# Пирог с крапивой и золой. Настой из памяти и веры

Марк Коэн, Анна Коэн

В консервативном пансионе Блаженной Иоанны воспитывают благородных панночек, будущих достойных жен. Шесть одноклассниц решили бросить вызов пансиону, убежав в мир фантазий, но у старого особняка была своя воля и темное прошлое.

© Коэн А. и М., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

## Пирог с крапивой и золой

### Магда

21 сентября 1925 г.


Наставницам кажется, что если нарядить четыре дюжины девочек в одинаковую форму, то они станут дружны. Не будет ни ссор, ни драк. Ни расцарапанных лиц, ни сожженных писем из дома. И лев будет пастись рядом с агнцем.

Как глупо.

Наши различия ощущаются гораздо глубже коричневых платьев с матросским воротничком. Они даже интимнее белья. Разница между нами в том, что кто‑то бьет, а кто‑то бит, и не важно, руками или словом. Такова наша суть. Думаю, наставницы это знают, но им просто невдомек, что придумать, кроме униформы.

Ах да, еще есть наказания. Мне нравится, что они есть. Кому‑то они не дают перейти последнюю черту, а кому‑то – даже заступить за первую. У древних вавилонян за ложь вырывали язык, за предательство срезали нос до кости, а за воровство отрубали руку. Ковыряя остывшее вареное яйцо, я смотрю на тех, кто делит со мной трапезу, и думаю: как бы выглядели все мы, если бы нас судил какой‑нибудь Хаммурапи или другой древний шумер? О, мы были бы отвратительны.

Я надеялась, что мне не придется возвращаться под кров «Блаженной Иоанны» после летних каникул. Общественная гимназия в родном воеводстве не вполне соответствовала моим планам на будущее, хотя нужные рекомендации я бы получила и там. Увы, для маменькиных нервов безопаснее, если я буду как можно дальше от нее и как можно дольше.

Мне осталось вытерпеть только год. А уж с этим я попытаюсь справиться.

В столовой высокие потолки, выкрашенные подсиненной известкой и расчерченные балками. С первого дня мне кажется, что они могут обрушиться нам на головы. Наставницы сидят отдельно за длинным столом, спинами к большим французским окнам, так что их силуэты кажутся затененными, безликими. Остальные размещаются за двенадцатью столами поменьше: по два стола на класс, один – для гостей и один – для лишних. Это неофициально, но некоторые вещи сами выбирают себе имена.

Ближе всего к дверям сидят малявки. Удивительно, что дирекции удалось набрать новеньких после того, что случилось.

Первогодки еще похожи на детей. Вы только посмотрите на эти нежные щечки, на косички, на то, как они перешептываются между собой! Они вырвались из-под надзора мамаш и нянек, и каждый пустяк мнится им захватывающим приключением. Первогодкам еще нечего делить, и они думают, что обзавелись десятком новых сестренок. И разумеется, они будут дружны всегда-всегда, до самой смерти.

Все уже покончили с завтраком, но Юлия осталась и наблюдает за мной из-под русой челки, отмечает каждый жест бегающими серыми глазами – она всегда хвалилась, что у нее глаза меняют цвет, но это враки, – а сама крошит хлеб длинными пальцами. Ногти у Юльки красивые, как миндаль, но кожа вокруг них вечно лопается и торчит кровавой бахромой. Меня передергивает от одной мысли, что этими ободранными пальцами она может доверительно, как раньше, взять меня за рукав.

– Даже не думай, – шиплю я.

Никто не повышает голоса – не хочет схлопотать табличку «Тишина» на шею, – но в столовой все равно стоит ровный гул, смешанный с позвякиванием посуды.

– О чем ты, Магда?

Строит из себя невинность. Юлия вполне может показаться примерной панной, но кому, как не мне, знать, что она такое.

Она поднимается, чинно оправив манжеты. За лето она стала еще выше, хотя рост уже в прошлом году ее не красил. На груди неизменная камея с изображением двух рук, зазубренного сердцевидного листа и полумесяца. Юлия берет оловянный поднос с недоеденной кашей, скорлупками и искрошенным хлебом. Притворяется, что уже уходит, но в последний момент оборачивается и как бы невзначай бросает:

– Приходи в эту пятницу. Мы скучаем.

Я не отвечаю, поэтому она предпринимает вторую попытку:

– Будет весело, как раньше. Ты помнишь?

Мы обе знаем, что это не ее слова. Она просто передает их буква в букву, стараясь скопировать даже интонацию. А теперь стоит выпятив подбородок и ждет ответа, как почтовый голубь, чтобы унести его хозяйке.

– Катись в ад.

Отвечаю одними губами, потому что к нам, заподозрив неладное, спешит, переваливаясь на острых каблучках, пани Новак.

– Мы все там будем. – Юлия улыбается. – И ты тоже.

* * *

В капелле пансиона не проводят служб. Здесь мы дважды в год поем «ангельским» хором для совета попечителей под дребезжащий аккомпанемент дряхлого фортепьяно и не менее дряхлой пани Зузак. По таким случаям здесь полируют скамьи, развешивают пурпурные с золотом драпировки и расставляют свечи, чтобы все прониклись благоговением. «Ангелам» охотно выписывают чеки и продлевают стипендии. Большинство из нас учится на деньги родителей, но некоторых поддерживают благодетели, так что показательные выступления – ради них. Я отказалась участвовать в этом балагане еще год назад и не жалею.

Но нельзя сказать, чтобы наставницы пренебрегали нашими душами. Как можно? Мы беззвучно молились перед едой, каждый день у нас был час Слова Божия, а на воскресные службы мы всем пансионом ходили пешком в деревенский костел. Шли через лес, выстроившись парами, по мощенной камнем тропе, слушали проповедь, исповедовались, причащались и плелись обратно.

За последние недели я перебрала все возможные причины, чтобы не ходить в костел с остальными. Я просто не могла там находиться.

Позади капеллы буйствовала крапива, и никто, кроме меня, туда не совался. Прошлой осенью я присмотрела, что недалеко от стены лежит большой плоский камень от старой кладки, и, если прижать руки к груди, а голову втянуть в плечи, можно проскочить сквозь заросли и скрыться от чужих глаз. Можно стоять на невысокой насыпи из кирпичной крошки, тесно прижавшись к стене, и жгучие зеленые пальцы не дотянутся до тебя, как бы ни пытались.

Здесь мы… нет, я впервые пробовала курить. Здесь плакала в ночь после Иванова дня. Зимой приходится искать другое место для уединения, какой‑нибудь тихий уголок в самом пансионе, но в начале осени здесь вполне сносно.

Из-за капеллы открывается вид на левый фасад пансиона Блаженной Иоанны. Трехэтажный дом из желтоватого камня, построенный в середине прошлого века, стареет с достоинством, скрывая трещины мхом, как морщины бородой и бакенбардами. Его крышу венчают две изящные, хоть и невысокие, башни с тонкими шпилями громоотводов, каждый из которых украшает золотистая сфера. Если глядеть с пригорка, здание пансиона кажется торчащей из земли рогатой головой. С террасы спускается непропорционально узкая лестница, изгибающаяся, как высунутый язык на средневековой гравюре.

За главным зданием поблескивают застекленные теплицы. Они задумывались как зимний сад, но дирекция решила, что это непрактично. Еще отсюда не видно, но чуть дальше стоит конюшня. Лошадей всего три, но от постройки порой несет, будто их там три дюжины.

Раньше наш пансион был фамильным особняком, но семь лет назад, сразу после войны, он ушел с молотка. Мало у кого нашлось бы достаточно денег, чтобы содержать такую махину с ее коптящими каминами и клокочущей котельной; стеновыми панелями, покрытыми замысловатой резьбой, и мощными потолочными балками; медными трубами и дубовым паркетом, который следовало регулярно натирать мастикой. Между прочим, одно из излюбленных наказаний за недостаточное прилежание. Может показаться, что это недостаточно сурово, но после нескольких часов на коленях с щеткой в руках и табличкой «Усердие» на шее весь мир видится в паркетную «елочку» и вечер над конспектами становится гораздо желаннее.

Кроме того, дирекция почти не держит штата, кроме наставниц, двух кухарок и врача. Еще есть вечно сонный конюх и человек, обслуживающий котельную, но их мы почти не видим. Проживание и обучение в нашемклассическом пансионе – удовольствие недешевое, поэтому учениц немного, но владелица сего заведения экономит на каждой мелочи. Как она утверждает, для нашего же блага. Воспитанницы делают все, кроме самой тяжелой работы, для которой приходят поденщики из ближайшей деревни.

И здесь начинается интересное. Невозможно оставаться любящими сестрами, когда можно избежать трудов, сложив их на плечи ближнего своего. Ближней. Мало кто хочет отчищать клозеты и пыльные углы, стирать нежными руками простыни, свинцовые от воды. Это дело слуг. А когда нет слуг, их место должен кто‑то занять. Это непреложный закон.

Летом я листала журнал, какой обычно девица шестнадцати лет и в руки не возьмет. Так вот, там была статья о мышах. Группа всегда расслаивается на господ и рабов. Но если оставить в одной коробке только «рабов» или только «господ», со временем они снова разделятся. Все повторится и будет повторяться, пока мышь не останется одна. Только вот у грызунов для борьбы есть зубы и когти, а у девочек все несколько сложнее.

Щурясь сквозь сизый дым, я вновь разглядываю группу первогодок. Им лет по двенадцать, только окончили элементарную школу. Круглолицые, как на подбор, почти неразличимые в коричневых платьях с матросским воротничком и с черными лентами в косах. Маленькие принцессы.

Они играют в веревочки, выкрикивая какую‑то дурацкую считалку.

Две из них удерживают веревочное кольцо ногами, третья прыгает, поддерживая одной рукой юбку, а другой – скачущие на носу проволочные очки.

Прыжок, еще прыжок. Все выше и выше. Замечаю, что рядом с ними нет наставницы, и сердце отчего‑то становится холодным и тяжелым. Я будто смотрю сквозь толщу мутной воды в прошлое.

Чертыхаясь, как последний сапожник, швыряю окурок в заросли крапивы. Эта гадость все равно не загорится. Сжимаюсь в комок и скольжу обратно сквозь преграду. Не мое это дело. Не мое.

И все же я оборачиваюсь. Державшие веревочку ловко подсекли попрыгунью, и та распласталась на траве. Наверняка ободрала колени, и чулки придется долго отстирывать от крови, зеленого сока и земли. Она пытается подняться, но ее толкают обратно, а я шагаю прочь, к теплицам.

Это всегда начинается. Началось и теперь.


> …из буклета пансиона Блаженной Иоанны, 1921 г.


> Наверняка Вы не раз задумывались о том, как взрастить и сохранить высокую нравственность девицы, которая сейчас воспитывается под вашей крышей. Мы понимаем, как отчаянно сложно делать это в городах, полных соблазнов. Девушек на каждом шагу подстерегают журналы, модистки, а когда они становятся старше, то клубы и мужчины с их грязными намерениями. По мнению ученых мужей, девушки в городах зачастую растут склонными к истерикам и беспутному образу жизни.

> Пансион Блаженной Иоанны – оазис мирной сельской жизни, наполненный традициями, трудом, изящными искусствами и молитвой. Наши воспитанницы растут в строгости и послушании. Наша цель – вылепить из глины беспокойного детского ума достойную пани, умелую и рачительную хозяйку, а также скромную супругу.

> Здесь нет места вольнодумству, вредному юным созданиям. Вы будете гордиться вашей дочерью или подопечной.

### 1921–1922. Красная нить

Девочек было шестеро – самый маленький класс за недолгую историю пансиона. На шестерых выделили три дортуара, по две кровати в каждом. Платяной шкаф один на двоих, одно на двоих деревянное распятие. Рядом с дортуарами находилась общая умывальня, а классные комнаты были этажом выше, и в них проводили все занятия, кроме домоводства, рисования и танцев.

Для танцев и гимнастики был зал, переделанный из бывшего салона: с большим эркером, глядящим на лес, со станками вдоль стены, где в щели между стеклами задувал ветер. Ранним утром мышцы деревенели от холода, пока движения не разгоняли кровь по жилам. Сухощавая пани Мельцаж отбивала тростью такт. Этой же тростью она выравнивала неверно стоящие ноги, приподнимала подбородки, а могла и стукнуть по «горбатой спине».

Хотя наставницы частенько шептались об огромных тратах на уголь и дрова, холод был постоянным гостем на учебном этаже с октября по апрель.

