Анастасия Гор
Кристальный пик

© Гор А., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог

Единственное, чтоон когда-либо испытывал в своей жизни – это голод.

Мучительное, безудержное притяжение к чему-то далекому и запретному, словно стремление восполнить давнюю утрату. Когда у него появилось тело, все стало только хуже: прибавились урчание в желудке, отвергающем растительную пищу, утомительное сосание под ложечкой и ночной скрежет зубов, которые переставали ныть лишь тогда, когда вонзались в сырое мясо. Ему приходилось охотиться на белок и кроликов, чтобы хоть как-то насытиться, и в конце концов в лесу не осталось дичи.

В первый день месяца благозвучия он наконец-то обрел лицо. Это случилось в кленовой роще у лона Танцующей реки, где кусты ломились от спелых ягод, собирая стаи пронырливых синиц. Вместе с птицами ягоды манили к себе и путников. Одним из них оказался юноша, только познавший необходимость бриться каждое утро и прелести женской ласки, чернявый и расцелованный солнцем на румяных щеках. Юноша держал в руке серп, которым срезал по пути стебли вереска для летней ярмарки, и размахивал им, когда пытался защититься. То была вынужденная мера, а не прихоть. Все же кувшин не смастерить, пока не раздобудешь глину.

Когда он наконец сумел перекроить сворованное лицо и сделал из него собственное, то стал потихоньку заглядывать в поселения людей. Слушал, запоминал и учился, как быть одним из них – какпритворяться, будто ты один из них. Так он вспомнил: утрата, оставившая после себя пустоту, которую он теперь тщетно пытался заполнить чужой плотью, действительно случилась с ним однажды.

Ее светлый кукольный лик приходил к нему в том, что люди называют снами. Он знал о ней все и даже больше. Ей нравились мужчины, а не женщины – и потому он слепил себе облик мужской. Ей нравилось сильное, но легкое телосложение, жилистые руки с темными когтями и улыбка, обнажающая заостренные зубы – и он стал таким. Даже волосы превратились в сверкающий жемчуг, отливающий перламутром при свете дня, лишь бы она тоже перебирала их в пальцах. Единственное, что у него не получалось повторить – солнечный янтарь глаз. Даже когда он украл глаза чужие, это не сработало. Столько попыток и времени, потраченного впустую… А они все оставались неизменными – красными, как кровь, что его породила.

Он хотел иметь не только лицо, но и имя, однако не знал, как люди получают его. Выбирают сами? Заслуживают? Просят придумать других? Все еще безымянный, он скитался по деревням и туатам, о которых не знал ничего, кроме того, что они могут его накормить. Голод не утихал, поэтому ему пришлось начать питаться людьми. Он старался есть помалу, дабы не привлекать к себе внимания, пока не окрепнет: один-два, максимум три удачно встреченных на дороге странника зараз. Этого ему вполне хватало, чтобы продержаться хотя бы еще неделю.

Ах, как хорошо жилось раньше! Когда он мог становиться невидимым и путешествовать по миру на па́ру с ветром. Теперь же за ним тянулся след из костей и гнилых плодов. Почва покрывалась сухими трещинами, будто десять лет не знала полива, а урожай не всходил, начиная гнить от самых корней. Земля под ним умирала.

– Так вот кто губит мои посевы.

Он знал, что однажды его заметят, но не смел и надеяться, что это сделают сами боги. В тот миг, когда они встретились, костер убаюкивающе трещал под крышей развалившейся хибары, от которой годы оставили лишь пару покосившихся стен. Тени от огня плясали на них, завораживая. Он мог любоваться ими часами, и это была одна из немногих вещей, способных отвлечь его от проклятия вечного голода.

Появление незваной гости за спиной, впрочем, справилось не хуже.

Несмотря на то что гостья эта выглядела как хрупкая девочка тринадцати лет с пестрыми лентами в кудрявых волосах, от нее исходила такая сила, что он непроизвольно встал и попятился. Раньше ему был неведом холод, но теперь, когда он обрел тело, озноб преследовал его почти постоянно, даже в летний зной. Он закутался плотнее в свою шаль, завидуя тому, что девочке хватает ее белоснежного платья из тонкого льна. Маленькие босые ступни не оставляли на земле следов, а странная непропорциональная тень, лежащая за ее спиной, напоминала плащ, которого не было.

Зато на девочке была кроличья маска из червонного золота.

– Я знаю, что́ ты такое, – сказала Кроличья Невеста, олицетворение юности, добродетели и детских проказ. Если под его поступью все живое гибло, то под ее – расцветало. – Тебя не должно быть здесь. Тебя простоне должно быть! Жизнь в твоих руках умирает, потому что жизни нет в тебе самом. Ты обманщик, пересмешник, что вторит чужими голосами. Однако… Я не хочу тебя уничтожать. Я верю, что даже яд бывает полезен в малых дозах, ибо не зря сама жизнь имеет отражение в лице смерти. Поэтому дарую тебе шанс. Уйди туда, где нет людей и нет богов; туда, где от тебя вреда не будет больше; где таких, как ты, полно. Прошу, в Междумирье уходи и упокойся.

Никто и никогда не разговаривал с ним так мягко, кроме той, кого он потерял в час своего рождения. И то, что должно было быть сердцем, защемило у него в груди… Но не заставило сомневаться. Ведь голод говорил с ним ежечасно, а маленькая девочка с кроличьей душою – всего одну минуту.

– Не уйду, – ответил он, проглатывая вязкую слюну, бессознательно скопившуюся во рту.

В ночи послышалось мелодичное пение пастушьей флейты – это Кроличья Невеста выдохнула теплый летний воздух с запахом малины и ромашковых соцветий.

– Тогда прости, – произнесла она, стоя неподвижно, и та странная тень, которую Кроличья Невеста отбрасывала даже вдали от отблесков костра, вдруг обрела иную форму. Густая, как смола, тень собралась и, став осязаемой, вложилась в ее узкую ладошку длинной наточенной косой. – Я не желаю тебе зла, но его другим желаешь ты. Так будет одно зло от другого защищать.

Когда девочка говорила, под ее персиковой кожей перекатывался искристый свет. «Интересно, какой у него вкус?» – подумал он, и слюны на языке стало в два раза больше.

Когда Кроличья Невеста обрушила на него свою косу, он впервые почувствовал что-то кроме изматывающего голода. То был страх, пришедший следом за болью, когда лезвие разрезало ему грудину. Однако внутри он был абсолютно полым – ровно настолько же, каким и чувствовал себя все это время: наружу не просочилось ни капли крови! Но едва ли даже фигурке из дутого стекла охота умирать. Любить жизнь может и тот, кто никогда не жил вовсе.

– Вернись! Прочь от растений!

Он не понимал людей, но еще больше, оказывается, не понимал богов. Ибо как понять существо, переживающее даже в разгар битвы об осыпающейся коре деревьев и рыхлеющей земле, а не о том, что жертва его пытается бежать? Он ведь уже перепрыгнул руины стен и устремился к лесу, надеясь спрятаться…

Увы, на самом деле Кроличья Невеста вовсе не была олицетворением невинности и целомудрия, благословляющей бедняков и новорожденных. Она была стихией, природой в теле ребенка, неугомонной, резвой и милостивой, но суровой к тем, кто пытался нарушить ее священный баланс. Невеста двигалась быстрее, чем мог он, еще неокрепший. Юркая и прыткая, она действительно походила на кролика, стайка которых подглядывала за ними из лесной темноты.

Что будет, если он съест их всех? Это усмирило бы его голод хоть ненадолго? Дало бы шанс встретиться с другой половиной его души? А что, если…

Кроличья Невеста выросла на кромке леса прямо перед его носом и занесла над головой косу. Сощурившись от ее искристого света, он решил больше не уворачиваться. Протянул руку, коснулся ее в ответ…

И вскоре одного из четырех божеств не стало.

1. Благие гости и дурные вести

В нашем мире сердцами людей правит четверка богов. Однако как бы милосердно не было их правление, иногда сердца все равно разбиваются.

Почти половина Колеса года минула с тех пор, как тело короля Оникса Завоевателя отправилось вплавь по реке на горящем драккаре, но он по-прежнему являлся ко мне во снах, гордо восседающий на своем гранитном троне. В левой руке его лежал меч из обсидиана, и в лезвии отражалось мужественное лицо, еще не разъеденное хворью и возрастом. Я верила, что так отец говорит со мной: все в порядке, можно более не тревожиться ни за его рассудок, ни за его душу. Прямо сейчас он пирует с мамой в сиде, и там их счастье льется рекой, точно мед из посеребренных кубков.

Эти сны были единственным, ради чего я ложилась спать, пускай после каждого из них я и просыпалась в слезах.

Цварк. Цварк, цварк!

Когда подушка в очередной раз сделалась мокрой, я открыла глаза и села на постели. В этот раз в моем сне был не только отец, но и что-то красное, по-змеиному скользкое, вызывающее ощущение чужеродного присутствия и вторжения… Пальцы по привычке потянулись к изголовью, ища рунический став[1] от бессонницы и кошмаров, пока я не вспомнила, что никаких рун здесь нет – кровать-то не моя.

Башня Соляриса, прежде напоминающая амбар с залежами трухлявой мебели, отныне выглядела куда чище и наконец-то походила на людскую спальню. Истрепанный и изъеденный молью балдахин сменили полупрозрачные занавески из тафты, а сломанные стулья и тумбы переехали в дальний конец комнаты, освободив достаточно пространства, чтобы раскинуть по центру медвежьи шкуры. Воздух в башне тоже посвежел: с тех пор, как я повадилась ночевать здесь, Солярис приучился проветривать комнату по несколько раз в день. То был редкий жест его заботы, как и объятия чешуйчатого хвоста, коим он окольцовывал меня во сне, притягивая ближе. Правда, сейчас половина постели Сола пустовала, холодная, а одно из окон, распахнутое настежь, со скрипом раскачивалось. Вряд ли для того, чтобы впустить свежий воздух – скорее, чтобы кого-товыпустить.

Цварк!

Так вот что меня разбудило на самом деле: вовсе не дурной сон, а ходящая ходуном крыша и черепица, сыплющаяся из-под драконьих когтей.

– Моря иссохнут, города сровняются с землей, горы развеются прахом по ветру, ибо ничто не вечно… Кроме Соляриса и его привычки делать все наперекор, – протянула я саркастично, когда наконец-то растерла заспанные глаза и разглядела Сола, юркнувшего через окно обратно в башню и усевшегося у меня в изножье. – Я же просила тебя не карабкаться по крышам! Мы еще прошлые пробоины не залатали. Знаешь, каково выслушивать стенания Гвидиона о потерях казны по четыре часа в день?!

Солярис оставил это замечание без ответа, равно как и все предыдущие. Едва ли ему было хоть какое-то дело до состояния казны, а уж тем более до Гвидиона с его фанатичной бережливостью: тот всегда хватался за сердце и пророчил Дейрдре скорое разорение, едва находились траты больше, чем стоили крестьянские сапоги. Иногда мне казалось, что Солярис специально изводит его, подкидывая казначеям побольше счетов. Вот и сейчас он лишь усмехнулся и молча приложил ладонь к моему лицу, пока я не вспомнила, какое оно мокрое, и не попыталась отвернуться. Его когти безболезненно царапнули меня по щеке вслед за солеными каплями, высыхающими на коже.

– Вставай, – сказал Сол тихим, вкрадчивым тоном, и я уж было подумала, не стряслось ли чего, как он тут же добавил: – Погода на улице отличная.

Глаза Соляриса горели ярко, точно рассветное зарево за стрельчатым окном. Небо только-только окрасилось тем же золотом, и первые лучи, как игривые дети, прыгали по углам комнаты, расписывая мрачные стены из серого камня летними красками. В этих лучах волосы Соляриса тоже начинали светиться, напоминая перламутровый шелк, в рубаху из которого он был одет. Широкий ворот с вырезом до ключиц приоткрыл верхнюю часть его безупречно белой груди, когда Сол склонил голову набок от моего вопроса:

– Что на тебя нашло? Сам же сказал, что в такой ответственный день мне нужно хорошенько выспаться…

– Не похоже, будто у тебя был хотя бы шанс на крепкий и здоровый сон, – парировал он, многозначительно кивнув на мою подушку, по которой расползлись бесформенные пятна. Лучшее доказательство его правоты, как и мой протяжный стон. – И да, не забудь в этот раз перевязать руки.

Сол бросил мне на покрывало ленты из телячьей кожи, а затем потрепал меня по волосам, как дитя, и вскочил на подоконник. Оттолкнувшись, он сиганул в открытое окно – прямо туда, где отныне встречать восход мне нравилось больше, чем в постели.

В Столице, что распростерлась куда севернее прочих городов, месяц благозвучия всегда выдавался теплым, но в этот раз он превзошел сам себя и уже спозаранку душил туат Дейрдре зноем. Впрочем, после месяца воя, который всегда оставлял за собою хворающих от воспаления легких детей и продавленные снегом крыши, даже жару Золотой Пустоши местные бы встретили с радушием. Да и плечи больше не ныли от тяжелых мехов и плащей, а кожа не трескалась от сухости и мороза – вместо этого ее покрывали бронзовый загар и пот. Последний собрался у меня по спине, впитываясь в ткань подпоясанной мужской рубахи и таких же мужских штанов, стоило мне выйти из замка и догнать Соляриса. Вскоре вся одежда промокла и потяжелела. Ленты из телячьей кожи, туго затянутые вокруг ладоней, только усилили зуд на старых мозолях.

– Я драгоценная госпожа Рубин из рода Дейрдре… Ауч!

Лезвие меча из нейманской стали скрестилось с драконьими когтями, черными, как агат, и высекло искры. Если бы не утренняя роса, осевшая на цветочных лепестках, трава бы вспыхнула, и прекрасное маковое поле перед Рубиновым лесом охватил бы пожар.

– Я драгоценная госпожа Рубин…

Дыхание сбилось от ударов, обрушивающихся на меня сверху, пускай они и были куда слабее тех, которые уже доводилось испытывать. В какой-то момент я кубарем покатилась по земле, сбитая с ног, и едва не откусила себе язык, щелкнув зубами.

– Сдаешься? – спросил Сол, равнодушно глядя на меня сверху вниз.

– Нет! – К его раздраженному «Тц!» я снова вскочила на ноги, даже не отряхнувшись от прилипшей к коленям земли. – Я драгоценная гос…

Но не успела дойти даже до середины предложения, как, не оставив мне шансов, Солярис снова ударил и швырнул меня на землю. Он никогда не церемонился. Уж коль дал обещание, то будет держать его до самой смерти.

«Хочешь овладеть мечом?» – спросил Сол несколько месяцев тому назад, когда Мидир бессовестно предал меня и раскрыл ему мой новый указ. – «Бесполезно искать учителя, никто не станет тренировать тебя. Знаешь, почему? Вспомни, что стало с твоей первой няней-весталкой. Как Оникс выбросил ее голышом на мороз за то, что та случайно чиркнула тебя по уху, когда стригла волосы. За время своего правления твой отец весь Круг заставил верить, что кровь вашего рода священна. Ни один мастер меча не осмелится поднять против тебя даже деревянную палку, покуда существует хотя бы мизерная вероятность лишиться за это головы. Так что твоим обучением займусь я сам. В конце концов, как говорила Мелихор, в моей пустой башке нет ничего ценного».

Тогда мне пришлось сделать вид, будто я не понимаю, что именно движет Солярисом, еще со времен войны ненавидевшего и человеческое оружие, и подъемы ни свет ни заря. Не меньше его раздражало и мое стремление к физической силе, излишней, как он считал, для принцессы, которую защищает настоящий дракон. Мы оба знали, что глупости все это: предложи я кому угодно мешок с дейрдреанскими изумрудами, коих в сокровищнице немерено, любой бы без раздумий исполосовал мне лицо, если бы я об этом попросила. Вот что являлось истинной причиной беспокойства Сола. Ведь только он, прожив больше семидесяти лет, – и больше двадцати из них рядом со мной, – точно знал, как повалить меня наземь, но при этом не оставить на теле ни одного синяка.

На рассвете маковое поле будто действительно загоралось, охваченное красно-розовым светом, как огнем. Проникая сквозь верхушки Рубинового леса, тот ложился узорами на перламутровую чешую, покрывающую руки Сола до самых локтей. Он был необычайно прекрасен в такие моменты. Ветер, несущий с собой сладость медуницы, сеял беспорядок в моем сердце так же, как и в его перламутровых волосах. Пряча выбритые виски и затылок, они открывали серьгу из латуни с изумрудным шариком на самом конце. Каждый раз серьга эта мелодично позвякивала, когда мне почти удавалось достать до шеи Сола острием меча.

– Плохо, – изрек Солярис, когда я в очередной раз споткнулась и ударилась копчиком о камень, затесавшийся в траве. Руки безвольно повисли вдоль тела, выпустив обоюдоострый меч с навершием из пяти лепестков и узорами черни – красивый, но невероятно тяжелый, хоть и выкованный Гектором специально по моим меркам. – Позор.

– Ты не очень-то воодушевляешь.

– Я сюда не воодушевлять тебя хожу. Где ты видела, чтобы сталь добрым словом закаляли? Вставай. Последняя попытка. Если договоришь хотя бы до слов «дочь Оникса Завоевателя», то завтра попробуем клеймор[2].

Солярис был бдительным стражем и ласковым возлюбленным, но крайне строгим наставником. Его ханжество и высокомерие порой становились невыносимыми и вставали у меня поперек горла комом, который приходилось проглатывать вместе со слезами и усталостью. Вот опять я встала, поправила одежду и покорно подняла меч с промятых маков, не обращая внимание на болезненное сокращение мышц. Никакой боевой стойки, никаких правил и никакой пощады – Солярис учил меня драться так, как учат драконов, а не людей, за тем лишь исключением, что меня не защищала чешуя, а потому было в два раза сложнее увернуться.

– Хорошо, – кивнул Солярис одобрительно, когда я ушла с линии его атаки и наконец-то удержалась при этом на ногах.

Мы начали наши тренировки еще в месяц китов, когда эти прекрасные подводные создания рассекали Изумрудное море хвостами величиной с горные пики, проплывая под утесами замка. С окна можно было увидеть фонтаны блестящей зеленой воды и услышать дивное пение, не сравнимое ни с птичьим, ни с человеческим. Виланда, бывшая королевская вёльва, рассказывала мне, что так пели старые божества, жившие на земле задолго до драконов и людей, пока не решили уступить им место и не ушли на морское дно. Каждый год я спускалась к побережью под руку с Маттиолой, чтобы взглянуть на их возвращение из неизведанных краев, где те пережидали зиму. Но в этом году все традиции вытеснились королевскими заботами, и я даже не помнила, чтобы слышала пение китов из замка хотя бы раз.

Все свое время мне приходилось посвящать делам девяти туатов, проблемы которых посыпались на мою голову после смерти отца, как перезрелые яблоки. Когда же выдавалась свободная минутка, – а выдавалась она лишь перед завтраком, на заре, – я бежала на маковое поле и упражнялась, чтобы стать сильнее. История с Сенджу научила меня двум вещам: во-первых, наивность – худший из пороков; а, во-вторых, иногда одним умом врага не победить. Чтобы более не пришлось умирать, я решила, что лучше научусь, как заставлять умирать других.

