще зовут по имени. Но мы это быстро исправим. А потом твоего папашу сместят. Мамка у тебя еще ничего, красивая. Попрошу отца, чтобы он выкупил ее и трахнул. Как последнюю шлюху. На улице. В грязи.

– Ага, на твою-то мать никто уже не зарится. После твоей тупой башки там уже не узенький фьорд, а целая пристань. Сотня кораблей войти может одновременно.

Теперь уже никто не смеялся. Оскорбление матери просто так не прощается. Этот идиот дал мне полное право убить его. Даже жаль, что я не смогу объяснить, почему захватил с собой отцовский нож еще до оскорбления.

Нэнне взревел и кинулся на меня, швырнул на землю. Я приложился головой так, что не сразу понял, что меня уже колотят. Нож прижало спиной. Я извернулся так, чтобы ухватить его, вытащил и только хотел воткнуть в Нэнне, как раздался отцовский голос:

– Хватит! Пошел прочь!

И Нэнне отлетел в сторону, едва-едва разминувшись с горящей хижиной. Отец схватил меня за шиворот и вскинул на ноги.

– Отдай, – еле слышно сказал он. Я тут же передал нож. – Пошли прочь отсюда. Все!

Всех тут же как водой смыло. Ленне помог подняться брату и потащил его в город.

– Тебя что, Фомри́р поцеловал? Как ты додумался поднять нож на своего?

– Он оскорбил мою мать!

– А, так это не Фомрир, а Мами́р! Иначе как бы ты заранее узнал, что он собирается оскорбить твою мать?

– Я так больше не могу! Лучше сдохнуть от сотни палок, – заорал я. – Лучше пусть меня скормят морским чудовищам, чем терпеть все это. Почему Скирир не взглянул на меня? Я так и не получил этой хваленой благодати! Я не хочу быть трэлем. Лучше уж умереть, но умереть свободным. Пока у меня еще есть силы сопротивляться!

Отец стоял, красный от гнева. Он схватил меня за грудки, и я подумал, что сейчас получу за такие слова. Но он крепко-крепко обнял меня.

– Прости, сын.

Глава 2

Мами́р – зимний бог знаний, рун и судьбы. Обменял девять фаланг пальцев правой руки на горшок крови морского змея У́рга и огненного великана А́мту. Смешав их кровь, породил первых людей.

Атрибуты – руны судьбы и дорожный посох.

Ближе к ночи отец повел меня в горы. Где-то там находилось жилье жреца Мами́ра по имени Эмануэ́ль. Мы с Дагом часто пробирались туда и искали его пещеру, но так и не смогли найти. В лучшем случае мы замечали самого Эмануэля, тощего и костлявого мужчину, похожего на высушенную рыбу. Я не знал, все ли жрецы Мамира были такими или только нашему хера́ду так повезло, но наш жрец был самым странным человеком из всех, кого я знал.

Пару раз мы видели, как он стоял голым на камне, раскинув руки, словно хотел обнять небо. На левой руке у него не хватало двух или трех фаланг. Отец говорил, что жрецы Мамира часто отрубают себе пальцы в знак близости к богу. Чем больше не хватает, тем лучше он толкует руны и видит будущее. А еще Мамировы жрецы сочиняют песни и сказания, поэтому любят слушать истории о славных походах и интересных событиях.

По словам отца, раньше в нашем хераде жрецы долго не задерживались, так как у нас здесь тихо. Наши воины редко устраивали собственные вылазки, чаще откликались на чей-то зов и шли обычными хи́рдманами на корабли. Отец перестал ватажничать после моего рождения, остепенился и осел на земле. Он был сильнее всех в Сто́рбаше, уже на седьмой руне. Поэтому, что бы там не говорил Нэнне, никто не сможет кинуть вызов моему отцу. Его топор прорубит любую кольчугу и расколет любой щит. В общем, жрецам Мамира было скучно у нас, и они быстро уходили.

Но Эмануэль остался. Вот уже пять или шесть лет он жил в горах, приходил гадать на рождение ребенка и рассказывал о его судьбе. Порой он спускался в херад и говорил о богах, об их появлении и сражениях. Больше всего мне нравилось слушать про приключения Фомри́ра. Да, Скирир главнее, круче, всех защищает и всем помогает, но он слишком скучен и правилен.

А вот Фомрир вечно влезал в какие-нибудь передряги, и чаще всего из-за собственного языка. Помню, как я хохотал до слез над историей о подарках Фомрира. Хрипловатый голос Эмануэля под треск костра завораживал, и передо мной вырисовывались настоящие видения:

«Однажды, когда мир был молод, а люди только начинали смотреть в небо, Фомрир ворвался в зал богов и возвестил:

– Возрадуйтесь, боги, я убил змея Тоу́рга и принёс вам подарки.

Удивились боги, ибо никогда не был воинственный Фомрир столь учтив.

Фомрир с мешком подошёл к Скириру и, достав оттуда ужасную голову Тоурга, вручил её отцу, преклонив колени:

– Достойный трофей достойному богу!

Шагнул Фомрир к На́рлу-корабелу и дал ему в руки крылья великого змея со словами:

– Всяко лучше твоих утлых корыт.

С поклоном вручил О́рсе яйца змея и промолвил:

– Должны же в вашей паре они быть хоть у кого-то.

Фо́льси, мужу Орсы, вручил он мужской признак змея и громогласно сообщил:

– С этим твои дети явно получше будут сделаны.

Ко́рлеху, богу-кузнецу, отдал гузно с лапами с едкими словами:

– Меч и секира, что ты дал, сломались о кожу змея. Видимо, руки у тебя из того же места, что и его ноги.

Долго ещё ходил Фомрир по залу, вручая подарки с обидными словами, пока не подошёл к юному Сва́льди, сыну Фо́льси, и, крякнув от натуги, вывалил на него кишки змея.

Вспыхнул Сва́льди, вскочил с места, наступил на кишки, случайно дёрнул рукой и замер. Он услышал басовитый гул струны, что создал случайно, и задумался, забыв об обиде. Так и была создана первая лира».

Отец взбирался на гору легко, перепрыгивая массивные камни, а мне приходилось перелезать через них, и через какое-то время я запыхался.

– Это потому, что ты на седьмой руне? – с трудом догнав отца, спросил я. – Поэтому ты такой быстрый? А когда переходишь с руны на руну, сразу чувствуешь изменения? Или они через какое-то время появляются?

– Уже на первой руне ты устаешь гораздо меньше, – ответил он и посмотрел наверх. Впереди был крутой подъем с едва различимой тропинкой, усеянной мелкими камнями.

– А почему Эмануэль поселился так высоко?

– Чтобы люди не приходили ко мне по пустякам, – раздался знакомый голос. Жрец Мамира, к счастью, одетый, сидел на корточках на боковом уступе и разглядывал нас. – Чтобы они смотрели на гору и думали, стоит ли их беда того, чтобы ради нее ломать шею.

– Но рунные легко могут подняться на любую гору.

– Так меня еще нужно найти.

– Мы тебя и вовсе не искали.

– Значит, ваша беда стоит того, чтобы сломать шею.

Отец кивнул жрецу:

– Приветствую тебя, Эмануэль. Ты ведь уже слышал о несчастье, случившемся с моим сыном?

– Несчастье?

Жрец спрыгнул с уступа и оказался рядом с нами, тощий, длинный. Его ступни были босы, и я невольно поморщился, представив, каково́ ходить по этим камням без крепких башмаков.

– Да. Мой сын, как и положено, принес первую жертву, да не какую-нибудь, а раба, но не получил благодати. Ты можешь сказать, почему? От него отвернулись боги? На нем чье-то проклятье? Может, это наказание за мое прошлое?

Эмануэль подошел ко мне, схватил за подбородок, повертел мою голову в разные стороны и сказал:

– Не вижу никакого проклятья. Он не слепой, не глухой, не немой. Руки-ноги целы.

– Не шути со мной, жрец, – как обычно, мгновенно разъярился отец. – Почему у него нет благодати?

– А что сказали боги при его рождении?

– Он родился ночью. Была сильная гроза. В ясень, что стоит возле нашего дома, ударила молния, но не сожгла его. Прошлый жрец сказал, что это хороший знак, что сам Скирир ударил своим молотом, дабы отметить моего сына среди прочих.

– Почему ты думаешь, что я скажу что-то иное? Я служу тому же Мамиру, а у него лишь один рот.

– Слушай, жрец, – отец не выдержал и схватил Эмануэля за грудки. – Мне до задницы, сколько ртов у твоего бога. Скажи, почему мой сын не получил благодати?

– Хорошо-хорошо, – пошел на попятный жрец. – Давай, я раскину руны и посмотрю, что они скажут.

– Сразу бы так, – проворчал отец и отпустил его.

Уселся на ближайший валун, ссутулился, точно старик. Я вновь почувствовал вину перед ним, ведь именно из-за меня он так переживал.

Эмануэль снял с пояса кожаный кошель, потряс им и сказал:

– Руны – это язык богов. У каждой руны – множество толкований, и не всегда простой смертный может прочесть их правильно. Мои руны вырезаны из костей морских и земных чудовищ, каждая – из своего зверя. Опусти руку в кошель и подожди. Ты должен вытащить самую теплую костяшку и самую холодную. Пощупай все, не спеши.

Я кивнул и запустил ладонь в мешочек. Внутри он оказался больше, чем снаружи. Я думал, что сразу наткнусь на множество костяшек, но не нащупал и одной. Я поводил пальцами и коснулся чего-то. Ровный, гладкий, округлый предмет. Он не показался мне ни теплым, ни холодным, поэтому я оттолкнул его. Потом дотронулся до второй костяшки, она казалась более прохладной, чем первая, и более грубой. Третья, четвертая, пятая… шестая чуть не спалила кожу, я схватил ее и резко вытащил наружу.

– Жжет, – процедил я сквозь зубы, чтобы не заорать от боли.

– Клади вот сюда, – скомандовал жрец и указал на плоский валун возле нас.

Я с облегчением бросил костяшку туда и полез за второй. Через какое-то время я вынул руну, что обжигала холодом, и положил рядом с первой.

– Интересный набор. Руна силы и перевернутая руна жизни, то бишь смерть.

– И как это понимать? – спросил отец.

– Сила обжигала, а смерть холодила, – задумчиво протянул жрец. Его длинная коса, заплетенная на макушке, съехала вперед, скрыв от меня лицо Эмануэля. – Хороший набор. Сложный.

– Жрец… – угрожающе прорычал отец.

– Мамир дает ответ, но не объясняет его. Могу сказать лишь то, что на твоем сыне нет проклятий. Иногда боги выделяют своих любимцев и щедро одаряют их, но человеческий разум скуден и порой воспринимает божие дары, как несчастья. Вспомни историю про дары Фомрира. Сва́льди мог оскорбиться и выкинуть его дар, но нашел ему достойное применение.

– И какой бог отметил моего сына?

– Фомрир. Но ты и сам знал это, – Эмануэль положил костяшки обратно в кошель и устало опустился на землю, подогнув длинные ноги.

– Что мне делать, жрец? Я не понимаю смысл дара Фомрира. Мой сын без благодати не выживет в этом хераде, и я не могу защитить его.

– Справлюсь, – угрюмо сказал я.

Если меня на самом деле отметил Фомрир, то, зная, как он умеет шутить, я мог предположить любой исход. Некоторые древние герои получали благодать лишь при выполнении какого-то условия. Кто-то должен был убить женщину, кто-то – переспать с ней, а один из героев должен был потерять глаз. Кажется, он сам его себе и выколол, когда попал в плен. Выбор у него был невелик: либо стать рабом и умереть под детским топором, наделив убийцу благодатью, либо последовать пророчеству жреца. Он выбрал пожертвовать частью своего тела. Я бы выбрал то же самое. Всё лучше, чем быть слабее женщины и терпеть насмешки всю жизнь.

– Знаешь, что меня всегда восхищало в людях, лендерман? – жрец оскалил зубы. – Они задают вопрос и сами отвечают на него. Ты сказал, что твой сын не выживет в этом хераде. Значит, ты уже знаешь, что нужно делать.

Отец ухмыльнулся краешком рта, хлопнул Эмануэля по спине и знаком приказал мне следовать за ним.

– Жена! – взревел он, едва войдя в дом. – Собери одежду и еду!

Мать подошла, вытирая перепачканные мукой руки.

– Что? Куда?

– Я отвезу Кая в дальнюю деревню, к твоему дяде.

– В Ра́странд? Но зачем? Что он там будет делать?

– Рыбу ловить. Расти. Жить!

– Что сказал жрец?

– Его отметил Фомрир, и нужно переждать, пока мы не поймем, что сделать, чтобы Кай получил свою благодать. Собирай вещи!

Мама метнулась к сундукам и начала перебирать пожитки. Отец же отвел меня в закуток, где хранил оружие и броню.

– Я хотел подарить его после жертвы, на первую руну. Но пусть хоть сейчас попадет в твои руки.

Я непонимающе посмотрел на отца, а он снял со стены небольшой боевой топорик и протянул мне.

– Держи, сын. Твое первое оружие. И пусть оно поможет тебе получить то, что ты пожелаешь.

Глава 3

Нарл – зимний бог-мореход, первый корабел, покровительствует морякам. Третий по силе боец среди богов, защитник мореплавателей от морских чудовищ

Атрибуты – золотой корабль и бронзовый гарпун.

Ра́странд разочаровывал с первого же взгляда. Жалкая деревушка внутри укромной бухточки из пары десятков лачуг, развешанные на ветру сети, стойкий запах рыбы. Навстречу нашему кораблю вышло всего три человека: старик с длинными развевающимися волосами и старуха, ведущая за руку ребенка.

Отец подождал, пока ка́рви не уткнулся в песок, спрыгнул в воду и, широко разведя руками, громко воскликнул:

– Хэй, О́ве!

– Эрлинг! – из самой большой халупы вышел старый, но довольно крепкий мужчина. Он держал такой же потрепанный топор, как и он сам. – Давненько тебя не было в наших краях. Зачем пожаловал?

– Навестить тебя, старого бирюка. Привез кое-кого в гости.

Лицо Ове странно искривилось, и я не сразу понял, что он так улыбнулся.

– Неужто моя Да́гней решила проведать дядю?

– Нет. Это твой внучатый племянник Кай.

Я спрыгнул вслед за отцом и, придерживая топор, подошел к нему.

– Кай? Что ж, рад познакомиться, Кай. А ты не сильно-то и торопился, Эрлинг. Всего-то тринадцать лет прошло с его рождения.

Ове протянул руку, и я крепко обхватил его запястье. Старик нахмурился и сжал в ответ мою руку так, что я еле сдержал крик.

– Он что, еще не принес свою первую жертву?

– Об этом я хочу с тобой поговорить отдельно. Кай, ступай пока, осмотрись.

Пока люди отца снимали с корабля мои пожитки и подарки для деревни, я быстро обошел все поселение. Лодок на берегу было немного, часть из них болталась на выходе из бухты. Позади домов виднелась узенькая тропинка, которая вела вверх по каменистому склону, так что я решил пробежаться и взглянуть на окрестности.

С высоты отцовский корабль выглядел крошечным, словно детская игрушка с квадратным куском цветной ткани, серое хмурое небо сливалось с таким же серым и хмурым морем. А с другой стороны было серое каменное плато, на котором росли жалкие желтовато-зеленые клочки травы. Поодаль я заметил несколько коз, их пасла девчонка лет шести.

И как в подобном месте я смогу выполнить условие Фомрира и заполучить столь желанную благодать? Если, конечно, этот шутник не загадал смертельную скуку на протяжении всей жизни.

– Кай! – Эхо подхватило отцовский зов, и я слетел по тропинке вниз. – Кай, поживешь какое-то время с дядей О́ве, научишься плести сети, ловить рыбу.

Как проклятый трэль! Это всё, на что я способен в твоих глазах, отец?

– Может быть, Ове расскажет тебе, как строить лодки. Быть корабелом – почетное занятие.

Вот только Нарл-корабел не очень-то и дружит с Фомриром. Впрочем, с кем вообще дружит этот зимний бог-воин?

Ове смотрел на меня, словно на вошь, ползущую по волосам на руке.

– Ну, прощай, сын! Я приплыву за тобой.

Отец похлопал меня по плечу, растрепал волосы и, не оглядываясь, ушел к кораблю. Он забыл сказать, когда именно вернется.

Дядя не стал дожидаться его отплытия, ткнул меня в спину и бросил лишь:

– Идем.

Он завел меня в одну из халуп, внутри была всего одна комната, тесная, как стойло отцовского коня.

– Здесь ты будешь спать, – и он указал на ворох тряпок в углу. – Здесь есть, – и ткнул на закопченный угол стола. – Топор свой сними и положи в сундук.

– Это мое оружие.

– Безрунным оружие не положено.

– Это не тебе решать.

Ове шагнул ко мне и с размаху влепил пощечину:

– Это моя деревня. Мой дом. Мои правила. Безрунные оружие не носят.