Рисовать с натуры воспитанницы ходили на улицу, пока позволяла погода. Первогодкам предстояло освоить пейзаж увядающего поля, в то время как выпускницы сепией воссоздавали в своих альбомах архитектуру пансиона. К младшим девочкам не было особого отношения. Кряхтя и обливаясь по`том в колючих шерстяных платьицах с длинным рукавом, они волокли этюдники в поле за пансионом, перекинув широкие ремни через плечо. И уберегите святые, чтобы не испачкаться красками! Как ни оттирай, на манжетах оставались цветные разводы, а стирать их следовало своими руками, что для многих было в новинку.

Домоводству отводилась вторая половина дня. Младшим доверяли штопку. В начале года ее было не так много, но ученицы постарше уже успели запугать их ворохами шерстяных чулок и перчаток. Следовало не делать штопку лоскутом из другой ткани, а ровными стежками восстанавливать нитяное плетение, и эта работа была изнурительной.

Им следовало многое заучивать наизусть. Древние поэмы, бессчетные абзацы по родной истории, отрывки из Писания, биографии… Зубрежка отнимала массу времени и составляла основную часть обучения.

Но все же они находили минуты, чтобы пошептаться, сидя вшестером на одной кровати. Жаловались на стертые до волдырей ноги и исколотые иголкой пальцы; вспоминали о братьях и сестрах, о фарфоровых куклах, о щенках, оставшихся дома; пересказывали нянины сказки о кровожадных вурдалаках и мстительных полуночницах.

«Отдай, – жутким голосом полуночницы хрипела Марыська. – Отдай мне, староста, жениха моего и подругу неверную на растерзание! Тогда и покину деревню!»

Все придушенно взвизгивали и натягивали подолы сорочек до самых пяток.

Нет, они не были несчастны, хотя многих до этого баловали без меры. Они были друг у друга, и у них был целый огромный дом, настоящий замок. А мне довелось за ними наблюдать, что оказалось крайне занимательно.

Из трех дортуаров им нравилось собираться во втором. Не только потому, что он находился посередине, но и потому, что клен за его окном был гуще всего, а до первого и третьего дотягивались только редкие, хоть и толстые, ветви. Приоткрыв окно, они охапками рвали красноватые листья, раскладывали их на постелях и полу, выбирали самые красивые и прятали их в книгах, а остальные вышвыривали обратно. Еще не хватало, чтобы баловство с окном заметил кто‑то из наставниц! Марыся, розоволицая, со светлыми до прозрачности волосами и хитрыми карими глазками, говорила, что на такое дерево прямо‑таки просится домик, в котором они могли бы есть бутерброды, пить лимонад и развешивать по стенам рисунки. Ей ли не знать: у Марии было два старших брата, и отец позволил им соорудить такое убежище в саду. Остальные девочки тихо ей завидовали.

Еще у девочек была общая мечта – поскорее стать взрослыми.

– Я хочу быть как Кристина с последнего года, когда вырасту, – мечтательно прикрывала глаза Юлия. – У нее такие красивые волосы, и она их закалывает по-всякому. И тонкая талия. Говорят, к ней сватался князь!

– А я, когда вырасту, – щебетала Магдалена, – буду как мама. Буду петь на сцене. У меня будет уйма платьев и поклонников, но замуж выйду за самого богатого.

– Фу, Магда! – Клара смешно щурилась и морщила курносый нос. – Он же будет старый и некрасивый.

Она всегда говорила неудобные вещи.

– Зато добрый, как мой папа, – протестовала Магда, сердито потряхивая черными кудряшками.

На уроках не следовало ни разговаривать, ни даже переглядываться. За непослушание заставляли стоять у дальней стены с табличкой «Скромность», что было совсем невесело под сверлящим взглядом наставницы. Они быстро усвоили это правило, а потому отводили душу, болтая за стиркой, штопкой и за выполнением домашних заданий. Правила давались им легко, пока они касались привычных вещей. В конце концов, все они были хорошими девочками.

Но вслед за осенью в пансион Блаженной Иоанны пришли зима и новое правило.

* * *

Пани Мельцаж потеряла всяческое терпение. Хотя девочки были из семей, какие принято называть «хорошими» и даже «достойными», осанка ни одной из них не была по нраву бывшей балерине.

За час смены позиций и плие она поправляла спину каждой воспитаннице не менее пяти раз. Не менее трех из них шла в ход трость. В конце концов пани Мельцаж не выдержала.

Она принесла на занятие катушку ярко-красных ниток и велела подойти к ней по очереди. Наставница обвязала каждую девочку вокруг талии и крест-накрест между лопаток так, что только гибкие могли дотянуться до узла. Нить не была слишком тугой, с ней можно было поднимать руки, ходить, приседать. Но стоило ссутулиться – она лопалась.

– Класс! – провозгласила наставница. – Сегодня начинается новая жизнь вашей осанки! Вы будете ходить как горделивые лебеди, а не переваливаться, как бурые утки; гнуться, как ива, а не крючиться, как крестьянка над картошкой! С сегодняшнего дня, – пани Мельцаж жеманно улыбнулась, – с сегодняшнего дня вы станете иными.

В первый же день нового правила все девочки остались без ужина. Какая жалость – никто не предупредил их, что тем, кто не сохранит красную нить, еда не полагается.

* * *

Клара утешала хнычущую Данку – той никогда не приходилось оставаться без еды, и она не понимала, отчего так болит живот. В ее семье вообще с трепетом относились ко всему, что связано с кухней, – ее отец был одним из первых колбасных магнатов. Данута яростно терла глаза тыльной стороной ладони и то и дело заправляла гладкие волосы за уши. Юлия в отсутствие припасов грызла ногти, пока Марыся не шлепнула ее ладонью. Они не могли справиться с испытанием ниткой уже неделю.

Им снились похожие сны. В них были самые любимые вкусности из дома, гораздо вкуснее, чем то, что подавали в школьной столовой: маковые рулеты и колбаски, устрицы и шоколадный суп. Они жаловались друг другу, мечтали о рождественских каникулах и тут же пугались, что на каникулы их отправят в одинаковых аккуратных гробах. Писать домой о новом правиле не разрешалось – наставницы внимательно просматривали каждое письмо. Директриса лично запечатывала конверты и наклеивала марку; то же касалось посылок и писем из дома. Даже звонки по телефону, доступные раз в неделю, и те проходили под надзором.

К концу второй недели Магде удалось сохранить красную нитку до самого вечера. Остальные девочки перестали с ней разговаривать. Но отчуждение длилось недолго – вскоре каждая смогла хоть раз повторить этот подвиг. Пани Мельцаж ликовала. Девочки понадеялись было, что с нитками покончено, но они ошиблись. Красная нить прочно вошла в их жизни и уходить не желала.

Тогда они поняли, что пришло время действовать.

– Пани Пассаж не успокоится, пока все мы не будем ходить с целыми нитками, – хмуро подытожила Магда, накручивая кудри на пальцы.

– Но это невозможно. – Данута была настроена пессимистично, как и всегда, когда оставалась голодной. – Мы весь день то садимся, то встаем. Нельзя не согнуться, когда стираешь или моешь пол в комнате! Я раньше не мыла полов! Я хочу домой! Не-не-несправедливо-о. – Ее рот растянулся от плача в кривую букву «О».

– Если б у нас только были свои красные нитки, – подала голос Марыся. – Мы бы тогда обвязывали друг друга, как только они порвутся. И никто бы ничего не заметил.

– Если бы да кабы, – передразнила ее Юлия, кусая пальцы. – Только откуда им взяться? Из дома не заказать и не привезти – вещи все проверяют. Для шитья их нам не дают – мы штопаем белыми и черными. И откуда она берет их столько? Из города везет?

– Да нет же, берет из чулана, – мягко отозвалась Клара, и все разом уставились на нее.

Клара, первогодка с пшеничной косой, говорила мало и была самой спокойной в классе. Хотя синие глаза иногда загорались озорством, а скулы заострялись в лукавой улыбке, делая ее похожей на котенка, она никогда не проказничала. Только подначивала остальных.

– Старшим выдают их для вышивки, – продолжила Клара. – На первом этаже целая комната с нитками для рукоделия.

Старшие девушки – будущие выпускницы пансиона – вызывали у первоклассниц трепет. Те жили словно бы в ином, более красивом и утонченном мире. Они не просто приседали в плие и держали спину – они танцевали мазурку и готовили номера с гимнастическими лентами. У них были настоящие трико! Они не подрубали ткань – они вышивали Мадонну с младенцем, ангелов и цветочные гирлянды; им позволялось стричь косы, носить жемчужные серьги-гвоздики и даже стоять скрестив ноги. Они были прекрасны.

Обычно выпускницы общались только между собой и с наставницами, по-королевски не обращая внимания на младших, и те принимали такой порядок как должное. Но теперь на кону были их жизни – никак не меньше! – так что девочкам пришлось преодолеть страх и обратиться к небожительницам.

Магда и Данута считались самыми храбрыми, а потому на них возложили ответственность за переговоры. Им удалось встретиться со старшекурсницами у библиотеки. Божена, обладательница дерзкого каре, и красавица Кристина, известная своей сказочной помолвкой, нехотя прервали беседу и выслушали их сбивчивую речь.

– Так, значит, вы хотите, чтобы мы воровали для вас красные нитки, рискуя быть наказанными? – протянула Божена. Она все делала с шиком, даже издевалась. – Только ради того, чтобы наставницы не наказывали вас? Я все правильно поняла, ничего не упустила?

– Не тратьте наше время, мелюзга, – фыркнула Кристина.

Магде тогда наверняка подумалось, что вблизи они не такие и прелестные, особенно когда кривятся презрительно. Магда, моя девочка, всегда была гордой. Она уже хотела уйти, но Данута сжала ей руку и упрямо опустила подбородок.

– Не за просто так, мы не глупые. Мы можем делать за вас разное. Уборку, например.

Это предложение заинтересовало выпускниц, и они ударили по рукам. Вскоре дело пошло: в обмен на красные нитки первоклассницы стали получать от них разные поручения. Они мыли полы в их комнатах, утюжили белье, чистили ванны, штопали чулки… Всего и не упомнить. Девушки продолжали посмеиваться над ними, в то время как младшие с отчаянием и упорством продолжали делать работу и за себя, и за них. Позже старшие поделили между собой «служанок» и развлекались, то поднимая малявок на смех, то поощряя запрещенными конфетами с пьяной вишней внутри и заколками для волос.

Больше всех повезло Касе, самой миниатюрной из первогодок, – она приглянулась Кристине. Человек близорукий сказал бы, что они похожи, как сестры: у обеих были выразительные серо-голубые глаза, оттененные сливочной кожей с нежным румянцем, классический профиль и густые русые волосы. Кася теперь могла каждый вечер рассказывать одноклассницам о том, как развивается роман Кристины с князем, и это было гораздо увлекательней любой из книг школьной программы. Но ведь история совсем не о Кристине, верно? Она о наших маленьких принцессах.

Все шло своим чередом – младшие приобщались к жизни старших, почти растворившись в ней, получали свои нитки и могли ужинать каждый день. Пока в один день их мир не рухнул. Мнений на этот счет было много, но истинной виновницей произошедшего все же была Кристина. Не стоило ей терять осмотрительность и нарушать правила. Кристина заигралась, решив, что ей дозволено больше, чем остальным.

Наставницы ничего не могли поделать с тем, что старшие девушки возвращались с каникул с проколотыми ушами или новомодными короткими стрижками. Но одно правило было непреложным: никакой косметики. Лицо достойной панны должно быть чистым и естественным. Явившись на завтрак с накрашенными ресницами, Кристина ошиблась.

Сначала показалось, не произошло ничего страшного. Пани Мельцаж эмоционально отчитала выпускницу, директриса присоединилась к обсуждению и подлила масла в огонь. Скрестив руки на впалой груди, пани Ковальская громко и отчетливо сообщила, что правила одинаковы для всех, что она не потерпит пренебрежения ими. Кристина стояла склонив голову, и черные слезинки набухали на острой бахроме ее ресниц. Пани Ковальская поджала тонкие губы и окинула всех учениц ястребиным взором. Девочки определенно нуждались в примере.

Тогда директриса заявила, что до самой Пасхи Кристине придется носить табличку «Целомудрие» и запрещено вести переписку. А также ей вменяется в обязанность очистить все камины первого этажа.

– Так на вашем лице окажется достаточно сажи, моя милая, – сухо заключила пани Ковальская и удалилась с чувством выполненного долга.

Кристина повздыхала для виду, но заключила, что перерыв в переписке только распалит страсть, а камины… Для чистки каминов у нее была личная Золушка.

Кася безропотно приступила к отработке чужого наказания. Помимо того что Кристина пообещала ей целый моток красных ниток, она наверняка свято верила, что старшую подругу наказали за пустяк.