И пускай Солярис до сих пор побеждал меня до того, как я успевала произнести свой титул до конца, я все равно гордилась своими успехами. Самым большим из них была длинная ссадина у Сола под подбородком: когда та зажила, он повторил ее на том же месте хной. Так Солярис хотел, чтобы я не забывала: коль смогла ранить его один раз, смогу и второй.

– Ты справишься, – произнес Сол вдруг, вновь отразив мой рубящий удар – прием, который я оттачивала всю прошлую неделю. Но говорил он вовсе не о нем. – Ты законная Хозяйка Круга. Ты в своем праве. Твой дом везде, а значит, все, кто здесь живет – всего лишь твои гости.

Дождаться ободрения из уст Сола было все равно что услышать то самое пение китов. Я захмелела от радости, но Солярис, решив не изменять себе, тут же добавил:

– То ли дело драконы… Вот с ними нам тяжко придется. По сравнению с Бореем и новыми Старшими, ярлы не более, чем капризные дети.

– Ты их недооцениваешь, – буркнула я, отступая на пару шагов назад, чтобы перевести дух. Чем выше поднималось над горизонтом солнце, тем жарче становилось. До полудня было еще несколько часов, но казалось, что даже сталь моего меча начала плавиться. – Хускарлы видели, как я обернулась драконом в тот день, когда умер отец, и как ты убил меня. Слухи об этом гуляют по всему Кругу. Кем меня теперь только не кличут: и драконьим подменышем, и вёльвой на троне, и самим Диким. Все будто забыли о Красном тумане и том, что это мы вернули им близких и спасли от гибели целый мир! Вот каков простой народ, Солярис, а ярлы являются его воплощением. Вдобавок, стоит им только узнать о моем желании снова заключить с драконами мир…

К моему удивлению, Солярис промолчал, и от этого мне стало вдвойне не по себе. Из-за последствий Красного тумана, с коими требовалось разобраться в первую очередь, мы и так слишком долго откладывалисейм – ежегодный съезд самых важных господ континента, праздник единства, на котором ярлы доказывают свою верность короне и распивают крепленый мед из одного чана. Усядься я на трон хоть тысячу раз, но не быть мне настоящей королевой, покуда не проведу благополучно хотя бы один сейм. Ведь столь обширные владения – что строптивая лошадь: и с тем, и с другим не справиться без крепких поводьев. Отцу поводьями служил страх, а моими, хотелось верить, должно было стать уважение.

В конце концов, уважение – это единственное, что восемнадцатилетняя девчонка при определенном раскладе способна вызвать у ярлов, помимо сочувствия и насмешки.

– Верно. Круг – мой дом, и как гостеприимная хозяйка я окажу ярлам такой прием, какой не оказывал ни мой отец, ни его отец, ни отцы их отцов, – прошептала я без тени сомнения, взвешивая меч в левой руке. Маттиола, назначенная моим новым сенешалем[3], уже две недели хлопотала на кухне над заготовками, а Гвидиону пришлось знатно разорить казну, дабы созвать в замок самых талантливых бардов, известных филидов и умелых факиров из Ши, способных заглотить живьем горящий факел и не умереть. У ярлов просто не оставалось шансов, кроме как впечатлиться моими стараниями и проникнуться ко мне симпатией. – Я заставлю их уважать и меня, и друг друга, а когда Круг полностью оправится от бед, причиненных Сенджу, я воззову к драконам и примирю наши народы. Ибо я королева Рубин из рода Дейрдре, которая…

Солярис двигался до того быстро, что его силуэт размылся у меня перед глазами. Руку ужалил острый гребень на конце извивающегося драконьего хвоста, и, как бы я не стискивала на рукояти пальцы, меч покатился по маковым зарослям.

Я зашипела от досады и рухнула на траву там же, где стояла.

– Неплохая попытка, – похвалил Сол. – Возможно, уже через месяц ты наконец-то доберешься до части про Завоевателя. А сейчас нам пора возвращаться в замок.

Перламутровая чешуя растаяла на его коже, как таял снег с приходом месяца синиц, а еще через несколько минут исчез и хвост. За всю тренировку на одеждах Сола не появилось ни одной мятой складки. Лицо тоже оставалось гладким, бледным и матовым. Казалось, ничто не способно оставить на Солярисе свой след – ни прожитые годы, ни жестокие сражения, ни сама судьба, какой бы тяжкой она у него не выдалась.

– Поднимайся же, ну, – закатил глаза Сол, когда я так и осталась сидеть на траве, опираясь локтями на грязные коленки. – Не будь ребенком.

Я и не пыталась им быть – просто мышцы, сведенные судорогой, отказывались подчиняться. Даже предвкушение прохладной ванны с лечебной солью и мятным маслом не прибавляло сил настолько, чтобы их хватило на что-то, кроме заискивающего взгляда, брошенного мной на Сола из-под опущенных ресниц. Раздраженно поведя плечом, он наклонился, и руки его, вернувшие свою нежность, обхватили меня за плечи. Я затаила дыхание, с нетерпением ожидая, когда же окажусь на них и снова почувствую себя хрупкой, маленькой принцессой, которую убила во мне эта воинственная королева.

Но затем Солярис взял меня за шкирку, неаккуратно встряхнул и рывком поставил на ноги.

– Эй!

– Идем, сказал же.

Тени гнездились под кроной Рубинового леса, глядевшего нам вслед. И чем дальше мы от него уходили, тем сильнее становилось мое желание сбежать туда и снова потеряться, как когда-то в детстве.

Не только кухонные мастера во главе с Маттиолой были заняты подготовкой к сейму – каждый житель замка работал денно и нощно, прекрасно понимая, что стоит на кону. Повозки толкались у крепостных стен, а вокруг теснились пестрые шатры, разбитые до того плотно друг к другу, что образовывали лоскутное одеяло. Торговцы по цепочке катили бочки с вином ко входу в служебную бадстову[4], крестьяне разгружали продовольственные телеги, а из кузницы доносился ритмичный стук инструментов. Я не сомневалась, что где-то там Гектор подковывает очередную лошадь, прибывшую издалека и хромающую после местного бурелома. Мне очень хотелось его проведать, но купание и сборы занимали куда больше времени, чем тренировка и королевские советы вместе взятые. Особенно когда Маттиолы не было рядом и приходилось справляться в одиночку.

– Замок не рухнет, если попросить Маттиолу ненадолго отлучиться от дел и помочь тебе, – предложил Солярис, наблюдая, как я тщетно пытаюсь победить собственные волосы и заплести их так, чтобы спрятать в основание косы широкий красный локон, оставленный туманом на память. – Рубин… Хочешь, я попробую?

– Попробуешь заплести мне волосы? – переспросила я, недоуменно глянув на Сола в отражение зеркала.

Всю мою жизнь, сколько я помнила Соляриса, он старательно избегал любой работы и без всяких зазрений совести пренебрегал своими обязанностями там, где это не влекло вреда для моего здоровья. Тем не менее даже тогда его забота периодически становилась навязчивой. Теперь же он и вовсе топил меня в ней. Несмотря на огромное количество действительно важных дел, требующих его внимания в преддверии пира, он стоял здесь, у дверей купален, и давал мне советы по выбору одеяний.

Гадая, в чем именно дело – не в чувстве ли вины, вынуждающем Сола отводить глаза от пунцовых шрамов на моей груди, выглядывающих из-под выреза платья? – я повернулась к нему лицом. Солярис придирчиво рассматривал свои пальцы с когтями по пять дюймов каждый и что-то бурчал себе под нос, похоже, приняв мое удивление за отказ.

– Нет-нет, я вовсе не против твоей помощи! Просто… Ты дочитал до десятого раздела «Памяти о пыли»? В Дейрдре мужчина всегда заплетает женщине волосы накануне их свадьбы, – поспешила объяснить я, пока его недовольство не превратилось в обиду, которую Сол умел таить так же хорошо и долго, как секреты. – Это древняя традиция. Если Маттиола узнает, что ты заплел мне косу, то еще долго будет подшучивать. Вдобавок за время нашего похода в Сердце я стала куда более… самостоятельной. Не хочу потерять навык.

– Так дело в традициях? – спросил Солярис, вскинув голову, будто услышал только это. – Они важны для тебя?

Я смутилась, не ожидая, что праздный разговор о прическах вдруг зайдет в столь деликатное, почти интимное для каждой дейрдреанской женщины русло.

– Ну да, пожалуй.

– Почему?

– Потому что отец учил меня чтить наследие предков, дабы оно продолжало жить. Кто и зачем станет уважать наши обычаи, если это перестану делать я? К тому же подобный свадебный ритуал еще и проверка: насколько бережно жених будет обращаться с волосами невесты, настолько же бережно будет обращаться по жизни и с ней.

– Хм.

Солярис оттолкнулся от дверного дола, к которому приваливался плечом все это время, подобрал с полки костяной гребень и подошел ко мне. Сначала в зеркале показалось его лицо, спокойное, но с каплей румянца на скулах, говорящего больше, чем слова – а затем отразились руки. Сол накрыл ими мой затылок и пропустил растрепанные локоны между пальцев, едва задевая когтями кожу головы. Нерешительность, с какой он уложил копну себе на ладонь, прежде чем пустить гребень в ход, резко контрастировала с его бескомпромиссностью на маковом поле.

Как один и тот же мужчина может столь жестоко резать врагов и столь же нежно расчесывать женщине волосы?

– Вообще-то раньше я уже заплетал тебе косы, – напомнил Солярис, когда с гребнем было покончено. Все это время я старалась не двигаться и, кажется, даже не дышала, смущенно наблюдая за ним в зеркало. Там из-за моей уложенной макушки выглядывали лишь его прищуренные глаза, отражающие сосредоточенность, с которой он перебирал пальцами, сплетая вместе прядку за прядкой.

– Это не считается, мне тогда лет десять было. И не сказать, чтобы у тебя хорошо получалось.

– Всяко лучше, чем у тебя, Королева-Петушиный-Хохолок.

Я подавила улыбку и сложила руки на груди, но продолжила наблюдать за Солом краем глаза. По застывшему выражению его лица оказалось невозможно понять, о чем он сейчас думает. Та самая рубашка из небесно-голубого льна, пошитая королевской портнихой к моему Вознесению, подчеркивала бледность его кожи и такие же голубоватые прожилки под ней. В этот раз он оделся куда скромнее, отказавшись от эмалевого пояса, верхней накидки и даже от своего традиционного раскраса на лице. Видимо, не хотел привлекать внимание ярлов, которые и без того вечно пялились на него, как на иноземную диковинку. Правда, едва ли Солу с его неестественной красотой могло помочь не выделяться хоть что-то кроме холщового мешка на голове.

Когда четыре идеально заплетенные косы легли мне за спину, а еще две опустились на плечи, стало ясно, что окрашенную туманом часть прядей не спрятать: Солярис очень старался, но одна из кос все равно вышла исключительно красной от кончиков до корней. Я махнула рукой и надела поверх кованую диадему, решив, что не такая уж то и беда – куда важнее спрятать костяную руку, суставы и косточки которой по-прежнему просвечивались под истончившейся от гелиоса кожей. Меня саму она не особо смущала, но «храбрые мужи», которые должны были собраться на сейме, на практике часто оказывались не такими уж храбрыми. Немного подумав перед открытым настежь гардеробом, я натянула на левую руку перчатку из молочного бархата, пальцы которой обрамляли золотые нити и кольца. Пускай эта перчатка совершенно не сочеталась с летящим платьем из пурпурного серсенета, прославиться дурным вкусом было всяко лучше, чем уродством или проклятием.

– Кто тебя воспитывал?! Лесные звери? Теперь понятно, почему ты так не нравишься моему брату.

– Да что ты знаешь о воспитании, глупая змеюка! Сама феху с ансуз путаешь.

– Зато я ни у кого не списываю!

– Я тоже не списывал! Я всего лишь посмотрел!

Солярис шел размашистым шагом вдоль южного крыла и даже не замедлился, когда мы проходили мимо скриптория[5]. Я же остановилась, потрясенная доносившейся оттуда руганью. Даже пожилая весталка, нанятая мной для обучения грамоте служащих, была способна лишь на то, чтобы сердито стучать хворостиной по руническому алфавиту на полотне, не успевая вставить ни слова. А ведь когда-то мне казалось, что это хорошая идея – дать Кочевнику место в рядах моих хускарлов и образование в благодарность за все, через что он прошел ради меня, раз уж золото так ему претит… Теперь же, стоя в дверях и наблюдая, как они с Мелихор швыряются друг в друга деревянными дощечками с их первыми корявыми письменами на общем языке, я сомневалась в целесообразности своего решения.

Лишь Тесея – младшая сестра Кочевника, в обнимку с которой его выбросил Красный туман через сутки после моей смерти на том же месте в Рубиновом лесу, где выбросил и меня, – училась прилежно и не отвлекалась по пустякам. «Да она может связать одной ниткой все четыре ветра!» – хвалился Кочевник, когда знакомил нас. И действительно: сколько бы я ни встречала Тесею в замке, у нее при себе всегда была пара клубков пряжи и серебряное веретено, привезенное братом из Сердца. Даже сейчас одной рукой она писала, макая перо в чернила, а другой перебирала нити, лежащие на острых коленках. Черноволосая, как брат, но с круглым лицом и зелеными глазами, как почки на вишневом дереве по весне, Тесея для своих двенадцати лет была в два раза ниже и тоньше ровесниц, чем сильно напоминала меня в детстве. Покладистая и тихая, она, в отличие от своего старшего брата, вдобавок была такой трудолюбивой, что сама сшила себе платье из моего старого отрезка виссона, а из остатков принарядила в попоны несколько королевских лошадей.

– Рубин, – позвал меня Солярис вполголоса, остановившись в конце коридора.

Я тут же очнулась и поспешила за ним, стараясь не оглядываться, чтобы снова не пасть в сомнениях. Возможно, безопаснее было снабдить Кочевника телегой со шкурами и отправить домой… Или по крайней мере нанять для Мелихор отдельную весталку, а не сажать их вместе: недавно та тоже вызвалась постигать человеческую культуру, дабы ни в чем не уступать братьям.

Пока я размышляла об этом, впереди показался Медовый зал. Охраняющие его хускарлы при виде нас с Солярисом тут же расступились, и все, что тревожило меня прежде, вдруг перестало иметь значение.

– Помни, о чем мы говорили. Ты в своем праве. Я буду рядом, – повторил напоследок Сол мне на ухо, когда довел до помоста с Т-образным королевским столом, за которым, кстати, предполагалось место и для него. Но, как всегда отвергающий любые формальности, он лишь помог мне забраться, после чего юркнул за колонны, где в тени у неиспользуемого очага чувствовал себя куда комфортнее: там проще было скрытно наблюдать за залом и порядком в нем.

Сжав пустоту в заледеневшей от страха ладони, где еще несколько секунд назад лежали горячие пальцы Сола, я молча заняла свое место и только тогда позволила себе оглядеться.

Осунувшаяся от усталости Маттиола покорно опустилась рядом. Расшитый серебром хангерок почему-то делал ее вид еще более печальным. Но она действительно постаралась на славу. Хоть столы в этот раз и были куда меньше, чем на пиру Вознесения, – на сам сейм ярлы прибывали лишь в сопровождении десяти приближенных хускарлов – богатство блюд это не умаляло. По стенкам глиняных кувшинов стекали дорожки пенистого ячменного эля, на бронзовых подносах громоздился свежеиспеченный хлеб и рубленый ливер, обжаренный на смальце[6], а у каждого гостя под рукой лежало минимум по одной перепелке, фаршированной пряным тмином и жирным скиром. Скатерть из зеленых ветвей можжевельника распускала по залу хвойный аромат. Крупные синие ягоды, свисающие с них гроздями, можно было срывать руками и есть вприкуску – их сладость хорошо сочеталась с пряностью кровяных колбас из дичи, лежащих там же в мисках.

В окружении мебели из темного ясеня, каменных стен, похожих на скалы, и темных каминов, напоминающих дупла деревьев, казалось, будто ты пируешь не в замке, а в диком лесу. Это немного успокаивало: такое убранство мне нынче роднее, чем золотая роскошь. И все же слишком многое изменилось с тех пор, как я была в Медовом зале в последний раз. Тогда я еще хотела стать королевой, не зная, до чего же тяжким бременем это обернется. Меня чествовали, окликали по имени и обступали, борясь за мое внимание, как за флягу родниковой воды в Золотой Пустоши. Мне пророчили долголетие и годы великой славы…

Как смешно вспоминать об этом сейчас, глядя на полупустой зал, где в итоге собралось всего четыре ярла из восьми.

– Пусть приходят те, кто желает прийти, и пусть уходят те, кто желает уйти, и не причинят они вред ни мне, ни моему, – произнесла я традиционное приветствие сейма, и на каждом слове мне приходилось разжимать зубы и глубоко дышать, чтобы не выдать ни ярости, ни разочарования, от которых сводило пальцы. – Ярл Тиви из Талиесина, – Я принялась по очереди называть ярлов, отпуская каждому почтительный кивок. – Ярлскона Ясу из Ши, ярл Клемент из Медб и ярл Дайре из Дану. Благодарю за то, что почтили Столицу своим присутствием.

– Будто бы у меня был выбор, – усмехнулся Дайре, чем мгновенно заставил меня пожалеть о своем решении сохранить за ним власть в туате Дану.

Холеный, как королевский кот-крысолов, Дайре чувствовал себя излишне комфортно в стенах замка, владелицу которого некогда пытался убить. Сидел на краю скамьи возле своего хирда из семи человек и, постукивая пяткой по полу, нянчил в руках кубок с гранатовым вином. Белокурые косы, отросшие за прошедшие половину Колеса минимум на треть от длины моих, были закреплены фибулой на затылке и увенчаны все теми же гадальными рунами, превращенными в бусины. Туника цвета слоновой кости выгодно оттеняла смуглую кожу и ореховые глаза, а сам Дайре выглядел необычайно бодрым и свежим для того, кто преодолел половину континента ради одного собрания.

Поскольку никто из жителей в последние дни не видел иных драконов, кроме Сола, у меня невольно закрадывались подозрения, что на самом деле Дайре почивал в Столице уже не первый день – просто решил не извещать меня о своем присутствии.

– Он пришел полчаса назад, а уже выпил целый бочонок с вином, – пожаловалась на него Матти тихонько, ерзая по правую руку от меня.

Может, Дайре и был непутевым воином и еще более непутевым товарищем, но по крайней мере из него получился замечательный ярл. За то время, что мы не виделись, Дайре примирил жителей Дану с мыслью о возвращении драконов, благодаря чему их полеты больше не ограничивались только Лугом – все города Дану без исключения приняли их радушно, как в былые времена. Так, несмотря на вражду, стоящую между нами прежде, Дайре оказался единственным из высокородных господ, поддерживающим мир с драконами – значит, это делало его и единственным, на кого я могла положиться.