Вытащил мой топор, швырнул его в сундук и захлопнул крышку. Я чувствовал, что Ове и сам был не особо сильным воином, явно слабее отца. Вторая или третья руна, не больше, но для меня и одной руны многовато.

Я не знал, как бы отнесся ко мне дядя Ове, если бы я получил благодать, но сын его любимой Да́гней, не достигший даже первой руны, ему явно не был по нраву. Он со мной даже не разговаривал, лишь бросал одно-два слова, и если я не сразу понимал, что он хотел, то получал подзатыльник. Утро начиналось с «Встал». Затем он швырял котелок с остатками пригоревшей каши, который я потом должен был отдраить. Даже мать не занималась такой работой, для этого у нас были рабы. Потом я шел к берегу, помогал собрать сети и уложить их в лодку. Затем у меня было полдня свободно. Обычно я вытаскивал топорик, уходил наверх и размахивал им, представляя, как рублю врагов. Сначала у них были лица Ленне и Нэнне, но постепенно они все больше походили на Ове. Потом я спер жердь из тех, на которых сушились сети, вытесал из нее подобие копья и учился работать с ним, тыкая в травяное чучело. Иногда я разговаривал с девчонкой, пасущей коз, но она была слишком маленькой и глупой и вечно улыбалась.

Когда Ове возвращался, я тащил тяжеленные вымокшие сети и развешивал их. Если в них была дыра, то я должен был их починить. От грубых веревок и соленой воды руки покрывались ссадинами, которые потом долго-долго ныли. Я возненавидел рыбалку, рыболовов и всю деревню одновременно.

Чистить рыбу, сушить рыбу, потрошить рыбу, солить рыбу, жрать рыбу, дышать рыбой, складывать рыбу, кормить скотину рыбой. И так каждый день. Каждый день!

А по вечерам Ове пил странно воняющую брагу и говорил о том, какой придурок мой отец. Что малышка Дагней заслуживала другого мужа и что только от гнилого семени Эрлинга мог родиться такой урод, как я. Хотя я не понимал, на что жаловался этот старик. Отец был воином седьмой руны, могучим и суровым. Его не обошла вниманием удача, ведь он вернулся из походов с прибылью и даже получил целый херад в управление. Мать жила в хорошем теплом доме, ее руки были мягкими и нежными, так как всю грубую работу выполняли трэли. Но стоило мне только открыть рот, как я тут же получал затрещину.

– Безрунные должны молчать, когда говорит настоящий воин!

Воин он, как же. Убил за всю жизнь пару коз да какого-нибудь раба, чтобы получить вторую руну. Я тоже забрал человеческую жизнь. Только мне повезло не так, как Ове. Хотя я бы не назвал его жизнь везением. Я прожил в Ра́странде всего неделю, а он – много лет. И у меня еще оставалась надежда выбраться отсюда, а у него – нет.

Спустя две седмицы я, лежа на полу и слушая попискивание мышей, вдруг понял, что за целый день не сказал ни слова. Впервые не ходил наверх и не упражнялся с топором. Более того, я не мог сказать, на что потратил весь день. Наверное, снова возился с сетями, но это занятие стало настолько привычным, что я даже не обратил на него внимания. Я как будто растворился в провонявшей рыбьими потрохами деревне с рыбобрюхими жителями, у которых вместо мозгов моло́ки селедки, а вместо крови течет морская вода.

Может быть, такие мысли возникли и у дяди, поэтому на следующее утро Ове швырнул в меня какой-то железкой, едва не задев ухо.

– Сегодня в море не пойду. После полудня будем колоть свинью. Почисти пока свинокол.

Я взял железку. Видимо, ее не чистили со времен выхода Хуно́ра на сушу. Я швырнул свинокол на стол. Потом почищу. После обеда.

* * *

Бухта, где находился Растранд, была небольшой, с изрезанными неровными краями. Видать, Фомрир, когда вырезал местный берег, был изрядно пьян. Потому корабль заметили не сразу, к тому же все местные рыбаки сегодня остались на суше – готовились к празднику в честь Хуно́ра. Хуно́р уважал хорошее мясо, а не обрыдлую рыбятину.

Первый бабий визг взлетел лишь тогда, когда дракка́р почти воткнулся в берег. С него тут же соскочили воины, все оружные и доспешные, словно не деревушку собирались брать, а целый Сто́рбаш. Еще не все успели понять, что происходит, как пролилась первая кровь: ту орущую бабу с размаху проткнули копьем.

Я рванул в сторону дома Ове, за топориком. Зачем только я послушал глупого старика и согласился ходить без него? Я не рассчитывал победить. Дядя был прав, безрунным оружие не давали, а значит, против меня будет не просто воин, а воин, достигший нескольких рун. Такой прибьет меня, как щенка, и даже не заметит. Но лучше уж помереть с топором в руке, как мужчина, чем сдохнуть, скуля от страха.

За спиной слышались крики, стоны, затрещали от огня сухие крыши. Я затылком почувствовал, что меня заметили. Рывком распахнув дверь, я бросился к сундуку, но не успел. Скорость рунных намного выше моей! От смачного пинка я свалился плашмя на стол, врезавшись носом в доски.

– Вставай, рыбий сын! – голос напавшего звучал довольно грозно, но в конце дал петуха, словно там под шлемом пацан не старше меня. – Хоть сдохнешь как мужчина.

Мне уже не было страшно. Голова была пуста. Я как будто смотрел со стороны: вот я приподнимаюсь на локтях, вытираю кровящий нос и понимаю, что под животом лежит тот самый ржавый свинокол, что утром дал Ове. Я схватил железку и развернулся, спрятав ее за спиной.

Я не ошибся. Передо мной стоял мальчишка примерно такого же возраста, что и я, но радужная дорогущая кольчуга, остроконечный шлем с конским хвостом, массивная секира и щит добавляли ему и роста, и мощи. Выглядел он весьма внушительно.

Он усмехнулся, неторопливо занес секиру за голову. Самое время бы напасть, но Ленне и Нэнне показали, насколько же быстры люди даже с одной руной, потому я ждал. Замах. Глухой стук. Секира глубоко вошла в низкую потолочную балку у меня над головой. Я тут же рванул к врагу, выставив свинокол вперед.

Удар. Ржавое лезвие глубоко ушло в открытую подмышку врага, но не успел я обрадоваться, как меня тут же снес к стене удар щита. Я даже расслышал хруст собственных ребер. Но врагу досталось больше. Затихающий хрип. Кровь хлестала из широченной раны: я не успел выпустить свинокол из рук и разворотил ему весь бок.

И тут волна холода прошла по всему телу, смывая усталость и боль, а затем, как и говорил отец, пришло тепло, залив меня солнечным медом с ног до головы. В глазах посветлело, я рассмотрел каждое переливающееся колечко на кольчуге мальчишки, сползшего по рукояти секиры на пол, услышал сотни звуков, доносящихся с улицы, и понял, что наконец получил благодать Фомрира. Только сейчас он принял первую жертву.

Там, снаружи, продолжалась бойня, но я не собирался отсиживаться. После получения первой руны я почувствовал себя всесильным. Достал из сундука топор, который казался теперь невероятно легким, попробовал вытащить секиру из балки, но та застряла намертво, поэтому я забрал лишь щит убитого мальчишки. Теперь я полноценный воин и должен защищать это поселение, как бы я его не ненавидел.

Но когда я вышел из дома, жара поубавилось. По всей деревне носились и улюлюкали опьяненные кровью воины, выталкивали из лачуг местных жителей и по очереди резали их, явственно наслаждаясь потоками благодати. Врагов было по меньшей мере полтора десятка.

Незамеченным я оставался недолго. Спустя несколько ударов сердца ко мне подскочил ближайший воин, тоже мальчишка, с ног до головы увешанный оружием: копье, щит и вдобавок на поясе болтался меч в ножнах.

Он явно не рассчитывал на сопротивление. Излишне широко размахнувшись, он ударил копьем. Оно пробило мой щит и застряло там. Я дернул левой рукой и повернул щит, надеясь, что смогу затормозить противника, но вместо этого легко вырвал копье из рук мальчишки. Странно, ведь он должен быть равным мне по силе либо даже сильнее. Отбросив бесполезный кусок дерева, я рванул к врагу. Он потянулся к мечу, но я не стал дожидаться. Одним движением отбросил топором его щит в сторону, основанием левой ладони вбил наполовину вытащенный меч обратно в ножны и ударом головы в лицо сбил мальчишку с ног, после чего вонзил топор прямо ему в лицо.

– Первая руна? – просипел дядя Ове, подходя сбоку. Он успел вооружиться: щит, охотничья рогатина в красных потеках и неизменный топорик на поясе. – Кай, это лишь щенки, которых натаскивают на кровь и получение новых рун. Там еще есть матерая псина, что следит за ними. Я уже убил двоих, ты кого-то. Нам не простят, сожгут всю деревню. Так что я вызову пса на бой, но если меня убьют, беги в горы. Потом иди на север, к отцу.

– А тебя убьют?

– Зависит от пса.

Ове сейчас выглядел не так, как обычно, более грозно и уверенно. Не только я поднялся на руну за этот день.

Он направился к пристани. Один из щенков, как назвал их дядя, бросился было к нему, но вовремя остановился и даже отошел назад. Ове же продолжал идти спокойно и непоколебимо. Возле вражеского корабля стоял мужчина. И хотя на нем не было ни шлема, ни кольчуги, а из оружия лишь потертый меч на поясе, сразу было видно, что это опытный воин. Издалека я не мог понять, на какой он руне, но вряд ли ниже четвертой.

Воин был абсолютно лыс, чудовищно высок и худ. Сложив руки на груди, он ждал приближения Ове, выражение его лица изменилось лишь при виде окровавленной рогатины.

– Кто ты и по какому праву пришел в мое селение? – голос Ове прокатился по всей деревне.

– То́ркель Мачта. По праву сильного. Ты убил моих подопечных?

– Ты убил всех жителей!

– Значит, ты не смог их защитить. Ты слаб и заслужил смерть.

Несмотря на опасность, я не мог не восхититься словами То́ркеля. Он словно писал песнь о себе. Ове проигрывал словесный поединок.

– Я смотрю, ты достиг четвертой руны. Мне твоя смерть не принесет пользы. Где Ро́альд? – рявкнул То́ркель.

Мальчишки тут же разбежались по нескольким уцелевшим хижинам, а у меня возникло подозрение, что я знал, где Ро́альд.

– Торкель! – один запыхавшийся щенок подбежал к вожаку, но остановился поодаль. – Роальд… он…

– Говори! – Мачта вытянул длиннющую руку и подтащил пацана к себе. – Что с ним?

– Он мертв. Его секира застряла в балке, а сам он… – мальчишка заколебался, Торкель тряханул его так, что зубы клацнули. – Его пырнули свиноколом.

Неудачник полетел в сторону и пропахал боком каменистый берег, но на него никто и не глянул. Весь вражеский молодняк отступил на несколько шагов назад и потупил глаза, боясь глянуть на исказившееся лицо Торкеля.

– Роальда закололи, как паршивую свинью? – голос Мачты изменился до неузнаваемости.

Ове не стал ждать продолжения, а подбросил рогатину в воздух, перехватил и с силой швырнул в Торкеля, сразу же рванув следом.

Я впервые видел настоящий не учебный бой рунных воинов. Торкель даже не дернулся к мечу и не стал уворачиваться. Он поймал рогатину одной рукой, развернул её, вбил в щит дяди до перекладины и уклонился от мощного удара топором. Ове тут же отбросил бесполезный щит, сменил хват на секире и бросился в прямой бой. Удар! Еще удар! Дядин топор рассекал воздух с бешеной скоростью и силой. Торкель, несмотря на огромный рост, легко уворачивался от ударов, не пытаясь достать меч или отскочить. Он словно танцевал, точно зная, куда пойдет топор в следующее мгновение, и подстраивался под его движения. И вдруг он оступился. Ове восторженно взревел и, замахнувшись, нанес удар такой мощи, словно хотел расколоть горы и рассечь море, но лезвие почему-то прошло мимо. Торкель отступил на шаг, а когда топор вонзился в землю, наступил на обух, мгновенно выхватил меч и одним движением отрубил дяде голову и обе кисти рук, которыми тот пытался прикрыться.

– Деревню сжечь! Всех убить! И уходим.

Я проглотил кислую слюну и помчался наверх, в горы.

Глава 4

Хуно́р – весенний бог-охотник. Первый из вышедших из моря богов, кто отнял чужую жизнь, убив медведя ради мяса и шкуры.

Атрибуты – медвежья шкура и охотничье копьё.

Изредка благословляет охотников после первой успешной охоты.

Взлетев на каменистое плоскогорье, я заметил всё ту же девчонку с тощими козами. Она смотрела на дым, поднимающийся из низины, и глупо хлопала глазами. Сейчас голосов умирающих слышно не было, всех уже поубивали, но она не могла не слышать криков, стонов и радостных воплей врагов.

Я подскочил к ней и швырнул на землю, зажав рот.

– Молчи и лежи, дура! Иначе сюда придут и убьют нас.

Я спрятал ее в ложбинке за камнем, затем отогнал коз подальше, а сам подполз к краю и принялся наблюдать. Щенки в очередной раз обыскали деревню, нашли лишь старые сети да сожженные ими же дома. Все лодки они порубили и покидали в огонь, а затем быстро поднялись на борт своей скорлупки и отчалили.

Мне не было жаль этой деревни, ничего хорошего я тут не видел, но дядя Ове в последний момент все же сделал попытку защитить меня. И мне изрядно грело душу то, что я, именно я, убил того мальчишку, заколол его как тупую свинью, и теперь То́ркелю Мачте придется нелегко. Ро́альд ни капли не был похож на Торкеля, а значит, кто-то богатый поручил Мачте приглядывать за своим сынишкой. Неудачливому няньке хорошенько влетит. Может, его даже прирежет какой-нибудь богатенький мальчик, который боевого топора и в глаза не видел. Прирежет и огребёт благодати на две руны, а потом поплывет в нищую деревушку, чтобы стать еще сильнее, и там его заколет такой воин, как я. Ха!

Корабль плыл неторопливо, никак не хотел скрываться из вида.

А ведь я и впрямь теперь воин! Я получил первую руну из рук Фомрира, только вот так и не понял, какое же условие он поставил. Может, я должен убивать только оружных? Или только в бою? Или только если я чудом выжил? Или могу убивать лишь сверстников? Впрочем, сейчас это было неважно. Потом убью кого-нибудь еще и узнаю.

Главное – это моя новая сила. Я чувствовал, что стал сильнее, чем Нэнне, и ловчее, чем Ленне. Когда я сражался со вторым противником, я никак не должен был вырвать у него копье. У него тоже была руна, мы должны быть наравне. Отец говорил, что до пятой руны отличий между равными воинами почти нет, только умение владеть оружием и только удача могут склонить Фомрира на твою сторону. Но я был явно сильнее. Не зря отец гонял меня по двору, не зря обучал.

Я уже предвкушал, как вернусь в Сторбаш и наваляю Ленне-Нэнне. Даг, поди, снова подожмет хвост и подползет, выпрашивая дружбу как подачку, вот только он ничего не получит, кроме изрядного пинка.

– Теперь можно вставать? – пропищала девчонка.

Тролль меня задери, я уже и забыл про нее.

– Да, стой здесь. Я схожу вниз, проверю, не осталось ли кого.

Спустившись, я не нашел живых. Только догорающие лачуги со всем нехитрым скарбом, несколько верещащих свиней, мечущихся по деревне, да исполосованные трупы – видать, парни не умели убивать так же чисто, как их нянька. Даже на старуху им потребовалось не меньше трех ударов. Трусы.

На берегу я нашел Ове в той же позе, как он и упал. Голова и кисти рук лежали поодаль. Он не оставил мне никакого наследства: рогатина была для меня бесполезна, щит расколот, да и мой топорик удобнее лежал в руке, чем дядина железяка. Но умер дядя, как настоящий воин, потому я оттащил его тело к ближайшему пожарищу и бросил в огонь. Голову и руки положил туда же и накидал вокруг побольше бревен. Пусть это не настоящее погребение, но лучше уж лежать в огне, чем на открытой земле. Остальных я тоже положил в огонь, пусть и затухающий. Я не мог позаботиться обо всех.

Потом взял кусок сети, положил туда котелок, воняющие гарью и частично обгоревшие одеяла, несколько сморщенных овощей, всю соль, что сумел отыскать, засунул за пояс парочку старых ножей и глянул на море. Если бы эти уроды оставили хоть одну лодку, за пару дней я бы смог догрести до людных мест и попросить довезти до Сторбаша. Но пешком по этим горам, да еще с мелкой девчонкой, мы будем ползти целую вечность. Напоследок я закинул в сеть немного недовяленной рыбы. Как бы она мне не надоела, жрать что-то нужно.

– Пойдем, – сказал я, поднявшись на плоскогорье.