И тут Кристина допустила вторую ошибку: ей следовало оставаться рядом с Касей, пока та чистит камины. Тогда в случае разоблачения она могла бы сказать, что добрая малышка помогает из сочувствия.

Но, как вы уже поняли, Кристина оставила Касю одну. Конструкция рушится именно в тот момент, когда ее сочтут нерушимой; легкий щелчок вышибает из-под ног опору.

Пани Мельцаж застукала девочку за оттиранием каминной решетки в полном одиночестве и по уши в золе. Бывшей балерине не хватало гибкости ума, но логикой она обладала железной, а потому мигом сообразила, что происходит. Касю тут же отвели в кабинет директрисы. Позднее никто не спрашивал девочку, что именно там произошло. Это было уже не важно.

Потому что Кася сломалась и выдала общий секрет – младших и старших девочек.

Последствия этого проступка легко просчитать. Новость мгновенно разлетелась по пансиону, и обе стороны были наказаны. Старших лишили возможности отправиться домой на пасхальную неделю, директриса написала всем родителям письма, в которых сообщала о проступке. Выпускницы, оскорбленные предательством, сделали вид, что младших больше не существует, и двери в интригующий мир полувзрослых захлопнулись.

А Кася?

Они расправились с ней быстро, жестоко. В клозете, который им было поручено отмыть от сливов до вентиляции, одноклассницы окружили Касю и дружно поколотили ее. В рот засунули грязную тряпку; кто‑то, кажется Юлия, держал Касю за руки, чтобы не барахталась, а остальные неумело, но яростно молотили ее кулаками.

Экзекуцию они закончили, вылив на обмякшую девочку полное ведро воды, оставшейся от мытья пола, со всей плавающей в ней дрянью – осклизлыми комьями чьих‑то волос, прутиками от метел и прочим мелким сором, – и оставили одну. Такой момент называют поворотным, словно щелчок тумблера. Молчаливая Кася, сидящая в луже коричневой от грязи воды, стала изгоем. И впервые привлекла мое внимание по-настоящему.

Как первоклассницы ни просили, но кудрявую Магдалену так и не перевели в другую комнату. Магде оставалось только посочувствовать – теперь ей предстояло делить дортуар с предательницей всю свою школьную жизнь.

Красную нить все же отменили. Слишком многие родители высказались против таких методов. Но и это было уже совершенно не важно.


### Дневник Касеньки, весна 1922 года

Теперь мне приходится есть отдельно ото всех. Меня больше не приглашает за свой стол Кристина, не хлопает гостеприимно по скамейке рядом с собой. А девочки из нашего класса, стоит мне приблизиться, выливают мою кашу из тарелки в поднос. Роняют мой хлеб на пол и наступают на него. Со стороны кажется, что это случайность или я сама такая неловкая, но это не так. Просто их больше.

Сегодня мне плюнули в чай, а ведь я даже не попыталась с ними сесть.

Кстати, я до сих пор ношу табличку. Если утром забуду надеть ее на шею, то добавят еще несколько дней. На ней написано: «Умеренность». Но я не клала сахар в карман, это все они! За руку не схватить, на слове не поймать.

* * *

Иногда я ненавижу их так сильно, что начинает болеть в груди. Руки тогда сами сжимаются в кулаки. Но у меня такие маленькие кулаки – что от них толку? Зато я умею терпеть. Сначала я хотела написать дедушке, чтобы он приехал и забрал меня домой, и я даже написала такое письмо, но его проверяла пани Новак. Она всегда проверяет, чтобы мы не слишком жаловались на пансион и не делали грамматических ошибок.

Прочитав письмо, она не отправила его в корзину для бумаг, но и не вложила в конверт. Она села напротив и заглянула мне в лицо. Все уже закончили свои письма и ушли, но мне все равно стало страшно, что она скажет о моей беде вслух.

– Послушай, Кася. Если хочешь, я напишу еще одно письмо пану Монюшко. Добавим его к твоему.

– Хочу, – ответила я и сразу расплакалась.

– Вот и славно. Дедушка приедет и заберет тебя. А потом подыщет тебе другой пансион или школу, и там будут другие девочки.

– Пусть будут другие, только не эти!

– Но они уже подружились между собой, а ты станешь новенькой. Ты уверена, что они примут тебя лучше, чем Магда и остальные?

Тут я примолкла. Да, я могла убежать, но кто знает, не станет ли хуже?

– И последний вопрос, Кася. Ты уверена, что вы никогда больше не сможете поладить?

Мне и раньше нравилась пани Новак. Самая молодая из наставниц, невысокая и кругленькая, она напоминала домашнюю кошку. У нее даже глаза были зеленые. Все называли ее Душечкой.

– А как мне с ними помириться? Они меня ненавидят за то, что я предательница, – так и сказала, не побоялась.

– Милая Кася. – Пани Новак улыбнулась и дотронулась до моей щеки. У нее теплые руки! – Раны твоего возраста заживают так быстро, обиды забываются. Все пройдет. Не успеешь оглянуться, как вырастешь в прекрасную, интересную девушку, и они сами захотят, чтобы ты была их подругой.

Она заметила, как я шмыгаю носом, и тут же предложила носовой платок.

– А что мне делать сейчас?

Душечка задумалась. Она смешно сидела, закинув ногу на ногу, будто мужчина, и скрестив руки на груди. Одним пальцем она постукивала себя по щеке, хмурилась и надувала губы. Специально смешно делала, чтобы я улыбнулась. Я и не удержалась.

– Думаю, вам нужна какая‑нибудь общая игра. Если все будут участвовать, то сблизятся. Обещаешь подумать?

– Да, пани Новак, я обещаю.

Дедушке я написала другое письмо, про отличные отметки и первые ростки в нашей теплице.

* * *

В Библии написано, что нужно прощать своих врагов. Иисус прощал всех, учил подставлять другую щеку, и люди любили его и шли за ним. Это хороший пример.

* * *

Обычно мы носим две тугие косы. От этих кос болит кожа на голове, но ходить растрепой нельзя – накажут. У Магдалины волосы завиваются, как пружины в часах, и она перевязывает их одной лентой надо лбом, когда никто из взрослых не смотрит.

Я ее не выдам.

А еще она поет, когда делает уроки. Тихо и без слов, но очень красиво. Она мечтает стать оперной певицей, как ее мама, и я не сомневаюсь, что однажды так и будет. В нашем хоре она уже лучшая, а потом пойдет учиться в консерваторию.

Магда замечательная, но уж очень заносчивая. Она с удовольствием оставила бы меня в этой комнате одну, но ей не разрешили. Я бы хотела, чтобы она снова была моей подругой. Но когда она так смотрит на меня, будто я дождевой червяк, так сразу жить не хочется. Она все время уходит из нашего дортуара в соседний, где они собираются все вместе и наверняка говорят про меня гадости.

Не представляю, что могло бы нас объединить. Даже если это будет самая увлекательная игра на свете.

* * *

Плохие сны хороши тем, что их забываешь. Вроде было что‑то – липкое, непобедимое. Будто наблюдало за мной, не позволяло укрыться; прислушивалось, принюхивалось. Но когда просыпаюсь, не могу припомнить, кто там был, кто ходил за мной. Одна только тревога остается и сливается с тревогами и страхами дневными, как молоко течет в чай и смешивается с ним. Так и живу.

* * *

Хорошая вещь дневник: как будто есть с кем говорить, и можно даже не стесняться показаться дурочкой или трусихой. Спасибо, дневник! Надеюсь, тебе нравится жить за стеновой панелью. Как будто у тебя своя комната.

* * *

Сегодня я проснулась среди ночи и больше не смогла уснуть. Будто смерть ухватила меня костлявой ледяной рукой за горло. Кажется, я кричала, но никто не пришел. Наверное, мне показалось. Когда я посмотрела на Магду, она улыбалась во сне.

Я хочу домой. Я хотела бы быть рядом с мамой и папой, но для этого мне пришлось бы умереть.

* * *

Пани Ковальская ведет у нас географию и ботанику. Она все время злится. Если бы я была директрисой нашего пансиона, я бы тоже злилась. Не знаю почему.

* * *

У меня все ноги в волдырях. Нет, я не ходила в неудобных башмаках, просто в мои кто‑то наложил молодой крапивы! Как вам это понравится? Как вообще можно такое терпеть? Где взять силы? Кожа зудит и горит от маленьких жал. Скорей бы год кончился. Пойду готовиться к экзаменам. Босиком, вот как!

* * *

У нас между комнатами очень толстые стены. Мне‑то все равно, а Магда иногда ворчит под нос. Через пару дней мы разъезжаемся по домам, и девочки уже вовсю скучают друг по дружке. По мне точно никто скучать не будет.

Так вот, между комнатой Дануты и Юльки и комнатой Клары и Марии стена потоньше, и они могут перестукиваться. А Магда не может. Она и так и сяк пыталась, даже каблуком от туфли, потому что он с набойкой. Но ничего у нее не вышло, никто ее не услышал, не ответил, только обои поцарапала. Я сделала вид, что ничего не заметила.

Я почти примирилась с тем, что все время одна. Хожу, ем, учу уроки – одна, одна, одна. Но тут меня настигла зависть, что мне даже постучать некому. За стеной у моей стороны комнаты – купальня с ванной и умывальниками. По ночам ее запирают, чтобы мы зря не лили воду.

Но вчера я постучала. Всего пару раз и легонечко. Просто чтобы попробовать.

И мне ответили.

### Магда

29 сентября 1925 г.

У меня освободилось достаточно времени, чтобы понять, как бездарно я тратила его раньше. Но теперь, когда я вижу свою цель ясно, будто за нее можно ухватиться рукой, я ее не упущу. Теперь я посвящаю все свободные часы подготовке к вступительным экзаменам. К тому же мне необходимо выправить оценки для аттестата и получить рекомендательные письма от двух наставниц.

Иногда предвкушение будущей жизни – жизни на другой ступени, далеко-далеко отсюда – становится таким ярким, что у меня сжимаются все внутренности и голова кружится.

Похоже на страх, но это не он. Наоборот.

Я больше никогда их не увижу, больше никогда. Эти стены, эти лица – я забуду их и стану счастливой, новой, взрослой, сильной. Цельной, а не склеенной наспех из острых обломков.

Под рукой я всегда теперь держу папку с вырезками из газет. Я начала собирать их год назад, но как‑то забросила. Как только беспокойные мысли отвлекают меня от занятий, достаточно только взглянуть на заголовки статей: «Выпускницы Ягеллонского университета», «Ягеллонский университет принимает девиц на три новых направления», «Университет Кракова ожидает студентов». Я гляжу на фотографии и твержу себе, что ничем не хуже. Я поступлю в университет, окончу его с отличием и сама построю свою судьбу.

Думаю, это будет факультет истории или естественных наук. В общем, такое дело, чтобы потом можно было путешествовать по всему миру с экспедициями: обнаружить никому не известный вид бабочек; отыскать затерянный город, как недавно нашли Трою; знакомиться с людьми с бесконечным запасом историй о приключениях. И, может быть, даже встретить отважного охотника на тигров.

Как бы то ни было, если я провалю экзамены (об этом даже думать не хочется), домой я не вернусь. Без отца дом детства стал мне чужим, по его комнатам и залам ходит незнакомая женщина, по ошибке зовущая себя моей матерью. Она так беззащитно улыбается, растягивает полные красные губы, шепчет слова оправдания. Карие, как у испанки, глаза виновато бегают.

Впрочем, ее раскаяния хватает ненадолго. Тогда она начинает кричать, пускает в дело всю мощь своего золотого горла и весь свой артистизм. И в одно мгновение волшебство сцены превращает ее в жертвенную голубку, а меня – в неблагодарное чудовище, которое упивается ее слезами.

Каково это – быть профессиональной истеричкой?

Неделю назад я получила письмо от своей двоюродной тетки Целестины. Она живет в Кракове с мужем и маленьким сыном и тоже не в восторге от поступка моей матери. Тетя Цеся согласна выделить мне комнатку, если я буду помогать по хозяйству и не стану слишком уж позорить ее перед соседями.

Но есть проблема: мне никак не удается заниматься в спальне. Меня воротит от этого места, его вечной полупустоты и незавершенности, но каждый вечер я возвращаюсь, ныряю под одеяло, вжимаюсь в матрас и стараюсь уснуть как можно скорее. Иногда мне это удается. Иногда нет.

Когда я закрываю глаза, дортуар исчезает. И я тоже как бы исчезаю. Шевелиться нельзя – это правило: любой звук нарушит эту магиюне-существования, и тогда сон улетит, а я останусь в чистилище. Так что спальня для меня является чем‑то вроде двери между сегодня и завтра, не более того.