И кто тут на самом деле не имел выбора?

– Славься, драгоценная госпожа! Я пришел, ибо желал прийти, и не причиню вреда ни вам, ни вашему, – подхватил ярл Клемент, но, несмотря на то, сколь низкий поклон он отвесил мне, голос его звучал лениво. – Мидир, брат мой! Ты не говорил, что это сейм только для избранных, – И он придирчиво осмотрел четыре пустых стола, что ломились от яств, которые некому было отведать.

Мидир шумно вздохнул и переступил с ноги на ногу, оставшись стоять у края стола, даже когда я призвала всех к началу пира своим приветствием. Он приходился ярлу Клементу братом лишь косвенно, по отцовской линии через два колена, но я не сомневалась, что только благодаря этому родству ярл и прибыл сюда сегодня. Русый и с бородой, как его кузен, Клемент явился раскрашенным и разодетым во все золотое, хотя этот цвет традиционно принадлежал туату Фергус, а не Медб. Когда-то отец бранил его высокомерие, но хвалил расчетливость: при Клементе туат Медб процветал, укрепив свои позиции главного центра торговли на континенте. Именно поэтому союз с ним был столь ценен, как и присутствие Мидира при королевском дворе.

– Меньше ярлов – больше эля! – расхохотался ярл Тиви, крепкий мускулистый мужчина в распахнутой до мохнатого живота рубахе. Мне вдруг подумалось, что, возможно, стоило все-таки пригласить Кочевника на сейм. Жители Талиесина словно приходились друг другу родней – все одного поля ягоды. – Эй, красавица, поди-ка сюда! Налей мне чего покрепче, а то ваш здешний эль слабее молока.

Хотя Медовый зал кишел слугами, обращался Тиви именно к Маттиоле, сидящей со мною рядом. Слишком изнеможенная долгими приготовлениями к пиру, она не нашла силы оскорбиться или вообще не расслышала Тиви, вяло перебирая пальцами гроздь винограда на своей тарелке.

Кивнув служанке с пивным кувшином, чтобы она исполнила волю ярла, я уже собиралась отчитать его, дабы успеть раньше Сола, – щелчок его челюсти, раздавшийся из-за колонн, расслышал бы даже глухой, – но кое-кто опередил нас обоих.

– Проявите уважение! Эта девушка вам не трэлл[7], а молочная сестра королевы, – воскликнула ярлскона Ясу, подорвавшись из-за стола туата Ши с коричнево-оранжевыми скатертями в цвет его песков. – Не видите, что она за господским столом сидит? Или женщины для вас все как одна – подавальщицы?!

– Не нарывайся, девочка, – зыкнул ярл Тиви, с грохотом вернув свой кубок на стол. – Я берсерков как мух давил, когда ты еще сиську у кормилицы сосала!

– Зато теперь, когда берсерков как мух давлю я, сосете вы. Вот только сиську ли?

Маттиола, мерно клюющая виноград, поперхнулась. Лицо у нее вспыхнуло, как и у половины присутствующих, покатившихся со скамей от смеха. Я и сама почувствовала жар, будто раскаленную жаровню к щекам приложили, но не дала слабину, удержав маску спокойствия и сохранив прямую осанку. Мидир любил поговаривать, что, какая бы кровь ни текла в жилах у людей, – хоть синяя, хоть золотая – им только дай волю, и даже в чертогах Медвежьего Стража псарню разведут. Вдобавок не все ярлы были выходцами из благородных семей, но и те, кто все-таки имел знатное происхождение, очень быстро начинали говорить с остальными на одном языке. Такими людей делала война, а их, увы, история Круга насчитывала немало.

– Ха-ха! Посмотрите на нее! – К счастью, ярл Тиви тоже схватился за живот, а не за шею Ясу. Впрочем, я не сомневалась, что все могло обернуться по-другому, не сдавай все гости оружие перед входом в замок. – Язык острый, как лезвие моего топора, да и по шрамам видно, что мелешь им по делу. И когда это девки смелее мужиков стали? Моим бы рохлям-сыновьям такую сестрицу!

– Вы закончили? – громко спросила я, потеряв терпение.

Столы тут же притихли. Ясу встрепенулась и, наконец-то оставив Тиви наедине со своим элем, развернулась ко мне всем корпусом.

– Драгоценная госпожа! Для меня честь снова делить с вами мед, кров и пищу.

– Снова?

– Я была аманатом вашего отца. Вы меня не помните?

Честно сказать, единственное, что приходило в голову о ярлсконе туата Ши – что, будучи старшей дочерью ныне покойного ярла, она лишь месяц назад приняла бразды его правления. Вот только слово «аманат» не вязалось с этим и в помине: так звались отпрыски высокородных домов, взятые королем на воспитание в качестве залога их верности – иначе говоря, почетные пленники. Однако я не припоминала, чтобы когда-то встречалась с таковыми лично: отец всегда предпочитал избавляться от неугодных, а не содержать их.

– Прошу прощения, – сказала я и потянулась через стол, надеясь рассмотреть стоящую ярлскону поближе. – Возможно, память меня подводит…

– Лошадиные черепа.

– Что?

– Мы нашли лошадиные черепа в старом амбаре за замком, отварили их в чане с кипящей водой, украв кастрюлю у услуг, и весь день катались с заснеженных склонов у крепостных стен. С нами еще был кудрявый мальчик, сын королевской вёльвы. А затем ваш зверь привел няню-весталку. Из-за него черепа выбросили, а нас самих наказали, – поведала Ясу, глядя при этом на подпирающего собою колонну Сола таким взглядом, будто до сих пор злилась на него за испорченную потеху. – Неудивительно, что вы не помните. Вам тогда было лет шесть или семь… Вы все свое время проводили в компании этого дракона. Если мы и встречались, то в основном на уроках, а уж с нравом вашей весталки там было не до побратимства – за лишнее слово и десять раз «Память о пыли» переписывать приходилось.

Я нахмурилась и перегнулась через стол еще раз, оглядывая ярлскону Ясу с головы до ног. Как у большинства жителей Ши, у нее была оливковая кожа с бронзовым отливом, соколиные черты лица и такие черные-черные глаза, что зрачок сливался с радужкой. Темные непослушные волосы, состриженные под углом – у спины короче, у подбородка длиннее, с прямой челкой и золотыми колокольчиками, свисающими по бокам, – едва прикрывали мочки ушей. Такую прическу в Ши носили воительницы, а не ярлсконы. Эту догадку подкрепляли и золотое колечко у Ясу в носу, и те шрамы, которые заметил Тиви: они расчерчивали и ее скулы, и сильные мускулистые руки, увенчанные браслетами до предплечий. При этом на ней были мужские штаны, а на поясе болтались пустые ножны из-под меча, копья и парных клинков. Сколькими же видами оружия она владеет?

«Это наша гостья. Она поживет у нас немного. Расскажешь ей, как здесь все заведено?» – попросил отец однажды, приведя ко мне в чертог маленькую невзрачную девочку с глазами большими и напуганными, как у подбитой лани, и такими же черными. Она почти не говорила, предпочитала молча ходить по пятам, а я все никак не могла в толк взять, что же за гостья такая неблагодарная: игрушками с нею делишься, пирожными угощаешь, болтаешь без умолку, а она даже не улыбнется в ответ!

Само собой… Кто захочет улыбаться, будучи разлученным с семьей в раннем детстве и заточенным в плен? Аманат – что стрела, лежащая на натянутой тетиве. Из-за Золотой Пустоши, разделяющей Ши с остальным Кругом, Ониксу было невероятно тяжело покорить его… Но еще тяжелее оказалось удержать.

– Я помню вас, ярлскона Ясу, – сказала я. – Вы поселились у нас в замке, когда я только научилась читать, и вернулись на родину, когда ваш отец подхватил паучью лихорадку. Мне жаль, что спустя годы зараза все-таки взяла свое. Простите, что сразу не признала в вас старого друга! В ту пору замок населяло много представителей высокородных домов, желающих породниться с моим отцом после смерти матери. Но мне никогда не говорили, что кто-то из них аманат.

– Вам не за что извиняться, драгоценная госпожа. – Ясу преклонилась, заложив руки за спину, как то́ обычно делали хускарлы – даже повадки у нее были мужские. – Несмотря на мое положение, и вы, и ваш отец всегда обращались со мной достойно. Потому я готова принести вам гейс сию же минуту, как его принес мой отец, посколь…

– Драгоценная госпожа!

Хлопнули двери Медового зала, и даже Солярис вышел из тени, заметив Гвидиона, бегущего через весь зал с веером из писем в руках. Увешанный золотыми гривнами, прибавлявших ему вполовину больше веса, он весь взмок и раскраснелся, пока добрался до королевского стола. На пергаментах местами даже поплыли чернила – не то от вороньих лапок, не то от его пальцев.

– Ну, – поторопила советников я, когда Гвидион передал их Мидиру, и оба застыли, как вкопанные. В сочетании с гербовыми печатями, в которых я тут же признала символы отсутствующих Керидвена, Фергуса, Немайна и Найси, эти письма не сулили ничего хорошего.

– Госпожа, возможно, стоит отложить это до собрания Руки Совета, чтобы…

– Нам здесь нечего скрывать друг от друга. Уверена, нашим гостям тоже любопытно, что же стряслось с их соратниками по пути на сейм.

Ярл Тиви икнул, осушая пятую по счету кружку пива, а ярл Клемент сделал великодушный жест рукой, выражая одобрение. Дайре же, гуляя указательным пальцем по кайме своего кубка, многозначительно выгнул бровь, явно разделяя мои худшие опасения. В отличие от остальных он и вправду был озабочен сплоченностью Круга и его целостностью, ведь только сообща ярлы могли возродить с драконами мир.

Но о каком мире с драконами может идти речь, когда его, похоже, нет у людей даже между собой?

– Ярл Найси выражает свое почтение, – прочел Мидир вслух, развернув первое письмо. – Он не смог прибыть по уважительной причине: весь урожай Найси сгнил от неизвестной болезни, в связи с чем он вынужден решать проблемы с продовольствием на зиму. Отсутствие ярла в родных краях может повлечь за собой крестьянские волнения…

– Это действительно веский повод, чтобы не прибывать на сейм, – кивнула я, не поворачивая головы, и Гвидион, только-только восстановивший дыхание от бега и наконец-то занявший свое место за столом, согласно забубнил. – Дальше.

– Ярл Немайна не соизволил объясниться в письме, лишь так же выразил вам свое почтение и пожелал крепкого здоровья. А ярл Фергуса сообщает, что в его золотых шахтах произошла череда обвалов… В связи с этим он тоже принял решение оставаться на родине, дабы честно выполнять обязанности наместника и блюсти интересы драгоценной госпожи.

– Ярл Фергуса что, собрался разгребать завалы собственными руками? – фыркнул Дайре раздраженно, едва дослушав. – Какое глупое оправдание!

– Отказ явиться на сейм – это плевок в лицо в нашей госпожи независимо от причины! Даже милосердная королева Дейрдре не простила бы такого, – пробасил ярл Тиви, но новая кружка эля, поднесенная служанкой, быстро охладила его пыл и лишила дальнейшего желания участвовать в обсуждении.

– Может быть, все серьезнее, чем нам кажется, – задумалась Ясу, но и в ее голосе слышалась неуверенность. – Найси кормит половину Круга. Гибель урожая – это не просто проблема, а трагедия.

– От Фергуса мы зависим не меньше, – веско подметил Дайре, причмокнув губами, испачканными в вине. – Без его золота нам не из чего чеканить монеты.

– А мой туат буквально существует за счет золота! Что, если оно перестанет поступать? – подбросил дров в огонь ярл Клемент, и судя по тому, как яростно его пальцы в алмазных перстнях забарабанили по столу, он и впрямь разволновался ни на шутку. – Нет Фергуса – нет золота. Нет золота – нет денег. Нет денег – значит, нет торговли и туата Медб!

– Разводить панику рано, – встряла я, хотя у самой живот скрутило от ужаса. – У Дейрдре есть собственные запасы золота, которые легко переплавить для чеканки в случае необходимости. Но уверена, что до этого не дойдет. Отсутствие на сейме еще не раскол. Ярлы Фергуса, Найси и Немайна принесли мне свои гейсы. Никто не в силах нарушить их. Вдобавок наши туаты давно связывают добрые отношения. Советник Мидир, читайте дальше. Что пишет Керидвен?

– Мгновение, госпожа. – Мидир снова зашелестел письмами, пока распечатывал нужное. – Омела из рода Керидвен, нынешняя ярлскона… отказалась от присутствия на сейме добровольно, – от услышанного в Медовом зале тут же поднялся гвалт. – Таким образом она высказывает свое осуждение и несогласие с нахождением на троне королевы Рубин, дочери тирана и деспота, возомнившего себя королем королей и не подарившего Кругу ничего, кроме страданий и лишений. Против ее правления восстает даже сама природа, пастбища и поля, плоды и земля. Народ Керидвена отказывается служить вёльве, возлежавшей с драконом ради его чешуи и крыльев, ибо змея не ровня людям и управлять ими прав не имеет…

Как и на сейме, так и на всех собраниях Совета Сол всегда держался степенно, предпочитая лишний раз не напоминать о своем присутствии. Он даже отказался от должности советника, которую я предложила ему сразу, как оправилась от ран и смерти отца – и от любых других титулов отказался тоже. Формально Солярис был никем при дворе Столицы – ни гость и ни пленник, ни хускарл и ни сенешаль, ни воин и не слуга. Тем не менее я не представляла себе ни одной важной встречи без него. И вот почему:

– Довольно! Это сплошной поток оскорблений, а не письмо. Сожгите его немедля.

Он выступил вперед к королевскому столу, за которым одно из мест по-прежнему предназначалась ему. Судя по тому, как ярл Тиви облил ячменным хмелем сидящих рядом хускарлов, дернув рукой, он даже не замечал Сола до этого момента. Все взгляды устремились на него, и я наконец-то смогла глубоко вздохнуть, хоть на минуту освобожденная от всеобщего внимания.

– Рубин, – позвала меня Маттиола полушепотом, и я вопросительно повернулась к ней. Та забыла о винограде и недоуменно хлопала серо-зелеными глазами, вокруг которых растекались лиловые синяки. – Разве Омела не твоя троюродная сестра? Или как называется – внучка брата родного деда…

Я приложила пальцы к вискам и очертила рельефные узоры, проложенные по ободу кованой диадемы, которая неожиданно показалась мне очень тесной и очень тяжелой. Разобраться в родственных узах высокородных господ всегда было сложно – те давно переплелись и спутались друг с другом, как нити полуночных амулетов, которыми вёльвы торгуют на городских площадях. Однако в случае с Керидвеном сложнее и придумать было нельзя: мой дедушка, будучи ярлом Керидвена и отцом королевы Неры, неожиданно поддержавшим Оникса в его завоеваниях, скончался еще до моего рождения. Кроме моей матери, он не оставил после себя иных детей, поэтому правление перешло к его кузену, а в месяц синиц в результате пожара скончался и тот вместе со всеми детьми. Так наместницей стала семнадцатилетняя Омела – последний потомок рода Керидвен, оставшийся в живых.

Мой отец любил говорить, что «кровь людская – не водица. Даже если и дурная, всегда роднее чужаков». Но, похоже, война с драконами была не единственным, в чем он ошибался.

– Я правильно понимаю, что ярлскона Омела фактически отказывается подчиняться Хозяйке Круга и тем самым разрывает с туатом Дейрдре союз и все прошлые отношения? – спросила я у Мидира, когда собралась с мыслями. Тот сделался пунцовым, разделяя мою злость. Мы оба слишком хорошо помнили, сколько сил и жизней Оникс положил на то, чтобы объединить разрозненные туаты вместе и взрастить в них единство. Очевидно, этого, как и тридцати совместно прожитых лет, оказалось недостаточно. – Что же, Керидвен не в первый раз восстает против Дейрдре и собственной чести. Огорчает лишь то, что Омела не принесла мне гейс, а значит, соответствующего наказания она за свое предательство не понесет. Ничего страшного. Мы разберемся с этим позже. В письме сказано что-то еще?

– А это правда? – Клемент резко поднялся со своей скамьи, и Солярис метнул на него недобрый взгляд. – Вы, драгоценная госпожа, имеете две личины подобно драконам?

Глупо было надеяться, что никто не спросит об этом. В конце концов, слух о моем превращении давно покинул пределы Дейрдре вместе с некоторыми хускарлами, подавшими в отставку сразу после увиденного. Вдобавок в процессе слух оброс немыслимыми подробностями – конечно же, вымышленными, вроде тех, где у меня было две головы или два сердца, одно из которых я прятала в пятке, а потому оставалась неуязвимой. Так что, давно готовая к неудобным вопросам и не менее неудобным ответам, я сцепила руки в замок и четко проговорила:

– Это произошло всего один раз, и являлось вынужденной мерой. Я должна была спасти свой народ. Повторять сей опыт я более не собираюсь. Поверьте, приятного в том крайне мало.

– Но как это возможно? – спросила Ясу благоговейным шепотом. Удивительно, но на ее лице не было ни капли омерзения, кое исказило лицо Клемента. – Это какой-то сейд? Или кровь сидов, что, по легендам, течет в ваших жилах, дает такую силу?

Дайре отхлебнул вино, и по одному его взгляду, брошенному из-за золотой каймы, я поняла, что надо держать язык за зубами. Первый из известных мне людей, регулярно менявший кожу на чешую, он знал, сколь опасна эта правда. Не только для драконов, которые снова станут объектом охоты и трофеем на черном рынке, но и для людей, которых ждет мучительная смерть в огне, разгорающемся изнутри. Едва ли я желала кому-то тех же мук, которые пережила сама, и едва ли мне хотелось поставить себя в то положение, когда придется пережить их снова.

– Не то и не другое. Все сложно, но могу уверить, что от этого я не перестала быть ровно таким же человеком, как и вы.

– Едва ли можно сомневаться в человечности той, кто вернул всех пропавших крестьян в их селенья, а семьям возвратил родных и близких, – притворно елейным голосом воскликнул Дайре и демонстративно прижал к сердцу сжатый кулак. Следом за ним жест повторил его хирд и остальные гости. – Благодаря вам жертвы тумана снова ведут привычную жизнь. Но наши разведчики все еще начеку, продолжают поиски проклятых следов. – Дайре перевел тему так ловко, что даже я не сразу заметила это.

– Надеюсь, безуспешно?

– Безуспешно, – кивнул Дайре, и от облегчения у меня наконец-то потеплели руки. – Похоже, Красный туман действительно уничтожен. Но вот что касается Старшего Сенджу…

– Старший Сенджу ведь пропал, не так ли? Сразу после той солнечной вспышки, которая озарила весь Круг в день смерти вашего отца и, как поговаривают некоторые, вашей собственной. Кстати, что это было? – вновь встрял Клемент, и я мысленно послала его к Дикому за это неуемное любопытство, невольно пробуждающее любопытство и всех остальных. – Вы так и не посвятили нас в события того рокового дня. Что именно тогда случилось на крыше башни-донжона?