– Куда? – спросила девчонка, стоя на том же самом месте, где я ее и оставил.

– Туда, – и я махнул рукой на север.

– Зачем?

Я вздохнул. Может, лучше оставить эту дуреху тут? Хотя в таком случае милосерднее будет ее прирезать.

– Все умерли. В деревне больше никого нет. Да и деревни тоже больше нет. Нужно идти к людям. Где тут есть другие поселения? К вам приезжали гости?

– Да. Недавно приезжал целый корабль, забрал всю рыбу и уплыл.

Я стиснул кулаки и процедил сквозь зубы:

– Это был мой отец. А кроме него кто-то приплывал?

Она помотала головой.

– Как тебя звать?

– Ингрид.

Я еще раз посмотрел на нее. Широколицая, плосконосая, белесые волосы торчали как пакля, нос весь грязный. «Ингрид» значит красивая, а эта пигалица не казалась даже хоть чуточку симпатичной.

– Так, Ингрид. Мы сейчас пойдем через горы и лес к людям. Будем идти быстро, на нас могут напасть звери, так что держись возле меня и не отставай. Поняла?

Она кивнула и тут же спросила:

– А козы?

– Что козы? – я скрежетнул зубами так, что один из них зашатался.

– Тетка сказала следить за козами.

– Твоя тетка… – закричал я, но осекся.

А ведь это неплохая мысль! Если у нас будут козы, не придется тратить время на охоту. Будем резать их по мере необходимости и есть.

– Хорошо. Раз тетка так сказала, значит, берем и коз.

Я пожалел о своем решении уже через несколько минут. Ингрид по сравнению с козами была как бог Мами́р по сравнению со мной: она хотя бы могла понимать человеческий язык. Эти же рогатые твари были бесконечно тупы, не понимали ни слов, ни палки, ни даже топора, обухом которого я приложил одну из них, только жалобно блеяли. Как будто ругались на своем козьем и проклинали мою семью вплоть до пятого колена.

За полчасаС дикими мучениями мы с Ингрид смогли дотащить их только до леса, а потом они и вовсе уперлись. То ли боялись темноты и хруста веток, то ли чуяли зверье.

– Так, Ингрид, пусть козы останутся здесь. Мы возьмем с собой только двух.

– А остальные?

– А остальные пусть живут тут, раз им так нравится. И вот еще… Ты хочешь получить свою первую руну?

– Но у меня еще не пошла кровь, – нахмурилась девчонка. – Тетка говорила, что до первой крови руну не получить.

Хмм, а я такого не слышал. Какая еще первая кровь? Неужто она ни разу себе палец не резала или носом не ударялась? У меня нос вообще кривой, Нэнне, урод, свернул его в первый же день, после того как получил свою козью благодать. Но ничего, с помощью Фомрира я вернусь и сверну его сопелку так, что он высмаркиваться на щеку будет.

– А ты попробуй. Если будешь такой же слабой, как сейчас, точно отстанешь, и тебя сожрут волки.

– Хорошо.

Ингрид не выглядела напуганной. Ее полуопущенные веки создавали впечатление, что она то ли дремлет, то ли вот-вот уснет. И от этого у меня руки чесались вмазать ей, чтобы она встряхнулась.

– Что надо делать?

– Все просто. Вот тебе нож! Смотри, не урони его. Я подержу козу, а ты ударишь ей по горлу сильно-сильно. Со всей силы. Если не будешь стараться, боги отвернутся от тебя.

Я схватил за рога первую попавшуюся козу с белым пятном на лбу.

– Ой, только не Беляночку! Она такая красивая, – закричала Ингрид, даже глаза распахнула.

– Хорошо-хорошо, – я отпустил Белянку и подвел другую козу. Девчонка подозрительно зашмыгала носом. – Что, и эта не подходит? Так какую тебе не жалко-то?

– Вот ту, с кривым рогом. Она все время бодается. У меня из-за нее синяки на ногах.

Я сплюнул, догнал криворогую, с трудом подтащил ее к девчонке. Коза упиралась так, словно понимала, что ее сейчас будут резать. Если бы не полученная благодать, так я и вовсе бы не справился с этой животиной.

– Вот, я ее держу. А ты вспомни, как она тебя обижала. Она же твой враг, верно? Настоящий злой враг. Она тебя била, гоняла, и сейчас, если я ее выпущу, сразу же наскочит на тебя и проткнет рогом насквозь. Ты должна ее убить. Отомстить за все синяки. Бей сильно-сильно, в горло, сразу за бороденкой.

Ингрид кивнула, зажала нож двумя руками, напыжилась так, что даже уши покраснели, а потом как воткнет лезвие козе в шею, только сбоку, а не спереди. Криворогая отчаянно забилась в моих руках, заблеяла.

– Режь давай! Дерни нож на себя! – закричал я, с трудом уворачиваясь от бешено молотящих копыт.

Хвала Скириру, Фомриру и Хунору, девчонка послушалась, и спустя несколько минут коза затихла и свалилась на землю. Но я на нее и не глядел. Ингрид стояла передо мной с окровавленным ножом в руках, вся в мелких каплях крови, с широко распахнутыми глазами, и не очень походила на человека, получившего благодать.

Я подождал немного, а потом спросил:

– Ну как? Есть что-нибудь?

– Нет, – сказала она, едва не плача.

Но тут троллева коза дернулась последний раз, и у девчонки изменился взгляд.

– Да, горячо, вот тут, – и она ткнула себя в живот.

– Отлично, а теперь вытри кровь с лица, и пошли. Возьми двух самых послушных коз, обмотай им рога веревкой.

А сам тем временем отрубил заднюю ногу убитой козы, замотал, как смог, в траву – это будет нашим ужином сегодня, а заодно и завтрашним обедом. И мы отправились в путь.

Я решил не отходить далеко от берега, но прямо около воды идти было невозможно, там были резкие каменистые обрывы и неудобные переходы, поэтому придется идти горами и лесами. Ингрид повеселела, даже ее полусонный взгляд стал более осмысленным, и она, ведя за собой одно из животных, засыпала меня вопросами:

– А какой бог меня одарил благодатью? Скирир или Фомрир?

– Ты не похожа на воина. В лучшем случае это был Хунор.

– Бог-охотник?

– Да, он первым из весенних богов вышел из моря, а потом убил медведя.

– А какой был медведь?

– О, это был самый большой и злобный медведь на свете, – говорил я, прорубаясь через валежник и засохшие ветки. – Огромный, в половину того дерева, его клыки были длиной с нож, и когда он рычал, весь лес дрожал от страха.

– И Хунор его победил?

– Хунор не воин, а охотник. Он выследил медведя в лесу и поднял его на рогатину, но когда разделывал его и снимал шкуру, поцарапал руку о его черный острый коготь. Поэтому все охотники после хорошей добычи проливают немного своей крови в знак уважения к Хунору и в благодарность лесу.

– Значит, и я тоже должна пролить кровь, раз я поохотилась на козу?

– Значит, и ты должна. Эй, что ты делаешь?

Ингрид вытащила нож, который я ей оставил, и провела по ладони. Нож был тупым и иззубренным, поэтому там появилась не гладкий ровный порез, а рваная царапина, но пара капель крови оттуда вытекла. Девочка вытерла руку о кору ближайшего дерева и сказала:

– Тебе, Хунор, мой дар! – а потом облизала рану.

– Никогда не режь ладонь, дура! Тебе же ей потом щит держать или топорик. Хотя ты ж девчонка…

Я махнул рукой и пошел дальше. Совсем не соображает, что делает. Я же просто так ляпнул про Хунора. Откуда мне знать, кто из богов решил взглянуть на грязную девчонку, прирезавшую козу? И вообще, почему этой Ингрид так повезло? В таком возрасте иметь первую руну – это редкая удача. Обычно ждут, пока не пройдет двенадцать-тринадцать зим после рождения. Когда я был маленьким, часто просил отца, чтобы тот позволил принести первую жертву раньше, чем положено, ведь я и так был самым сильным в Сторбаше, меня боялись, меня уважали, со мной считались все безрунные. Отец отмалчивался, и лишь мать, устав слушать просьбы, сказала, что за детьми до семи лет присматривает богиня Орса, а остальные боги не собираются тратить время на несмышленышей и неслухов, и если боги не примут твою первую жертву, то потом вряд ли взглянут на такого неудачника. После этого я присмирел и ждал своего череда молча.

Через пару часовДовольно скоро даже с благодатью мы утомились. Сначала Ингрид замолчала, потом задышала, как собака на жаре – шумно и с присвистом, затем начала понемногу отставать. А мы все еще не поднялись на первую вершину…

Мы плыли с отцом в Растранд всего несколько часовничего – даже проголодаться не успели. Да, нас подгонял попутный ветер, и мы шли по ровному морю, без гор, оврагов и троллевых зарослей, которые приходилось то и дело обходить. У нас не было двух коз, которые так и норовили вцепиться желтоватыми зубами в ветки, и девчонка, еще не видевшая и семи зим, не тащилась следом. Но я думал, что за несколько дней мы сумеем добраться до самого Сторбаша. Сейчас я молился Фомриру, чтобы за это время мы доползли до ближайшей деревеньки.

Пока мы плыли, отец несколько раз указывал пальцем на узенькие извилистые проливы, уходящие вглубь суши, и говорил, что там находится та или иная деревня, говорил, сколько с нее можно получить провизии и какой, и сколько там воинов выше третьей руны. Но разве я его слушал? Я злился, что он отсылает меня в какую-то глухомань. Что мой отец, самый сильный в Сторбаше, самый могущественный человек из всех, кого я знал, кто может решить любой вопрос и надавать по морде любому воину, сдался и просто вышвырнул меня.

Когда Ингрид в очередной раз упала и уже не смогла встать, я понял, что пора делать привал. Я и сам устал, хоть и меньше, чем девчонка. А ведь нужно было еще собрать хворост для костра и жарки мяса, устроить лежанку и приготовить поесть.

Я походил вокруг, нашел подходящее место, расчистил площадку, привел туда Ингрид и сказал, чтобы она собрала хворост. Сам же отправился за нормальным деревом. Тонкие ветки горят быстро, и мы замучаемся их подкидывать. Нашел дерево, упавшее несколько лет назад. К счастью, оно сгнило не целиком, и я смог отрубить несколько крепких сучьев. Стук от топора разносился на всю гору. Зверей он вряд ли приманит, все же середина лета, хищники нынче сытые и осторожные, людей тут тоже быть не должно, но я все равно хмурился от гулкого эха.

К тому времени Ингрид уже натащила целый ворох сухих веток, я кивнул и отправил ее за лапником. Спать на голой земле даже в летнюю ночь неудобно, и хотя рунные почти никогда не болели, нам нужно было выспаться. Завтра предстояло много пройти.

Я запалил небольшой костерок, засунул туда дрова, с другой стороны приготовил место для второго костра, затем из принесенного Ингрид лапника соорудил лежанку и уложил ее спать. Пусть она отдохнет получше, чтобы завтра бодрее идти. А сам подождал, пока прогорят угли, нанизал куски козьего мяса на прутики и стал его жарить. Лучше бы, конечно, соорудить что-то вроде вертела и зажарить ногу целиком, но у меня живот сводило от голода, и я уже не мог ждать.

Девчонка спала без задних ног, и даже запах жареного мяса ее не разбудил, поэтому я решил, что она не так уж и голодна, и смолотил все мясо, местами обугленное, местами еще сочащееся кровью. Приглушив немного голод, я нарезал новые куски и запек их, накормил Ингрид, даже приготовил мяса впрок, потом запалил костерок с другой стороны, улегся между медленно тлеющих углей и уснул.

Я проснулся ночью и сначала не понял, что меня разбудило. От почти потухших костров еще шло мягкое приятное тепло, Ингрид прижималась ко мне спиной, и все было спокойно. Я глянул по сторонам, ничего не заметил, потому снова улегся на место и закрыл глаза. И спустя какое-то время услышал шуршание. Совсем рядом. Я резко сел и замер. Тишина. Только где-то в стороне ухают совы. Вдалеке послышался волчий вой. Отец всегда говорил, что волки летом отъедаются на более легкой добыче, чем человек, и что даже однорунный сможет отбиться от пары псин. Я не двигался, и вскоре снова услышал шуршание в паре шагов. Сразу за костерком. Туда я положил остатки козьей ноги.

Я вскочил и пнул тлеющие угли, огонь на мгновение ярко вспыхнул, и я успел углядеть лишь красноватую тень, убегающую с нашей едой.

– Да чтоб тобой тролли зад подтерли! – крикнул я с досады.

Вот дурак. Надо было подвесить мясо на дерево.

Глава 5

Фо́льси – весенний бог земли, плодородия, любви. Побратим Скирира.

Первый решился сбежать из моря на сушу, изобрёл земледелие.

Атрибуты – серп, серебряный тур и цеп для обмолота.

Утром мы доели все запеченные кусочки, козью же ногу с жалкими остатками мяса забрала неведомая лесная зверушка, что перепугала меня ночью. К счастью, она была небольшой и не смогла утащить наши рогатые запасы: козы благополучно пережили эту ночь. Я почему-то не подумал заранее о том, что эти животины – неплохой запас еды не только для нас, но и для всех лесных хищников. Волки легко могли почуять их, а заодно проверить и нас на вкус.

От коз надо было срочно избавляться. Или взять с собой, а при нападении зверей бросить для отвлечения внимания.

Словом, я ничего не решил, и мы потащились в гору в том же составе: я, Ингрид и две козы.

В гору без нормальной тропы было идти сложно. Мы то и дело поскальзывались, обходили колючие заросли, проползали под тяжелыми лапами елей и, скорее всего, изрядно петляли. Только к полудню мы выбрались наверх, но я это понял лишь потому, что земля под ногами перестала быть наклонной, а так вокруг были все те же деревья, кусты, иголки под ногами.

– Ой, грибочки, – пискнула девчонка.

Она внешне совсем не поменялась после благодати, и мне было неприятно думать, что у нее та же первая руна, что и у меня. Но ей она досталась как подарок, просто так, а мне пришлось через столько пройти. Клянусь молотом Скирира, у богов дурацкое чувство юмора.

– Ты знаешь, какие можно есть?

В Сторбаше был случай, когда целая семья померла, поев грибов, что собрала и приготовила их рабыня. Ее, конечно, забили плетьми, хоть она и клялась, что собирала только правильные грибы, но кто ж поверит рабыне? Все знали, что хозяин легко гневался и не раз избивал ее до полусмерти. С тех пор мне грибы опротивели. Я видел посиневшие трупы. Это недостойная смерть, позорная. А ведь глава той семьи был неплохим воином, в свое время ходил с моим отцом в походы, а подох, как какая-то псина.

– Эти вроде можно, – ответила Ингрид, но я все же вышиб из ее рук грибы и запретил их трогать.

На склоне я нашел звериную тропу, и идти сразу стало легче. О чем я совсем не подумал, так это о воде, и теперь надеялся, что тропа приведет нас к какому-нибудь ручейку. Пока мы еще держались. Если станет совсем тяжко, то можно было выпить козьей крови, я слышал, что так порой делали в длинных походах.

– А расскажи что-нибудь про богов, – снова эта пискля.

– Ты слышала про Фо́льси? Это весенний бог-пахарь. Он вышел из моря, как и Хуно́р.

– Он его братик?

– Нет. Да. Не знаю, – разозлился я. – Ты будешь слушать или нет?

– Буду-буду.

– Так вот. На самом деле Фольси вышел на сушу даже вперед Хунора. Он был таким красивым и приветливым, что первый же зверь, который увидел его, преклонил колено и позволил Фольси сесть на него. Это был огромный белый тур с гигантскими рогами. Фольси вскочил ему на загривок и поскакал. Когда тур мчался по горам, он копытами взрывал землю. От сильного ветра с головы Фольси сорвалось несколько золотых волос, они упали во взбитую копытами землю и проросли пшеничными колосьями.

– Получается, что зернышки – это Фо́льсевы волосики?

– Нет, дуреха. Волосы превратились в колосья. А зерна – это просто зерна.

– Ладно. А еще?

– Еще? – я попытался припомнить что-нибудь. – А, вот. Однажды Фольси заметил, что его золотые поля кто-то начал портить, то повытопчет почем зря, то сожрет почти созревшее зерно. Вот он и попросил Фомри́ра поймать вредителя.

Мифы про Фомрира я помнил получше, чем про Фольси.

– Фомрир запросил себе половину урожая за свою помощь. Бог-пахарь не хотел отдавать так много, но делать было нечего, и он согласился. Перед тем как идти караулить поля в первый раз, Фомрир потребовал от Фольси еды и питья на всю ночь. Тот послушался, дал ему целую бочку ячменной браги и воз свежевыпеченных караваев, – у меня самого аж слюнки потекли, пока я рассказывал. – Фомрир не стал ждать, слопал хлеб, выпил всю брагу и завалился спать. Наутро приходит Фольси: поля снова вытоптаны, а защитничек дрыхнет. Рассердился Фольси, но ничего не сказал.