Библиотека, к сожалению, тоже не лучшее место для занятий. Я появляюсь там, чтобы сдать или получить книги, а после пускаюсь на поиски убежища. Каждый раз нового, чтобы никто не приписал мне новую привычку. Привычки наводят на след, это знает любой охотник.

Сегодня мне везет. Я натыкаюсь на пустую классную комнату с распахнутыми в осенний день окнами. Как и всюду на третьем этаже, здесь свежо, почти холодно, в противовес спальням, в которых странным образом копится весь жар старого особняка.

Клены за окном пылают, а остальной мир меркнет, будто подернутый тонким слоем золы. Листья с едва различимым шепотом опускаются на землю, укрывая на зиму мелких многоногих тварей и собственных павших собратьев. Соблазн устроиться за столом у окна и дышать этим тревожным осенним воздухом велик, но я умею взять себя в руки.

В классной комнате царит безупречный порядок. На грифельной доске не видно ни единого развода, кусочки мела лежат по размеру, в корзинке для мусора пусто. Сразу ясно, что это класс пани Ковальской. Она просто чокнутая во всем, что касается порядка.

Располагаюсь за партой у входа в класс. Самое глупое, что можно было сделать, – это загнать себя в угол, а крайняя парта оставляет пространство для маневра. Я еще не уверена, собираются ли они избить меня или просто вывернут душу наизнанку, как колыбель для кошки. Как бы то ни было, я не собиралась сдаваться и возвращаться к ним. Не после того, что случилось.

Я быстро просматриваю свои конспекты и карандашные пометки на полях книги. Нужно написать сочинение по литературе. План уже сияет отточенными гранями у меня в голове, я чувствую, как рождаются уверенные, сильные строки. Металлическое острие пера касается гладкого полотна бумаги, и вот летят буквы с сильным наклоном вправо, будто торопятся добраться до края страницы.

«Макбет соблазняется властью не потому, что она привлекает его изначально. Он видит в ней убежище от прочих бед и покоряется жене, которая еще более несчастна, чем он сам. И от нее Макбет зависим гораздо сильнее, чем от воли своего короля или от Божьей воли».

И тут, оборвав меня на полуслове, дверь скрипит, и на пороге возникает девчонка. Я замираю с перьевой ручкой над тетрадью, она замирает зверьком, прижавшись спиной к полотну двери. Я могу различить, как за выпуклыми стеклами очков расширяются от ужаса ее зрачки. Она меня боится? В этот момент я слышу шаги в коридоре. Шесть пар ног, не меньше, приближаются. Первогодка скулит и ползет вдоль стены, подальше от входа. Нет, она боится не меня, а их.

Но мне нет дела до возни малолеток. Пусть разгребают свое дерьмо сами. И я почти встаю, чтобы выставить ее за дверь, подхватить за шиворот и выволочь вон из моего убежища. Но что‑то мелькает в ее карих глазах. Что‑то знакомое, ранящее.

Я молча киваю малявке на шкаф с гербариями, и она скрывается за ним быстро, как мышонок. Ровно в тот же миг шаги останавливаются напротив двери классной комнаты.

– Говорю я вам, сюда побежала.

– А если бежала, то могла и зайти.

– Может, ну ее, уродину? – ноет чей‑то голос. – Что нам, заняться нечем, за ней гоняться?

– Если хочешь, иди отсюда. Иди-иди, катись, – шипят ей в ответ. – А мы останемся здесь и будем учить хорошим манерам тех, кто нам не нравится.

С этими словами первогодка толкает дверь классной комнаты, в которой притаились не одна, а две парии. Но в их глазах я не могу быть изгоем. Я старшеклассница и внушаю им тот же трепет, какой сама испытывала, глядя на Кристину, Божену и остальных.

– Чего надо? – осведомляюсь грубо. – Не видите – занимаюсь?

Услышав волшебное слово, первогодки делают шаг назад, но самая бойкая из них, наоборот, наклоняется через порог, покачнувшись на пятках, и с нагловатой улыбочкой спрашивает:

– Панна, а тут девочка не проходила? Из нашего класса.

– А похоже, что я буду рада компании? – огрызаюсь я.

Большинство уже скрылось из виду, но их предводительница не спешит уходить.

– Вы, если ее увидите, передайте, что мы обыскались.

– Сами передавайте. Брысь пошли, мешаете.

Наконец исчезает и она.

Жду, пока танцующие и подскакивающие шаги в коридоре утихнут, и только потом смотрю на малявку, затаившуюся за шкафом с потрепанными учебниками и гербариями. Кажется, она не вполне поняла, что произошло, и по-прежнему вжимается в стену, будто хочет врасти в нее.

Я не стараюсь разглядывать ее, но внешность первогодки сразу бросается в глаза: начиная с проволочных очков на крупном носу и заканчивая широкими щиколотками, на которых гармошкой собрались шерстяные чулки. Глаза у нее большие, но за стеклами это почти незаметно. Волосы волнистые – свободолюбивые короткие прядки торчат одуванчиковым нимбом, завиваются на лбу, выбиваются из тугих кос. Страшно подумать, как часто ей придется ходить с «Опрятностью».

– Они ушли, – говорю я девчонке. – Можешь не прятаться.

Но она только моргает и шумно дышит, будто я сейчас вскочу из-за стола и ударю ее. Я фыркаю и отворачиваюсь.

Пытаюсь вернуться к сочинению, но мысли уже скомкались, смешались, как старые нитки. Нещадно зачеркиваю корявые предложения, чистый лист уже не вдохновляет, а только намекает, какое я ничтожество. Начинаю заново и заново, но без толку. А ведь так хорошо писалось! И кто только…

Тут я понимаю, что малявка до сих пор находится в классной комнате. Отклеилась от стены, подобралась на цыпочках и смотрит мне через плечо.

Вот кто виноват.

– Ты еще здесь? – Я надеюсь, что выгляжу достаточно раздраженной, чтобы ее тут же ветром сдуло. Клара как‑то говорила, что у меня глаза злые, змеиные.

Девчонка пятится:

– Да я, я только…

– Я же говорила, что мне нужно заниматься! И хочу, чтобы мне не мешали, понятно?

– Понятно, только… – лепечет малявка.

Мое рабочее настроение совершенно испорчено. День заканчивается, но я так толком ничего и не сделала. Еще и это недоразумение с растрепанной головой. Неудивительно, что остальные выбрали мишенью именно ее.

– Хорошо, – демонстративно закрываю книги и папку с вырезками. – Можешь оставаться здесь, а я ухожу.

Я уже закрываю дверь, когда до меня доносится ее бормотание:

– …только хотела сказать спасибо.

* * *

Двери в дортуары не принято запирать. Наставницы должны в любое время иметь возможность проверить, на месте ли мы. До нынешнего года они не слишком часто пользовались этим правилом, но теперь зачастили. Но я плевала на это и, как только оказываюсь в своей комнате, подпираю дверь стулом. Пока никто не сказал мне ни слова. Может, жалеют.

Сегодня я поступаю ровно так же: упираю стул задними ножками в пол, спинку подсовываю под ручку двери. Теперь ее можно только тараном выбить.

Полупустая комната сжимается вокруг меня. Со второй кровати убрали все вещи, даже матрас, и теперь она щерится голой панцирной сеткой. Время от времени я порываюсь ее чем‑нибудь застелить, но лишние тени здесь ни к чему, и без них тошно. Весь последний месяц меня не оставляет мысль, что наша комната с бледно-голубыми стенами стала похожа на больничную палату. Одну пациентку уже выписали, скоро мой черед.

Пока не прозвонили отбой, пытаюсь учить на завтра немецкий и решаю задачи по геометрии. За окном темнеет, и клен настойчиво скребется облетелыми ветками в стекло.

Едва прозвонили третий звонок на отбой – наставницы дергают за шнурок в учительской, а колокольчики звенят в каждой спальне, – я гашу свет и забираюсь в кровать. Остается только гадать: усну я сегодня или нет? Во всем здании с тихим гулом гаснет электричество.

Я замираю, замедляя дыхание, уже привычно вцепившись ногтями в простыню, и начинаю погружаться в дрему.

События прошедшего дня мелькают перед глазами, как черно-белые кадры синема, только без бойкого аккомпанемента тапера. Утро – шабаш наблюдает за мной; уроки в тягостном молчании – кто‑то написал записку, а я не стала читать; пустой класс и клены в окнах – маленькая пария с ее ненужным «спасибо».

Спасибо, Блаженная Иоанна, что даешь нам кров.

Я почти уплыла, почти стала невесомой, но из этого состояния меня вырвал звук поворачивающейся ручки. Я подскочила в кровати, убрала с лица волосы.

Кто‑то пытается открыть дверь, но тщетно – стул надежно удерживает ее.

– Кто там? – негромко, но грозно говорю я. – Убирайтесь!

– Это я, Юлия.

– Убирайся, Юлия. Спасибо, что назвалась, и я могу послать тебя к черту вежливо!

Она глухо посмеивается, и я невольно представляю, как ее длинный нос отбрасывает тень на мою дверь.

– Чего ты так боишься? Мы ведь не звери какие, мы подруги. Все еще подруги. Просто нам нужно собраться и поговорить, как прежде. Миндальное печенье и страшные истории, помнишь, Магда? Помнишь наши танцы в лесу и костер? Мы столько лет были как сестры.

– Но не… – Голос предательски прерывается. – Но не для нее. Мы не были сестрами для Каси.

Юлия молчит, постукивая ногтями по дереву. Я хочу, чтобы она заговорила. Пусть мне будет больно и тошно, но пусть скажет сама.

– Не были. Но мы не виноваты в том, что случилось. Это…

– Нет. – Я вскакиваю и приближаюсь к двери, насколько это возможно, чтобы не потревожить стул. – Виноваты, виноваты! За каждый день, за каждое слово мы будем расплачиваться до конца жизни!

Дверь снова дергается.

– За каждую ее слезу!

Меня начинает трясти, будто дверная ручка спрятана у меня между ребер.

– Ритуал ни при чем! Мы убили Касю!

Зажимаю рот ладонями, но поздно. Слова уже вырвались.

– Тшш, не кричи, сумасшедшая!

Юлия больше не ломится ко мне в комнату. Надеюсь, теперь она поплетется к себе. Так и выходит, только напоследок она шипит что‑то злобное о том, что раз я такая дура, то и разбираться с проблемами мне самой.

Стою еще минуту, пытаясь успокоиться, но это непросто. Каждый день я начинаю с попытки забыть о том, как мы загубили живого человека, как толкали ее все глубже и глубже, как улыбались и переглядывались за ее спиной. И каждый день я завершаю тем же.

Наконец я замечаю, что все это время простояла босиком на полу, и поспешно забираюсь обратно в кровать. Та уже успела пропитаться по`том и теперь мерзко-сырая. Кажется, ко мне снова пришла одна из ночей, когда я не смогу покинуть тюрьму собственных мыслей.

Почему мы так яростно отвергли Касю? За что? За то, что она наябедничала? Да любая из нас проболталась бы, попав в лапы пани Ковальской. И я, и Юлька, и Мария, и Клара. Данута покочевряжилась бы подольше, но и ей бы язык развязали. А дружба со старшими? Они бы все равно забыли о нас, как о старых тряпичных куклах, из которых вырастают в первую очередь.

Ничто из пустых ценностей, которыми мы так дорожили, не стоило той боли, которую мы вместе причинили Касе. И даже потом, когда появилась игра и мы стали заодно, когда ей становилось то хуже, то лучше, – она навсегда осталась одна. А из меня вышла дерьмовая лучшая подруга.

Дьявол кроется в мелочах, и по крупицам он прибирает к рукам наши души.

Я дрейфую на волнах своей памяти, то и дело содрогаясь от стыда и омерзения, вспоминая обо всем, что делала и говорила. Это не сон, не греза и даже не кошмар – это транс, где я блуждаю по коридорам прошлого, и каждый шаг отзывается битым стеклом. Сворачиваюсь клубком, но это не помогает почувствовать себя в безопасности.

Снова кто‑то пытается войти в мою комнату. Я подскакиваю, истерзанная бессонницей, взмокшая с головы до ног и бесконечно обозленная.

– Кто еще?! Чего вам от меня нужно?!

На этот раз мне не отвечают.

Несколько секунд из коридора не доносится ничего, кроме тишины, но я продолжаю всматриваться в темень. Под дверью явно виднеются тени ног. Кто это? Юлия вернулась и продолжает играть со мной в дурацкие игры? Или другие испытывают меня на прочность, ожидая, что я закричу во весь голос, не справившись с нервами? Или же это одна из наставниц ждет, чтобы я встала и открыла дверь?

Последняя догадка приносит мне чуть ли не облегчение, но тут круглая латунная ручка снова начинает со скрипом вращаться. Не так, как если бы кто‑то хотел войти, а просто баловался, поворачивая ее вправо-влево.