– С позволения драгоценной госпожи, предлагаю обсудить это завтра на собрании Руки Совета, куда все ярлы также любезно приглашены, – произнес Гвидион деловито, уже немного захмелев. – Сейм – это закрепление договоренностей, здесь негоже обсуждать иные дела. Да и совсем скоро летний Эсбат! Давайте возносить хвалы богам, чтобы они благословили нас на богатый урожай, и пусть мед льется рекой до самого рассвета!

– Урожай? Мед? Первое ярл Найси уже потерял, если верить его письму, а мед пьется тогда, когда есть повод праздновать. Что же предлагаете праздновать нам сейчас вы, советник Гвидион? Извините, драгоценная госпожа, но четыре ярла из восьми – это даже не сейм, – заявил Клемент без обиняков, уже покидая свой стол, и, увы, здесь мне нечего было ему противопоставить.

– Клемент! – осек его Мидир, резко подавшись к краю помоста.

Ситуация выходила из-под контроля, и ни сверкающая диадема на моей голове, ни оскал Соляриса из тени, ни голоса моих советников не были способны ее исправить. Я знала, что поладить с ярлами будет непросто и что сейм обязательно проверит на прочность и мой характер, и мою власть… Но я даже не представляла, что через эту проверку придется пройти и всему Кругу. Покой в нем рухнул всего через полгода после того, как воцарился.

Бросив взгляд на Гвидиона, прикладывающего салфетку к покрытому испариной лбу, я вспомнила, чему он учил меня в детстве тайком от отца, не считая того, как пить медовуху и не маяться на утро от тошноты. Несмотря на рыхлую фигуру, абсолютно лысую макушку и в принципе отталкивающий вид, Гвидион всегда умудрялся расположить к себе людей. Как именно он это делал? С помощью вкусной еды, обильного питья и веселья. «Человек есть человек, – смеялся он, лицезря, как очередной воинственный пришелец уступает его взысканиям после должного количества вина. – Людям для счастья всегда нужно гораздо меньше, чем они считают».

– Ярл Клемент из рода Медб! – воскликнула я, встав из-за стола, и бурные споры в зале, перекликающиеся со звоном тарелок, резко стихли. – Я понимаю ваше беспокойство и прекрасно осознаю те риски, которые несет за собой для Круга потеря Фергуса, Найси, Немайна или Керидвена. Даю слово, что ваш туат не пострадает от этого и не понесет убытков. В самом крайнем случае Дейрдре все вам возместит. В Круге более не будет междоусобных войн, покуда я зовусь его Хозяйкой. Вы можете не верить мне и покинуть Столицу уже этим вечером, коль желаете, но я бы очень хотела, чтобы вы остались. Заметьте, это не приказ королевы, а просьба девочки, которая выросла на рассказах отца о ваших совместных битвах и подвигах. Вы ведь вели его хирды в период завоеваний, прежде чем получили наместничество, верно? Так позвольте мне соблюсти законы гостеприимства и уважить память короля Оникса. – Я обвела зал широким жестом. – Этот пир вовсе не в мою честь – он в вашу, ярлы!

Не знаю, что именно сработало – моя вдохновляющая речь или же бочонок с крепленой настойкой из черемухи, так вовремя откупоренный под лютни заигравших бардов. Уже спустя пятнадцать минут даже ярл Клемент забыл о том, что собирался куда-то уходить. К нему на колени как раз подсела одна из румяных кухонных дев, которой Гвидион, свесившись с платформы, подсунул в рукав пару золотых… Филиды завыли свои пророчества и предсказания, размеренно обходя каждого гостя, и откуда-то из-за колонн выстрелил столб пламени, от размаха которого даже у Соляриса брови поползли вверх: то появившиеся факиры принялись глотать факелы, являя присутствующим поистине впечатляющее зрелище.

– Что за прекрасный пир! Этот глупец Клемент совсем не ценит радушия. Вы истинная дочь своего отца, госпожа! – воскликнул Тиви, жадно ловя кубком струйку настойки, рвущуюся из бочонка, как будто прежде его морили жаждой. – Играйте громче, барды! Мы на сейме, а не на похоронах.

Несмотря на пустой желудок, вино меня совсем не опьяняло: я практически залпом опрокинула несколько кубков, пытаясь оправиться от пережитого напряжения. Кажется, все наконец-то улеглось: блюда пустели, грохотали кубки и тальхарпа, несколько хускарлов дрались в нише для танцев, но по крайней мере друг с другом, а не со мной. Даже Солярис немного расслабился: широкие плечи опустились, ушла морщинка между бровей, а сложенные на груди руки теперь опирались о край стола локтями. Маттиола умудрилась скормить ему несколько рыбных рулетиков, выпорхнув из-за стола сразу, как я отвлеклась. Невзирая на усталость и мои уговоры, она, будучи ответственным сенешалем, решила и дальше раздавать кухонным мастерам да слугам указания.

– Мидир, – обратилась я к подсевшему советнику, когда ярлы уже настолько налакались настойкой, что запели с бардами в унисон. – Скажи, королева обязана сидеть на сейме до самого конца, чтобы уважить ярлов?

Мидир наградил меня взглядом, в котором читалось больше снисхождения, чем укоризны, и вяло мотнул головой в сторону дверей. Вряд ли он хотел высиживать здесь дольше моего, но такова уж доля советников – делать то, что не хотят делать их правители.

«Весь урожай Найси сгнил от неизвестной болезни…»

«Против ее правления восстает даже сама природа, пастбища и поля, плоды и земля…»

«Та солнечная вспышка, которая озарила весь Круг…»

Отныне я была королевой, а не принцессой, но привычка действовать самой, а не сидеть и ждать других, никуда не делась. Уж слишком крепко предчувствие, что все сегодняшние новости сошлись вместе неспроста. Еще никогда прежде у Найси не погибал весь урожай сразу: будучи самым плодородным и зеленым туатом Круга, он столетиями исправно кормил весь континент. И каким же образом ярлскона Керидвена прознала об этом раньше, чем мы? Если, конечно, она говорила не о том, что ее урожай постигла та же участь…

В момент моей смерти солнце превратило ночь в день, и пускай, по словам Соляриса, это длилось всего несколько минут, подобного вполне могло хватить, чтобы нарушить природный баланс. Вдобавок Сенджу хоть и исчез так же бесследно, как и Красный туман, но вряд ли канул в небытие. Пустить все на самотек означало снова поставить под угрозу мир.

– Солярис. – Я остановилась у дверей Медового зала и обернулась, прекрасно зная, что он уже стоит у меня за спиной. – Будь здесь. Вверяю ярлов тебе.

– Хорошо, – отозвался он, действительно шагая за мной по пятам с того самого момента, как я спустилась с королевской платформы и, сопровождаемая хвалебными тостами, двинулась на выход. Однако даже когда я прямо озвучила ему свое поручение, Солярис все равно попытался выйти следом. Тогда я остановилась во второй раз и вспомнила, что теперь его «Хорошо» означает «Нет». Так повелось с тех пор, как я запретила ему произносить это слово, утомленная его бесконечной опекой. Правда, ничего от этого не изменилось.

– Со мной все в порядке, Сол, – закатила глаза я. – Я не собираюсь плакать или идти бросаться с башни. Тоска по отцу или разочарование сеймом здесь ни при чем. Я просто хочу немного побыть в тишине и подумать.

– Да, хорошо.

– Я говорю правду!

– Хорошо.

– Так перестань ходить за мной!

– Хорошо.

Из моей груди вырвался измученный стон.

В первый месяц после гибели Оникса Сол ни на минуту не оставлял меня в одиночестве, но я и не думала жаловаться. Произошедшее ощущалось как беспросветная глубокая яма, куда я падала, падала, падала. И каждый раз Солярис ловил меня. Однако время пусть и не лечит, но накладывает повязку: теперь сердце ныло как старый синяк, а не как открытая рана. Отныне я была способна справиться с болью утраты самостоятельно, а вот с ярлами и предательствами – нет.

– У меня не осталось никого, на чью помощь я могла бы рассчитывать, не считая советников, Маттиолы и тебя, – прошептала я, стоя с Солом лицом к лицу, и его хладнокровие все-таки дало трещину, дрогнув вместе со стянутыми в линию губами. – Ярл Клемент недоволен мной, и вряд ли теперь славный пир сможет заставить его по-настоящему зауважать меня. Прошу, останься. Мне нужно, чтобы сегодня ты защищал меня как свою королеву, а не как свою ширен.

Солярис молчал с минуту, и челюсть его ходила из стороны в сторону, словно он никак не мог прожевать и проглотить собственное упрямство. В конце концов у него это получилось, и зрачки, прежде опасно узкие и лентовидные, немного расширились: напряжение ушло.

– Возьми с собой хускарлов.

– В этом нет необходимости, – улыбнулась я. – Они и так повсюду.

И это было абсолютной истиной: после того, как один из Старших драконов пробрался в замок незамеченным, а короля Оникса нашли мертвым в своей постели, Мидир увеличил количество хускарлов втрое. Не привыкни я с детства к тому, что они сродни мебели, не вынесла бы такого полчища вооруженных мужчин. На каждом повороте, у дверей каждого зала и на каждом лестничном пролете в замке Дейрдре отныне стояло минимум по четыре воина в золотых наручах с фальшардами[8] и щитами, на которых красовались выбитые рунами силы преданности и бесстрашия. Если от Сенджу не защитят, то по крайней мере спасут от наемников и убийц – как показал прошлый опыт, те могут затесаться даже среди высокородных господ.

По мере того как я пересекала анфилады, бой барабанов и бренчание лютен затихали вдали. А вместе с ними и мысли, и моя головная боль – умеренное безделье хорошо лечило подобные недуги. Это лучший урок, который преподали мне события прошлой половины Колеса: бурную реку не перейти, если весь предыдущий день ты провел в пути и ноги уже не держат.

Когда переваливало за полдень, зеркала, развешенные под сводами арок, рассеивали солнечные лучи по всему замку и превращали крепость на вершине утеса в золотую обитель сидов. Барельефы, рассказывающие древние истории и легенды, оживали в тенях, и когда солнце за окном двигалось, казалось, что двигаются и они. Я завороженно наблюдала за ними, иногда задерживаясь и подле витражных окон, откуда виднелись некоторые уголки Столицы, Изумрудного моря и Рубинового леса.

Спустя время ко мне подоспел один из младших хирдманов.

– Разведчики вернулись, госпожа. Вместе с новыми картами, – доложил он, уставившись в пол, как будто боялся на меня смотреть. – Господин Ллеу распорядился отнести их в зал Руки Совета.

Я благодарно кивнула, едва не подпрыгнув от взыгравшего трепета: как давно я не бралась за поиски и как, должно быть, много накопилось карт, требующих моего внимания! За время прогулки концентрация как раз восстановилась. Боясь растерять ее, я устремилась к залу Совета, но снова не смогла просто пройти мимо скриптория.

– Король-бард, нос-ситель сак-рального знания, Талиеш-шин…

– Талиесин. Там нет шипящих.

– Шипящие есть везде, если ты дракон.

– Раздвоенным языком оправдываться вздумала? Читай правильно!

– Сам читай! Или слабо? Это ведь ты до сих пор и двенадцать рун выучить не в состоянии!

– Я давно выучил все сорок!

– Их всего двадцать четыре, репья ты башка!

Несмотря на то что весталка преподавала лишь по утрам, когда в каморке было уже достаточно светло, чтобы не жечь свечи, Мелихор и Кочевник по-прежнему сидели за руническим алфавитом и скрижалями. Когтистые пальцы первой потемнели от чернил с налипшими на них перьями и клочками пергамента, из-за чего она скорее напоминала птицу, нежели дракона. На ее фоне Кочевник выглядел куда опрятнее, вот только стол перед ним был завален опилками от табличек, разломанных пополам. Весталка не раз жаловалась на эту его привычку – ломать все, что задевало его чувство собственного достоинства. Удивительно, как скрипторий и сама весталка до сих пор оставались целыми.

Лишь место, за которым сидела Тесея, отличалось безупречным порядком и чистотой: прилежно сложенные в стопку таблички, очищенное воронье перо и такая гладкая поверхность стола, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Правда, самой Тесеи нигде видно не было.

– Кажется, моя сестрица нашла родственную душу. Удивительно гармоничный тандем, не правда ли?

Я отшатнулась от Сильтана, возникшего словно из ниоткуда, и, схватившись за подпрыгнувшее к горлу сердце, осыпала его беззвучными проклятиями. У него с Солярисом было гораздо больше общего, чем они хотели признавать: оба любили эффектно появиться, пугая до полусмерти.

– И давно ты прибыл? – спросила я после того, как пришла в себя и поспешно увела Сильтана подальше от скриптория: учитывая настроение Кочевника и Мелихор, встреча всех троих могла обернуться бедой.

– Несколько часов назад. А ты соскучилась?

– Конечно! В твое отсутствие весь замок Дейрдре изнывает от тоски, – ответила я без запинки, давно привыкнув к тому, что попытки Сильтана выбить каждого встречного из колеи – такая же часть его характера, как страсть к красивым побрякушкам. – Какие новости в Сердце?

Сильтан наклонился ко мне с заложенными за спиной руками и цокнул языком, огорченный тем, сколь быстро завершилось обсуждение его сияющей личности. Этот мой вопрос наверняка уже набил ему оскомину, поэтому он быстро отчеканил, надеясь покончить с докладом как можно скорее:

– Борея избрали Старшим.

– Да, я знаю, Мелихор уже известила нас об этом.

– А затем он сделал Вельгара своим хёном.

– Что?!

– Только Солярису не говори, – предупредил Сильтан.

И прежде, чем я решила, будто месяц вдали от Сола заставил его вновь воспылать братскими чувствами, ехидно добавил:

– Хочу сделать это сам. Не терпится увидеть, как он растеряет от злости весь свой хваленый жемчуг!

Я не сомневалась, что так и будет: Солярис обязательно выйдет из себя, когда узнает, что их старший брат теперь тоже служит Старшим. Ведь в глубине души он все еще хранил надежду, что рано или поздно в Вельгаре проснется то, что уже проснулось в остальной его родне – жажда перемен. Но если Борей окончательно приберет Вельгара к рукам…

– А хоть одну благую весть ты принес?

– Ну, – Сильтан перевалился с пятки на носок. – У меня есть подарок для Маттиолы. Тоже от Вельгара. Сойдет за благую весть?

Он сунул руку под рубаху, расшитую перламутровыми панцирями моллюсков, похожими на тот жемчуг Соляриса, что вызывал у него такую жгучую зависть. Уже спустя секунду перед моим носом на толстой золотой цепи качался сапфировый медальон размером с половину моей ладони. И судя по тому, как Сильтан щерился, он знал о чем-то, о чем не знала я.

– Ах, как тяжка моя участь – быть гонцом любви, но не быть любимым самому! – ахнул Сильтан драматично, пряча медальон обратно.

Да, он определенно что-то знал!

– Ты найдешь Маттиолу в Медовом зале, – сказала я, не позволив себе повестись на очередную провокацию. – Только, прошу, не входи туда. Попроси хускарлов позвать ее или передай подарок через слуг. Один дракон на пиру вызывает у людей любопытство, а два дракона – страх.

– Как прикажешь, госпожа.

– Маттиола также подготовит для тебя комнату, если пожелаешь остаться. Не забывай, что тебе и твоей семье всегда рады в замке.

Сильтан подозрительно сощурился, ища подвох в моем гостеприимстве. Но напрасно. Каким бы невыносимым Сильтан ни был, я честно блюла заповеди Великой Дейрдре, заученные еще в ту пору, когда училась ходить: «Сестра сердца твоего – твоя сестра, брат любви твоей – твой брат». Не больше и не меньше.

– Вообще-то я как раз собирался прогуляться до Столицы. Поговаривают, будто там драконов за страшных зверей считают. С удовольствием бы развеял эти нелепые заблуждения, – протянул Сильтан, и голос его напоминал растопленный сахар, такой же вязкий, приторный и обволакивающий. – К тому же мне еще не доводилось лицезреть сидов воочию.

– Сидов? Каких еще сидов?

– Когда я пролетал над городом, насчитал с дюжину костров и еще больше повозок с лошадьми. Какие-то странные существа вели их: на голове оленьи рога, лица деревянные, туловища из соломы, но руки и ноги человеческие… Это разве не они? Или же у вас тут поселилась хтонь?

Сильтан недоуменно склонил голову набок, и из-под золотисто-белых волос, скользящих по линии его челюсти, выглянула новенькая серьга. Я ничуть не удивилась тому, что Сильтан так быстро изменил своей ракушке-латиаксис, но все равно испытала досаду: Маттиоле и Гектору потребовалось столько усилий, чтобы ее достать! Впрочем, новая серьга шла Сильтану даже больше: из чистого золота, по форме она напоминала крыло бабочки, а по воздушной резьбе – полупрозрачный ажур на моем платье. Словно чешуйка, снятая с Сильтана в первородном обличье – идеальное его отражение.

– Это никакие не сиды. Ты видел ряженых. Горожане всегда одеваются так, когда готовятся к летнему Эсбату, – пояснила я, и Сильтан сощурился еще сильнее, так, что глаза его превратились в две узкие щелки. Судя по всему, он был совсем не сведущ в человеческих праздниках, ведь если и проводил на континенте время, то явно не ради наших знаний и культуры. – До летнего Эсбата осталось меньше недели. Это один из четырех сезонных праздников Круга. Он длится девять дней, в течение которых в городах и деревнях проходят ярмарки, пиры и разного рода игрища…

– Сходим? – взбудоражился Сильтан сразу. – Я бы присмотрел себе пару безделушек, да и игрища тоже люблю. Развлеклись бы на пару! Ты из-за моего брата небось уже и забыла, каково это. Люди живут так ничтожно мало, а забот на себя вечно взваливают так много, будто бессмертны. – И он шутливо щелкнул пальцем по диадеме на моей голове.

«Будь я хоть трижды бессмертна, ничто не спасет меня от Соляриса, если он прознает об этом», – подумала я, но вслух лишь вежливо отказала:

– Боюсь, дел и впрямь невпроворот. Возьми лучше Мелихор, ей будет полезно приобщиться к человеческому обществу. Неделю назад она съела букет лилий на глазах у хирдмана, который пришел к ней свататься.

– Куда же ты тогда идешь? – не вынося отказов, Сильтан быстро нагнал меня на повороте, за которым я надеялась от него скрыться. Двигался он лениво и вальяжно, но в то же время так плавно, что, казалось, его ноги не касаются пола. – Снова смотреть на отцовский трон до захода солнца? Надеешься, что тот однажды на нем появится?

Сильтан никогда не кусал, как дракон – вместо этого он жалил, как пчела. Со злым умыслом сказанное или без, но это заставило меня передернуться и замереть посреди каменного туннеля, соединяющего южное крыло с северным. Однако вовсе не обида пригвоздила меня к месту, а изумление: будучи почетным гостем при дворе, Сильтан имел право ходить везде, где ему вздумается. Но с каких пор он ходил следом за мной? Или же Солярис нечаянно проговорился?