На следующий вечер Фомрир снова говорит: «Дай мне попить и поесть, а то вдруг проголодаюсь». Пахарь не хотел соглашаться, но все же опять дал ему бочку браги и воз хлеба. И снова Фомрир всю ночь продрых.

Тогда на третью ночь Фольси сделал по-другому. Он добавил в брагу отвар из ягод жостера. Фомрир выпил всю бочку и уснул. А потом проснулся от того, что у него скрутило живот да так сильно, что никакого терпежу не было. Скинул он портки, сидит и дрищет так, что гул по всему полю стоит. И пока он сидел, выскочил на него огромный кабан по имени Гарт, который как раз и портил зерно. Фомрир от неожиданности как ударит прямо в пятак Гарту, тот зараз замертво и свалился. Вот так Фомрир спас поля Фольси от разорения.

Ингрид захихикала. Под хорошую историю и впрямь идти было веселее. Правда, я не был уверен, что правильно все рассказал, кажется, мама говорила, что это кабан не заметил спящего Фомрира и навалил ему на сапог, тогда бог-воин рассердился, вмиг догнал кабана и убил его ударом в пятак. Но и так неплохо получилось.

Жажда одолевала нас все сильнее и сильнее. Козы тоже не хотели тащиться следом и все время норовили остановиться, чтобы пожевать листья. Поэтому когда мы добрели по тропе до глубокой расселины, из которой явственно веяло сыростью, я обрадовался.

– Так, ты стой здесь и никуда не уходи. Я схожу проверю, безопасно ли там и есть ли вода. Если все хорошо, то сходим и напьемся вволю.

Ингрид кивнула. У нее было одно достоинство: она не ныла и слушалась меня.

Я последовал по тропе в овраг. Там было темно из-за густых нависающих ветвей и очень сыро, ноги то и дело проскальзывали по глине, и все указывало на то, что вода там была. Срубив топориком очередной торчащий из стенки корень, я замер. Показалось, что я что-то услышал, но не долгожданное журчание ручейка. Это было похоже на тихое похрюкивание.

После крутого поворота я вышел на более просторное место, в отдалении и впрямь поблескивала вода, но я уставился на зверюгу напротив меня.

Кабан был просто огромный. Я бывал прежде на охоте с отцом, но тех подсвинков, что мы убивали, было глупо сравнивать с этой махиной. В холке он был примерно мне по грудь, перепачканные землей клыки выступали из нижней челюсти на целую ладонь, а маленькие глазки уже налились краснотой и яростью. Кажется, я вступил на его территорию.

Громко взвизгнув, он помчался прямо на меня. Единственное, что я успел сделать, так это выставить топорик перед собой. И мне повезло, топорище уперлось в морду, застряв между пятаком и клыками, я проехал по скользкой глине несколько шагов назад и только потом упал, все еще удерживая тушу подальше от живота.

Не, кабан, конечно, далеко не Гарт из мифа, но так и я совсем не Фомрир, чтобы уложить такого секача ударом кулака в пятак.

Отец говорил, что если на тебя безоружного побежит кабан, то нужно уклониться от его атаки и покинуть те места, которые он считает своим домом. Если это не бешеная свинья с поросятами, то, возможно, она не станет тебя преследовать.

Кабан отскочил назад и снова напыжился, собираясь атаковать. Я медленно поднялся, глядя прямо ему в глаза, и стал ждать. Как только он помчался на меня, я отскочил вбок и ринулся обратно по оврагу, молясь всем богам, включая миролюбивого Фольси, чтобы не поскользнуться.

К счастью, за поворотом его владения заканчивались, так что он не стал меня преследовать, но к скучающей Ингрид я вылетел гораздо быстрее, чем спускался вниз.

– А что водичка?

Тут я сполз на землю и истерично захихикал, глядя на перепачканный глиной топор. Тоже мне, великий воин, обладатель первой руны, а едва не был убит бегающей ветчиной.

Когда я успокоился, мы прошли вниз вдоль расселины, отыскали вытекающий ручеек, вдоволь напились сами и напоили коз. Я понял, что дальше тащить этих тварей нет смысла. Они слишком сильно замедляли нас, поэтому я принял волевое решение и перед следующим подъемом сам зарезал обеих, втайне надеясь на получение второй руны. Ведь после первой руны я убил еще одного парня, и если добавить двух коз… Вот только у Фомрира было другое мнение. Я не получил ничего. То неведомое глупое условие по-прежнему действовало. А ведь ограничения вроде бы дают только на первую жертву.

Любимец богов! Отмеченный с рождения! Притягивающий молнии! Громогласный! Ох, уж эти боги и их капризы.

Мясо я напластал тонкими кусками, пересыпал их солью, надеясь, что оно испортится не так быстро, обмотал широкими листьями поплотнее, чтобы запах не просачивался наружу, закрепил тяжелый мешок за спиной поудобнее. И мы вновь поползли в гору.

Кабаньи тропы я старательно обходил. Сейчас как раз было то самое время года, когда свиньи-мамашки выгуливали многочисленные выводки, сторожа их, как зеницу ока. Мы видели разных зверей, но нечего и думать было о том, чтобы поохотиться на них. Не с топориком, по крайней мере. Эх, мне бы лук или охотничье копье… Видели и волков, но те были сыты и не обратили на нас никакого внимания. Не трогайте нас, мы не тронем вас. Увы, это правило работало только среди животных, да и то не всегда.

Я старался идти на север, определяя стороны света по солнцу, и не хотел сильно удаляться от берега, но там, где мы шли, морем даже не пахло. Я надеялся, что ближайшая деревня находится в каком-нибудь заливчике, а значит, мы рано или поздно должны натолкнуться на обрыв и воду.

Ингрид молча следовала за мной. Она уже не просила рассказов о богах, а просто пыхтела сзади, останавливаясь лишь для того, чтобы присесть за кустиками. Вечером мы удачно натолкнулись на ручеек, перекусили скукожившимися овощами, рыбой и парой кусочков мяса, но заночевали немного в стороне, чтобы звери, идущие на водопой, не нашли нас.

Еще день похода. Потом еще один. Из еды осталась лишь рыба да подозрительно пованивающие ошметки мяса. Порой мне казалось, что мы топчемся на месте или ходим вверх-вниз по одной и той же горе, настолько все было однообразно. И без того тощая Ингрид осунулась, ее нос и подбородок заострились, и она по ночам вскрикивала от боли, у нее сводило ноги, хотя днем она не жаловалась на усталость. Я уже начал отчаиваться и решил свернуть к морю, чтобы проверить, нет ли где дыма.

Полдня мы добирались до ближайшего берега и обнаружили лишь серые каменные скалы и глухо бьющиеся волны.

– Вон там что-то есть! – пискнула Ингрид и указала на бухточку, которую осталась позади.

– Что? – спросил я и почти сразу заметил легкий растворяющийся дымок. – Вижу.

Меня тут же охватили сомнения. А чего это днем там что-то жгут? А если там всего лишь чей-то корабль остановился, чтобы пополнить запасы воды? И если это так, то это, скорее всего, враги, так как это наши земли. Свои бы пристали к деревушке, а не рыскали в глуши. От деревни Ове плыть сюда всего ничего, особенно при попутном ветре. Почему же Ингрид не знала про соседей? Хотя откуда ей знать, если она целыми днями разговаривала только с козами, даже историй о богах не слышала?

– Пойдем туда?

Я скривился, но кивнул. Выбора толком не было. Еда почти закончилась, девчонка того и гляди свалится от усталости, да и мне изрядно надоело сбивать ноги. То ли дело корабль. Поставил парус и плывешь куда надо.

Лишь к вечеру мы добрались до нужной расселины, но спуск решили искать утром, когда будет светло. Не хотелось свернуть шею перед возможным спасением. Мы, как обычно, запалили два костерка и улеглись между ними.

Проснулся я от сильного тычка в бок.

– Вы одни?

Я откатился вбок, едва не влетев в затухший костер, и попытался вскочить, но в мой живот тут же уперлось острие копья.

– Не дергайся. Вы одни тут? Откуда?

Передо мной стоял нескладный приземистый мужичок с измятым лицом. Из клочковатой пегой бороденки торчала куриная кость, он обсасывал ее и перекидывал из одного уголка рта в другой. Несмотря на его потрепанный внешний вид, я ощутил резкий страх. От мужичка так и веяло опасностью. И не только из-за копья в руке.

– Мы одни. Идем уже четвертый день из Ра́странда. Мы единственные выжили.

Кость в его зубах неприятно хрустнула.

– Что, старик Хо́лдер не справился там, где смогли выжить два детеныша?

– Мой дядя О́ве убил двоих, но Торкель Мачта отрубил ему голову и руки. Я тоже убил двоих, – на всякий случай добавил я.

Не хотел, чтобы этот странный мужчина считал меня трусом.

– Ове – твой дядя? – копье немного отодвинулось назад.

– Не совсем. Он дядя моей матери Да́гней. Я – Кай, сын Э́рлинга, ле́ндермана Сто́рбаша. А это И́нгрид, она жила в Ра́странде, спаслась потому, что пасла коз поодаль.

Он убрал копье в сторону, кивнул в сторону топорика:

– Посмотрим. Оружие сними, хватай подружку и пойдем вниз. В следующий раз не пали костер возле деревни, а то можешь не проснуться.

– А твое имя?

– Аку́н Костлявый.

Я попытался вспомнить кого-нибудь с таким именем, но ничего не приходило в голову. То ли он не сделал ничего достойного упоминания, то ли песни о его подвигах не дошли до нас. Впрочем, не каждому же быть великим героем. Может, он всю жизнь просидел в этой деревушке, ловил рыбу, возделывал землю, а поднялся по рунам только за счет охоты на кабанчиков.

Ингрид не спала, а лишь лежала тихо, ожидая, чем закончится наш разговор, так что услыхав, что все прошло благополучно, сразу поднялась, поправила сбившуюся одежду и пошла за нами. Акун разворошил угли, забрал мое оружие, включая ножи, и пошел по еле заметной тропинке вглубь суши. Дорога была неудобной и петлявой, и в конце концов вывела нас к расселине, где тонкой струйкой спадал вниз ручей. Там нашелся и спуск.

Сама деревня была побольше Ра́странда, находилась в очень удобной долине, которая вся была распахана под огороды. Я насчитал не меньше трех десятков домов, которые выглядели намного лучше лачуг Растранда. Местные жители высыпали на улицу, чтобы посмотреть на новые лица.

– Костлявый, кого притащил из леса в этот раз? – крикнула одна женщина с румяными щеками.

– Неужто там теперь бегает такая дичь?

– Ой, девочка какая тощая. Кожа да кости. Костлявый, ты ее не ешь, пожалей!

Ингрид вцепилась мне в руку.

Аку́н привел нас к самому большому дому и втолкнул внутрь.

– О́лов, глянь. Говорят, на Растранд напал Торкель Мачта и всех там поубивал. Они одни спаслись.

В глубине дома находился массивный мужчина с дремучей рыжеватой бородой, которая сливалась с ярко-красной рубахой. Он встал, неторопливо потянулся, заразительно зевнул и кивнул Акуну, мол, продолжай.

– Мальчишка говорит, что он сын лендермана Сторбаша. А девчонка родом из Растранда.

– Главу деревни знает?

– Да, имя правильно назвал.

– Что по силе?

– У обоих первая руна.

Олов впервые взглянул на нас.

– Что, и у девчонки?

– Сам погляди.

– И что сын Эрлинга делал в Растранде?

Я скрежетнул зубами, так как не хотел особо распространяться о былом позоре, но делать было нечего.

– Боги не приняли мою первую жертву. И отец решил на время отправить меня к дяде Ове.

– А ведь я слышал что-то такое… – почесал под бородой Олов, – что сынок Эрлинга не глянулся богам. Так откуда первая руна?

– Когда на Ра́странд напали, я убил одного, и Фомри́р наделил меня благодатью. А девчонку я заставил зарезать козу, безрунная бы не выдержала похода. Я прошу выделить лодку и отвезти меня в Сторбаш. Отец отблагодарит вас за верную службу, – сказал я и тут же прикусил язык, так яростно полыхнули глаза Олова.

– О́лов больше не служит Эрлингу! – рявкнул в гневе глава деревни. – Девчонку поспрашивай да отправь ее к кому-нибудь. Пусть накормят, помоют.

– А этого? – Акун пихнул меня в спину.

– Не нравится он мне. Наглый больно. Пусть пока посидит на привязи. Потом решу.

– Олов, не хочешь помогать – твое дело, – крикнул я. – Но вязать зачем? Отпусти, я сам дойду до Сторбаша.

– А вдруг ты Торкелев лазутчик? Решил узнать, какие у нас силы, а потом доложить ему? Не, парень, посиди немного.

Акун тут же ловко скрутил мои руки веревкой и потащил на выход. Пока он вел меня к небольшому бревенчатому дому, я все пытался вспомнить, говорил ли что-нибудь отец мне про этот фьорд или нет, но бесполезно. Видимо, иногда все же стоит слушать отца.

Глава 6

Ка́рлы – воины с первой по пятую руну

Хуска́рлы – воины с шестой по десятую руну

Хе́льты – воины с одиннадцатой по пятнадцатую руну.

Сторхе́льты – воины с шестнадцатой по двадцатую руну

Воинов выше двадцатой руны славят поименно.

Внутри дома огромный столб подпирал крышу, рядом с ним валялись железные кандалы с длинной цепью между ними. Когда я понял, что меня посадят на цепь, решил, что как только останусь один, попробую освободиться. Но когда меня засовывали в кандалы, то цепь перекинули через столб. Так что я мог двигать руками и ногами, сидеть и лежать, а о большем не стоило и мечтать.

По моим ощущениям, у Акуна была четвертая, если не пятая руна, и он был посильнее Олова, с таким я б не сладил, даже если бы у меня было оружие. Поэтому я смиренно уселся на земляной пол и стал ждать. И ждать пришлось дольше, чем я рассчитывал, хорошо хоть накормили меня, троллевы выродки. И то не сами – на следующий день прислали Ингрид, уже отмытую, переодетую и даже расчесанную. После нескольких дней в лесу казалось, что будет проще ее обстричь, чем разодрать эти космы. И удивительно, девчонка теперь выглядела не такой уж и страшилой.

Я жадно закидывал в пустой живот кашу с редкими кусками мяса и расспрашивал Ингрид о местных порядках.

– Сколько здесь людей? Сколько воинов? Почему Олов не служит больше моему отцу? Есть ли у них лодки и какие?

Но глупая девчонка мотала головой и говорила, что не знает. Зато вывалила на меня кучу бесполезных сведений.

– Меня отвели к тетке Агне́те, у нее есть козы, одна точь-в-точь моя Беляночка, с вот таким белым пятнышком на лбу. А еще у тетки Агнеты пять детей, три мальчика и две девочки. Вот это платье мне подарили, а старое платье тетка Агнета сказала, что надо сжечь, чтобы не гневить Орсу таким ужасным видом. Еще тетка Агнета много на тебя ругалась, сказала, что нельзя такую кроху наделять благодатью. А дочка Агнеты, я забыла, как ее звать, сказала, что раз я маленькая, то и благодать у меня маленькая, и предложила проверить, насколько я стала сильной. Нам нарисовали круг на земле, и я ее слишком сильно толкнула, она вылетела из круга, упала и сломала руку. Так что я очень сильная! Но тетка Агнета на меня даже не ругалась, она назвала дочь троллевым выкормышем. А ведь та девочка была выше меня, почти как ты ростом. А еще меня тот дядька с костью во рту спрашивал про Ра́странд, я ему ничего не сказала.

– Почему? – еле-еле успел вставить я, пока она набирала воздуха.

– Так ведь они враги!

Я застонал и уперся лбом в столб, не переставая жевать. Мы должны были убедить местных в том, что я обычный парень, который никак не мог навредить деревне, а эта дуреха вслух говорила, что они враги. А ведь ее скорее послушают, чем меня!

– Почему враги?

– Ну как же? Дядька тыкал в тебя копьем, а теперь и вовсе приковал. Разве они не враги? Ничего, – Ингрид прислонилась ко мне и зашептала на ухо, – я ночью приду и спасу тебя.

– Да не надо никого спасать, – заорал я, надеясь, что меня услышат местные. – Они не враги. А меня приковали, потому что думают, что это мы плохие. Так что если тебя еще кто-нибудь будет спрашивать про Растранд, расскажи все, что знаешь.

– И спасать тебя не надо?

– И спасать не надо. Живи спокойно и постарайся больше ничего не ломать.

– Хорошо, – надулась девчонка, но почти сразу оттаяла. – Это хорошо, что они не плохие. Мне тетка Агнета нравится, от нее вкусно пахнет. А еще у нее муж помер в этом году, пошел к Нарлу на корабль. Она сказала, что ему никогда не нравилось грести, а теперь придется всю жизнь просидеть на золотой скамье и ворочать золотым веслом. А почему так?