Крррра-крррра. Крррра-крррра.

Нет, наставницы не стали бы так делать. Я закусываю губы, чтобы не завопить от ярости и абсурдного страха. Кто бы ни стоял за дверью – он не может причинить мне настоящий вред. Но я чувствую дурное намерение, будто глухое рычание индийского тигра, глядящего на публику сквозь прутья решетки. Не будь этой преграды, он уже растащил бы ваши внутренности по вольеру.

Я снова в ночном лесу. А вокруг нашей поляны кто‑то невидимый ломает тонкие ветки.

– Ты ничего мне не сделаешь, – шепчу я. – Ничего не сделаешь.

Крррра-крррра. Крррра-крррра.

Я затыкаю уши. Теперь мне слышно только собственное учащенное сердцебиение.

Тень не уходит – я ее вижу. Поэтому я закрываю и глаза.

Может, мне это снится? Кошмары настигают нас, когда мы одни.

Кася начала мучиться от плохих снов, как только мы от нее отвернулись. Да, в комнате она была со мной, но после того, как мы всей толпой «проучили» ее, Кася чувствовала исходящую от меня угрозу. Будто она уже шагнула в вольер и осталась в нем.

Так что неудивительно, что она каждую ночь металась в кровати, скрежеща зубами. Если бы Кася кричала тогда, я бы давала ей затрещину, богом клянусь, настоящую затрещину, и она бы просыпалась. Для нее так было бы даже лучше. Но я только накрывала голову подушкой, отворачивалась к стене и считала серебристые листики на бледно-голубых обоях, пока не засыпала вновь.

Но вскоре меня это так достало, что я рассказала о ее слабости остальным. Хотя я лукавлю. Меня тогда было принято жалеть и опекать оттого, что я делила комнату с Касей-крысей. И я, разнеженная всеобщим вниманием, подарила им еще одну подробность нашего сосуществования. Они были в восторге. Кошмары – это крайне увлекательно, пока они не наши собственные.

И тогда Мария предложила мне исполнить розыгрыш, который не раз проделывали ее старшие братья: макнуть пальцы в холодную воду и мазнуть спящей по шее. Так я и сделала.

Был апрель. Я оставила стакан у самого стекла. Выждав, пока Кася уснет, я опустила пальцы в стакан и на секунду засомневалась – вода и впрямь успела остыть. Но Мария сказала, это весело, с ней вот не раз так шутили, хотя она ничего не сделала. А Кася-крыся еще и не то заслужила. Тогда это показалось мне правильным.

И я коснулась холодными мокрыми пальцами Касиной незащищенной шеи.

Животный визг, который она издала, потом долго стоял у меня в ушах. Я метнулась на свою сторону комнаты и стрелой нырнула под одеяло. Спросонок она так и не поняла, что это сделала я, а позже мне было все сложнее признаться в этом.


30 сентября 1925 г.

Просыпаюсь на полу, лицом вниз. Одна рука оказалась придавлена туловищем, и я ее совсем не чувствую. Что ж, ей даже повезло, потому что все остальное тело ломит, как если бы меня отходили оглоблей.

Я не помню, как уснула, но падение не вывело меня из этого состояния. Такое уже случалось летом во время каникул – я даже сломала зуб, который дальше клыка, – и новый муж матери пытался убедить ее в том, что я таскаю алкоголь из его бара. Идиот. Конечно, таскаю, только не напиваюсь как свинья.

Нос я благополучно расшибла, и на полу уже засохла небольшая лужица крови. Ноздри полны ржавых хлопьев, они же покрывают распухшую верхнюю губу. Переносица ноет.

Под дверью лежит записка. Каллиграфическим округлым почерком, именно таким, как от нас требовали, там выведено:


Юлия все никак не угомонится. Играет в игру, несмотря на то что я из нее вышла.

Зеркало в умывальне показывает очаровательную картину: расплющенный нос, вздутая и треснувшая верхняя губа, покрасневшие глаза. Ни дать ни взять – дралась и плакала. По очереди и одновременно.

В столовой ко мне подходит доктор. Внимательно осматривает мою распухшую физиономию и спрашивает, что стряслось. Он моложе моей матери, но вполне сгодился бы ей в мужья, если бы ее интересовали умные мужчины. Виктор Лозинский высокий, выше, чем был мой отец, но сутулый и рассеянный. Это не мешает ему быть крайне воспитанным: его манеры отточены, как хирургические инструменты, которые он держит под замком. Еще в его кабинете почти всегда играет патефон в деревянном чемоданчике. Вкусы у него замшелые: Шопен, Бетховен, Штраус. Наверняка пан Лозинский и не слышал, под что теперь модно танцевать.

Когда мы учились на втором и третьем году, все старшеклассницы сходили по доктору с ума. Писали стихи, засыпали его самодельным печеньем и совершали тому подобные глупости. Ходили упорные слухи о его романах то с одной, то с другой наставницей. Нам это всеобщее обожание надоело еще тогда, а сам доктор казался возмутительно старым. Это сработало как прививка от повального увлечения паном Лозинским. Вместо него мы выбрали другую цель.

На мои вялые оправдания насчет падения с кровати пан Лозинский только покачивает головой и велит зайти к нему за компрессом. Напоследок он приподнимает мне подбородок и заглядывает в глаза. Становится неловко, будто он может прочесть в них какую‑то постыдную тайну.

– Магдалена, вы достаточно спите?

– Я готовлюсь к вступительным экзаменам в университет, – выдаю я первое, что приходит в голову, но тут же спохватываюсь: вдруг сейчас начнется очередная лекция о том, что девушкам не пристало забивать голову мужскими делами, а лучше задуматься о достойной партии? Будто в прошлом веке!

Но пан Лозинский не опускается до таких банальностей. Он только кивает, будто находит учебу уважительной причиной для появления у юной панны кроличьих глаз.

– Все же постарайтесь заниматься в светлое время суток, или ваш мозг выйдет из строя раньше времени. Как и зрение. – Доктор усмехается. – Еще один случай, и я буду вынужден прочитать всем вашим одноклассницам лекцию о гигиене сна и пользе режима.

Поспешно обещаю исправиться и отхожу подальше. Не исключено, что ему многое известно: пан доктор не раз закрывал глаза на наши вольности.

Облюбованный мною стол занят наказанными первоклассницами. Замечаю там и вчерашнюю заводилу, а вот их жертвы нигде не видно. Пусть мне и плевать, но я не желаю девчушке зла. Только сил, чтобы его пережить.

Выбора нет, так что я сажусь за стол своего класса, он стоит ближе всех к преподавательскому столу. Шабаш уже здесь. Темные глазки Марии шныряют, как крошечные снаряды в блошином цирке, а розовые пальцы теребят новую стрижку: когда‑то длинные белесые волосы теперь завиваются у мочки уха. Она, как всегда, прикрывает рот ладонью, словно боится, что кто‑то прочтет по губам все те глупости, что она несет. На самом деле Мария не жеманится, просто Дана как‑то сказала ей на втором году обучения, что у нее зубы некрасивые. С тех пор та даже в хоре старается не слишком открывать рот.

С Кларой, блондинкой с мягкой лукавой улыбкой, ситуация схожая, но все же иная. Сколько помню, Данка не дает ей спокойно есть. Стоит только потянуться за лишним кусочком сдобы или бросить на кашу кубик сахара – когда он потемнеет от влаги, его можно раздавить ложкой и вмешать в серую массу, полезную для желудка, – так тут же разъяренной змеей подлетает рука и бьет Клару по пальцам.

– Ты свои щеки видела?! – звенящим шепотом вопрошает Данута. – Это же ужас, а не щеки!

И все в таком духе.

Раньше я думала, Данка беспокоится о нашем общем престиже. Чтобы мы все дружно скрывали и искореняли наши недостатки, стремились к совершенству. Сочетались между собой, как цветы в безупречном букете. Чтобы, когда мы вырастем, все только рты открывали и слепли от нашего сияния.

А после я заметила, что заботы в ее вечных придирках не было ни на грош. Ей самой никто не смел сделать ни малейшего замечания, даже если бы у нее на голове был колтун, на чулке дыра, а к зубам прилипла петрушка. За критику Данута могла и прикончить. Ну, хорошо, я преувеличиваю. Колтуна Данка бы не допустила.

Но принижая других, отыскивая в них недостатки, она как бы повышала ценность своего общества. Ее собственному лицу не хватало симметрии, а левый глаз косил, как у ведьмы. Но ни у кого язык не повернулся сказать: «Молчи, Данка, у тебя самой рожа кривая!» Нет, все воспитанно молчали и благодарили за то, что она позволяет держаться у своих коленей. Уверенность была ее козырем, и она никогда не упускала возможности его разыграть.

В начале второго года Дана и до меня попыталась дотянуться:

– У тебя, Магдочка, волосы такие, что ужас. Вот я попрошу маму прислать из дома помаду для них, сделаем из тебя человека.

Я тогда успела наглядеться на Касю, как та кукует по ночам, перестукиваясь с пустой умывальней. Ее было жаль.

– Не надо. Я уже человек.

Данка тогда напряглась. Если бы она продолжила меня продавливать, я бы отделилась и нас с Касей стало уже двое. На это она не пошла – чутье не позволило.

Она способна отличить добро от зла, дурной поступок от хорошего, благородство от подлости. Но вся проблема в том, что тьма влечет ее сильнее света, и Данка выбирает ее осознанно. Всегда выбирала. И эта неправильность притягивала к ней даже сильнее, чем ухищрения с целью унизить наше достоинство.

Дануту несколько сглаживали месяцы в пансионе, наш уклад и правила стачивали ей зубы. Но стоило Данке вернуться из дому после каникул, как темное пламя в ней разгоралось с новой силой. «Смирение» надолго занимало место на ее шее, пока она не начинала его демонстрировать.

Шабаш сидит по одну сторону стола, а я – по другую. Будто у нас переговоры. Или я держу экзамен перед комиссией. Или они хотят меня допросить. У всех троих на груди красуется камея с двумя ладонями и зазубренным листком крапивы. Еще прошлой весной я носила такую же. Кася тоже.

Бормочу приветствие и сажусь, придержав сзади подол. Мария что‑то шепчет на ухо Дануте, и губы той расползаются в улыбке абсолютного превосходства. Она улыбается так, когда замышляет какую‑нибудь мерзость.

Я с трудом отрываю взгляд от ее победной гримасы и только тогда обращаю внимание, что нас меньше, чем должно быть. На одну Юлию.

Данута безошибочно улавливает ход моих мыслей.

– Юлька задерживается. Знаешь, теперь по утрам она ходит в капеллу. Рано выходит, затемно, когда я еще сплю. – Она обращает свои слова к Кларе, но так, чтобы я слышала. – Неужели она там молится, как думаешь?

Театр одной актрисы, точь-в‑точь моя маменька. Я, надо полагать, зритель, а остальные у Даны вместо декораций. Воткнуть бы ей в лицо вилку.

Пани Ковальская, педантичная до ненормальности, уже пересчитала всех по головам и подошла требовать объяснений. Данута повторяет все слово в слово. Директриса кивает и идет дальше, но меня не оставляет чувство фальши.

Морщусь, отчего нос пронизывает тупая боль.

– Магдалена, ангел мой, что с тобой приключилась? – наигранно интересуется Данка.

– Это не ваше дело, панна Мазур.

– Что ж. Ты сама так решила, Магда. Тебя никто не заставлял.

К обеду стало ясно, что Юлии нет ни в одной из комнат пансиона, ни в хозяйственных постройках, ни тем более в капелле. Одна из наставниц отправилась в деревню, чтобы поискать там. Пани Ковальская не стала ждать ее возвращения и немедленно позвонила в полицейский участок. Ранее она частенько повторяла, что телефон необходим именно для таких целей, а не для прочих праздных дел.

К четырем часам пополудни на подъездной дорожке показывается черный «Форд». Из него выходят трое полицейских, один держит на поводке рыжего пса. Пес ведет себя сдержанно, только его мотыляющийся хвост выдает восторг от предстоящих поисков.

Я вижу все это, потому что нашла местечко для занятий на полу в танцевальном классе. Высокий эркер дает достаточно света до самого вечера, и я могу одним глазом следить за террасой и иногда даже позволяю себе смотреть в сторону леса. Листопад в разгаре.

Если Юлия побежала в лес, могла ли она встретить то же, что Кася?

Да что же это со мной? Я же не сумасшедшая, чтобы всерьез полагать, что…

Даже если Юлька гадина, каких поискать, пусть ее найдут живой или не найдут вовсе. Но только не как Касю.