– Я иду в зал Совета, – сухо ответила я, и на этом наш разговор был окончен. Для меня так точно.

«Я пришел подарить тебе новый трон, не запятнанный кровью и ошибками прошлых правителей, изготовленный по твоему образу и подобию, как изготавливается трон каждого потомка Дейрдре». Эти слова отца я запомнила навек, как и поистине прекрасный трон из витражных стекол и самоцветов, что он вручил мне на мое Вознесение. Однако этот трон так и остался стоять в кузнице, где Гектор на пару с опытным мастером корпели над ним более года – вместо него в замке по-прежнему стоял трон отца. И даже сейчас, проходя мимо, я остановилась, чтобы посмотреть на него в сто тысячный раз.

Холодный и цельный черный камень с матовыми прожилками, угловатый и острый. Я ни разу не садилась на него – только боязливо дотрагивалась кончиками пальцев, гладила, будто пыталась вобрать в себя его твердость. Никогда прежде не думала, что захочу быть похожей на отца, но все изменилось, когда городской колокол пробил четыре раза, извещая о смерти, что пришла в королевский дом, а четыре советника во главе с освобожденным Мидиром опустились передо мной на колени. С тех пор я приходила сюда так часто, что в конце концов перестала обращать внимание на пятна старой крови, въевшейся в молочные плиты зала. Отдать приказ снести отцовский трон и поставить новый, мой собственный, казалось кощунством.

Однажды я сделаю это… Но уж точно не раньше, чем сочту себя достойной его. А до этого мне, увы, так же далеко, как до Совиного Принца.

– Кристальный пик… Кристальный пик… – В какой-то момент я начала бормотать себе под нос. С тех пор, как я отдала разведчикам приказ заново исследовать Круг, свежие карты прибывали в замок каждую неделю, но у меня почти не было времени заняться ими. Оттого теперь я зарылась в них по самые уши, пытаясь не запутаться и пересмотреть все-все, раз выдалась такая возможность. – «У Аметистовых садов, где гниет любовь богов среди цветов»… Ну что за дурацкая привычка у божеств – говорить загадками?! Где же мне искать тебя, хранитель Востока?

Художники и барды, которых якобы посещал Совиный Принц, неся им вдохновение, любили болтать, что после встречи с ним в голове остается морок, будто ты перебрал на гулянии вина. Смерть же опьяняла и подавно. С пронзенным сердцем, истекая кровью в руках Сола, я оказалась в сиде – и повстречала юношу в золотой маске с птичьим клювом. Все то, что было до и после, я действительно помнила обрывками; зато его напутствие впилось в память цепкими совиными когтями.

«Наполовину умерла, и половину ту забрал себе туман. То был его обман. Туман невинен внешне и словно бы влюблен, но на голод вечный обречен. Не касайся. Вы враги. Увидишь – тотчас же беги! Я буду ждать тебя на Кристальном пике, у Аметистовых садов, где гниет любовь богов среди цветов».

Который раз сверяя города и реки, выточенные прямо в столе Совета много-много лет тому назад, с маршрутами на новых картах, я заметила, что солнце село, только когда стало слишком темно, чтобы читать. Свечной воск плавился и шипел, капая на подоконники, и я перенесла несколько канделябров поближе к бумажным наметкам картографов, которые раскинула на выступе рядом. Приходилось все равно подолгу стоять, опустив голову, разглядывая мелкий шрифт, но я твердо решила изучить континент вдоль и поперек: все селения, леса, холмы и водоемы, даже те, что размером с игольное ушко.

– Дикий!

Я исступленно смяла очередную карту, не жалея дорогого пергамента, и снова постаралась пробудить видение. «Наполовину умерла, и половину ту забрал себе туман. То был его обман» – так звучала часть предупреждения Совиного Принца. Почему-то она врезалось в мою память четче всего, как та боль в грудной клетке, что отправила меня к нему. Но вот Колесо года провернулось уже более чем наполовину, а тумана как не было, так и нет, да и потери своей души я никак не ощущала – все по-прежнему было при мне от сердца до рассудка. Никакого обмана. Никакого злого рока, притаившегося за углом.

Может быть, Солярис был прав тогда?..

– Не закончилось… Не закончилось… Совиный Принц сказал. Нужно… Пик найти… Кристальный…

Сложно сосчитать, сколько раз я повторила это, пока пребывала в бреду. Сразу после того, как драконьи когти проткнули мою грудную клетку, как вспыхнуло солнце на небосводе и тут же померкло и как я вернулась к жизни, мои глаза распахнулись широко-широко… А затем закрылись обратно на целых пятнадцать дней.

Вспышка. Темнота. Вспышка. И снова темнота. Все повторялось по кругу, и тело болело так, будто я продолжала умирать. Лихорадка была мучительной и не ослабевала ни на миг. Даже Ллеу не мог сказать, выживу ли я. Потому иногда где-то рядом слышался звон посуды, грохот падающих вещей и громогласный рык, с которым Солярис притаскивал к моей постели очередную лекарку с требованием осмотреть, помочь, спасти.

Скапливалось много сукровицы, поэтому повязку на груди меняли несколько раз в день: промывали рану теплой водой и покрывали мазями, которыми когда-то лечили язвы моего отца. Иногда это делал сам Солярис. Я хорошо запомнила его прикосновения – тогда даже они казались мне холодными на фоне собственной кожи, охваченной болезненным жаром, – и то, как после он вознаграждал меня за терпение поцелуями в лоб. Сол же менял пропитанные по́том простыни и перекладывал меня с места на место, чтобы не появилось пролежней.

Он целыми днями оставался возле моей постели, и однажды, когда я в очередной раз очнулась, взял меня за руку и сказал:

– Кочевника с сестрой привели. Они вышли из Рубинового леса, сказали, что сами собой там очутились. Все красным-красно в памяти, ничего не помнят, кроме последних минут перед тем, как туман их забрал. Зато оба в полном порядке. Они в замке – ждут, пока ты поправишься.

– Но туман же… Не закончилось…

– Закончилось, Рубин, закончилось. Все жители деревень тоже возвратились, кто куда – некоторые в лигах от дома, некоторые прямо в свои постели… Все хорошо, Рубин.

– Нет, – прошептала я снова, непроизвольно попытавшись подняться. Солярис встрепенулся и надавил мне на плечи. Повязка снова пошла бледно-розовыми пятнами. – Совиный Принц сказал… Надо идти…

– Да знаю, я знаю, – говорил Солярис будто бы раздраженно, но глаза у него блестели так, как если бы он недавно плакал. – Сон то был, кошмарный и плохой. Не думай сейчас о Принце. Ты людей спасла, меня спасла, а теперь, пожалуйста, спаси и себя тоже. Отдыхай и возвращайся ко мне. Я… скучаю, Руби.

В то время мне действительно стоило думать не о богах и пророчествах, а о том, чтобы выжить. Потому каждый раз Солярис утешал меня, повторял, что видение не могло быть не чем иным, как предсмертной агонией ослабевшего разума. Когда же я выздоровела и заговорила об этом вновь, он молчал, но мнения своего, невольно укрепившегося за недели болезни, вряд ли изменил.

Раз люди вернулись и все улеглось, может, Совиный Принц ошибся? Или то и впрямь была галлюцинация? Вдруг мне вовсе не нужно искать Кристальный пик? А если его не существует и в помине? Иначе он должен быть где-то на одной из этих карт. Так почему же я столько времени не могу найти ничего хоть отдаленно на него похожего?

– Госпоже не до тебя, малявка. Кем ты себя возомнила? Ступай отсюда.

Зарывшись в фолиантах, я бы вряд ли услышала за их шорохом тоненький жалобный голосок, не раздайся следом звон посуды. Четверка хускарлов караулила снаружи зала. Зная, что от их щепетильности иногда больше вреда, чем пользы, я решила лично выглянуть наружу.

– Что ты делаешь здесь одна в такое время, Тесея?

Она стояла перед дверьми Совета и покачивалась из стороны в сторону, едва удерживая в руках тяжелый серебряный поднос, на котором пирамидкой возвышалась гора сдобной выпечки и нарезанных фруктов. Второй точно такой же, но с орехами и сырами, продребезжал чуть раньше – все-таки упал на пол. Из-под верхушки лакомств выглядывали круглые зеленые глаза и две черные косички, прижатые к затылку медным обручем с гравировкой Талиесина, который выковал для нее Гектор в подарок за помощь в конюшне. На поясе же простенького льняного платья болтались прялка, моток пряжи и недоплетенная куколка. Последняя подозрительно напоминала меня – из копны соломенных волос торчало несколько красных нитей.

– Тесея? – снова позвала девочку я, решив, что она не расслышала. Тогда блюдо с выпечкой немного приопустилось, и я увидела, что Тесея беззвучно хлопает ртом.

– Я при…прин-н…не-есла… ужин. Маттиола с-с… В мед-дов…

«Мать подхватила паучью лихорадку, когда носила ее, – поведал нам Кочевник во время застолья после того, как Красный туман выплюнул и его, и всех похищенных людей на границе Рубинового леса, где ранее выбросил и меня. В момент нашего разговора Тесея сидела на краю скамьи и с удовольствием вертела в руках свою новую прялку, настолько увлеченная ею, что ни филиды, ни красоты замка не интересовали ее. – Отец боялся, что Тесея родится мертвой, но она родилась всего лишь с проблемой речи. Просто маленький берсерк! Уже в утробе показала, чего стоит! Тесея такая красивая, умная, храбрая и очень умелая. Просто следите за ее руками – с их помощью она говорит даже лучше, чем мы с вами при помощи языка».

Я пообещала и себе, и Кочевнику обеспечить Тесее на время пребывание в замке такую жизнь, которой бы завидовали даже дети высокородных господ, дабы она позабыла о своем недуге и обо всем, что приключилось с ней прежде. Именно поэтому, когда Тесея вновь начала заикаться, испуганно косясь на воинственных хускарлов, я поспешно взяла ее за плечо и мягко протолкнула мимо них внутрь зала.

– О, вижу, ты принесла закуски! Я сегодня как раз почти ничего не ела. Заходи! Составишь мне компанию.

Тесея улыбнулась и, довольная, юркнула в проем. Когда двери за нами закрылись, она будто прибавила в росте за несколько секунд: перестала ссутулиться и втягивать голову в плечи, выпрямилась и, водрузив серебряное блюдо на край резного стола, принялась наворачивать по комнате круги, осматриваясь. Затем вместе мы разделили несколько шафрановых булочек-улиток с заварным кремом, а после, грызя яблочные дольки, посыпанные корицей и сахаром, устроились за нагромождением карт. Самые большие и интересные из них я принялась показывать Тесее, и каждый раз, когда она восхищенно ахала, я невольно вспоминала себя еще год назад. До чего же дивным и большим кажется мир, пока жизнь пинком не вытолкнет тебя в него!

– А вот здесь находится Жужжащий остров, прямо на стыке двух крупнейших озер континента. Немайн и Дану бились за него несколько лет, спорили, кому он должен принадлежать, пока не оказалось, что остров уже давно занят. Только не людьми, нет, а пчелами! Там все сплошь в роях, и лиги невредимым не пройти. С тех пор остров считается ничьим, проклятым, – усмехнулась я, рассказывая о каждом месте, на который Тесея указывала пальцем. Это было полезно и мне: просмотреть все еще раз и заодно освежить память. – А это Свадебная Роща, – сказала я, когда ее палец сместился правее, к границе между Найси и Фергусом. – Кроме вербены, цветка Кроличьей Невесты, там не растет иных цветов. У нас в Столице, кстати, тоже вербеновые садики есть, так что если захочешь собрать букет для ее алтаря…

Тесея прожевала кусочек красного яблока, которым хрустела все это время, и покачала головой. Вороные косы растрепались, упав ей на лоб.

– Нет? – удивилась я, откладывая просмотренную карту в сторону и берясь за следующую. – Надо же. Обычно все девочки твоего возраста возносят почести именно Кроличьей Невесте. Чьему же пути ты тогда следуешь? Уж не Совиный Принц ли твой избранник?.. Ах, вот отчего у тебя тогда так щечки разрумянились, когда я рассказывала о встрече с ним!

Тесея хихикнула и снова раскраснелась – точь-в-точь как во время ужина, за которым я выложила своим приближенным все, что знала, начиная природой Красного тумана и заканчивая тем, почему грудь у меня пробита и забинтована в несколько слоев, а мир до сих пор не полыхает в диком пламени.

Однако затем Тесея снова затрясла головой.

– Медвежий Страж?.. – продолжила гадать я, надеясь, что этот ответ окажется верным.

Тесея улыбнулась и, отряхнув от сахара ручки, подставила их к своей макушке, изображая уши, стоящие торчком. А затем она негромко и коротко взвыла.

– Ты выбрала своей покровительницей Волчью Госпожу? – уточнила я с нервным смешком, даже не представляя, как суеверный Кочевник пережил это известие. – Неужто ты хочешь стать вёльвой?

Тесея кивнула – в основном только кивками она и общалась со всеми, кроме Кочевника, который каким-то образом читал движения ее рук лучше, чем рунический алфавит, – и вопросительно указала пальцем на меня.

– Кто мой покровитель? Хм, даже не знаю… Раньше я бы указала на Кроличью Невесту, но, кажется, после всего, что Совиный Принц сделал для меня, такой ответ будет нечестным. Возможно, теперь он мой покровитель и есть. Странно это, когда боги выбирают тебя, а не ты их.

Я развернула двадцатую по счету карту, самую старую из найденных разведчиками еще в закоулках катакомб. Выцветшая по краям и неровная, она была начерчена в форме круга, за который картографы действительно некогда принимали наш континент. Углядев, как я пыхчу в нерешительности, Тесея потянулась ко мне через стол с блестящими от любопытства глазами. Пусть и не по своей воле, но она оказалась отличной слушательницей, и, кажется, хотела побыть ей снова. В конце концов, мои истории о проклятии, сиде и предначертанной судьбе были для нее лишь захватывающими сказками. Потому, глубоко вздохнув, я позволила себе поведать ей еще одну:

– В нашу последнюю встречу Принц предупредил, что ничего не кончено, что Красный туман по-прежнему представляет опасность… Но ни он, ни злобный Старший дракон так и не появились. Хоть Солярис и считает, будто это дает нам право упокоиться и жить своей жизнью, мне кажется, все с точностью наоборот. Ведь если бог пророчит опасность на горизонте, разве можно ему не верить? Я должна отыскать Кристальный пик и Совиного Принца, раз он так повелел. Но теперь еще и эти ярлы…

Я вовремя одернула себя, вспомнив, что ребенку двенадцати лет вряд ли интересны политика и мои душевные метания. Взяв с тарелки последнюю дольку, я повернулась и протянула угощение Тесее, но не обнаружила ее рядом. Оставив свой стул, она уже стояла по другую сторону стола, прямо у изображения Кипящего моря, на берегу которого раскинулся туат Дану.

Палец ее указывал на холмы за Лугом.

– Тебе интересно, что там? – догадалась я, и Тесея опять кивнула. – Сплошь зеленые просторы, крутые и каменистые. Из-за своего рельефа они и пустуют. Там только одинокие вёльвы селятся, отшельники или охотники, в то время как почти все города Дану расположены вдоль берега Кипящего моря. Туат этот вообще крайне необычен… Мало того что драконам там поклоняются чуть ли не больше, чем богам, так и сказки о сидах именно оттуда родом. Весталка рассказывала, что наши боги якобы в Дану когда-то и жили и что там по сей день колодец есть, упав в который ты попадешь в Надлунный мир…

Я запнулась. Кристальный пик, сид и Дану. А что, если…

Тесея вскинула на меня вопросительный взгляд. Но раньше, чем я успела все обмозговать и рассказать ей, пламя свечей всколыхнулось от порыва ветра: в зал друг за другом вошли мои советники.

– В чем дело?

– Беда нагрянула, драгоценная госпожа, – произнес Мидир, и впервые со дня отцовских похорон я видела его в парадной броне из сыромятной кожи и посеребренной стали. – Мы получили весть из Немайна…

Не дожидаясь, когда тот подберет подходящие слова, Солярис выступил вперед.

– Восстание, Рубин, – сказал он. – Немайн и Фергус объявили Дейрдре войну.

2. Между верой и вербеной

Каждый подъем в небо был песней, которую хотелось слушать снова и снова, даже если давно выучил ее наизусть. Ни одна лютня не могла издавать такой чувственной и проникновенной мелодии, как драконьи крылья, режущие воздух у тебя за спиной. Ни одна тальхарпа не разносилась настолько далеко, как рокот драконьего рыка в облаках. И ни один сладкоголосый бард не погружал тебя в транс настолько глубокий и чудный, как это делала высота, когда ты мог увидеть спины птиц, парящих под тобой, и зарождение утра задолго до рассвета.

Именно поэтому перед каждым полетом с Солом я трепетала, как перед самым первым, растирая мурашки на дрожащих от предвкушения руках. В этот раз мурашки тоже были, но не приносили и толики удовольствия. Ведь, застегивая на голенях ремни летного костюма, я впервые отправлялась не в путешествие, а на войну.

Сердце, налитое тяжестью от осознания происходящего, давило на ребра, почти физически мешая мне наклоняться и завязывать сапоги. Казалось, если я присяду хоть на минуту, то уже никогда не заставлю себя подняться. Такая дурнота была плохо мне знакома, а потому почти не поддавалась контролю. Сначала я спутала ее со страхом, но нет – тот разливался по телу холодом, а не огнем, душил, а не жег. Чувство, пожирающее меня изнутри, было куда темнее. Я поняла, что именно испытываю, лишь когда шла к башне-донжону, и хускарлы на постах приветствовали меня, громко смыкая щиты, как немое обещание защищать наш дом до конца.

Это и впрямь был никакой не страх – это былаярость.

Почему подобное снова происходит со мной? Почему я снова обязана защищаться? Почему мир снова на грани раскола? Почему нет никого, кто справится со всем вместо меня? Почему не существует молитв, которые призвали бы пламя и справедливость? Почему, почему, почему…

– Драгоценная госпожа, вы идете на поводу ущемленной гордости. Что, если так они пытаются выманить вас?

– Значит, их попытка увенчалась успехом. Для этих ярлов Солярис ничем не лучше собаки, а я не лучше ребенка, отобравшего корону у взрослых. Так пускай узрят последствия своих ошибок.

Гул фальшард и шагов хирда, марширующего за мной и Мидиром через весь замок, пробуждал во мне странную решимость вкупе со скорбью. Впервые я услышала этот звук еще в детстве, когда несколько приморских городов отказались платить херегельд[9] и поднялись против единовластия Дейрдре, из-за чего отцу пришлось покинуть меня и уйти в новый поход. Его же я слышала всю прошлую ночь, пока, отказавшись от сна, бесцельно расхаживала по замку в тревожном ожидании утра и новых вестей. Этому предшествовал самый долгий совет в моей жизни, когда Мидир, Гвидион, Солярис, Маттиола и Ллеу разбирали каждый возможный исход моего непродолжительного правления. Мне даже почти удалось смириться, что взаимоуважение все-таки не станет моими поводьями в управлении Кругом. Ими, как и при отце, станут страх и смерть.