– Значит, он погиб в битве на море. Вот только с кем он сражался?

– С хуо́ркой, – раздался голос О́лова. – Как раз хотел показать тебе. Если ты и впрямь сын Э́рлинга, тебе следует знать, чего стоит слово твоего отца.

Ингрид ойкнула и опрометью выбежала из дома, едва не врезавшись в невозмутимого Аку́на Костлявого с неизменной костью во рту. Кажется, время от времени он их менял, так как на этой еще виднелись остатки мяса, а вчерашняя была обглодана до блеска. Акун расковал меня и шел вплотную, держа копье наготове.

По дороге я встряхивал затекшие мышцы и потирал застывшую на прохладной земле задницу. Еще несколько ночей – и я точно застужу кишки.

Шли мы недолго, поднялись на пригорок возле самого берега, и Олов указал на море:

– Глянь, опять она резвится.

Я не сразу заметил длинную черную тень, лениво двигающуюся в отдалении под водой.

– Что это?

– Это хуо́рка. В прошлом году ей приглянулась наша бухта, и она решила поселиться здесь. Иногда она выбирается в открытое море, чтобы поохотиться, но всегда возвращается. Кажется, она поймала китеныша.

Из воды вынырнуло громадное вытянутое тело, серая кожа покрыта черными разводами, морду я толком не разглядел, успел лишь заметить мощные лапы-ласты да длинный хвост с торчащей полоской плавника. Судя по всему, хуорка была размером с дракка́р.

– Она топит наши лодки, не дает выходить в море, распугала всю рыбу в бухте. Мы тут задыхаемся, запертые от всех. Ни торговцев, ни гостей, ни рыбалки.

– А за помощью… – начал было я, но тут же осекся.

Кажется, я понял, почему Олов так зол на моего отца.

– Посылали. Эта тварь утопила две лодки с гонцами, но третья успела проскользнуть. Обратно мои люди вернулись пешком, бросив лодку за пределами бухты. Эрлинг передал, что у него нет сейчас людей, чтобы убить хуорку. Какой же он ле́ндерман, если не может защитить свои деревни? Мы ему честно платили дань, отправляли воинов, вывозили китовый жир, а единственный раз, когда нам что-то понадобилось от него, он отказался от своего слова! Так что ты скажешь мне, Кай, сын Эрлинга?

– Как можно убить хуорку? – нахмурился я.

Отец казался таким надежным, таким решительным. И мне пришёлся не по нраву его отказ. Должна быть какая-то причина!

В разговор вступил Акун:

– Я слышал, что в прошлом был сторхе́льт, сумевший убить ее в одиночку.

Сторхельт! Воин выше пятнадцатой руны! Неудивительно, что такой справился с чудовищем. Я настолько сильных людей пока даже не видел. Отец был сильнейшим в Сто́рбаше, но и он был всего лишь хуска́рлом седьмой руны, к тому же без боевого дара. Как он мог справиться с хуоркой?

– Во всем Сто́рбаше не наберется денег на сторхе́льта, – угрюмо сказал я. – Да ее просто так и не убить. Если ранить, она уйдет в море или на глубине заляжет.

– Эрлинг не интересовался нашим урожаем или количеством мужчин. Он приходил и брал, что нужно. Так что теперь и мне плевать, сколько у него денег и воинов!

Возможно, прежде Олов прислушивался к голосу разума, но, проторчав запертым в собственной деревне целый год, не в силах помочь своим людям, он уже не хотел слышать никаких оправданий. И я мог его понять. Сколько они смогут продержаться без притока людей и товаров извне? Как скоро у них закончится железо? Да и рыба всегда была неизменным блюдом на столах. По идее, они могли как-то перетащить лодки за пределы бухты, но я не представлял, сколько времени уйдет на эту затею. Да и первая же буря размечет их по берегу. Оставался лишь один вариант – бросить эту бухту и переселиться всей деревней на другое место, оставив хуорку резвиться в одиночестве. Но это тоже огромный риск. Возвести новые дома, заново распахать землю, построить лодки – и всё это успеть до наступления зимы. А ведь это место было по-настоящему удобным. Много плодородной земли под пашню, крутые скалы за спиной, что защищали деревню с суши, узкая горловина бухты не давала штормам проникнуть внутрь и укрывала от непрошеных гостей. Уверен, что и рыбы в заливчике прежде ловили немало. Здесь поудобнее, чем в Ра́странде.

– Я поговорю с отцом, клянусь мечом Фомрира.

– И что с того? – хмыкнул Олов. – Мои гонцы тоже говорили с ним, а толку?

– Он призовет кого-нибудь. Ведь если убить хуорку, наверное, можно подняться на одну руну? Может, кого-то из хельтов заинтересует такая возможность?

– Если бы. Хуо́рка ведь не первородная тварь, а просто огромная и тупая зверюга. Ей даже не нужны наши корабли. Она путает их с китятами и нападает, чтобы сожрать. А когда до ее пустой башки доходит, что мяса нет, люди уже мертвы.

– А если загарпунить?

– Так, малец, если тебе вдруг показалось, что знаешь побольше моего, то ты ошибся. Придумай лучше, как уговорить, чтоб я тебя отпустил.

– А зачем кого-то уговаривать? Нет никакого смысла держать меня в плену. Если б ты хотел, то уже бы прирезал. И Ингрид тоже, а то она может и разболтать. Я хуорку увидел, беду осознал, отцу передам. Жаль, что нет возможности довезти меня морем. Но без девчонки я и по суше доберусь, особенно если дашь припасы.

Олов звучно рассмеялся, от чего его борода запрыгала по широкой груди.

– А ты еще тот звереныш. Думаешь, так легко дойдешь пешком? Чем дальше, тем сложнее путь. Много трещин и скал, хищники, какие-нибудь твари. Хуорка – не самое страшное, что водится в этих землях.

Я пожал плечами.

– Дойду или нет – не твое дело. Прошу лишь позаботиться об Ингрид. Всю ее семью убили. И коз мы бросили по дороге.

Олов похлопал меня по плечу. Уверен, что там остался изрядный синячище.

– Он и впрямь сын Эрлинга, а, Акун?

Акун ничего не ответил, лишь ловко перевернул кость во рту, оставив снаружи вычищенный до блеска кончик.

– Что ж, сын Эрлинга, больше тебя приковывать не буду. Отдохни пару дней, поговори с людьми, познакомься с деревней. Как знать, может, когда-нибудь и тебе пришлют гонца за помощью…

Судя по всему, Олов был прямым и вспыльчивым, совсем как мой отец: легко загорался, легко остывал. Захотел – посадил на цепь, захотел – отпустил на волю. Мне нравились такие люди.

Когда мы вернулись в деревню, Акун вернул пожитки, включая поломанные ножи и отцов топорик, отвел меня в дом на краю деревни и толкнул в руки мощной женщины с низким, почти мужским голосом.

– Покорми его. Олов велел. Он наш гость.

Она неторопливо вытащила горшок со снедью, положила в миску здоровенный кусок мяса и села рядом, наблюдая, как я ем. Впрочем, это не испортило мне аппетит, и я сметелил все, что дали, обглодал кости и отвалился, сыто срыгнув. Тут в дом ввалились два мальчугана немногим старше меня, на поясах у них висели ножи. Значит, руну они уже получили.

– Мам, говорят, что Олов расковал пришлого… – рыжий с тонкой косицей на затылке осекся, разглядев меня в полумраке. – Ага. Как тебя звать?

– Кай, сын Эрлинга.

– Вижу, ты уже поел. Хочешь, мы покажем тебе деревню?

Я улыбнулся и согласился. Этот рыжий совсем не умел скрывать свои мысли.

Так и вышло. Он вывел меня почти на то же самое место, откуда Олов показывал хуорку, тем временем его брат умчался в другую сторону, стоило нам только выйти из дома.

– Значит, ты и есть сын Эрлинга? Из-за твоего отца к нам не приходят корабли, – как я и ожидал, рыжий начал с обвинений.

– Мой отец пока не повелевает морскими тварями.

– Но он не торопится выполнить свой долг! Неужто в Сторбаше нет достойных воинов?

– Смельчаков полно, как гребцов на золотом корабле Нарла. А вот таких сильных – недостаточно. Ничего. Скоро ты подрастешь и сам завалишь хуорку.

Сзади послышались голоса. Из деревни подошли еще парни, все перворунные, хотя у некоторых уже борода начала пробиваться.

– Что-то он коротковат. Я думал, он будет покрупнее, – сказал один из пришедших, высокий, но тощеватый.

– Копье покороче бревна будет. Да только бревно держит дом и гниет потихоньку, а копье пьет кровь врагов.

– Это ты меня бревном назвал?

– Я-то? Я и имени твоего не знаю. Как я мог назвать тебя бревном?

– Слушай, сын Эрлинга, ты наш гость, хоть и незваный, и Олов не погладит нас по голове, коли ты случайно помрешь. Но он не может запретить рунным мериться силой.

– А давайте, – широко осклабился я. – А то я еще толком не прочувствовал свою руну. Никак не могу понять, то ли я теперь сильный, то ли быстрый…

– То ли тупой, – закончил за меня рыжий.

Все расхохотались, и я тоже. Мне и впрямь было весело, как не было со времен Сторбаша до первой жертвы. Я даже оглянулся по привычке на Дага, но позади было лишь море с резвящейся хуоркой.

– Ну так как? Жребий кинете или гурьбой навалитесь? – с азартом свел я кулаки.

– Я первый. Его девчонка сломала руку моей сестре, – выдвинулся угрюмый парень с тяжелой челюстью. – Каких же коз они там режут? Размером с хуорку, что ли?

– Это Ингрид козу резала. Мне же пришлось рунного убить. Видать, Фомрир посчитал, что я настолько силен, что коза или даже безвольный раб – недостаточная жертва.

Мальчишки столпились вокруг меня, разинув рты.

– Ты убил рунного? Врешь?

– Я же не из Сто́рбаша пришел, а из Ра́странда. Туда То́ркель Мачта привел перворунных за благодатью. На меня кинулся настоящий богатырь в радужной кольчуге с огромной секирой. Если бы он попал, то рассек бы меня с головы до пяток. Но домик дяди был таким низеньким, а воин был таким высоким, что секира застряла в потолочной балке.

Кто-то от неожиданности хохотнул.

– Безрунным же оружие не положено, поэтому я схватил свинокол и ткнул в подмышку, пока он пытался вытащить секиру.

– Зарезал как свинью!

– Да. Он меня как долбанет, я влетел в стену, лежу и чувствую, ща помру. Половину костей переломал. А потом благодать! Все раны тут же залечились. Я схватил топор и выбежал на улицу, там убил еще одного, а потом Торкель убил моего дядю.

– Как?

Уже никто и не вспоминал о поединке. Местные слышали истории о битвах и песни, но сами пускали кровь лишь скоту. Олов и Акун вряд ли уделяли много внимания мальчишкам, а тут настоящий живой свидетель сражения между рунными воинами.

Я устроил настоящее представление. Сначала изображал Торкеля, громко и грозно выкрикивал его слова. Потом вставал с другой стороны и показывал действия Ове.

– И Мачта одним ударом отсек дяде голову и руки.

– Здорово!

Мы до ночи проторчали на том мысе, прокручивая тот бой. Рыжий изображал Ове, я – Торкеля, вместо секиры и меча мы размахивали палками, думая, как бы дядя мог защититься и победить ужасного противника. До настоящей драки так дело и не дошло.

Я провел пару дней в селении Олова, передохнул, а потом решил идти дальше

Перед уходом на спину мне взвалили большой мешок с продуктами, дали неплохую рогатину и легкий щит.

– Сколько вы еще продержитесь так? – спросил я Олова перед уходом.

– Может быть, год. Следующей весной будем переселяться. Несколько мест мы уже посмотрели, но все они хуже, чем это.

– Ничего. Когда я стану сильнее, сам приду и убью эту хуорку. А потом мы все вместе зажарим ее во славу Фомрира!

– Ахаха, отлично сказано. Вот только жрать будешь ее сам. Говорят, ее мясо напоминает дубовую древесину, такое же жесткое.

Ингрид также пришла меня проводить. Я не стал ничего ей говорить, лишь потрепал по голове.

Акун Костлявый должен был вывести меня за пределы деревни и проводить до ближайшей горы, поэтому мы отправились в путь вдвоем. Он шел быстро, находил самый удобный путь. После отдыха и хорошей пищи я почувствовал себя в два раза сильнее, словно дар Фомрира наконец сумел осесть в моих костях и мышцах, поэтому я не отставал от проводника, хотя мы шли молча довольно долго

– Иди вон к той горе, – спустя несколько часовнаконец сказал произнес Акун и указал на отдаленную вершину, выделяющуюся даже среди окружавших ее скал. – Когда доберешься, обойди ее слева, и там выйдешь к реке. Дальше пойдешь по ее берегу, там и будет Сто́рбаш.

Он хотел добавить что-то еще, но передумал. Выплюнул кость и двинулся в обратный путь. А я же пошел домой.

Мой путь был так длинен и скучен, что в песнях его бы описали одной строчкой: «На девятый день герой добрался». Я мог бы долго говорить про неудобные и холодные ночевки, хворост, который отказывался зажигаться после проливного дождя, сыпавшего весь день напролет, а ведь я тогда шел и мечтал лишь о согревающем огоньке. Как на следующий день я вывихнул ногу на скользкой земле и прошел так мало, что проще было вообще не двигаться после падения. Как я наткнулся на семейство волков, и мне пришлось отрубить одному ногу, а второму проломить голову. Щенков я не тронул, они и сами помрут с голоду. Как я выкинул мешочек с зерном, который мне положили в припасы, так как он вымок, и ячмень покрылся синеватой плесенью. Как я чуть не утонул в узенькой, но весьма бурной речушке, решив, что смогу перебраться без мостика или даже брода, и как она протащила меня пару десятков шагов, прежде чем я сумел уцепиться за выступающий камень, изрядно приложившись к нему плечом. Но ничего достойного упоминания не случилось.

Я не пытался больше приближаться к морю и отыскивать деревни. Как знать, вдруг мой отец умудрился разозлить всех местных старост? И теперь они ждут не дождутся, когда же к ним забредет сынок Эрлинга, хорошо бы сразу связанный и с кляпом во рту. Не все такие отходчивые, как Олов.

Словом, на девятый день я дошел до указанной горы. Слева серое плато, усеянное разномастными камнями, некоторые выше меня, а другие – мелкие, как сушеный горох. Именно там Акун посоветовал мне обойти гору. Справа же через несколько сотен шагов зеленела трава и даже виднелись небольшие кусты. Еды у меня почти не осталось, лишь кусок сыра, о который можно было сломать зубы, и трижды сушеная рыба. Трижды – потому что после того, как ее высушили в первый раз, я два раза ее искупал – под дождем и в той речушке. Вроде бы уже пора ее выкинуть, но я сомневался. А вдруг эта рыба решит выбор между жизнью и смертью? Вот только я не знал, помру, если съем рыбу, или, наоборот, если не съем. Я вытащил остатки еды, глянул на них и решительно зашагал направо. Там у меня хотя бы был шанс найти что-то съедобное.

Но вот что было странно: чем дальше я уходил, тем неуютнее становилось. Что-то было не так. Да, зеленая трава, цветочки, кустики, но при этом я не слышал трескотни птиц или мышиного писка, не видел перепархивающих теней и не чувствовал запахов, присущих тем местам, где бродят животные.

А потом я увидел это, точнее, сначала учуял, а потом увидел.

Зеленая поверхность была оборвана. Или обрезана. Или опалена. Словом, поперек долины проходил длинный след, словно кто-то пропахал землю, а потом на этом месте распалил самый жаркий огонь, украденный из горнила Корлеха, бога-кузнеца. Нещадно воняло гарью и чем-то еще, что я не смог распознать.

Я мог бы предположить, что сюда ударила молния, но молнии не вышибают длиннющие и широченные полоски земли в долинах, особенно когда рядом стоит здоровенная гора. И чего этот Акун смолчал? Не мог по-человечески объяснить, что справа творится что-то неладное?

К этому времени я уже обошел гору наполовину, а потому не стал возвращаться. Если эта пакость ушла, значит, ушла, а если вдруг начнется снова, то все равно удрать не смогу. Поэтому я перескочил эту мерзкую полосу и побежал дальше, не оглядываясь. Проглоти меня тролль, если я буду искать тут еду.

Вечером я добрался до реки, переночевал и к полудню следующего дня увидел родной Сторбаш.

Глава 7

Ко́рлех – весенний бог-ремесленник. Кузнец, столяр, гончар и строитель. Создал инструменты и оружие богов, построил непреодолимую стену вокруг долины богов.

Атрибуты: молот и наковальня

Меня не было в Сторбаше всего ничего, я проторчал в Растранде месяц пастбища, сейчас в самом разгаре был месяц покоса, а город существенно изменился. Конечно, дома остались теми же, так же пасли скот, работали на земле, суетились женщины, стучали молотами кузнецы, с моря несло сыростью и рыбой. Но настроение было иным. Как за часнезадолго до грозы при чистом и ясном небе в воздухе чувствуется напряжение.