Я вижу, как пани Ковальская встречает полицейских на крыльце и проводит внутрь. Двое из них одеты в штатское, и только один в форме. Директриса явно нервничает. Лица не видно, только ее кошмарную вечную прическу-гнездо, которая уже лет десять как вышла из моды. С высоты заметно, как ее руки плещут в воздухе, как две птицы. Поблескивают камни в кольцах.

Ее нетрудно понять: минус две ученицы только за текущий год, минус доверие родителей и попечителей, подмоченная репутация в результате. Каким чудом ей удалось отстоять пансион, чтобы он открылся в сентябре, мне неизвестно, но вскоре она может лишиться своего дела и положения. Пропадут разом все деньги, вложенные в старый прожорливый особняк.

Через какое‑то время человек в форме снова выходит, и они с псом трусцой бегут к кромке леса. Служебная собака несется вскачь, у полицейского в руке какая‑ то тряпица. Начинает темнеть.

– Юлька всегда была себе на уме, тебе так не кажется? – Голос Данки раздается у самого уха, дыхание касается моей шеи, и я вздрагиваю. Теперь я замечаю, что ее глаза отражаются в стекле передо мной.

– Почему же сразу «была»? – спрашиваю я, но горло хрипит, выдает жалкие отрывистые звуки.

Когда с человеком вас связывает слишком много плохих воспоминаний, его присутствие вызывает дурноту. Так происходит и со мной, когда Данка слишком близко.

– Есть у меня предчувствие, что я ее больше не увижу. Не сказать, чтобы я жалела об этом.

Данута садится рядом со мной на пол, поджимает ноги. Один ее глаз смотрит на полицейскую машину, а второй косит в сторону чащи. Она ждет расспросов о Юлии, но я не подарю ей такой радости.

– Данута, чего тебе от меня нужно?

– Ничего. Отсюда отличный обзор, ты знала? Конечно, ты знала, Магда. Ты же умница. Об этом здесь каждый говорит – Магдалена умница, Магдалена усердная, Магдалена готовится к экзаменам с самой осени, ля-ля-ля. Ты должна была слышать.

– Какая же ты стерва, Данута, – обреченно вздыхаю я. От нее не так просто отделаться, особенно если она заведется. – Шла бы отсюда. Пан следователь точно захочет с тобой поговорить. Вы же соседки по комнате.

Я пытаюсь встать, но Данка преграждает мне путь. Ее ладони упираются в стекло по обе стороны от моей головы.

– Думаешь, если больше не водишься с нами – так сразу отмылась? – Ее лицо искажает ненависть, которая парадоксально делает его красивее. – Ты была там со всеми, ты была в круге и приносила в жертву свою кровь! И если бы ты не сбежала, поджав хвост… – От злости Дануте не хватает дыхания. – Вот кто настоящая предательница!

– Я смотрю, панна любит клеймить людей.

– Сними свой венок, ты, фальшивая мученица! Тебя никто не отвергал, никто не отталкивал. Ты – не она, Магда, и ты всегда была одной из нас.

– Значит, мне удалось вас провести.

С этими словами отпихиваю Дануту подальше и опрометью бросаюсь прочь. Только потом я замечаю, что забыла в танцевальном классе свою папку с газетными вырезками.

* * *

Как я и полагала, вскоре нас по очереди вызывают в кабинет директрисы. Пани Ковальская лично приходит за каждой в дортуар и отводит к себе. Наконец настает и моя очередь.

Пани Ковальская открывает дверь и одновременно стучит в нее. Я делаю вид, что занимаюсь, но на самом деле больше, чем учебников, мне не хватает моей папки. Рука то и дело тянется к углу стола, где я обычно держу ее раскрытой, чтобы в любой момент прикасаться к вырезкам с моей мечтой, моей будущей жизнью, перебирать их, как крупные четки. Теперь же я чувствую, будто меня уносит в открытое море, и нет ни весел, ни якоря. Я и не думала, что настолько завишу от такой мелочи.

– Магдалена, – торжественно и тихо произносит директриса. – Пан следователь хочет с вами побеседовать. В моем кабинете и в моем присутствии, разумеется.

Будь я проклята, если это не ровно те же слова, которые она произносила, когда пропала Кася. Старая попугаиха, неужели тебе все равно, о ком идет речь? Или директрисам пансионов строго запрещено произносить что‑то кроме этого?

Но ничего из этого я не говорю вслух, только киваю покорно, поправляю юбку и следую за ней.

Кабинет директрисы находится в центральной части особняка, на третьем этаже, прямо над танцевальным классом. Пока мы бредем по коридору второго мимо дверей дортуаров, пани Ковальская молчит, но как только оказываемся в полумраке лестничного пролета, она вцепляется мне в локоть так, что я чувствую ее ногти через ткань рукава. Директриса всегда напоминала мне о картине «Дама с горностаем» итальянского мастера Леонардо да Винчи, вот только она была не дамой, а ее когтистым бледным питомцем.

– Панна Тернопольская, вы же взрослая умная девушка, я полагаю?

Сейчас она станет мне угрожать.

– А умная девушка понимает, как важна репутация нашего пансиона, – продолжила директриса сиплым шепотом. Только теперь я замечаю, каким нездоровым блеском горят ее глаза. – Если она будет испорчена, то любым рекомендательным письмом отсюда можно будет растапливать печь.

– А разве она еще не испорчена?

Пани Ковальская разворачивает меня к себе и тычет острым пальцем мне в грудь:

– Бедная девочка была не в себе! Мы здесь ни при чем! Уяснили?! Так что подумайте, хорошенько подумайте, Магдалена, о том, что стоит и чего не стоит говорить вслух.

Больше я не спорю. Мало того что пани Ковальская может навредить моим планам. Хуже всего, что отчасти она права.

Мы минуем последние ступени и оказываемся у дверей директорского кабинета. Пани Ковальская бросает на меня еще один предупредительно-испепеляющий взгляд и пропускает внутрь.

Кабинет директрисы с его стенами из темного дуба, столом, покрытым зеленым сукном, и жесткими венскими стульями является ее отражением. Окна забраны тяжелыми драпировками, притягивающими тени, а над громоздким комодом нависает на слишком длинном шнуре портрет бородатого мужчины в военной форме.

Точно так же, как ее прическа и глухое платье от подбородка до лодыжек, ее сухие, как мел, уроки географии, обстановка повторяет главный принцип пани Ковальской: внимания достойно только то, что уже устарело; все новое должно быть отвергнуто.

Чудо, что форменные платья учениц отличаются от ее собственного стиля.

– Добрый вечер, Магдалена. Я бы сказал, что рад встрече, если бы она состоялась при иных обстоятельствах. – Пан следователь точно прятался за углом. Он появляется в поле моего зрения внезапно, так что я отшатываюсь, но он уже поймал мою руку своими мясистыми ладонями и пожимает: – Присядь, дружок. Поговорим.

Странное отношение к девушкам моего возраста: когда нужно, нас принижают до уровня детей, а в другой ситуации взывают к предполагаемым взрослым качествам.

– Не думал я, что придется так скоро возвратиться. – Пан следователь усаживается в директорское кресло, расправляя полы пиджака. Сама пани Ковальская вышагивает из угла в угол, заламывая белые пальцы. – Как твои дела?

– У меня все хорошо, пан следователь.

– Вот и хорошо, что хорошо. А что же ваша Юлия? Никак сбежала, а? Одна, осенью. Куда она могла податься?

Следователь может показаться простаком, но это маска. У него цепкий взгляд и каждый вопрос с подвохом. Летом я еле вывернулась из его тисков, но в этот раз будет проще.

– Мне сложно сказать. Мы не слишком дружили.

– Ай-яй-яй! А ведь вы были подружками совсем недавно. Я уж думал, ты мне что полезное скажешь. Нехорошо, панна, нехорошо.

Я смотрю ему прямо между глаз:

– У меня теперь другие интересы.

– А какие интересы были у Юлии?

Пожимаю плечами и молчу. Пан следователь долго сверлит меня взглядом:

– Может, у нее парень был? Не слышала такого?

– Пан следователь, как можно! У нас строгие правила, – возмущается директриса, но следователь только отмахивается. – Это классический пансион!

– То, что пансион классический и назван в честь святой, не помешало одной из девочек заниматься в лесу черт-те чем и там умереть. Забыли уже, пани Ковальская? А я вот помню, до смертного дня вспоминать буду, как нашли вашу Касеньку с ручонками в крови, всю в угле и красной краске. Лоб, руки, ключицы – все изрисовала какой‑то дьявольщиной, а в волосах заплетены травы. Тьфу! И вы мне рассказываете про порядки классической школы?!

От его слов я цепенею, а виски простреливает болью.

– Возмутительно! – взвизгивает директриса. Ее лицо идет противными мелкими пятнами. – Так говорить о покойной… Доктор подтвердил, что она была слегка не в себе. Нервное расстройство, это все объясняет. И никак не связано с исчезновением Юлии.

– Кто знает? – неожиданно спокойно протянул пан следователь, чем совершенно сбивает директрису с толку.

Та скрещивает костлявые руки на груди и отворачивается.

– Ну, Магда, а от тебя‑то и словечка не слышно. Нехорошо, я на тебя больше всех надеялся. – Мужчина хмуро качает головой. – Когда вы поссориться‑то успели? Уж не вчера ли вечером?

– Нет, мы давно перестали общаться. И вчера не разговаривали даже, – не моргнув, лгу я.

– А с лицом что?

Безотчетно касаюсь разбитого носа и губы.

– С кровати упала. – На этот раз я спокойно отвечаю на его пытливый взгляд.

Он недовольно ворчит о людях, ежедневно падающих с кроватей, лестниц и прочих возвышений, но я держусь как ни в чем не бывало.

Спустя еще несколько вопросов – «Где твоя брошка, Магда?» – пан следователь отпускает меня восвояси. Ничего полезного я все равно не могла сообщить.

Даже если бы пани Ковальская не пыталась меня запугать, я бы повела себя ровно так же. Ведь все связано, что бы она ни говорила. Наши жизни переплелись, обросли болезненными узлами-опухолями – их не распутать, только разрубить.

Исчезновение Юлии не просто напугало меня. В груди будто перевернулись песочные часы – пошел обратный отсчет до чего‑то сокрушительного, непоправимого. И то, что происходит сейчас, покажется детской игрой.

* * *

Обратно я бреду уже одна. За окнами чернильная темень, и все мои мысли устремляются к Юлии. Жива ли она? А если и жива, то в тепле ли? Есть ли у нее убежище?

Холодная, дикая ночь голодна до наших страхов.

А что, если это – то самое?

Нет! Мне хочется отвесить себе пощечину, но я только запускаю ногти в ладонь. Как можно быть такой глупой? Мне давно не тринадцать, чтобы продолжать верить в подобную чепуху.

Закрываю глаза и снова чувствую запах костра и тлеющих листьев крапивы; вижу, как бусинки крови падают на угли с черных пальцев, и раздается сухой треск ломающихся веток. Звук движется к нам по кругу, по сжимающейся спирали.

По телу пробегает озноб, и я выныриваю из воспоминаний. Ерунда. Тогда это был олень, и ничего больше. Просто олень.

У подножия лестницы я сталкиваюсь с пани Новак. Она выглядит встревоженной.

Пани Новак со второго года преподает у нас родную речь и литературу. С ней зубрежки стало чуть меньше, а интереса к предмету прибавилось. Нам даже дозволяется озвучивать на занятиях личное мнение. Думаю, поэтому она такая чувствительная к чужим настроениям: нельзя рассуждать о поэзии Юлиуша Словацкого[1] и оставаться сухим пнем.

– Ну, что там? – Пани Новак прижимает сжатые кулаки к груди, и они тонут в пышном жабо. – Есть ли новости о Юлии?

– Нет, пани Новак. Меня только спрашивали, не ссорились ли мы с ней накануне.

Она ахает, ее светло-зеленые глаза сначала округляются от изумления, но тут же суживаются в гневе:

– Это они что – подозревают наших девочек? Подозревают тебя?! Да как они могут!

Пани Новак невысокая, но может производить подавляющее впечатление. Вот как сейчас – рядом с ней я чувствую себя маленькой, хотя на полголовы выше наставницы.

– Не волнуйся, Магдалена. Никто не думает о тебе дурно. Во всяком случае, я точно не думаю, – тараторит пани Новак, теребя все украшения, что на ней есть: сжимает подвеску, дергает серьги, крутит на пальце кольцо. – Ведь если ты говоришь, что с Юлией не ссорилась, то, значит, так и есть. Я тебе верю.

Меня вдруг пронзает стыд, глаза жжет.