– Но это еще не война, госпожа! Солярис выразился неверно. Это скорее… набеги. Ни Фергус, ни Немайн не поднимали знамен и не пересекли границу Дейрдре. Они атакуют наших людей, но на своей земле. Уничтожают форпосты и торговые пути…

– И, по-вашему, это нисколько не выходит за рамки союза?

– Разумеется, выходит. Мятежники должны быть наказаны. Просто… госпожа, вы так юны и порывисты…

– Я королева.

– Юная королева.

– Сколько было моему отцу, когда он впервые поднял против врага меч? – спросила я с вызовом.

– Четырнадцать, – ответил Мидир неохотно.

– За свою жизнь он вел хотя бы одну войну, в которой не принимал непосредственного участия?

– Нет, – снова ответил тот, скрипнув зубами.

– Кто-то из королей и королев прошлого, не считая Дейрдре, летал верхом на драконе?

В этот раз ответ был настолько очевидным, что Мидир не стал давать его вовсе. Будучи советником, он беспокоился о сохранности туатов, но, будучи моим негласным опекуном, он точно так же беспокоился и обо мне. Так чувство долга боролось с родительской опекой в нем целых пять минут, пока первое наконец-то не восторжествовало.

– Хорошо, – сказал Мидир. Первые лучи зачинающегося рассвета, искаженные витражными окнами, расписывали коридоры ягодными красками, но на его лицо ложились мрачными тенями. – Наши дружины, собранные из военнообязанных пограничных городов Дейрдре, движутся к Свадебной роще. К полудню вы с Солярисом должны быть там, чтобы…

– Что? – переспросила я, оступившись на ровном месте. – Свадебная роща?

Только вчера я показывала это место на карте Тесее, а уже сегодня собиралась показать ее целому войску. Ах, как же любит судьба потешаться! Поросли белоснежных лепестков – божественная краса, взращенная человеческой рукою… Похоже, сегодня она окропится кровью.

– Да, этим утром войско Фергуса разбило там лагерь, – подтвердил Мидир, и желваки заходили на его заросшей рыжей бородой челюсти. Я тоже стиснула зубы: мало того что они посмели напасть на соратников в день сейма, так еще и священную землю Кроличьей Невесты осквернили! – Судя по всему, они планируют вместе пойти на Брикту, крепость, куда свозится весь херегельд и с Фергуса, и с Найси. Ярл последнего крайне обеспокоен, ведь это в нескольких лигах от его границ… Потому и надо защитить Брикту в первую очередь. Мы не знаем точно, сколько фергусцев готовится к осаде, но разведчики насчитали порядка двух тысяч.

Мидир вдруг замолчал и наклонился к подбежавшему разведчику, который, взмыленный и с нагрудником набекрень, принялся судорожно докладывать ему принесенные с вороном новости. По тем проклятиям, которыми Мидир погнал несчастного гонца прочь, несложно было догадаться, что за дурной вестью о начале войны пришли вести и того хуже.

– Говори, – тут же потребовала я, уже готовая ко всему.

– Войска Немайна разграбили приморский тракт. Мы потеряли все специи, вина и шелка, которые везли по нему караваны из Ши. А жители всех прилежащих к тракту деревень угнаны в рабство, – сообщил Мидир сдержанно, хотя латунные перчатки на его сжатых кулаках скрежетали. – Летний Эсбат – время безмятежное, спокойное… Время подбирали тщательно, да и действуют скоординированно – явно долго планировали, как перерезать себе пуповину. Малодушные свиньи! Всего два туата, а столько хлопот!

– Боюсь, что не два, – прошипела я себе под нос, сворачивая в южное крыло размашистым шагом. Казалось, коридоры тянутся бесконечно, но даже этой бесконечности мне было недостаточно, чтобы осмыслить происходящее. – Не сомневаюсь, что ярлскона Омела к этому тоже руку приложила.

– Да, она оскорбила вас в письме и отказалась прибыть на сейм, но слова далеко не всегда влекут за собой прямые действия…

– Я совсем не знаю Омелу, но зато знаю, что именно мой дед, бывший ярл Керидвена, подсказал отцу атаковать Немайн и Фергус через Брикту и приморский тракт. Именно поэтому они и пали самыми первыми в ходе его завоеваний, – вспомнила я и потерла кованые наручи Гектора, ощупывая опаловые вставки, будто бы они могли защитить меня от череды предательств. – Тактика Фергуса и Немайна – это насмешка, а я не потерплю насмешек ни над собой, ни над моим отцом. Пускай каждое крупное хозяйство предоставит сотню человек к следующему месяцу. Также собери тысячу лидов[10] и отправь их к Меловым горам. Коль Керидвен решит присоединиться к мятежникам в открытую, то и говорить с ними будем, как с мятежниками. А что касается Немайна и их привычки превращать в трэлла каждого встречного… Ох, как же это докучает!

– В этот раз я покончу с рабством навсегда, клянусь! – возгласил Мидир в запале, но, по правде говоря, я уже сомневалась в том, что хоть кому-то это под силу.

Будучи самым воинственным туатом Круга, Немайн вместе с тем являлся самым строптивым, старозаветным и… диким. Пока к власти не пришел Оникс и не завел на континенте единые для всех порядки, у каждого нейманца в личном распоряжении находилось в среднем по паре трэллов. Не имея ни собственного имущества, ни свободы воли, ни прав даже на собственных детей, трэллы использовались абсолютно для любой работы: женщины чаще всего вели домашнее хозяйство и становились наложницами, а мужчины – строителями, землепашцами и скотоводами. Но худшим было вовсе не принуждение к бесплатному и черному труду, а пытки, служившие для нейманцев жестоким развлечением наравне с гаданиями и охотой. Отмена рабства должна была положить этому конец, но на деле лишь набросила на существование трэллов тень: теперь их продавали на черном рынке и по иронии судьбы часто находили в алмазных шахтах Фергуса.

Мидир посвятил годы жизни тому, чтобы искоренить сей порок, но тот успел пустить корни. Семена вновь и вновь прорастали, стоило где-то рядом пролиться хоть капле крови. Так восстание поставило под угрозу не только все старания моего отца, но и сотни невинных человеческих жизней.

Неужели ради этого я жертвовала жизнью своей – чтобы вместо Красного тумана людей забирали люди?!

– Одного только не пойму, – призналась я, когда мы с Мидиром уже достигли дверей башни-донжона, что стояли вкось с тех пор, как их выломал Кочевник. – Все ярлы принесли мне гейсы, включая ярлов Фергуса и Немайна…

– Так же, как его принес вам Дайре? – уточнил Мидир с невеселой усмешкой.

– Нет-нет, Дайре – отдельный… случай. Ярлы Фергуса и Немайна не смогли бы повторить его трюк, это мне известно наверняка. Так почему же они не понесли наказания за свое преступление? Или почему по крайней мере не устрашились его?

Мидир молчал – в конце концов, он был советником и воином, а не сейдманом, и с такими вопросами логичнее обращаться к Ллеу. Однако я сомневалась, что хоть кто-то сможет разгадать сейчас эту тайну. Все события происходили слишком стремительно, одно за другим. Но их цепочка казалась настолько выверенной и закономерной, что почти вызывала восхищение. Как после всего нами пережитого кому-то удалось так ловко обвести нас с Солом вокруг пальца?

– Ярл Клемент и ярл Тиви отбывают! – объявила Маттиола, растолкав локтями строй хирда и ворвавшись в донжон сразу за Мидиром. От количества пыли, укрывшей прибранные по углам игрушки, у нее тут же заслезились глаза. Погремушки, жердочка с фигурками из ольхи, осколки витражных стекол и даже цепи… Эта башня хранила в себе куда больше историй, чем казалось на первый взгляд. – Они уже запрягают лошадей, Рубин. Что нам делать?

Только-только взобравшись на первую ступеньку шаткой лестницы, ведущей на крышу, я неохотно остановилась и поморщилась от досады. Хотя здесь не было неожиданностей: во сколько бы медвежьих шкур ярлы не нарядились, сколько бы кабаньих рогов на пояс не нацепили и сколько бы волчьих зубов не носили амулетами на шее, с крысами у них все равно было гораздо больше общего.

– Ярл Клемент просил передать, что ни в коем случае не отказывается ни от гейса, ни от долга своей службы, – пролепетала Матти вдогонку, заметив, как я притихла, так и не повернувшись к ней лицом. – Он и ярл Тиви вернутся по первой же ратной стреле[11], а пока будут заниматься подготовкой дружин и запасами на зиму. Если война затянется, провизии может не хватить.

– Провизия… Зима… Хм. Звучит разумно. Они оба в своем праве, – произнесла я наконец, когда хорошенько все обдумала. – Пусть идут.

– Драгоценная госпожа, у ярла Тиви полно связей с наемниками в большинстве туатов Круга, а с Клементом в Столицу прибыло порядка пятидесяти человек. Я мог бы… – начал Мидир осторожно, но я только покачала головой.

– Я сама сказала «кто хочет уйти, пусть уйдет». Таков завет сейма, а выпускать ратную стрелу еще слишком рано, ты сам дал мне это понять. Да и что нам от пятидесяти человек и наемников с топорами? Сейчас ярлы будут куда полезнее на своих местах. Главное, пошли с ними под предлогом нашей заботы кого-то из хускарлов, кому доверяешь. Отныне глаз со всех ярлов не спускать! Даже с самых сладкоречивых и верных.

– Кстати, о верных и сладкоречивых… А как быть с Ясу и Дайре? – поинтересовалась Матти робко, и я удивленно обернулась.

– Они что, все еще здесь?

– Здесь. И оба изъявили желание присоединиться к подавлению восстания. Их люди уже у крепостных стен, готовы выдвигаться вместе с королевскими хирдами по первому слову драгоценной госпожи.

Я даже спустилась с лестницы, чтобы не упасть от удивления. Если мотивация Дайре была мне известна, – он хочет удержать Круг единым не ради меня, но ради драконов, – как насчет Ясу? Отцу не удалось сплотить туаты за тридцать лет, но получилось привить чувство преданности аманату за каких-то пять или семь, что она здесь прожила? Верилось так же слабо, как и в то, что Керидвен не был заодно с заговорщиками. А после того, сколько раз мне вонзали в спину нож, я более не готова повернуться ею даже к собственному отражению в зеркале.

«Может, Ясу и не предатель, но она все еще вассал», – напомнила я себе. Вассалам всегда что-то нужно от их господ; что-то настолько ценное, ради чего она готова пасть ниц перед дочерью своего тюремщика и укротителя. Впрочем, тут стоило отдать Ясу должное: если я права, то по крайней мере она пыталась добиться желаемого службой, а не участвуя в восстании. Лишь поэтому, смягчившись, я решила:

– Приведи их обоих сюда, на крышу башни. И скажи Дайре, чтобы захватил с собой своеособое снадобье. Так, на всякий случай.

– Ты хочешь… – начала Маттиола, и лицо ее вытянулось на пару с Мидиром, когда я невозмутимо улыбнулась.

– Не бойся, ничего страшного с ними не случится. Мне и впрямь не помешает помощь. Посмотрим, смогут ли они оказать ее не только на словах.

– Слушаюсь, госпожа, – кивнула Матти. – А распоряжения для королевского сейдмана будут?

Я решила не акцентировать внимание на том, что отныне Матти называет Ллеу не иначе, как «королевский сейдман» – и более никогда «брат».

– Пока нет. Туат Дейрдре – туат вёльв, но мы еще успеем призвать их и проклясть народы Фергуса с Немайном. Пока пусть Ллеу продолжает заниматься тем, о чем мы с ним договаривались. И, Маттиола, еще кое-что…

– Да?

– После того, как выполнишь просьбу, иди и поспи. Сейм окончен, ты заслужила отдых. Совсем скоро твой трезвый ум понадобится снова – приведи его в порядок.

Маттиола шумно выдохнула и поклонилась в знак согласия, что было совсем не похоже на нее – до чего же, видимо, измоталась, раз даже храбриться не стала! За те полдня, что мы не виделись, она будто еще больше отощала: тени под глазами углубились, а по нездоровому серому цвету ее лица можно было решить, что Матти подхватила паучью лихорадку. Ее пошатывало, даже когда она просто стояла на одном месте. Да и платье ее тоже заметно поистрепалось за вечер: кружевные типпеты на рукавах потемнели, а на летящем подоле разошелся шов – очевидно, кто-то из гостей в суматохе наступил на него. На фоне мятых тканей сапфировый медальон на толстой золотой цепочке, привезенный Сильтаном и ныне болтающийся у Матти на шее, бросался в глаза еще сильнее.

– Слушаюсь, госпожа, – повторила Матти скороговоркой, стоило ей заметить, куда я смотрю. Густо покраснев, она подхватила полы платья и бросилась прочь, будто и вправду верила, что таким образом спасется от моих расспросов, к которым я обязательно вернусь позже.

Каменные стены башни удерживали летом холод так же хорошо, как зимой тепло, поэтому, выйдя на крышу, я едва не задохнулась от жара. Мало того что в этом году месяц благозвучия не щадил Круг, так еще и три дракона спорили о чем-то на самом краю мерлона до того бурно, что едва не разжигали на нем костер от летящих с дыханием искр.

– И думать не смей, что слова «мама сказала» не дадут мне откусить тебе башку!

– Ох, эти младшие братья… Любите же вы драматизировать! Я вовсе не хотел тебя обидеть, ма’рьят.

Если Солярис кричал и скалил острые, как шило, зубы, значит, он крайне близок к тому, чтобы вот-вот пустить их в ход. Но даже тогда Сильтан не изменял себе: улыбался обманчиво ласково и слегка щурился, из-за чего начинал выглядеть еще проказливее. И как доверять человеку с таким лицом?

Его золотистые ресницы трепетали на влажном ветру, как и мерцающие волосы, похожие на шелк. Серьга цеплялась за них и мелодично позвякивала, словно колокольчик, встречаясь с украшениями на шее и россыпью драгоценных камней, пришитых к плечам полупрозрачной рубашки. Из-за них Сильтан буквально сиял на солнце, и мне пришлось приставить ладонь ко лбу козырьком, чтобы рассмотреть самого Соляриса и Мелихор, держащуюся позади.

Последняя возражала братьям вяло, почти не вмешивалась, одетая в один из моих хангероков, который я с трудом убедила ее не разрезать на груди и не укорачивать, как то делали в Сердце. С раздвоенным языком, смешно торчащим между красных губ, она нервно наглаживала свои длинные пепельные косы, заплетенные небрежно, впопыхах. Мелихор всегда было тяжело совладать с собственным возбуждением, потому она и старалась держаться от ссор подальше – хотя бы физически, шагов этак на десять в стороне.

– Уйми свой хвост! – рыкнул Солярис, перехватив его за кончик, когда тот отрос и выскользнул из-под хангерока Мелихор под ее неловкое «Ой». – Вот поэтому я и против! И без вас проблем не оберешься.

– Единственная проблема здесь – ты и твое высокомерие, ма’рьят, – оборвал его Сильтан. – Вместо того, чтобы спорить, спроси у своей госпожи, что лучше на поле боя – один дракон или три?

– Конечно, три дракона, – согласился Солярис с нажимом в голосе. – Но никак не один дракон и две бестолочи!

Сильтан улыбнулся так широко, словно услыхал комплимент, и указал в мою сторону широким жестом. Однако Солярис повернулся не сразу: отпустив хвост Мелихор, сначала он сделал несколько глубоких вздохов, поправил взъерошенную ветром прическу и приосанился. То, что частые визиты брата с сестрой приносят ему не больше удовольствия, чем жужжание мух, вовсе не было для меня открытием. Именно потому я и селила Сильтана с Мелихор на противоположной стороне замка – так они с Солом могли неделями жить под одной крышей и даже не подозревать об этом. Я и не помнила, когда видела их всех вместе в последний раз. Потому это собрание на крыше и застало меня врасплох, особенно когда Мелихор вдруг выкрикнула, подскочив ко мне:

– Выбирай, на ком полетишь!

– О чем ты?

– Мы с Сильтаном решили составить тебе и Солу компанию. Ты же не против? – Мелихор сцепила когтистые пальцы на груди и затараторила так быстро, что половина ее слов превратилась в неразборчивое шипение, а раздвоенный язык удлинился и чуть не завязался узлом: – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Я так хочу полетать с вами двумя по Кругу! Это моямир’атечь, энарьят. Моя мечта! Ну, пожалуйста, Руби!

Я вопросительно уставилась на Соляриса, но тот лишь яростно затряс головой. Мы договаривались отправиться к разграбленным постам на рассвете, и именно в том, чтобы я прибыла туда на драконе, и заключался весь смысл моего похода. Только так можно было напомнить и врагам, и союзникам, что, навлекая на себя гнев туата Дейрдре, они навлекают на себя и гнев небес. Из-за этого я и не могла отказаться от предложения Мелихор. Даже более того – яне хотела отказываться.

– У тебя совсем гордости нет, сестрица, – пожурил ту Сильтан, когда она продолжила скакать вокруг меня на цыпочках и распевать непонятные мольбы на драконьем языке. – Госпожа ведь мудра не по годам и прекрасно знает, что даже зайцы роют из норы несколько ходов. Так с чего бы ей запрещать нам делать то, что другие готовы выпрашивать у нас стоя на коленях?

Сильтан всегда льстил и оскорблял одновременно, поэтому его собеседник сам был волен выбирать, остаться ему польщенным или оскорбленным соответственно. Решив предпочесть сегодня первое, я сказала с улыбкой, изобразив ненавязчивый поклон:

– Кто я такая, чтобы что-то вам запрещать. Я могу лишь попросить, и я прошу: не надо. Это не ваша битва.

– Почему не наша?! – взбеленилась Мелихор, и хвост ее снова лихорадочно заметался по воздуху, едва не отхлестав Соляриса по щекам. – Ты вхожа в наше гнездо! Ты ширен Соляриса! Нападение на тебя то же самое, что нападение на него.

– Пойми… Если люди увидят, как несколько драконов выступают на стороне Дейрдре против других туатов, то решат, будто мы с драконами официально заключили мир. Старшие потом непременно спросят с вас за это.

– Но мы не выражаем волю Старших! – Мелихор насупилась, и я впервые увидела, чтобы Сильтан поддержал сестру, часто-часто закивав. – Мы выражаем волю свою. Многие в Сердце стали уважать и почитать наследницу Дейрдре, узнав, на что ты пошла ради их спасения. Помочь и слегка подкоптить несколько глупых мужей в железных одеждах – ничто по сравнению с твоим поступком.

Мелихор вдруг приблизилась и положила когтистую ладонь мне на грудь, прямо туда, где билось сердце под росчерком бледных шрамов. От нестерпимого жара ее кожи, присоединившегося к летней духоте, стало так тяжело дышать, что я даже не нашла сил напомнить ей, что спасала не столько драконов, сколько людей. Зато взгляд невольно прилип к каменным плитам под ногами: мы стояли прямо на том месте, где я умерла. Хоть слуги хорошенько и вымыли башню, но, если приглядеться, до сих пор можно было заметить продольные темные пятна на швах – моя запекшаяся кровь.