Между городом и лесом начали возводить каменную стену, оставив поля снаружи. Зачем нам стена? Неужто какой-то еще умалишенный рискнет пойти в Сторбаш по суше? Или весть о Кае, великом и ужасном, докатилась досюда, и теперь люди боялись, что я отомщу за свое унижение? Нет, отмстить я, конечно, отомщу, но дома-то трогать не буду.

Одолев последний подъем, я увидел гавань. Вон торговый кнорр, который всегда приплывал в это время и привозил иноземные мечи, тонкие и крепкие, из отличной стали. Вон отцовская ка́рви, уткнувшаяся носом в крайний пирс. Вон стоит самый шикарный в мире дракка́р, который может принять на борт пятьдесят воинов. Он изрядно послужил отцу во время его военных походов, его не раз подправляли, меняли парус и даже вырезали новую драконью морду, так как старую сильно изрубили в бою, и сейчас она, испещренная глубокими шрамами, красовалась перед дверью нашего дома. Я любил проводить пальцами по неровным краям ран, не обращая внимания на глубокие занозы, которые потом мать выковыривала в неровном свете очага.

Но в гавани были и другие корабли, незнакомые, крупные, с хищными очертаниями и непривычными линиями.

У нас гости?

Меня заметили издалека, и было приятно увидеть, что из города в мою сторону выдвинулась целая дружина во главе с Кнутом, отцом Да́га.

– Кай? – удивленно воскликнул Кнут, подойдя поближе. – Ты откуда? Как? Жив?

– Решил не дожидаться отца и пришел сам.

Он сощурил и без того узкие под набрякшими веками глаза.

– Рунный? Ты получил благодать?

– Да, Фомрир, видимо, спал в тот день и прислал свой знак с опозданием.

Кнут обхватил меня своими ручищами. Он был отличным дядькой. Мой отец всегда доверял ему свою спину, а вот Даг…

– Я рад за тебя, Кай. А уж как Да́гней обрадуется! Она тебя за мертвого считает. А Эрлинга сейчас нет в Сторбаше. Ну дома всё узнаешь. Сколько ж ты добирался? Не видел чего необычного?

Мы прошли через огороды и приблизились к ограде. Ее заложили с большим размахом, в основании она была не меньше полутора шагов толщиной. Даже если ее начали строить в день моего отплытия, над ней изрядно потрудились. Я заметил телегу, полную крупных валунов и булыжников, которую едва волочили два вола.

– В дне пути отсюда видел широкий жженый след в земле, от которого несло гарью.

Кнут приостановился.

– Уже в дне пути… Ладно, дальше ты сам, дорогу знаешь. И, Кай, не злись на Дага. Он дурак, но дурак честный.

Я криво усмехнулся. Кнут не стал ждать ответа, он явно куда-то торопился.

Вот и мой дом, изрубленная драконья морда, по которой я привычно провел рукой и снова засадил здоровенную занозу. Мне нравилось думать, что эта морда не сдается даже после того, как ее сняли с корабля, и сражается по мере сил. Пусть она уже не может наводить страх на врага и указывать путь морякам, но она отказывается признавать себя всего лишь жалким украшением дома и выпускает занозы в каждого, кто осмелится ее тронуть.

– Кай! – ахнула мама, когда я вошел в дом. – Кай! Ты цел? Жив?

Она крепко стиснула меня в объятиях, даже кости захрустели.

– Эй, мам, отпусти. Я уже не ребенок, – выговорил я, на секунду закрыв глаза.

– Но как? Что случилось? – она, наконец, разжала руки, но не выпустила меня полностью, держа за плечи. – Эрлинг три дня назад вернулся из Растранда, сказал, там все сожжено и разрушено, обгоревшие трупы, топор Ове… Он хотел тебя забрать, сейчас в Сто́рбаше такое творится! Во имя молота Скири́ра, да ты же теперь карл! Боги не оставили тебя, мой мальчик!

По ее раскрасневшемуся лицу текли слезы, она улыбалась и плакала одновременно, и говорила-говорила.

– А Эрлинг уплыл встречать гостей. Хотя это никому не нужно. Он просто не мог смотреть мне в глаза. Увез моего сына в троллеву даль, чтобы его там убили!

– Мам, я жив! Все хорошо!

– Расскажи! Расскажи мне все!

Я в очередной раз пересказал события в Растранде. Она слушала с жадным вниманием, раскрыв рот и не сводя с меня глаз. Когда я дошел до смерти Ове, мама перестала дышать.

– Так, сын. Никому не говори про Торкеля. И не называй имя того мальчишки, которого ты убил. Понял? Скажи, что убил кабана в лесу по дороге или что-то еще. Да что же я сижу! Ты, верно, голодный!

Она тут же вскочила, позвала рабыню, и немного погодя я уже уписывал за обе щеки самую вкусную похлебку на свете да еще и с ячменным хлебом, по которому соскучился невероятно. Тем временем мать затопила баню, и это было как нельзя кстати. Я провонял по́том, был измазан грязью, искусан мошкарой, и дико чесалась голова.

Когда рабы притащили огромный чан с водой, я понял, что пора идти. Внутри уже отмыли стены от сажи, и можно было мыться, не боясь заново испачкаться. Раскаленные докрасна камни яростно зашипели, когда я плеснул на них воды, и я растянулся, позволив обжигающему воздуху окутать меня. Я мечтал об этом в течение последних десяти дней.

Я изрядно отощал, причем не только из-за лесной прогулки, но и благодаря дядюшке Ове, который готовил преотвратно и почти всё из рыбы. Чистая одежда, что принесла мать, болталась на мне, как меч Фомрира во фьордах, зато я соскреб всю грязь, кожа аж скрипела.

А потом я уснул прямо за столом, не допив густое ячменное пиво, настоянное с травами.

На другой день я вскочил почти с рассветом. Мне не терпелось встретиться со старыми приятелями, причем обязательно на учебной площадке, куда меня не допускали.

Безрунным оружие не полагается!

Я хотел увидеть лицо Дага, когда тот поймет, что я теперь ничуть не хуже. Нэнне и Ленне, наверное, штаны замарают, когда я туда приду.

– Кай, отдохни! – крикнула мать, когда я уже был на пороге. Я махнул ей рукой, проверил топорик на поясе и умчался.

Тренировал перворунных старик Хака́н. Он был не так уж и стар, лишь немногим старше моего отца, но все звали его стариком: его волосы и борода почти полностью были седыми. Отец говорил, что они побелели тогда, когда Хакану отрубили кончик носа. И после того боя Хакан больше никогда не ходил в походы. Может, люди врут, и храбрость сидит не в кишках, а на кончике носа?

Но при этом старик не был неумехой. Он слыл отличным воином, умел стрелять из лука, с топором ли, с мечом ли – побеждал в шуточных боях даже высокорунных, но при мысли о настоящем сражении у него начиналась медвежья болезнь. Поэтому отец и поставил его обучать младших. «Ты научишь их драться, а смелость пусть они отрастят сами», – так он сказал Хакану.

Старик раньше частенько приходил к нам домой ради самого вкусного пива, как говорил он сам, и учил меня бою, правда, я больше вытирал спиной землю, чем сражался. И Хакан повторял, что после первой же руны все изменится. А потом не пустил меня на тренировку. Но на него я не обижался. Он поступил по правилам.

– Кай? Ты жив?

Кажется, вместо «доброго дня» или «будь здрав» меня отныне будут приветствовать словами «Ты жив».

– Жив. И с благодатью. Теперь, старик, ты не можешь меня выгнать.

– Жив, – изуродованный нос Хакана сморщился, и я едва успел отскочить, чтобы не попасть еще и в его медвежьи объятья. – Ха, вставай к остальным.

Но я не послушался и вышел на середину вытоптанной площадки.

– Раз я получил первую руну, то имею право бросить вызов любому вплоть до пятой руны. Верно, Хака́н?

– Так-то оно так, сынок, но…

– Меня зовут Кай, сын Эрлинга. И я бросаю вызов Ленне.

Этот трус первым захотел пнуть меня.

Ленне тут же спал с лица, оглянулся на брата и нерешительно вышел вперед.

– Я разрешаю бой лишь на палках со щитами, – сказал Хакан.

– Мне плевать.

Я и на палках его уделаю.

Мы сняли топорики, взяли палки со щитами у Хакана и встали друг напротив друга.

– Знаешь, как я получил руну, Ленне?

– Вырезал сотню коз? – проблеял мальчишка, храбрясь.

Мы медленно сближались, обходя центр площадки по кругу.

– Если бы, – хохотнул я. – Видишь ли, Фомрир видел мою храбрость еще до посвящения и решил, что даже девчонка, видевшая всего шесть зим, может получить благодать за козу. А настоящий воин должен убить врага!

– И ты…

– Да. И это был не жалкий раб, что глаза боится оторвать от земли, а настоящий воин, рунный, в кольчуге, в шлеме и с секирой.

После этих слов я прыгнул на Ленне, тот отшатнулся, но на этот раз ловкость не помогла ему. С размаху я врезал по его мерзкой роже, он успел прикрыться щитом, но и это его не спасло. Боги разделили дары на братьев поровну. Ленне не сумел удержать удар, и щит с глухим стуком впечатался в лицо, ломая ему нос. Он упал на землю, выронив палку, и скрючился, прижимая пальцы к залитому кровью лицу.

– Как приятно, не так ли? Мой нос тоже был сломан. И я решил поделиться этим прекрасным ощущением. Нэнне, я вызываю тебя.

Хака́н вытащил побитого близнеца и приказал крутящемуся поблизости мальчишке, что еще не дорос до руны, привести знахарку.

– Кай, довольно!

– Почему никто не говорил «довольно», когда меня целыми днями валяли в пыли? Нэнне!

Тот решительно схватил палку и вышел в центр, желая отомстить за брата.

– Хуже всего, что у меня не было тогда оружия. Безрунным оружие не положено. Поэтому пришлось убить того воина ржавым тупым свиноколом. Хорошо, что Фомриру плевать, как мы убиваем врагов. Хоть зубами их грызи, – я щелкнул пастью.

Нэнне не отступил. Он был крепче брата и всегда его защищал. Как мог.

Он пошел на меня широким шагом, подняв щит и приготовившись к нападению. Взмах палкой. Я отступил, и удар ушел в сторону. Нэнне был силен, но неповоротлив. Он поторопился и ударил снова, я снова уклонился. Мы словно разыгрывали сражение между Торкелем и Ове, только вот именно я был Торкелем. Я даже не поднимал палку, а лишь избегал его ударов. Он разозлился, отбросил щит, взял дубинку двумя руками и щедро замахнулся, я отступил, слитным движением обошел его, пнул коленом в зад, наступил на выпавшее оружие и широко улыбнулся.

– Кай, не надо. Ты победил! – услышал я голос Хакана.

Вот же глупый старик! Конечно, я победил. И я врезал палкой Нэнне по носу, сворачивая его на другую сторону. Затем обернулся к мальчишкам.

– Теперь Даг.

– Достаточно, Кай. Ты и впрямь силен и быстр. Фомрир щедр к тебе.

– Щедр? Старик, ты называешь это щедростью? Что сделали эти хлюпики, чтобы заслужить внимание богов? Ткнули козе в горло ножичком? Девчонка ростом мне по пояс смогла сделать также. Почему же я выслушивал их оскорбления, хотя моей вины не было? Почему мне, безрунному, пришлось валяться у их ног? Почему я должен был жить в той занюханной деревне, провонявшей прогоркшей рыбой? Почему я сражался за жизнь и убил рунного воина, а получил такую же благодать, что и они?

– У тебя не такая же благодать, – раздался низкий гортанный голос.

Это подошел к площадке Кнут. Да и помимо него было полно людей, хотя кому интересны сражения перворунных?

– Кай, ты получил сразу и силу, и ловкость. Более того, ты сильнее любого из равных. Я слышал, боги порой проверяют своих избранников. Теперь ты снова лучший из лучших. Позволь им занять место за твоим плечом.

Я невольно дернулся. Кнут считался сильнейшим воином после моего отца. Отец говорил, когда они были детьми, Кнут побеждал любого из равных, точнее, мог бы победить, но ему не хватало желания быть первым. Он не хотел вести людей вперед, зато был прекрасным хи́рдманом. Поэтому когда-то именно Эрлинг возглавил поход, а Кнут встал за его спиной.

Даг был таким же. Он был выше меня, его плечи были шире, а ноги устойчивее, но он никогда не пытался встать передо мной. Только за спиной. Только за плечом. Вот только ему не хватило храбрости, чтобы остаться там до последнего.

– Дядя Кнут, это последний вызов. Даг, выходи.

– Кай! – взревел Кнут. – Хака́н, запрети ему. Ты же наставник!

– Он в своем праве, – негромко заметил старик. – Они все теперь карлы. Кнут, подумай. Если я им сейчас запрещу, то они подерутся в другом месте. Лучше уж тут, под присмотром.

После этого Кнут заткнулся. Я заметил незнакомых воинов, что стояли неподалеку и со смехом обсуждали наши «потешные» бои. Кто-то из них точно был хуска́рлом, воином выше пятой руны. Я бы даже сказал, не слабее моего отца. Зачем в наш тихий Сто́рбаш забрели такие воины? Может, отец начал собирать армию на хуорку, что досаждала деревне Олова?

– Кай, прости меня, – пробормотал Даг. – Ты же сам говорил, что слабакам не место рядом с воинами.

– И ты посчитал меня слабаком?

– Прости. Я больше никогда не отвернусь от тебя. Позволь встать за твоим плечом.

– Одного раза достаточно. За моим плечом теперь будет только щит. Выходи и дерись. Как мужчина. Как воин. Как карл.

Даг насупился, взял протянутую стариком палку, повесил на левую руку щит и пошел ко мне. Трусом он никогда не был. Лишь дурнем и предателем.

Резкий удар палкой, без замаха. Я едва успел принять его на щит. Дага обучали бою на мечах, излюбленному оружию его отца Кнута, и обучали хорошо, до кровавых синяков и трясущихся коленей. Уход в низкую стойку. Удар в срамное место, от которого я сумел уйти, лишь откатившись назад.

– Даг, врежь ему! – крикнул кто-то из ребят.

Уроды. Боялись, что потом я примусь за них.

Снова рывок назад. Какой же он мощный! Да и боги не обделили его дарами. Я не видел в его глазах страха, как у близнецов, только мрачную решимость. Дагу не нравилось драться со мной, как не нравилось издеваться раньше. Он просто шел за другими, теми, кто казался сильнее или решительнее. Именно поэтому он никогда не встанет за моим плечом.

Следующий удар я принял на щит. Прежде Даг мог бы отбить мне руку или даже сломать. Сейчас же я понял, что могу сражаться с ним на равных. Палка с треском врезалась в край моего щита, едва не задев лоб. Я поднырнул под его руку и с силой ударил наверх. Даг зашатался и рухнул на землю. Кажется, я перестарался. Из его рта текла кровь.

Кнут перемахнул через хлипкую изгородь, поднял сына и глянул так, что я понял: если Даг не выживет, то Кнут вгонит меня в землю и спляшет на моей голове.

– Если у кого-то еще есть сомнения в моей силе, я готов принять вызов.

Швырнул палку со щитом на землю и ушел оттуда. Нет у меня в Сторбаше друзей. В деревне Олова осталась девчонка, в кишках которой было храбрости больше, чем у всех здешних мальчишек. Там же были ребята, у которых хватило чести вызвать меня на бой и хватило мозгов остановиться, когда драка не понадобилась. Почему же здесь выросли такие уроды?

– Это твоя вина, – сказала мать, когда я поделился размышлениями. – Ты сам кулаками им вбивал, что важны лишь сильные, а слабые должны сидеть тихо и не высовываться. Ты доказывал это Дагу всю жизнь. Так чего же ты удивляешься, что они последовали твоему примеру? Или ты бы не стал издеваться над Дагом, если бы он не получил благодати?

Я задумался. Я сегодняшний точно бы не стал. Я бы просто его не замечал, как не обращал внимания на многих мальчиков, чьих имен я даже не помнил. Но тогдашний я… Тогдашний я мог бы не простить Дагу такого.

– Именно. Может, Дагу было хуже, чем тебе. Ты не думал? Он же привык следовать за тобой, как за самым сильным. А ты вдруг оказался слабаком. Что он почувствовал? Что ты его обманул! Предал. Лишил опоры. Думаешь, ему было легко? Он не знал, как поступить: быть верным тебе или твоим словам и идеалам. И он выбрал верить тому, что ты говорил.

– Погоди! – закричал я, не выдержав такого напора. – Получается, я сам виноват, что меня били? И Даг сделал все правильно?

– Я такого не говорила, – улыбнулась мать.