Пани Новак быстро понимает, что я на грани, и раскрывает передо мной объятия:

– Милая моя, милая Магдалена. Тебе одиноко, да? Ты ведь так любила нашу Касю, вы так дружили! А теперь ты осталась одна. Бедная, бедная моя девочка…

С этими словами она гладит меня по спине и слегка покачивается, а я рыдаю, спрятав лицо в кружева ее воротничка, зажав себе рот ладонью.

Под шепот и участливое причитание пани Новак я успокаиваюсь и уже могу стоять без поддержки.

– Полегчало? Держи, вытри глазки. – Она протягивает мне вышитый гладью платочек. – А теперь тебе стоит умыться холодной водой – чем холодней, тем лучше – и лечь спать с легким сердцем. Ты ни в чем не виновата, не забывай об этом. Не виновата.

Я зачарованно киваю, почти веря ее словам.

– Давай, иди к себе. Скоро прозвонят отбой. Поисками Юлии уже занимается полиция. Может статься, ты проснешься, а ее уже найдут. В плаще из листьев, в короне золотой, – шутит она.

Мне нравится эта черта пани Новак, но сама бы я не смогла шутить, когда на душе кошки скребут.

Распрощавшись с наставницей, я отправляюсь в наше крыло. Отбой и правда уже скоро. Какой пустой, тревожный день! Начался кровью, кончился слезами. Умыться бы и забыть о нем.

По пути я решаю забежать в танцевальный класс – вдруг Данка решила не брать мои вырезки. Сомнительно, но все же…

Двери слегка приоткрыты, и я заглядываю внутрь одним глазком. Там, в темном зале, кто‑то есть.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы различить силуэт, движущийся в мертвенном свете растущей луны. Это девочка из младших классов.

– Раз, два, три, четыре, – шепчет она отчетливо. – Раз, два, три, четыре.

Форменные туфли стоят у порога, девочка скользит по паркету в одних чулках, а те гармошкой сбились на широких щиколотках. Еще через секунду я вижу высеребренный пух вокруг головы и понимаю, кто передо мной.

– Раз, два, три, четыре…

Первогодка продолжает считать шаги и кружиться, наклоняться и поднимать руки над головой, протягивая их к луне. Ее движениям не хватает отточенности и грации, а музыка звучит где‑то в ее мечтах, но я вижу человека, который от всей души наслаждается танцем. И самое острое удовольствие находит в том, что ее никто не видит.

Поэтому я отворачиваюсь и оставляю девочку наедине с собой. Иногда это самое милосердное, что мы можем сделать друг для друга.

Умывальня предназначена для всех трех дортуаров, но я выработала привычку приходить раньше или позже остальных. Распускаю узел, скрепляющий дурацкий матросский воротничок, и плещу холодной водой себе на шею, лоб и щеки. Смываю соленую патину с ресниц. У воды привкус металла и гнили.

Внутри черепа снова поднимает плоскую змеиную голову боль. Такая бывает после плача: будто мозг сдавила огромная рука, а после резко отпустила. Перед глазами проплывают цветные круги – оранжевые, желтые, малиновые. Я почти теряю равновесие и опираюсь на умывальник, с урчанием глотающий воду.

И слышу стук.

Кто‑то стучит в стену умывальни из моей комнаты.

Три удара. Пауза. Еще три. И еще. Пауза.

– Дрянь. – Сплевываю остатки воды, сдуваю приставшие к губам мокрые волосы и отталкиваюсь от раковины.

Выскакиваю в коридор, толкаю дверь собственной спальни и замираю.

Сверху медленно опускается легкое перышко, выдернутое из подушки. Я сама утром пристроила его сверху на дверь, чтобы знать, не заходил ли кто‑то, пока меня не было. Выходит, не заходил, но…

На столе лежит моя папка с газетными вырезками.

Кто положил ее сюда? Данка разгадала мой трюк с пером?

Подхожу на деревянных ногах, развязываю матерчатый узел, открываю.

Все вырезки со статьями об университете истерзаны ножницами, лица на фотографиях грубо замалеваны карандашом. И крапива. Множество аккуратно высушенных крапивных листьев теперь наполняет все пространство, распространяя сладковатый запах умершего лета.

Со стоном отправляю папку со всем содержимым в ведро для бумаг. И тут мое внимание привлекают темные капли на полу. Утром я вытерла одну платком, ту, которая натекла из разбитого носа. Но теперь я замечаю, что крови на полу больше: дорожка редких бусин рассыпалась от двери до кровати, созвездие почерневших точек раскинулось у ножек письменного стола, бурый мазок окровавленного пальца на обоях со стороны бывшей Касиной кровати. Поспешно оттираю то одно пятно, то другое, но чем сильнее я присматриваюсь, тем больше вижу. Выглядит это так, будто кто‑то плясал по всей комнатушке, разбрызгивая кровь с кончиков пальцев.

– Да что же это… Как это? Я же… я просто упала. И лежала, – от удивления я произношу это вслух, отчего теряюсь еще сильнее.

Неужели бессонница забрала часть моей памяти? Неужели я забыла о чем‑то, что делала?

Раздается звонок отбоя, и по всему пансиону гаснет свет.


### Дневник Касеньки, осень 1922 года I

Раз в месяц нам выдают посылки из дому. Присылать можно только вещи из списка дозволенных – никаких книг, украшений, фруктов и шоколадных конфет. Пластинки не под запретом, но нам все равно негде их было бы слушать. Так уж сложилось, что чаще всего из дому нам присылают печенье.

Обычно оно упаковано в картонки из кондитерских, перевязанные золотыми или серебряными шнурками. Но некоторым счастливицам достаются жестяные коробки, расписанные тонкой кистью.

Что за чудо эти коробочки! Круглые, сундучки с игрушечным замочком, шестиугольные и даже в форме сердца! На них рисуют ангелов и крольчат, кукольные домики и цветущие розы. Девочке годом старше как‑то прислали коробку, на крышке которой был изображен эльф со стрекозиными крыльями: он сидел в цветке лилии и играл на флейте. Ну разве не прелесть? Тогда весь пансион ей завидовал.

В чудо-коробках печеньица лежат стройными рядками, каждая в своей корзинке из бумаги, а когда их съедают (делиться обязательно!), то в них хранят записки, письма в конвертах, высушенные цветы, вырезки из журналов и ленты. Секреты, в общем. Само печенье – хоть творожное, хоть песочное, а хоть бы и миндальное с цукатами и шоколадом – дело десятое.

Мой день рождения как раз был в сентябре. Дедушка еще летом спросил меня, чего мне хочется в подарок. Я бы сказала честно, но ведь это ему все равно не по плечу. Поэтому я попросила, чтобы он прислал мне в школу жестяную коробку с печеньем. Только красивую!

Дедушка тогда рассмеялся и спросил, может, купить мне такую прямо сейчас, а на день рождения что‑нибудь другое? Конечно, ему это показалось капризом.

Но я настояла, чтобы была посылка. Мне так хотелось открыть при всех упаковку и обнаружить удивительный узор на крышке. И чтобы все ахнули. Чтобы позавидовали мне и принялись клянчить печенье. Я, разумеется, со всеми поделюсь, и они увидят, что со мной можно дружить.

Это недостойные мысли, но так приятно их думать! И дедушку я совсем не обманула.

Как же я жду этого дня! Осталось совсем недолго!

* * *

Мерзкие девицы…

Я только открыла дневник, а уже всю страницу закапала.

Это несправедливо!

Сегодня мой день рождения. Пани Ковальская сказала, что дедушка прислал мне посылку, и вручила ее прямо в столовой. Я не стала отсаживаться от девочек. Специально рядом села, чтобы они видели, и стала открывать.

Сначала все шло так, как я и представляла множество раз: почтовый сургуч разломлен, нить разрезана при досмотре, но мне достается удовольствие поднять крышку. Внутри еще упаковочная бумага, тонкая и морщинистая, как кожа какой‑нибудь мумии. А внутри!

Кажется, я даже вскрикнула.

Я в жизни не видела такой прелестной коробочки!

Она была круглой. По краю крышки бежала гирлянда из васильков и пшеничных колосьев, а в центре нарисована пара: кот и кошка на задних лапах, совсем как люди. На кошке длинное платье в полоску, а на коте пиджачок и соломенная шляпа-канотье. Пара котиков прогуливалась под лапку по бульвару. У меня перехватило дыхание от восторга. Я даже забыла, что на меня должны были смотреть. Точнее, не на меня, на мою чудесную коробку с расписной крышкой.

Но когда я подняла глаза, они не смотрели. Они отвернулись. Клара еще косилась, как ей казалось, совсем незаметно. Это потому, что она любит красивые картинки больше всего на свете. И сама рисует. Наверняка ей понравились мои котики.

Данка и Мария громко переговаривались, глупо хихикая. Кажется, Марыся опять пересказывала какую‑то книгу. Магда сосредоточенно выковыривала изюм из утренней булочки, прежде чем намазать ее маслом, Юлька отводила глаза.

Я спохватилась и вспомнила о манерах.

Вынула коробку полностью из посылки – по жестяному боку несся маленький поезд, каждый вагон своего нежного цвета, а из трубы вырывался белый дым – и поставила в центр стола:

– У меня сегодня день рождения. Угощайтесь!

Они будто не услышали. Заговорили между собой еще громче.

– Прошу вас, – зачем‑то настаивала я, хотя надо было остановиться. – Попробуйте печенье. Пожалуйста.

В тот миг я поймала взгляд Магды: та закусила нижнюю губу и слегка покачала головой, но было поздно.

В мою сторону уже поворачивалась Дана:

– Ты что‑то сказала, Монюшко?

Она криво ухмыльнулась, глядя на коробочку:

– Вы только посмотрите… Монюшко на день рождения прислали всего‑то-навсего печенье в жестянке. У меня таких уже десять. Не слишком тебя любят, да?

У меня даже во рту пересохло.

Дальше она запустила руку в коробку до самого дна, разворошила бумажные гнездышки, перемешала все и выудила один песочный кругляш, обсыпанный дробленым арахисом. Надкусила и сморщилась.

– Фу. Не люблю такие. Вы будете пробовать? – обратилась она к девочкам.

Но уже было понятно, что они ответят.

Не помню, как бежала оттуда.

Уже в дортуаре поняла, что забыла на столе круглую крышку. Ту самую – с котиками в нарядной одежде. И так обидно стало! И жарко, и холодно, и в горле царапучий ком.

Бедный дедушка! Он же специально для меня искал покрасивей, чтобы меня порадовать!

А они не отдадут! Себе оставят или сломают.

И печенье это мне уже совсем не нужно.

* * *

Ночь, я пишу тайком, почти ничего не вижу.

Но мне так хорошо!

Только я спрятала дневник после того случая утром, как в комнату вошла Магдалена. Лицо у нее было как туча, хотя обычно она выглядит как принцесса в золотой короне.

Я испугалась.

Но тут она протянула мне крышку от коробки с печеньем! Целую и невредимую!

– Держи, – сказала Магда. – Ты забыла на столе, а они… – Она замялась и умолкла.

Она ни за что не расскажет, что девочки хотели, но так и не успели сделать.

Поблагодарив соседку, я еще раз глянула на роспись. Милый, милый дедушка! Знал, что мне понравится. Сердце сжалось от любви к нему. У него же никого не осталось, кроме меня. Всех отобрала война.

Нота бене: написать дедушке большое письмо!

Магда все не уходила, просто стояла молча. Тогда я предложила ей угоститься, и она согласилась! Села рядом со мной на кровать и выбрала миндальную звездочку в полосках темного шоколада. Съела и улыбнулась. Магда! Мне!

– С днем рождения, Кася.

Даже поздравила!

Потом она, правда, ушла и весь день со мной не разговаривала. Как и остальные.

Но вечером пожелала спокойной ночи!

Я давно так не радовалась дню рождения.

А дедушке напишу завтра.

* * *

Давно не писала в дневник (целых две недели!), но это потому, что у меня все хорошо. Я счастлива! Магда – самая лучшая подруга на свете! Мы с ней говорим обо всем. Правда, наша дружба все еще большой секрет, но она обещала придумать, как помирить меня с остальными девочками.

* * *

Рассказала Магде про идею пани Новак. Я уж и забыла, но вдруг решила перечитать начало дневника. У меня такой некрасивый почерк! Но Магда говорит, что нормальный.

Так вот, я рассказала, что нужна общая игра. Она сначала пожала плечами, а потом как будто что‑то вспомнила. Но ничего не сказала. Уж такая она, моя подруга Магда.

* * *

Ты ни за что не поверишь, что произошло! Мы поймали в шкафу мыша!

У меня даже руки трясутся, но я должна это записать. Магда подсказывает – для истории.