– Да и что нам сделает это каменеющее старичье? Такие полезные и важные, ага, что никто десять лет не замечал их отсутствия, – хмыкнул Сильтан, запрыгнув босиком на зазубренный мерлон и уже принявшись расстегивать шелковую рубаху, чтобы дать крыльям прорезаться, не повреждая ткань. – Старшие – не более, чем пережиток прошлого, когда драконы не умели сдерживать свои инстинкты в одиночку, потому им приходилось сдерживать инстинкты друг друга. Сейчас же от булыжника и то больше проку будет, чем от Старших – его хотя бы в голову кинуть можно.

– Хорошо, – вздохнула я в конце концов, мягко отстраняясь от Мелихор, а вместе со мной вздохнул и Сол. Хотя нет, он скорее застонал. – Тогда будьте готовы к сражению. У Фергуса не были замечены баллисты, однако это не значит, что кто-то из хирдманов не прихватил с собой стрелы с наконечниками из черного серебра. Мы не сможем зараз подавить все восстание, но это и не нужно – просто напомним Кругу, кто я такая. Драконье пламя отлично освежает память.

«Но, надеюсь, ее освежит и просто наше появление», – добавила я мысленно, не осмелившись признавать вслух, что вряд ли смогу обречь людей на огненную смерть и лицезреть, как она их настигнет. Интересно, испытывал ли то же самое отец? Или жажда крови – врожденный порок? Что, если она проявится, стоит мне хоть раз пролить ее?

Солярис был единственным, кто не усмехнулся в ответ на мои слова, прекрасно понимая, каково мне приходится. В доспехах, выкованных из пластов собственной чешуи, закаленной в его же солнечном огне, Сол будто был весь укрыт жемчугом с головы до ног. Плотно прилегающие друг к другу чешуйки образовывали кольцевидные узоры у него на груди, лишенные пуговиц и застежек – точь-в-точь вторая кожа. В ней Солярис всегда чувствовал себя комфортнее, чем в человеческой одежде, пускай доспех этот и обошелся ему во много месяцев страданий.

– Что-то не так? – спросила я, когда заметила, что Сол все это время рассматривает меня в ответ; да так пристально, будто впервые увидел, как летом я меняю куртку из сыромятной кожи на свободную рубаху, а летный пояс с кольцами-креплениями сдвигаю под ребра, дабы тот не сползал с похудевшей без слоев меха талии.

Солярис медленно моргнул и немо отвернулся. Похоже, не меня одну одолевали мрачные думы. Хоть мы и не впервые отправлялись навстречу врагу, но впервые враг этот был нам понятен, осязаем и уязвим. И впервые нас сопровождал кто-то, кого Сол любил гораздо больше, чем показывал.

– Кстати, с нами полетят еще два гостя. Вы не против подбросить их? – спросила я осторожно, и позади своевременно раздалось:

– Драгоценная госпожа?

Я обернулась на дрожащий голос, не сразу признав его обладательницей ярлскону Ясу. Уж если мне и было что-то известно о жителях Ши, так это то, что все они не робкого десятка. Вдобавок культура их разительно отличалась от культуры остального Круга, чем порой даже могла шокировать. Вот и сейчас я, пожалуй, испытывала именно шок, когда смотрела на боевое облачение Ясу: бронзовые поножи защищали лишь ее щиколотки и голени, в то время как бедра оставались нагими. Золотой обруч вокруг шеи соединялся с нагрудником, а тот в свою очередь переходил в широкий золотой пояс и короткую юбку из цепей и подвижных щитков. При этом руки Ясу тоже оставались открытыми, мускулистые, загорелые. Неудивительно, что в столь юном возрасте шрамы распускались на ней соцветиями.

– Госпожа! – снова вскричала Ясу и взялась на оружие: одна ее рука легла на эфес короткого меча в ножнах, а вторая – на древко копья за спиной.

Ее реакция была вполне естественна: далеко не каждому человеку доводится узреть сразу двух драконов в первородном обличье. Я даже не заметила, как Сильтан и Мелихор обратились, предварительно сбросив одежду возле мерлона. Как только мы с Ясу повернулись, Сильтан демонстративно расправил крылья во всем их великолепии и блеске, красуясь, и даже я, которая уже видела драконов тысячу раз, затаила дыхание.

Похожий на драгоценную статуэтку, Сильтан имел куда более тонкие крылья, лапы и хвост, чем его сестра, и в целом казался изящнее, несмотря на бо́льший размер. Чешуя Мелихор же казалась неровной и матовой, будто шершавый камень, но было нечто завораживающее в том, как она серебрилась в лучах восходящего солнца. Если Сильтан и был этим самым солнцем, то Мелихор была луной.

«Подвинься!»

«Сама двигайся! Что, увлеклась черничными тарталетками? То-то видно, лапы задние толще передних в два раза стали».

«Что ты сейчас ляпнул, змея?!»

Они принялись пихать и пинать друг друга, и неопытному взору сия картина представилась бы жестокой дракой двух зверей, пытающихся вонзиться друг другу в глотки. Клыкастые пасти щелкали и клацали, хвосты с острыми гребнями вились, кроша мерлон, а шум стоял такой, будто лавина сходила с гор. Конечно же, Ясу отказалась убирать оружие, заняв вместо этого боевую стойку, пока я не взяла ее за плечи.

– Все в порядке, – произнесла я мягко и для пущей убедительности повторила это несколько раз, как делал Сол в детстве, когда успокаивал меня после расцарапанных коленей. – Обычная перебранка брата с сестрой. На самом деле они добрее, чем кажутся – уж точно добрее Сола! Кстати, кто из них вам больше по душе, ярлскона?

Ясу округлила глаза, почти такие же черные, как ее губы и скулы, покрытые боевым узором из сурьмы.

– Госпожа, я не совсем понимаю…

– Жители Круга не могут ждать, пока королевский хирд прибудет и спасет их от мятежников. Маттиола сообщила, что вы и ярл Дайре готовы оказать мне поддержку. Она ведь не соврала?

– Конечно, нет, но…

– Вы боитесь высоты? Ну, если так…

Я снисходительно улыбнулась, склонив голову набок, и вдруг подумала о том, что мне стоило бы ограничить общение с Сильтаном – уж слишком заразны его повадки! Ведь сейчас я бессовестно играла с гордостью Ясу, а этой гордостью все воины, мечтающие однажды стать берсерками, были известны так же, как драконы своей изобретательностью, а талиесинцы – любовью к пьянству.

Услышав, что я сомневаюсь в ней, Ясу действительно встрепенулась и тут же взялась за чтение клятвы:

– Я пойду за госпожой, куда она скажет, и мой меч станет ее мечом! Я добуду все сокровища мира, и они станут ее сокровищами. Я содею тысячу…

– Отлично! Думаю, вам лучше подойдет Мелихор, – перебила я, когда Солярис нетерпеливо защелкал языком у меня за спиной, поторапливая. – Тогда ярл Дайре полетит на Сильтане. К его самодовольству и светлым волосам как раз отлично подойдет золотая чешуя.

Стоило мне позвать Дайре по имени, как тот наконец-то соизволил появиться на крыше. В отличие от хорошо подготовленной к бою Ясу Дайре выглядел так, будто только-только вышел из купален – вчерашнюю одежду не сменил, но зато весь лоснился и румянился от пара. А еще набросил сверху плащ из отороченного кисеей вадмала, переплел косы покрепче и вооружился спатой, раскачивающейся на эмалевом поясе. Видимо, и впрямь не ожидал, что придется помогать мне не только словом, но и правым делом.

Остановившись, Дайре сначала лениво потянулся, разминая мышцы, а затем неспешно оглядел меня, Ясу, Мелихор и Сильтана по очереди. Решив, что молчание его неприлично затянулось, я многозначительно кашлянула, незаметно указав на Ясу в надежде, что он поймет, чего именно я от него хочу.

– О боги, госпожа! – сообразил Дайре в конце концов и притворно схватился за сердце. – Вы просите, чтобы мы полетели на драконах? Уму непостижимо! Людям не место в небе. Чтобы отважиться на такое, нужно быть или глупцом, или берсерком!

– Ярл Дайре! Чего вы разнылись, как девица на сносях?! – осекла его Ясу раздраженно, и я едва сдержала смешок, пораженная тем, как легко, оказывается, поменять людей местами. – Я и драконов вживую-то никогда не видела, но все еще стою здесь, рядом с госпожой, и не собираюсь отступать. Не посрамите свою честь и вы! Скажут оседлать сам ветер – так седлайте. Скажут оседлать дракона – значит, седлаете дракона!

– Ну, ладно, – пожал плечами Дайре.

И, сочтя, что этого отыгрыша вполне достаточно, он двинулся к Сильтану, оставив Ясу гордиться своим небывалым даром убеждения.

«Что ж, Ясу ведь хотела заслужить мое доверие, не так ли? Так пусть заслуживает», – сказала я самой себе, чтобы приглушить муки совести при виде того, как ярлскона с опаской подходит к Мелихор и ежится от ее оскала, который на самом деле являл собой не что иное, как приветливую улыбку.

– А я уж было решил, что этой женщине неведом страх, когда она с ярлом Тиви препираться стала, – поделился со мной Солярис, пока мы вместе стояли у мерлона и дожидались, когда же Ясу взберется Мелихор на шею: цепляясь за рога, та все время соскальзывала и заваливалась на бок от малейшего движения драконицы.

– Говорят, лучший способ узнать человека – это напугать его, – ответила я. – Так что сейчас ярлскона кажется мне весьма… разумной.

– По ее наряду я бы так не сказал. По-моему, ярлскона жаждет трагической смерти от стрелы, не иначе. Еще и этот Дайре… – Солярис сморщился, как изюм, лишь посмотрев в его сторону. – Зачем он нам?

– Три дракона и впрямь лучше одного. Но вот четыре… Мераксель ведь наверняка продолжает снабжать его своей кровью. Готова поспорить, он и в Дейрдре таким способом прибыл. Интересно, ему так же больно каждый раз, как было мне? – протянула я задумчиво, перебирая пальцами заколки в волосах, среди которых нащупывалась и материнская фибула с тремя лунными ипостасями. Теперь, когда волосы отросли, ее одной, чтобы сдержать их, было уже недостаточно.

Солярис проворчал что-то нечленораздельное, но спорить не стал. Пускай Дайре и был способен превратиться в дракона лишь от крови его приемной матери, флакон с которой всегда носил во внутреннем кармане, это его умение могло сослужить нам добрую службу в случае непредвиденных проблем.

– А где тот, который тупой? – осведомился Солярис следом, и мне тут же стало ясно, почему он все еще облокачивается о мерлон и не перевоплощается, как давно сделали остальные. – Кочевник что, не полетит?

– Не полетит. Тесея чуть не заплакала, когда услышала, что брат вновь ее покинет, поэтому на сей раз я не стала его звать. Нужно будет обязательно прикупить свиную рульку на обратном пути… Ибо, когда Кочевник узнает, не простит.

Солярис вздохнул, и мне померещилось в этом вздохе больше расстройства, чем облегчения. Его броня из чешуи, покрывающая тело от щиколоток до шеи, наконец-то ощетинилась. Я тут же поспешила отойти на безопасное расстояние. Молодые драконы всегда обращались быстрее старых, поэтому Солу и потребовалось всего несколько секунд. К тому моменту Ясу как раз забралась на Мелихор, наконец-то найдя точку опоры между ее лопатками, а Сильтан с Дайре, невозмутимо сосущим горлышко фляги прямо на его спине, уже вскарабкался на мерлон. Солярис был в два, а то и в три раза меньше их обоих, но восхищение все равно переполняло мое сердце, даже когда я просто смотрела на него. Лишь одна вещь, неподвластная никому, кроме богов, омрачала мою радость на протяжении долгих лет – наше проклятие.

«Если бы не наше проклятие, ты бы давно была мертва», – сказал голос Соляриса в моей голове, и я вздрогнула, лишний раз поражаясь тому, насколько хорошо он знает меня, раз мог читать мои мысли по глазам.

– Не начинай, – буркнула я, отталкиваясь от подставленного крыла и подтягиваясь вверх, чтобы устроиться у Сола на хребте. – Я все равно однажды найду способ его снять.

«Ну да, конечно».

Прижав к его твердым бокам икры, я сняла с пояса железные кольца и пристегнулась к костяным гребням.

– Свадебная роща, – сказала я. – Знаешь, где это?

«Я все знаю, рыбья косточка», – ответил Солярис, с хлопком расправляя перепончатые крылья. Тень от них, как чернила, затопила собою крышу.

Я уткнулась ему в шею и постаралась не дать дыханию сбиться, когда Сол, вспрыгнув на мерлон следом за братом и сестрой, вместе с ними рывком взмыл к облакам.

Удивительно, что при этом в небе не раздалось ни звука. Ясу молчала, как на церемонии погребения, и мне пришлось велеть Солу подлететь к ней поближе, чтобы проверить, не сорвалась ли та еще на взлете. К счастью, нет: Ясу сидела на месте, крепко держась за шею Мелихор, и более того, с интересом поглядывала вниз, будто не впервые оказалась на высоте, которую не ведал никто из ее предков.

– Красиво! Это так красиво, госпожа! – разобрала я ее восторженный крик сквозь свист ветряного потока в ушах.

Летом весь Круг зацветал, и Дейрдре начинал походить на полотно из самшита, покрытый лесами и чащами больше, чем наполовину. У подножия Меловых гор на ветру качались остролистые клены, а кусты дикой малины и черной смородины ломились от ягод. Где-то там же плескались воды Цветочного озера, поросшего маками и белыми ландышами по всему берегу. С другой стороны, под уходящим вниз склоном, кипела жизнь.

Даже в той вышине, где летали лишь мы и птицы, можно было разглядеть подготовку к летнему Эсбату, что шла в Столице полным ходом. Весь королевский тракт занимали телеги купцов, а деревянные прилавки, увенчанные сезонными цветами, стояли вдоль пешеходных улиц столь плотно, что там образовалось столпотворение. К месяцу благозвучия священный тис, растущий в центре каждого поселения, всегда принаряжался стараниями вёльв и озорной ребятни: ветви пестрели от бумажных гирлянд и атласных лент, а ствол, расписанный оранжево-желтой краской, издалека напоминал столп солнечного огня. Жаль, мы не могли подлететь поближе и хорошенько все рассмотреть: три громоздкие тени, скользящее по городу, и так заставили жителей заозираться.

Я похлопала Соляриса по плечу, немо прося его сменить траекторию, и уже через несколько минут мы облетели Столицу, оставив грозный замок из серо-синего камня позади. А когда под нами зарябили верхушки алых деревьев, где даже птицы не вили гнезда, я наклонилась вниз, всматриваясь в просветы между ними. Утопленный в согревающей человеческой крови, Рубиновый лес сохранял одинаковый облик и летом, и зимой – ничего в нем не менялось, кроме ощущения, словно теперь он стал чуточку живее, чем прежде.

Не сомневаясь, что Хагалаз хорошо заботится о нем, и это ощущение результат ее невидимых усилий, я мысленно простилась с лесом и устремилась вперед. До Свадебной рощи, располагавшейся между Найси и Фергусом, было часа четыре лёта, но на попутном ветре мы добрались в полтора раза быстрее. Для меня, погруженной в раздумья, это время и вовсе пронеслось, как один миг. Солярис возглавлял драконий клин, потому мы с ним первые увидели, как топкие болота и крестьянские хибары сменились древними курганами, а затем равниной, обычно усеянной однотонными шатрами по весне.

Как средоточие могущества Кроличьей Невесты, Свадебная роща испокон веков влекла паломников и вёльв, особенно из Найси – сельского туата, что почитал ее пуще всех остальных. Те никогда не ленились ухаживать за кустами вербены, и во многом именно благодаря им Свадебная роща дожила до наших дней. Они облагораживали кусты, состригали слабые пожухшие ветви и уносили их с собой для ритуалов, бережно храня. Хоть роща и звалась именно рощей, но то был скорее сад, принадлежащий не людям, а богам. Протянувшись на несколько лиг к западу, даже в месяц пряжи она источала благовоние нектара и пыльцы, а зимой, укрывшись одеялом снега, будто исчезала, отчего даже жители близлежащих деревень порой не могли отыскать ее до возвращения тепла.

Поговаривали, будто сама Кроличья Невеста пробуждает рощу от спячки. Нисходит на землю и, одаривая любовью лепестки, заставляет снег таять, а цветы распускаться. Но в этот раз она не пришла, потому что никаких цветов здесь не было. И самой Свадебной рощи тоже.

«Рубин…» – позвал меня Сол.

– Садись.

«Руби, не надо…»

– Приземляйся, Солярис! – настойчиво повторила я.

Все два часа, которые Дайре чинно спал, а Ясу охала и любовалась на просторы, я посвятила подготовке к этому моменту. Я успела просчитать тысячу вариантов от беспощадного сожжения повстанцев до надежды ограничиться громогласным ревом, если при виде нас они падут на колени и добровольно сложат оружия. Я предусмотрела все исходы своего полета сюда, кроме одного-единственного…

Если здесь меня будут ждать не воины, а трупы.

Когда Солярис сел, земля под ним противно хлюпнула. Вязкая и мокрая, она почти проваливалась, словно зыбучие пески. Даже в Рубиновом лесу встречались растения, не тронутые сейдом, тусклые, но зеленые ростки… Однако здесь все было алым, как человеческая изнанка, сырое мясо. Вся вербена погибла: соцветия опали, оставив лишь голые скрюченные ветви, иссыхающие на раскаленном от солнца воздухе. Вокруг не осталось ничего священного, в чем можно было бы узреть присутствие Кроличьей Невесты – отныне здесь царствовала смерть. Сломанные мечи хрустели под драконьими когтями, катились по горкам мятые шлемы и щиты, лежали стрелы с колотыми наконечниками. Но, что куда страшнее, лежали и раскуроченные части тел.

– Осторожно, – шепнул Солярис, придержав меня под локоть. Он обернулся человеком сразу после того, как высадил меня на чей-то брошенный щит, погнутый и превращенный в маленький помост. Сам же Сол грязи не чурался: стоял в кровавых лужах босиком по щиколотку и лишь следил, чтобы в них не наступила я.

– Что здесь произошло?!

Ясу спрыгнула с Мелихор, тоже не обратив внимания на поднявшиеся брызги крови, запачкавшие ее сапоги и бедра. Бегло осмотрев лужи, она зажала острый нос ладонью, пытаясь спасти от смрада крови и разложения, усиливающегося под прямыми солнечными лучами. Дайре же, спустившись с Сильтана, отвернулся. Его стошнило.

– Разное я на свете видывал, – пробормотал он, когда пришел в себя и угомонил взбунтовавшийся желудок, задрав голову наверх. Смотреть на небо, а не на землю, было сейчас лучшим решением. – Но такое… Похоже, дружины не дождались вас, госпожа.