– Да идут они в задницу к Фомри́ру! Мне не нужны дурни, которые сами не могут решить, что правильно, а что нет! И плевать, я виноват или нет. Но я точно не хочу никого из них знать.

– Чтобы быть лендерманом, тебе придется говорить с неприятными людьми.

– А кто сказал, что я хочу стать лендерманом? Мам, у тебя же вторая руна. Ты знаешь, что такое благодать. Я не понимаю, как люди, получившие благодать, могут хотеть чего-то, кроме того, чтобы стать сторхе́льтом.

– Сторхельтом? Ты не знаешь, как сложно подняться даже до хельта. Твой отец на седьмой руне. Ты представляешь, скольких ему пришлось убить, чтобы подняться так высоко? И далеко не животных и не рабов! Настолько много, что ему опротивело это, и он решил остановиться. А ведь он когда-то тоже мечтал достичь вершины.

– Значит, он слаб. Я смогу… Эй, мам!

Мама неожиданно дотянулась до меня и взъерошила волосы, словно я еще не дорос до штанов.

Глава 8

Морские чудовища и первородные твари появились вместе с миром. Из первых явились весенние боги. Из вторых – зимние боги.

На заре мира твари были многочисленны и могучи, но от большинства остались лишь кости и слабые потомки.

Я тихо и мирно колол дрова позади дома, когда примчался какой-то мальчишка, не больше восьми зим от роду, дождался моего взгляда и выпалил:

– Ле́ндерман приплыл!

После чего широко оскалился и упрыгал, поддерживая спадающие штаны.

После тройного вызова на ученической площадке сверстники, как и ребята постарше, сторонились меня, а вот вся мелкота, наоборот, воспылала невыразимой любовью. Куда бы я ни пошел, в десятке шагов за мной тащились три-четыре мелкопузых, а если им казалось, что сейчас начнется что-то интересное, например, что я иду к Хакану на тренировку, они сбегались со всего Сторбаша. Так же они оказывали разные услуги, даже если я их не просил. Как сейчас, например.

Детьми мы тоже торчали на пристани, часами подолгу смотрели на бухту, и стоило лишь мелькнуть краешку паруса, как мы кричали: «Корабль! Корабль!». Эти же придумали себе важное дело: ждали именно моего отца. Интересно, как этот пацан вырвал право сообщить мне о прибытии Эрлинга?

Я хотел увидеть отца, порадовать тем, что я стал рунным, узнать про деревню Олова и как он собирается сражаться с хуо́ркой, поэтому я бросил дрова и поторопился за мальчишкой. Может, спросить, как его зовут? Или он окончательно загордится после этого?

Отцу, видимо, уже сказали, что я вернулся. Мы столкнулись на полпути к пристани. Он сначала остановился, словно не веря своим глазам, а потом рывком подскочил ко мне и крепко обнял. И я вдруг заметил, что уже дорос до его плеча. Еще немного, и я догоню его.

– Сын. Я думал, что ты отправился в дружину Фомрира и уже сразил сотню-другую тварей. Рад, что ты решил задержаться, – у отца странно подергивалась правая сторона лица.

– Отец, я должен рассказать, что случилось в Растранде. И кто убил Ове. И еще я был в деревне Олова. Там нужно убить хуорку. И я получил благодать! Ты видишь? Я не проклят.

– Хорошо-хорошо. Идем в дом, там все расскажешь, – и отец, слегка опираясь на мое плечо, тяжело пошел по дороге.

Когда я закончил рассказ и посмотрел на отца, он, глядя на стол, обронил:

– Мы не можем открыто обвинять Торкеля Мачту.

– Но почему? – я вскочил, не в силах сдерживаться. – Всё по правилам. У тебя есть свидетель. Я свободный человек, я – карл, в конце концов. Мое слово стоит не меньше его!

– Все верно. А еще ты убил Ро́альда.

– Я защищал свою жизнь!

– Верно. Но его отец захочет отомстить тому, кто заколол его младшего сына, как свинью. И если я выставлю тебя как свидетеля, у него могут возникнуть вопросы. Ты знаешь, кто отец Роальда?

– Какая разница? Ведь мы правы! Наших людей убили.

– Его отец – ярл Ски́рре Пивохлёб. Он правит городом Турга́р, что находится возле горы Тургха́ттен. Сам он хельт, и в его подчинении немало хуска́рлов. Я слышал, что он увеличивает силу своих воинов, давая им вырезать небольшие деревеньки, но посылает приглядеть за щенками мелких воинов, которых не жалко и отдать, если что-то пойдет не так. Вот только Растранду не повезло. Будь там обычный карл, Ове бы с ним справился. В Растранд Ски́рре отправил своего сына, и в няньки приставил не кого попало, а То́ркеля Мачту. У Ове не было и шанса. Да и у тебя, кстати, тоже. Говоришь, радужная кольчуга и огромная секира?

Я кивнул.

– Не пожалел Скирре денег на сына, не пожалел. Вот только кольчуга голову не заменит. Зазнался Роальд, возгордился, убив пару рабов. Фомрир таких не любит, вот и подставил ему подножку.

– Ты так говоришь, словно я мог даже не дергаться. Роальд бы и сам убился.

– Нет, конечно, – расхохотался отец. – Фомрир дал лишь маленькую возможность, а дальше все зависело от тебя. И ты справился. Как знать, может, Фомрир помогал и Ове, вот только он не углядел его дар.

– Так что ты будешь делать?

– Деревня вырезана, ее жителей уже не вернуть. А я не хочу потерять сына во второй раз. Если у Ски́рре появится хотя бы подозрение, что это ты убил Ро́альда, может, он и не станет нападать на Сторбаш, но тебя убьют, это точно. Либо будут вызывать на бой каждый день. Либо отравят. А скорее всего, он захочет, чтобы тебя привезли в Турга́р, чтобы самому пытать десять дней и десять ночей. Ты кому-нибудь говорил про Ро́альда? Или То́ркеля? Или что-то про нападение?

– В деревне Олова все знают.

– Туда сейчас не попасть и не выбраться. А в Сторбаше?

– Я только маме рассказал. И на учебной площадке сказал, что убил воина свиноколом.

– Кто там был? – отец схватил меня за плечи.

– Да все. Хакан, Кнут, ребята, несколько пришлых воинов. Другие жители. Много кто.

– Больше ни слова не говори. Понял? Может, и пройдет эта беда мимо нас. Может, и не дойдет эта весть до Скирре. Как же не вовремя приполз этот червь!

Меня не сильно напугала возможная месть со стороны человека по прозвищу Пивохлёб. Звучит не так внушительно, как Крушитель черепов или Кровавая секира. Интересно, а какое у меня будет прозвище? Главное, чтобы не назвали Каем Свиноколом. Все будут думать, что я только свиней и могу резать, а не о том, что я сразил первого врага этой штуковиной. Кажется, и впрямь лучше молчать, как я получил первую руну.

– А что за червь?

– Пойдешь со мной на тинг, там всё и узнаешь.

Это был мой первый тинг. Детей брать туда не положено, и я давно ждал, когда же мне разрешат появиться там. Я, конечно, не раз пробирался и подслушивал разговоры, но разве это может сравниться с полноправным участием, когда и мой голос будет услышан?

Я вошел вслед за отцом в просторный дом, самый большой в Сторбаше. В нем никто не жил, там проходил тинг, там устраивали пиры и принимали гостей из других хера́дов.

Внутри уже негде было ступить, ти́нгхус был полон людей – как мужчин, так и женщин. Отдельной кучкой стояли незнакомые мне воины. Посередине в очаге горел огонь, разгоняя тьму и освещая сумрачные лица. Отец, не переодевшись, как был с корабля, прошел на свое место, украшенное рогами и костями тех тварей, которых он убил во время походов. Я же остался среди обычных людей. Краем глаза я заметил близнецов с одинаково распухшими носами и темными кругами под глазами, Дага видно не было, зато Кнут уже ждал.

– Я вижу, гости начали прибывать. Благодарю за то, что откликнулись на зов. Как и обещал, для вас выделены дома, рабыни и угощение.

– Когда выступаем? – перебил здоровенный мужик.

Обычный топорик, висящий у него на поясе, выглядел игрушечным по сравнению с волосатыми ручищами, зато щитом, на который он небрежно опирался, я мог бы укрыться целиком, даже не пригибаясь. Мне показалось, что этот щит толщиной с палец. В смысле – толщиной в длину пальца.

– Ско́рни Таран, я высоко ценю твои навыки, – повысил голос отец, – но думаю, что одного щита маловато для победы над огненным червем.

– Так у меня и топорик есть, – под общий хохот заявил Ско́рни.

– Твоим топориком только яйца чесать, – выкрикнула незнакомая женщина, видимо, тоже прибывшая с другими гостями.

Я бы такую в Сто́рбаше точно запомнил. Высокая, крепкая, но не чересчур, кожаная куртка с нашитыми железными пластинами не могла скрыть ни широких плеч, ни объемной груди. Длинные светлые волосы сплетены в невообразимое количество косичек, которые в свою очередь были закручены в мощные жгуты кос. От нее веяло силой, не меньшей, чем у отца, а, может, даже большей. Я слышал, что бывают женщины, которые отказываются от пути О́рсы и встают на тропу Фомри́ра, но прежде таких не видел.

– Видать, ты свои уже почесала, Да́гна. И где они теперь? – добродушно откликнулся Ско́рни.

– Вот тут, – она похлопала по мешочку, что висел у нее на шее. – Я сюда все лишние яйца складываю. Тебе твои не жмут?

– Потом подеретесь, – вмешался еще один незнакомец. В нем я не приметил ничего необычного, разве что вместо меча или секиры он использовал булаву. – Давайте выслушаем уважаемого Эрлинга.

Отец кивнул.

– Двадцать дней назад охотники заметили след огненного червя неподалеку от города. Согласно следу он около двух шагов в толщину, а в длину от тридцати до сорока шагов. И он движется к Сторбашу. Думаю, по силе он на уровне пятнадцатой-шестнадцатой руны. Кнут, ты говорил, что есть новости!

– Новости получены от твоего сына. Спроси его, – буркнул Кнут, не глядя на меня.

– Кай?

– Эмм, – я нерешительно поднялся, не зная, чего от меня ждут.

Я-то никакого червя и в глаза не видывал.

– Ты видел какой-то необычный след. Где? Как далеко от Сторбаша?

– А, видел. Меньше дня пути от Сторбаша, возле горы. Там здоровенная выжженная полоса, только я не знал, что это след червя.

Люди вокруг меня зашумели, обсуждая услышанное.

– Ско́рни Таран, Да́гна Сильная, Ма́рни Топот. Ваших сил недостаточно, чтобы убить червя. Скоро прибудут еще хуска́рлы со своими дружинами. Я прошу вас лишь задержать тварь, не допустить к стенам Сторбаша. По силе и по сердцу ли вам такая задача?

– А если мы ненароком пришибем червя втроем, сможем забрать внутренности и поделить между собой? – спросила Дагна.

– Как я и обещал. Червя получат все, кто принял участие в его убийстве. Плюс плату от города.

– Договорились. Мальчик, так где, говоришь, ты видел след?

– Я уже не мальчик, – огрызнулся я.

Клянусь бородой Скири́ра, я никогда не думал, что если женщина берет в руки оружие, она становится такой невыносимой. Слова, которые я пропустил бы мимо ушей, будь они высказаны мужчиной, из уст женщины жалили сильнее.

– Ой, прости! Когда же ты успел…

– Дагна, во имя Фомрира, закрой рот! – рявкнул Скорни. – Не кидайся хотя бы на тех, кто не хочет с тобой драться.

– Жене своей указывай. А я женщина вольная.

– Парень, не слушай ее. Она уже лет десять врезается своей твердолобой головой в каждую встречную стену. Так где был след червя?

После моих объяснений Дагна тут же ушла с тинга, а Скорни Таран и Марни Топот еще поговорили с отцом, обсудили, кто проводит их к месту и как можно замедлить червя. Некоторые наши воины также захотели пойти с пришлыми хускарлами и помочь.

Затем, когда гости ушли, отец сказал, что ожидает еще две-три дружины, поэтому нужно подготовить еще несколько домов и угощения, раздал поручения и закрыл тинг. Нужно было ускорить построение каменной стены, которая хоть и не остановит червя, зато задержит, чтобы мы могли увести жителей подальше. Также обсудили, что будет, если пришлые воины не смогут убить червя. Ответ был неутешителен: придется бросить Сторбаш и увезти всех жителей в море, пока эта тварь не нагуляется вволю и не пойдет куда-нибудь еще. Но ведь вокруг наши земли. Если мы не убьем червя до Сторбаша, будут разорены все местные поля, все деревушки, и жителям придется просить защиту у других ярлов. Пригодных к вспашке участков не так много, и, как знать, в качестве кого и на каких условиях их примут? Я бы не хотел видеть свою мать простой батрачкой.

На выходе меня поймал Кнут и спокойно сказал:

– Ты сломал Дагу челюсть. Жрец сказал, что он долго не сможет есть твердую пищу. Если он не поправится, я сделаю с тобой то же.

– Тогда поторопись, пока я не стал сильнее, – ответил я, вырвался из хватки и пошел за отцом на пристань.

Пару дней мы тяжело работали. Даже я помогал таскать камни для укрепления стены. Теперь она поднялась аж до пояса. Впрочем, мне пояснили, что никто и не собирается делать ее высокой. Даже огненный червь – это всего лишь червь, он не может лазать по стенам или перепрыгивать их, и стена в рост человека будет сдерживать его не хуже, чем стена в три человеческих роста. Тут главное – ее толщина.

Каждый из пришлых воинов пришел не один, а со своими людьми. У Дагны была нанятая дружина, которая привезла ее сюда, а потом заберет и доставит, куда ей захочется. У Сторни и Марни же были свои крепко сбитые ватаги, проверенные боем. И это было привычно. Правильно.

Что делать воину, недавно получившему первую благодать, если рядом не предвидится никакой войны? Идти вырезать деревни? Так если за твоей спиной нет отца-ярла, тебя быстро поймают и живьем закопают, а это самая позорная смерть, ведь ты не сможешь попасть в отряд к Фомриру, а будешь бесконечно долго пожираться тварями, потом перевариваться, вываливаться в виде дерьма и снова пожираться. Лучше уж сдохнуть под пытками! Резать коз или других животных? Даже мясник не сможет поднять больше второй руны, забивая беспомощных зверей. Охотники могут дорасти до пятой руны, если будут убивать кабанов, медведей или лосей.

А чтобы получить шестую руну и стать хускарлом, нужно сражаться по-настоящему. Либо с рунными воинами, либо с разными тварями, которые вроде бы слабее пятой руны не бывают. Для того боги и наделили людей благодатью.

Поэтому низкорунные прибиваются в команды к высокорунным в надежде поучаствовать в какой-нибудь заварушке и отхватить себе кусочек. Многие хельты или даже сторхельты начинали путь обычными карлами под крылом сильных воинов, а потом превосходили их. Порой и за счет убийства хёвдинга. Отец говорил, такое происходит, потому что это не настоящие ватаги. Если каждый хочет только поиметь пользу и не думает о собратьях, то предательство случается сплошь и рядом. Либо старшой бросает людей на гибель, спасая свою шкуру, либо кто-то из карлов убивает его, взлетая сразу на две-три руны. Может, поэтому отец и не пошел ни к кому под руку, а собрал свой хирд. Пусть без сильного воина они не смогли высоко подняться, зато не потеряли дружбу. Люди отца до сих пор преданы ему и готовы пойти ради него на многое.

На третий день после тинга прибыли новые гости. Я не хотел их встречать, но отец заставил пойти вместе с ним.

– Ты сын лендермана, и ты должен приветствовать тех, кто прибыл спасти твой город.

– Твой город, отец. Я не хочу становиться лендерманом.

Он лишь усмехнулся себе в бороду, от чего его лицо слегка перекосилось.

– Конечно. Само собой, ты хочешь стать хускарлом, потом хельтом, потом сторхельтом и даже сравняться с богами. Все дети мечтают об этом.

После моего возвращения из Растранда отец сильно помягчел. Я за все это время не увидел ни одной привычной вспышки гнева и не получил ни одной затрещины. Я хотел бы думать, что дело в том, что я теперь взрослый, но, скорее всего, отец изменился, когда решил, что я умер. И мне это не нравилось. Теперь он вел себя как старик, не кричал на меня, а поучал. Того и гляди, скоро у него начнут отваливаться пальцы, превращая его в жреца Мамира, который только и может, что бубнить о былых временах.

Сначала причалил крупный кнорр, который привез товары, а заодно захватил небольшую ватагу, всего в десять человек, во главе которой стоял некий Тину́р Жаба, худощавый мужчина с насмешливым выбритым лицом. На поясе у него висел небольшой меч, который больше напоминал размерами ножик, зато вслед за ним с кнорра вынесли целую охапку коротких тонких копий.

Отец обнял Тинура и сказал:

– Смотрю, ты уже почти дошел до хельта.