Мы давно уже слышали, что там внутри стенного шкафа кто‑то шуршит, но каждый раз было страшно проверить. А сегодня мы с разбегу прыгали с кровати на кровать. Все равно стены толстые, и нас не так слышно, как других. Иногда можно и побезобразничать. От прыжков кровь стучала прямо в уши, лицо стало горячим, а я сделалась храбрая, как герой из книги!

Поэтому когда в шкафу снова зашуршало, я подошла и открыла его. Магда подняла свечку повыше, а я сняла с крючка шерстяной платок и накинула его на тень внизу. Она заверещала, задергалась! Мы сами едва не завизжали.

Но потом нам стало ясно, что мы поймали совсем маленького детеныша. Только до сих пор непонятно – крысенок это или мышонок? Мальчик или девочка?

Нота бене: посмотреть в энциклопедии различия крыс и мышей.

Сначала мы хотели выкинуть его в окно, но стало жалко. Он такой маленький! Может попасться в мышеловку или съесть крысиный яд. Так нельзя.

* * *

Итак, позвольте вам представить почтенного (еще нет) пана Бусинку! Имя, подходящее из-за его глаз. И вроде бы это все‑таки крысенок. Магда говорит, что так даже лучше – он дольше проживет. Но теперь она боится, что он ее укусит и заразит чумой.

Пан Бусинка живет в коробке из-под печенья. Да-да, с котами на крышке!

* * *

Пан Бусинка умеет сидеть у меня на плече! Когда он ест сыр, его усы шевелятся мелко-мелко, как крошечные кисточки. Он держит кусочек передними лапками, как ребенок. Так смешно! Магда, чтобы не хохотать в голос, зажимает рот руками.

Хотела бы я, чтобы другие девочки тоже полюбили пана Бусинку. Он бы им понравился.

* * *

Сегодня Магда надолго пропала после обеда. Вечером была какая‑то странная. Мне кажется, у нее появился еще один секрет, только уже от меня.

Какая я эгоистка.

### 1922–1923. Черная дверь

Долгое лето, полное игр, сонного безделья в кружевной тени и домашних нежностей, несколько смягчило девочек. Лютая ненависть, которой терзали Касю весной и до самых годовых экзаменов, сменилась полным отчуждением. Не сказать, чтобы от этого ей стало легче. Если хорошо присмотреться,при-слу-шать-ся, можно было найти ее плачущей. Раньше ее хотя бы замечали, а теперь она превратилась в невидимку, теплокровного призрака в коричневой униформе. Как это, должно быть, ранит, когда вы девочка тринадцати лет.

Но, справедливости ради, ее одиночество перестало быть абсолютным уже к концу сентября. Магда, при всей ее заносчивости золотого ребенка, обладала сострадательной душой – она не могла оставаться безучастной, наблюдая чужую боль. Дети не задумываются о лицемерии или масках. Подстраиваясь под обстоятельства, они с легкостью кромсают свою жизнь на сочные ломти, различные между собой до изумления. Так же поступила и Магда: когда закрывались двери дортуара, она становилась иной для Каси.

Это могло продолжаться долго, но не бесконечно. Так оно и случилось.

Из всех учениц второго года Марии сложнее всех было вливаться в размеренную жизнь пансиона Блаженной Иоанны. За лето она загорела до самых колен, потому что носила теннисную юбку-шорты, носилась по полям со старшими братьями и их друзьями, гостившими в их доме целый месяц, купалась в пруду (об этом она говорила, сдавленно хихикая и прикрывая рот обеими ладонями). Ее волосы выгорели до прозрачности, а на тонком носу и щеках гречневой шелухой рассыпались веснушки. Словом, она совершенно одичала.

Наставницы не сговариваясь продлевали и продлевали срок ношения таблички «Сдержанность», пока Мария не погасла. Но когда прошел период бесконечного щенячьего возбуждения, ее накрыло ностальгией.

То и дело отвлекаясь от подготовки домашнего задания, она откидывалась на спинку стула и вздыхала. Потом принималась вспоминать, как делала домашний лимонад, а тут только чай по расписанию. Как возилась со щенками и жеребятами, любимцами ее отца, страстного охотника, а здесь только пугливая, вечно беременная кошка, живущая между кухней и котельной. И ни одного котенка.

Но больше всего Мария тосковала по книгам из дома: Жюль Верн, Бронте и даже Брэм Стокер, которого маменька строго-настрого запретила открывать, но Мария все равно читала, спрятав его в домике на дереве. На ночь том «Дракулы» предусмотрительно придавливался Библией, которая могла остановить нашествие вампиров.

Остальные девочки терпеливо слушали ее излияния и сбивчивые пересказы.

Как правило, они завершались восклицанием:

– У нас таких книг днем с огнем не найти! И привезти нельзя.

После чего Мария, вконец расстроенная и опустошенная серостью окружения, возвращалась к уравнениям с непостижимыми иксами.

Пока ее наконец не осенило: пансион, в котором она жила с четырьмя самыми замечательными подругами на свете – Каська не в счет, – был старым и таинственным, стоило только протянуть руку, коснуться резных луковиц, венчавших перила, или выйти на продуваемую всеми ветрами террасу, закутав плечи в платок, и можно было оказаться в поместье Рочестеров. Ну или, на худой конец, в Ловудской школе.

А ночью, когда луна накидывала серебристую вуаль на лес вокруг, а голые ветви кленов тянулись к окнам, как чудовищные лапы, легче легкого было представить себя в замке таинственного графа-затворника. Не оборачивайся! Он ящерицей ползет между окон в поисках новой жертвы…

– Она смотрела в будущее со смирением, покоряясь своей необычайно трагической судьбе, – шептала Мария, пока никто не слышал.

Иногда девочка притворялась, будто уже попала в книгу, и говорила о себе в третьем лице, как мог бы сказать только автор.

Мария недолго наслаждалась фантазией одна. Вскоре она поделилась ею с одноклассницами, и те согласились, что их пансион мог бы стать фантастической декорацией. И мир для них преобразился.

Но я скажу вам одно: не стоит слишком заигрывать со старыми домами – они могут ответить взаимностью.

* * *

Итак, мои милые принцессы решили рассмотреть свой замок получше. Теперь их увлекала каждая мелочь, раньше не имевшая ценности, – царапины на каминной полке в большой гостиной; каменные руки, державшие на весу водосток; фрагмент паркета, замененный деревом другой породы, и настенные светильники, похожие на цветки ядовитой белладонны. У каждой из этих деталей была своя история. О, что за мерзкие то были истории! Мои принцессы были к ним не готовы.

Но самое главное они постигли сами.

– Теперь я абсолютно уверена, – торжественно прошептала Мария за обедом, пока все вылавливали из бульона разваренные клецки, – в нашем пансионе есть тайник!

– Марыся, – вздохнула Данута. – Я тебе повторяю – постарайся так не скалиться, хорошо? Это же ужас!

– Хорошо, хорошо. – На мгновение она поджала губы, но почти сразу не сдержалась и затараторила, склонив голову к самому столу. Кончик одной ее косы утонул в супе, но Мария этого не заметила. – Теперь у меня есть доказательства! Когда я все поняла, то чуть не упала в обморок. Настоящий обморок – хлоп, и об пол! Но я не упала, только решила вам все показать!

Клара загадочно улыбалась своим мыслям и выкладывала узор из хлебных крошек. Магда пожала плечами, мол, поживем – увидим, а Данута теребила шнурок «Смирения» и притаптывала ногой. Ей не терпелось продолжить исследовать пансион не меньше, чем самой Марии, но она старалась держать марку.

В ту же минуту она бросила взгляд на соседний стол, и увиденное сильно разозлило ее.

– Чего это ты уши напрягла, как собака? – рявкнула она на Касю, отчего та мгновенно залилась румянцем. – Не с тобой разговаривают!

Кася пробормотала что‑то и отвернулась, но Данке было этого мало.

– Кася Монюшко дура. Кася тупая коза. Кася никчемная нищенка. Что хмуришься? Я же не тебе говорю. Нечего подслушивать!

Сгорбившись, Кася подхватила свой поднос и поспешила прочь, а Данка получила выговор и неделю «Тишины» и «Милосердия». Магда не произнесла ни слова.

В каждой истории важнее всего два элемента: это двери и ключи. Они могут принимать самые неожиданные формы, но сохраняют свою суть. Дрожь прошла по стенам особняка, когда мои принцессы нашли Дверь.

– Клара! Ты первая по математике, тебе и считать, – заявила Мария, приплясывая на месте. – Тогда никто не сможет сказать, что я врушка и все придумала!

Они стояли в тупике левого крыла на третьем этаже. Послеполуденное солнце уже не достигало окон этого коридора, и его свет казался холодным.

– Как пожелаешь, – с легкой усмешкой ответила Клара.

Данута, Юлия и Магда, сдавленно хихикая и хватая друг друга за руки, толкались у окна, будто стены уже могли их укусить. Клара сделала несколько шагов, пересчитывая балки.

– Посчитала? – переспросила Мария, дергая себя за обе косы. – А теперь внутри! В этом классе и в соседнем!

Когда Клара и Мария вышли из второй комнаты, Клара была серьезна как никогда.

– Ну, что там?

– Там тайник, – спокойно заявила Клара. – В целых две балки.

Тут остальные не выдержали и бросились проверять. И вскоре убедились в сказанном: первая классная комната была длиной в шесть отсеков, разделенных балками. Вторая меньше и использовалась для хранения сломанных стульев и другой ненужной мебели – девочки насчитали в ней только пять балок. А в коридоре их было тринадцать. И если глаза их не обманывали, то между классами было расстояние, скрытое ото всех.

– Это чулан с сокровищами, – пропищала Марыся. – Я чую сокровища!

– Или чей‑то иссохший труп! – сказала Данка страшным голосом.

– Или головы жен Синей Бороды, – заключила Юлия, задыхаясь от ужаса и восторга.

Они повизжали и принялись за поиски входа. Этот конец коридора редко использовался для занятий, а учениц в пансионе все еще было слишком мало, чтобы наполнить его от крыши до подвала назойливым присутствием. Провозившись несколько дней – девочки ответственно оставляли караул, чтобы никто не застукал их за поисками, – им удалось нащупать очертания чего‑то, напоминавшего дверь.

Косяк той двери был сровнен со стеной шпатлевкой, а сама дверь укутана несколькими слоями обоев – в ромб, в цветочных гирляндах, в полоску – и, наконец, выкрашена однотонной краской, навевавшей тоскливые мысли о больнице. Когда весь этот бумажный пирог начал сдаваться под натиском девичьих пальцев и отходить от стены, взглядам второгодок открылся уголок черного дерева.

Я помню, о, я помню тот миг! Будто воздух хлынул в грудь, до того стиснутую ледяной водой.

Они испугались. Уже тогда в их хорошенькие головки закралась мысль, что их захватывающее приключение может обернуться жуткой сказкой.

– Черная дверь, – взвизгнула Юлия. – Бежим!

И она побежала, только разнеслось по пустынным коридорам особняка ее возмутительно громкое топанье.

Остальные же застыли, будто завороженные. Им было страшно, но тот страх был сладким, темным и вязким, как гречишный мед. Они стояли, в изумлении разглядывая уголок двери, за которой, казалось, пряталась величайшая тайна жизни и смерти.

Дана первой решилась прикоснуться к ней снова. Она потянула на себя лоскут обоев, и он поддался, влекомый вниз собственной тяжестью, обсыпав смуглую руку девочки колючими хлопьями краски. Вот показались полированная рама и матовая филенка с налипшими лохмами густой паутины, а Данка будто впала в транс, она все тянула и тянула…

Загляни, загляни же в мое черное сердце!

– Стой, – прервала ее Магда, схватив за плечо. – Погоди, Дануся! Сейчас позовут чай пить, а там и ужин. Нас искать будут.

Данка моргнула, стряхнув сонный морок, и кивнула подруге.

На следующий день они вернулись. Юлия, после долгих дружных уговоров, – тоже. Теперь загадка черной двери манила еще сильнее, но ее решение грозило серьезными неприятностями. Дверь подмигивала им треугольным глазом, будто прорезь в маске.

Посовещавшись, они решили, что пытаться открыть дверь днем будет делом рискованным, а потому лучше прийти сюда ночью, после обхода. Света в коридорах уже не будет, и каждая принесет по свече. Юлия заявила, что никуда не пойдет, и мотала головой так усердно, что косы хлестали ее по щекам. Но Данке удалось ее переубедить.

Едва стихли ковыляющие шаги пани Зузак, чьей обязанностью был вечерний обход дортуаров, девочки высыпали в коридор. В своих одинаковых белых ночных рубашках они походили на стайку призраков. Их было шестеро.

# Примечания

1

Юлиуш Словацкий (1809–1849) – польский поэт и драматург эпохи романтизма.