Я выпучил глаза. Неужто он и впрямь уже на десятой руне? От мужчины не веяло опасностью, он не давил на окружающих, как это обычно бывает. Обычный тощий мужик, который зачем-то срезает волосы на лице. Наверное, он невероятно силен.

– Да, рассчитываю, что твой червь поделится сердцами и поможет пройти грань.

– Пока соперников у тебя немного, и те на восьмой-девятой руне. Знакомься, это мой сын Кай.

Тинур приветливо кивнул и занялся разгрузкой корабля. Затем отец отправил вместе с Тинуром человека, чтобы тот показал выделенный ему дом, а сам остался ради еще одного корабля, чей парус только-только показался из-за скал.

– Может, я пойду помогу на стене? – не особо рассчитывая на согласие, спросил я.

– Жди.

Хотя я ошибся. Эта скорлупка не заслуживала звания корабля. Она и на плаву держалась еле-еле. Несмотря на приличный ветер, люди на борту помогали веслами, наверное, тоже опасались, что она потонет раньше, чем доплывет. Когда лодка подошла вплотную к пирсу, я вздрогнул и тихо сказал отцу:

– Мне лучше уйти. Там… Кажется, там…

– Торкель Мачта, – сказал невероятно тощий и высокий мужчина, сияя лысой, как коленка, макушкой. – Ты Эрлинг?

Глава 9

Огненный червь. Эта тварь вырастает до сорока шагов в длину и двух шагов в поперечнике, имеет весьма твердую шкуру, под которой вместо крови течет едкая огненная жижа, коей червь может плеваться. Испражнения червя делают землю бесплодной и ядовитой.

Снова горячо пылал огонь посередине тингхуса, отец восседал на законном месте, сумрачный, задумчивый, в богатых мехах. Вокруг сидели люди. Не люди – воины. На некоторых из них были плотные повязки, через которые проступали темные пятна.

Да́гна Сильная смотрела на огонь и не ярилась на невинные шутки, ее длинная светлая коса теперь свисала лишь с левой стороны головы, а на правой волосы были спалены до самой кожи и торчали обугленными кончиками. Только чудом ей не выжгло глаза и не изуродовало красивое лицо.

Скорни Таран тяжело опирался на знаменитый щит, вот только гладкая поверхность щита пошла выщербинами и буграми, а сам воин прятал израненную левую руку, не хотел показывать слабину перед другими.

Марни Топот всё время оглядывался на дверь. Двое из его ватаги пострадали сильнее всего, сейчас их выхаживали знахарки, и он ждал, что в любой момент могут войти и сказать, что они умерли.

Лишь Тинур Жаба да Торкель Мачта сидели со спокойными лицами.

Бу-у-ум!

Я невольно вздрогнул, хоть и ожидал этого.

Музыкант ударил в бодра́н деревянной костью, и звук прокатился по всему дому, проникая сквозь кожу и продирая до кишок.

Тишина.

Бу-у-ум!

Вслед за бодраном зазвучала тальха́рпа, пронзительно и низко одновременно. Короткий смычок скользил по толстым струнам, как ладья по крутым морским волнам.

Треск поленьев в очаге мягко вплетался в тягучие звуки и завораживал весь тинг.

Эмануэль, жрец Мами́ра, выплыл из темноты так, словно не он двигался, а тьма послушно отступала перед ним, чтобы осветить его лицо.

– Достойным может быть любой, но не каждый сможет стать достойным.

Бу-у-ум!

– Когда мир был еще молод, и люди только-только покинули горшок Мамира, боги сразились с морскими и первородными чудовищами и истребили их.

Бу-у-ум!

– Но истребили они лишь самых крупных, самых злобных и самых опасных, а мелкая поросль разлетелась по миру и попряталась в глубинах океанов, в горных расщелинах да в глухих чащобах. Вот только мелкими и слабыми твари были лишь для всесильных богов.

Голос жреца звучал глухо и надтреснуто, порой сливаясь с пением тальха́рпы, и мне казалось, что сами струны выпевали древнее сказание.

…Однажды после длительного похода вернулись в свои чертоги Скири́р-защитник, Фомри́р-воин, Хуно́р-охотник и задумались, как уничтожить оставшихся тварей. Вызывать их на битву? Так бессловесные чудовища дики и неразумны. Выискивать и убивать по одной? Бесконечной будет эта битва, ибо в каждую нору не залезешь, каждый лесок не обыщешь.

Ярился Фомрир, и сами горы сотрясались от ярости его.

Задумчив был Хунор, и леса притихли, чтобы не мешать думам первого охотника.

Грозно хмурился Скирир, и боги, и люди замерли, чтобы его гневный взор не коснулся их.

Тогда пришел к ним мудрейший из богов – Мами́р-судьбоплёт. Набрал он воздуху, дабы разразиться длинной и поучительной речью, как прервал его Фомрир:

– Лучше бы тебе говорить так же кратко, как коротки твои пальцы.

Со спокойной улыбкой Мамир повел свою речь, предпочел не заметить он грубые слова Фомрира:

– Великие боги, защита земли и небес, покровители рода нашего и человеческого, сильнейшие под этими звездами! Ваше могущество застило вам глаза. Вы слепы и не видите того, что находится прямо перед вашим носом. Я не ожидал иного от Фомрира и Хунора, но ты, ко́нунг богов, как ты мог низвести себя до простого карла, что ходит вдоль стен и высматривает врагов?

Вскочил скорый на гнев Фомрир:

– Как смеешь ты, Обрубок, поносить моего отца? – но тотчас же сел обратно, почувствовав руку Скирира на плече своем.

– И что предложит нам Мудрейший? – тихо спросил Хунор-охотник.

– Поступить так, как и положено богам, – ответил Мамир-беспалый. – Наделить частицей вашей силы новые творения. Сейчас люди слабы и немощны, прячутся по пещерам и трясутся от страха не только перед тварями, но и перед обычными зверями. Получив же благой дар, они смогут обрести силу вровень с тварями и возьмут на себя их истребление.

– Люди слабы и глупы, они недостойны божьей силы! – прорычал Фомрир.

– Не все ее и получат. Лишь достойные смогут добыть ее, нестоящие же не пройдут этой тропой.

Замолчал Мамир. Три дня и четыре ночи думали боги и наконец дали свое согласие.

Тогда пошел Мамир к Ко́рлеху-ремесленнику и попросил сделать большой медный котел, пригласил богов на огненную гору Куо́дль, привел туда первых людей. Смешал он кровь богов и людей, подвесил котел над жерлом, бросил руны судьбы, а затем поведал богам и людям, что вышло из их жертвы.

– Теперь люди могут стать равными богам, – сказал Мамир. – Все вы отныне, как и ваши дети, как и дети ваших детей, несете зерно божественности. Каждая ваша жертва будет давать силу богам, а боги будут делиться ею с вами.

– Уж не станут ли от этого боги слабее? – спросил Скирир.

– Нет, ко́нунг богов. Только крепче и сильнее станут боги, ибо каждая жертва отныне усиливать будет и богов, и людей.

Торжественно пела тальха́рпа, бодра́н вторил ей. Замолчал жрец Мамира, укрыл свои обрубленные пальцы. Встал отец, притихший огонь ожил, щедро рассыпал искры, и на миг показалось, что сам Скирир стоит за спиной лендермана и говорит его устами.

– Мы все несем частицу божественной силы, но тяжела эта ноша. Не каждый может идти по пути бесстрашного Фомрира. Не потому, что слаб или труслив, но потому, что есть и другие дороги. Доблесть не только в том, чтобы убивать тварей, но и в том, чтобы разгадывать плетения судьбы, – отец кивнул в сторону Эмануэля. – В том, чтобы рожать и растить детей, следуя примеру Орсы. В том, чтобы растить хлеб, как научил нас Фо́льси. В том, чтобы ковать мечи и лепить горшки вместе с Ко́рлехом. В том, чтобы вести за собой людей, повинуясь законам Скирира. И даже в том, чтобы поднимать дух звонкой музыкой, воздавая хвалу Сва́льди. Нет бесчестья в выборе любого из этих путей.

Странно говорит отец. Если боги дали людям силу, чтобы убивать тварей, тогда зачем мы тратим ее на что-то еще? Хотя если бы не было тех, кто выбрал иную дорогу… без кузнецов у нас не было бы оружия, не было бы хлеба без пахарей, а уж если бы бабы все до одной стали Дагной Сильной, так люди и вовсе повывелись бы.

– Но вы выбрали идти по стопам Фомрира. А это значит – защищать мир от тварей, все еще переполняющих его. Огненный червь не больше муравья перед богами, но для нас это смертельная угроза и в то же время возможность подняться еще на одну ступеньку, стать ближе к богам. Дагна, Скорни и Марни несколько дней сдерживали эту тварь, не давая ей приблизиться к Сторбашу. Завтра же мы должны ее убить.

– Убить! Убить! – закричали воины.

И я тоже закричал, но отец еще не закончил.

– Дагна, расскажи нам о черве.

Женщина устало поднялась на ноги, провела рукой по обугленной стороне головы и заговорила:

– Червь – это здоровенная тварина, длинная и толстая.

– Что, даже для тебя оказалась великовата? – пошутил кто-то из мужчин.

– Ха-ха, посмотрим, как он завтра тебя отымеет, – без обычного задора ответила Дагна. – У него толстенная шкура, прочная, как камень, через которую хрен пробьешься, а если пробьешься, то из дыры хлещет горячая и вонючая жижа, что у червя вместо крови, только желтая. Еще он может этой жижей плеваться, и лучше от нее уворачиваться, так как прожигает даже через железо.

– Мой щит не пробивает, – добавил Скорни Таран, – но кольчуга раскаляется так, что жжёт тело даже через две рубахи.

– Плюется он недалеко, шагов на семь всего. Но издалека его шкуру и не пробьешь. Еще он порой начинает пыжиться, и тогда лучше отойти от его переднего конца, так как он резко прыгает вперед и может повалить даже дерево. Именно так и покорежился щит Скорни.

– Так как же его убить?

– Убить его довольно просто. Нужно лишь раздолбать его толстенную шкуру и проткнуть его сердца, которые расположены вдоль всего тела. Червяк очень длинный и не может защитить себя целиком. Но это потребует много людей и много времени.

Она осмотрела воинов. Больше никто не шутил.

– Хускарлы ниже седьмой руны вряд ли смогут пробить его шкуру, поэтому нужно разбиться на отряды. Во главу каждого поставить самого сильного воина с топором или секирой, можно и с булавой, а лучше с молотом Скирира. Он раскалывает шкуру, а потом остальные с копьями и мечами через рану добираются до сердца и протыкают его. Нужно делать это быстро, ведь выплескивающаяся жижа быстро застывает заплаткой, что ничуть не тоньше самой шкуры. При этом кто-то должен маячить перед мордой червя, чтобы не дать ему сбежать или развернуться и оплевать всех.

Скорни буркнул:

– Видимо, этим снова займусь я.

– Звучит довольно просто. Но помните: червь – не бревно. Он будет ползать и крутиться, пряча пораненные места. Нужно, чтобы каждый отряд знал свое место, не мешал другим и помнил, где проламывает шкуру. Самое опасное место – за пять-восемь шагов от морды, ведь ровно туда он и может доплюнуть. Если кому есть что сказать, говорите.

Все молчали.

– Тогда выйдите вперед те, кто сможет пробить шкуру. Не ниже седьмой руны с подходящим оружием.

Дальше было скучно. Дагна распределяла людей по отрядам, не обращая внимания на то, в чьей ватаге изначально был воин. Тинур Жаба был сильнейшим среди прибывших, но из-за неподходящего оружия, а он использовал метательные копья, его отправили в поддержку к семирунному бойцу с молотом.

То́ркель тоже был там и не обращал на меня никакого внимания. Лишь потом я сообразил, что он не видел меня в Ра́странде, и если бы я держал язык за зубами, то он бы никогда не узнал, кто убил Роальда. Я надеялся, что у гостей не будет времени попусту болтать с нашими людьми, и он так и уплывет из Сторбаша. С другой стороны, отец все равно должен наказать Торкеля за уничтожение деревни. В конце концов, я защищал свою жизнь, а не напал на Роальда, пока тот спал в собственной кровати. Я был в своем праве. Главное, не забыть об этом упомянуть, когда Скирре будет подвешивать меня за ребра над пылающими углями.

Наутро я вскочил ни свет ни заря, но отца уже не было дома. Наскоро перекусив краюхой хлеба и куском сыра, я помчался в сторону леса. Да, я не мог поучаствовать, но и пропускать такую битву мне было не след. Я же собирался встать бок о бок с Фомриром!

Впрочем, я был такой не один. То тут, то там мелькали невысокие тени: все, кто имел хотя бы одну руну, выбрались из домов. Я даже обогнал Ленне и Нэнне. А вот Дага после нашего боя я так ни разу и не видел.

В небольшой лощине между холмами бряцало железо и слышны были крики. Я взлетел на ближайший холм, согнал мелкого пацана с самого удобного места и посмотрел вниз.

Битва уже началась, и мне все было видно как на ладони.

Червь и впрямь был огромным. Наверное, вблизи он выглядел еще уродливее и жирнее. Судя по фигуркам людей, в толщину он был мне по плечо, но из-за большой длины казался тощим и вертлявым. Вокруг него уже крутилось множество людей. Даже отец стоял там, держа увесистую секиру.

Скорни Таран, удерживая щит перед собой, бегал туда-сюда перед одним из концов червя, изображая приманку. Тем временем собранные отряды уже выстроились вдоль тела и двигались так, чтобы тварь их не видела.

Громкий крик.

Скорни замер, полностью укрывшись за щитом. Червь странно сморщился, напыжился, приподнял передний конец, и тут к нему подскочила Дагна, в ее руках был крупный молот, посаженный на длинную рукоять.

Мощный удар! Голову червя отбросило в сторону, и струя парящей жидкости прошла на несколько шагов левее Скорни.

И все отряды дружно набросились на червя. Это было похоже на то, как муравьи облепляют еще живую гусеницу, а та извивается, желая сбросить обидчиков.

Послышался треск раскалывающегося камня, первые крики воинов, попавших под брызнувшие обжигающие капли. Кто-то усердно тыкал мечом в образовавшиеся трещины и не успел вовремя отступить. Тварь дернулась и придавила нерасторопного воина. Скорни загрохотал обухом топора о щит, привлекая внимание червя, и ему это удалось. Снова он вел тварь за собой, изредка отскакивая в сторону. И когда червь в очередной раз сморщился, Скорни замер, прикрывшись щитом. Дагна нанесла коронный удар молотом, вот только червь мотнул головой еще дальше и обдал пылающей жижей воина, стоявшего с другой стороны. Его крики длились недолго.

Какой-то мужчина с секирой подбежал к червю и начал прорубать шкуру, но, прежде чем он сумел нанести десяток ударов, червь провернулся вокруг и, подмяв воина под себя, перемолол его в месиво с торчащими костями.

Тварь металась из стороны в сторону. Скорни грохотал щитом так, что даже у меня закладывало уши, но червь больше не глядел на него. Все трещины и проломы, что были сделаны в шкуре ранее, уже затянулись, и тварь выглядела целёхонькой.

Рядом со Скорни очутился Тинур и начал что-то ему резво втолковывать, размахивая свободной рукой. Дагна тоже подскочила поближе, а потом махнула.

Когда червь немного успокоился, сама Дагна со всей силы врезала молотом по шее твари, расколов его шкуру с одного удара. И тут же Тинур взмыл в воздух, подпрыгнув, как настоящая лягушка, на мгновение завис и швырнул свое копьецо точно в рану. Струя горящей жижи выплеснулась оттуда, но никого не задела.

– Первое сердце! – заорала Дагна. – Бейте!

Теперь воины распределились иначе. Несколько человек сдерживали червя, не позволяя ему активно мотать мордой. Все мечники отошли в сторону, копейщики не давали твари двигаться. А молотобойцы и секирщики изо всех сил долбили по прочной шкуре.

– Есть! – крикнул еще один воин, в котором я с трудом смог узнать отца.

И снова взвился Тинур в воздух, позади него стоял парень с охапкой метательных копий и передавал оружие. Удар! И снова Жаба сумел добраться до сердца с одного удара. Впрочем, Тинур был на десятой руне, он был самым сильным.

Не понимаю, кто дал ему прозвище Жаба. Мне он больше напоминал зимородка, что замирает в верхней точке, а потом рывком падает вниз, охотясь на рыбу.

Тинурова задумка переломила ход битвы. Одно за другим копья Тинура уходили глубоко в плоть червя, и тот заметно слабел. Он уже не мог так рьяно биться и лишь подергивался от очередного удара. Выходящие струи горячей жижи жалко стекали по его круглым бокам, и червю не хватало сил, чтобы плеваться, как прежде.

Дернувшись еще раз, червь замер. Скорни и Дагна подождали немного, а потом завопили от радости, вздымая руки к небу.

– Тебе, Фомрир! – прокричала женщина с опаленными волосами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.