– Если это и впрямь сделали ваши дружинники, госпожа, то они, должно быть, сплошь берсерки, – прошептала Ясу с ужасом и благоговением одновременно.

Но созванные с пограничных городов дружины точно были к этому непричастны: по пути в Свадебную рощу нигде не реяли черно-красные знамена Дейрдре, и здесь никаких намеков на их присутствие не наблюдалось тоже. Благодаря попутному ветру мы прибыли раньше, чем планировалось, а потому обогнали дружины минимум на полдня.

Понимая это так же хорошо, как и я, Солярис смотрел на меня в упор, сжимая губы и часто сглатывая – даже его тошнило.

«Бедные человеки! Однажды мама делала кровяные колбаски из тритонов, так они и то лучше выглядели. Что за звери водятся в ваших краях?! Что может быть таким злым?!» – завизжала Мелихор. Хвост ее трясся и вился по воздуху, как хлыст, поднимая за собой брызги крови. Замызганный ею со всех сторон, Сильтан вышел из себя и взревел.

«Это уже слишком!» – воскликнул он, оттолкнув и сестру, и опирающегося на него Дайре. Крылья затрепыхались в воздухе, раскинувшись. Багрянец смешался с золотом, будто алые розы распустились в драгоценной вазе.

– Что такое, братец? – поддел его Солярис. – Не так ты себе поле брани представлял?

«Я не переношу вида крови!»

– Тогда зачем ты полетел?!

«Так я думал, мы жечь их будем, а не грызть! От пламени крови ведь совсем не остается»

Сол закатил глаза и, заметив, что Мелихор тоже на взводе, – крутится на месте волчком – махнул рукой.

– Облетите все на десять лиг вокруг. Проверьте ближайшие селения, леса и холмы. Найдите дружины Дейрдре, а затем возвращайтесь. На рожон не лезьте. И смотрите в оба, чтобы не было баллист.

Сильтан кивнул и воспарил уже в следующее мгновение, с радостью воспользовавшись шансом поскорее оставить это забытое богиней место. Мелихор тоже последовала за ним без всяких вопросов, но напоследок обернулась и бросила не то Солу, не то мне:

«Береги ширен».

Мы оба кивнули и присоединились к Ясу с Дайре, которые уже вовсю ковыряли землю, изучая останки. Первая делала это прямо голыми руками, перебирая пальцами отрубленные конечности и торчащие кости, в то время как Дайре даже искореженный металл доспехов ворочал мечом, не желая к нему притрагиваться. Но сколько в этом поле не возись, причину все равно не узнаешь: если кто-то смог перебить столько воинов за одно утро, то этот «кто-то» наверняка смог и замести следы.

Там, где бирюзовое небо сталкивалось с алой землей холмов, рваный горизонт походил на шрам от пламенеющего клинка. Он будто становился все тоньше и тоньше, размываясь по мере того, как мы обходили рощу. Иногда сверху нас накрывали длинные тени парящих Сильтана и Мелихор, и я стыдливо ловила себя на мысли, что охотно присоединилась бы к ним, будь у меня с собой хотя бы несколько капель драконьей крови.

Было легко потерять счет времени, то и дело останавливаясь, чтобы побороть тошноту, и потому я с опаской оглядывалась вокруг каждую минуту: не подходят ли к роще дружины? Ведь если они увидят меня здесь, посреди кровавой бойни, то слухов станет только больше. Кто поверит, что это не моих рук дело, когда меня и без того считают вёльвой, Диким и отродьем-полукровкой в одном лице?

– Рубин! – позвал Дайре тоном, далеким от его привычного озорства и веселья. К тому моменту мы уже почти прочесали поле – все в такой же мертвой тишине, как и сама земля. – Сюда! Ты должна это увидеть. Живее, камушек наш драгоценный!

Похоже, мне действительно стоило как можно скорее подойти к нему, раз от удивления он напрочь забыл о манерах. Оттого Солярис издал короткий грудной звук – выражение недовольства напополам с угрозой. За все время он так и не отошел от меня ни на шаг, любезно подставляя свой локоть там, где лужи становились слишком глубокими и скользкими, чтобы я смогла перебраться через них без происшествий. Несколько раз он и вовсе перенес меня на руках – просто взял в охапку, не спрашивая согласия, и переставил на место почище и поопрятнее – но тем не менее полностью грязи избежать не удалось. Ведь быть королевой – значит быть омытой кровью. Рано или поздно.

Жестом отринув протянутую Солом руку, я ступила прямо в запекшееся на жаре месиво, держа подбородок задранным вверх, дабы не видеть, что именно хрустит у меня под башмаками – хворост или все-таки кости. Солярис держался рядом, бесшумный, даже когда под ноги ему попадали чьи-то останки. Зрачки его постоянно пульсировали: сужались при взгляде на усопших и расширялись, если он смотрел на меня. Челюсти сжаты, когти длинные и заостренные, кровь покрывает и портит почти каждую чешуйку брони. В последний раз Сол был таким собранным и напуганным, когда я собиралась убить себя у него на глазах. Тогда я молилась, чтобы никогда более мне не пришлось видеть его в подобном состоянии, но боги и эту молитву не услышали.

– Не подходи, – сказал вдруг Солярис и выставил передо мной руку, не позволяя приблизиться к Дайре. Точнее, к тому, кто сидел перед ним и Ясу на земле, перепачканный в крови настолько, что та капала даже с его волос.

Воин Фергуса. Живой!

Культя вместо правой руки болталась у него под грудью, перевязанная, но мужчина – лет тридцати на вид, весь в ожогах и старых боевых отметинах, – был еще в сознании. У него под локтем лежали пустые ножны из шкуры горностая, с традиционной нейманской выделкой и латунной бутеролью. Но самого оружия нигде видно не было. За спиной же стоял вонзенный в примятую траву щит – именно на него воин облокачивался, вытянув перебитые и неестественно согнутые ноги. Полосы, прорезавшие и его штанины, и икры, все еще кровили.

– Ярлскона Ясу, одолжите несчастному свою флягу, – попросил Дайре, присаживаясь возле мужчины на корточки, на что ярлскона выразительно приподняла правую бровь.

– У вас на поясе тоже висит фляга, ярл Дайре.

– Ему нужна фляга с водой, а не с вином.

Ясу возмущенно засопела, но все-таки сняла с пояса ритон из телячьей кожи и кованого железа. Вода в таких уже через несколько часов приобретала неприятный металлический привкус, но только такие фляги и позволяли сохранить воду холодной даже в жаркой пустыне, где от солнца плавились и песок, и кости. Воина же вкус воды, конечно, не смутил: он жадно припал к горлышку, удерживая флягу единственной трясущейся рукой, но до дна не допил.

Фляга выпала и покатилась, когда глаза воина поднялись до уровня моих.

– УМРИ!

Воин вскочил на сломанные ноги, с ревом толкнул Дайре и, выхватив у того короткий меч, бросился на меня. Нас разделяло всего ничего, и половину расстояния он преодолел точно берсерк, охваченный такой темной яростью, какую я не видела даже у затравленных зверей во время медвежьих комедий[12] на пирах. Все, что Солярис успел бы сделать – это податься вперед и закрыть меня собой, но, к счастью, с нами была еще и Ясу.

– Назад!

Она настигла воина стремительно, как сила сейда, и подкосила его тупой стороной копья. Все домыслы касательно ее странного наряда развеялись сами собой: только в нем Ясу была способна двигаться, как те золотые тигры, что обитали на окраинах Пустоши; по диагонали, а не по прямой, и прыжками-наскоками, словно вместо ног у нее были мощные и мягкие лапы. Обогнав фергусовца раньше, чем я успела испугаться, она выбила копьем меч у него из рук и, хорошенько прокатив того лицом по камням, вдавила сапогом в лужу в нескольких шагах от меня.

– Умри! – продолжал реветь мужчина, невзирая на поражение, когда Ясу немного ослабила хватку и позволила ему поднять голову. – Упейся потоком страданий, с земли своих предков исчезни! Да изольется пламя на весь твой поганый род!

– Как ты смеешь… – ахнула Ясу и снова ударила воина по спине тупым концом копья, дабы прервать егонид – череду проклятий, злейшее признание в ненависти из всех существующих. То, чего не удостаивались даже враги на поле боя; то, что слышали лишь детоубийцы, святотатцы и насильники. Разве я, королева Круга, была одной из них?..

– В зимнем снегу, под летним дождем, в половодье весенних вод, в любом убежище беда тебя найдет! – шипел мужчина, даже когда очередной удар копья Ясу лишил его нескольких зубов. Слюна пузырилась на скошенном подбородке, долетая до моих носков вместе с ядовитыми словами. – Королева мертвечины! Их плоть в тебе, и души навеки лишены покоя. Фергус никогда не простит тебе этого! Боги тоже не простят!

– Плоть во мне? – переспросила я.

Несмотря на то что воин не умолкал ни на секунду, все окружающие звуки для меня исчезли. Ясу пинала мужчину, пытаясь выбить из него извинения и ответы, Дайре отряхивался от грязи и кривился, вычищая из белокурых кос кровяные сгустки, а Сол по-прежнему стоял рядом, прижимая меня к своему боку. Это умиротворяющее, горячее касание было единственным, что удерживало меня в реальности, пока оглушительный стук крови в висках наконец-то не утих.

– Он потерял рассудок, – подытожила Ясу, оставив попытки вразумить сыплющего проклятиями воина. – Не слушайте его, госпожа. Говори, что здесь случилось, или я тебя прирежу, вражеская ты погань!

Но даже когда короткий меч Ясу оказался приставлен к его брюшине, где билась самая крупная в человеческом теле артерия, воин продолжил безустанно вторить, таращась на меня жуткими налитыми глазами:

– Дикий, Дикий. Не дайте ей обмануть себя! Она пришла из ниоткуда и в никуда ушла, забрав их всех с собой. И вас тоже заберет! Это не королева Дейрдре! Это Дикий!

В конце концов голос воина затих, и сам он потух, как свечной огарок. Тогда в Свадебной роще стало по-настоящему тихо. Встрепенувшись, Ясу принялась трепать воина и так и сяк, ругаясь, чтобы он не вздумал помирать, не ответив на все наши вопросы. Дайре тем временем молча расхаживал вокруг, но смотрел при этом на меня. Я чувствовала, что Сол тоже смотрит, но не могла голову ни повернуть, ни отвернуться. Подсчет, занявший все мои мысли, требовал предельной концентрации.

– Сколько здесь тел? – спросила я, судорожно оглядывая поле. – Проверьте еще раз. Посчитайте! Сколько их?

Солярис понял все первым. Переступив через разбитые щиты и сломанные мечи, он принялся быстро обходить рощу по новой, пока, проделав круг, не вернулся и не доложил:

– Около тысячи.

– Точно? Не больше?

– Не больше, – Солярис плотно сжал губы. – Я все еще помню, как выглядит тысяча мертвецов. То были дети, а не взрослые, но, поверь, разницы никакой. Здесь определенно тысяча.

– Вот только Мидир говорил, что разведчики насчитали не менее двух тысяч воинов, – прошептала я, вытирая руку о штанину после того, как, сняв перчатку, подобрала кусочек чего-то скрученного и розового, при рассмотрении оказавшегося селезенкой. Вкус желчи наполнил рот, но я заставила себя самостоятельно порыться в останках, чтобы убедиться наверняка. – И погляди, почти нигде нет туловищ. В основном только конечности и головы…

– Вот уж и впрямь яблоко от яблони, – протянул Дайре с неуместным весельем, вытряхивая последние капли вина из фляги себе в рот, и, к его счастью, я не успела понять, что он имеет в виду. – Здесь нет двух тысяч, ящер прав. Но, быть может, разведчики просто от браги окосели, вот и обсчитались?

– В пользу врага? Нет, Мидир в своих рядах таких не держит. – Я подтолкнула носком щит с гербом в виде кирки на фоне горного хребта, и тот перекатился на бок, демонстрируя вырезанные руны богатства и чести с внутренней стороны. – Уверена, что в сумме их было порядка двух тысяч… Но вот вопрос: куда же делась половина?

– Он сказал, их съели, – произнес Солярис, кивнув на почти бездыханного воина, оттащенного Ясу к кромке леса, где она и осталась приглядывать за ним, связав тому руки и лодыжки кожаным шнуром. – Он считает, будто это ты сделала с ними. Неужто кто-то использовал сейд, чтобы повторить твою личину? Помнишь, как Сенджу притворялся твоим отцом… Может, и тут он…

Я покачала головой. Перебив две тысячи моих врагов, этот человек, – илинечеловек, – сделал мне одолжение. Он избавил меня от хлопот и необходимости расправляться с ними собственноручно, фактически подавил один из очагов восстания и вдобавок устрашил Фергус настолько, что, приди они сюда и обнаружь все это, точно не решатся выступить против меня вновь. Пусть это не то, к чему я стремилась, но если так мне удастся удержать Круг…

– Прийти и расквитаться с врагами королевы – так себе месть, – озвучил мои мысли Дайре, явно размышляя о том же самом. – Это сделал не Сенджу. Кто-то другой. Тот, кого ты должна благодарить, а не ненавидеть, госпожа.

– Благодарить? А вот и оно – яркое подтверждение тому, что ты слишком молод и невежественен, ярлов сын, чтобы находиться здесь, – фыркнул Сол. После того, как Дайре пытался убить меня, даже победи он Красный туман и весь Круг в одиночку, Солярис все равно никогда не простил бы его и не начал ему доверять. Он цеплялся за любую возможность напомнить о своем уничижительном отношении. И когда мнения их разошлись, сразу же обнажил острые зубы. Буквально. – Такая помощь – медвежья услуга! Рубин начнут бояться, а на страхе, как мы уже знаем, крепкий союз не построить.

– Но и на нежной дружбе его не построить тоже, – парировал Дайре и обратился ко мне, нарочито игнорируя Сола: – Оставь свои попытки понравиться ярлам для деревенских детей и простаков. Их не пронять ни женским очарованием, ни королевской щедростью. Сила – вот что держит людей в узде, и это, – Дайре обвел рукой в бронзовых наручах поле, как проявление той самой силы, о которой говорил. – Твой шанс. Пусть думают, что это и впрямь содеяла ты, иначе Круг тебе не удержать.

– Не указывай ей, как поступать. Ты не советник, – процедил Сол, и они с Дайре оказались друг к другу так близко, что едва не столкнулись лбами. Кровавая земля хлюпнула под их весом.

– Так и ты тоже, – усмехнулся тот, и Солярис демонстративно разжал стиснутые челюсти, чтобы показать, как во рту у него вьется тонкая струйка пламени. – Ах, как страшно! Королевский зверь есть зверь.

Мне следовало вмешаться и положить конец их распрям, но вместо этого я замерла и обратилась в слух.

Преврати неделю в год,
Преврати год в век,
Я не могу заставить свою любовь заговорить со мной,
И прийти к ней на ночлег.

Преврати реку в колодец,
Преврати колодец в дом,
Я не могу заставить свою любовь делить со мною мысли,
И разделить со мной тот самый дом.

Подведи коня к хомуту,
Подведи кота к миске с молоком,
Ах, я не могу заставить свою любовь сесть мне на колени,
И целовать ее тайком.

Я была готова поклясться, что сквозь перебранку Сола с Дайре слышу, как Свадебная роща поет. Глас этот был ни мужским, ни женским, и звучал, как пастушья флейта, а не как человеческая речь. Однако я все равно каким-то образом разбирала слова – не умом, но сердцем. Старая керидвенская песнь, которую распевали пьяные хускарлы в трактирах и на пирах… Она звучала здесь, среди вербеновых цветов, залитых кровью; звучала для меня, точно зов давнего друга. И, внимательно посмотрев на Соляриса, который ни на секунду не отвлекся от спора, я вдруг поняла: никто более эту песнь не слышит. Она лишь в моей голове, крутится снова и снова, застряв в мыслях так крепко, что даже усилием воли не удавалось ее прервать.

Почему я вспомнила ее именно сейчас? Ивспоминала ли вообще?

– Довольно тратить время на пустую болтовню! – воскликнул Солярис и, задев плечом глумящегося Дайре, двинулся к Ясу, чтобы помочь ей поднять бессознательного воина. Мелихор к тому времени как раз приземлилась на окраине поля, подставляя свою спину. – Нам нужно скорее отыскать дружины и сообщить им, что угроза Брикте миновала. Давай, Рубин, чего стоишь? Идем же!

Пока осень лето сменяет,
Пока море соль сохраняет,
Пока старики носят гриву седую,
Я никогда не оставлю свою дорогую.

Когда мы поднялись в небо и набрали высоту, я посмотрела вниз на рощу и увидела, как солнечный свет странно клубится по земле, словно туман.

Как и все вербеновое поле вокруг, он тоже был красным.

3. Летний Эсбат

В Круге любая смерть считалась почетной, будь то смерть от стали, старости или звериных клыков. Ты обязан обойтись с останками усопшего благосклонно, позаботившись о том, чтобы они обрели свой покой в Мире-под-Луной и затем воплотились в мире Надлунном. Ибо только жизнь дана нам для распрей, войн и отмщения, но никак не смерть – смерть дана исключительно для блаженства. Потому, одержав победу над врагом, воин должен простить его, ибо путь врага окончен. Проявляй снисхождение к мертвым, ведь однажды ты станешь одним из них.

Без сомнений, я тоже собиралась распорядиться погрести воина Фергуса должным образом – сначала предать его плоть огню на нодье из девяти тисовых поленьев, а затем похоронить прах под камнем в кленовом лесу, где его душа могла бы слиться с Медвежьим Стражем. Пускай фергусовец тот и был мятежником, посмевшим поднять меч на свою королеву, но коль ему выпала честь испустить дух в замке Столицы, значит, жители этого замка и должны сопроводить его душу к богам.

Воин Фергуса умер ровно через семь суток после нашего прибытия из Свадебной рощи. Потеряв сознание еще там, во время допроса Ясу, он так ни разу и не пришел в него, сколько бы целителей Гвидион не призвал к его постели, и сколько бы припарок они не приложили к его многочисленным ранам. Все, чего удалось добиться – это бессвязного бреда в приступах лихорадки, когда глаза воина неистово вращались под веками и закатывались, а сам он выгибался дугой, почти складываясь пополам. Во время одного из таких приступов его и не стало. Воин унес в могилу все свои секреты, так и не пролив свет на случившееся средь вербеновых цветов. Мне не оставалось ничего, кроме как смириться с неудачей… Или обратиться к тому, кому смирение было неведомо настолько, что однажды он бросил вызов самой судьбе.

– Его сгубило гнилокровие[13], госпожа, – заключил Ллеу, обходя мраморный жертвенник с разложенным на нем нагим телом. Взгляд королевского сейдмана метался от одной почерневшей язвы к другой, но нигде не задерживался более двух секунд, будто Ллеу читал труп, как книгу. – Мышьяк, ацетат меди и раствор уксуса, чтобы выпустить миазмы – и это вполне можно было предотвратить…

– Так и знала. – Я вздохнула, прикладывая пальцы к переносице. В ней свербело от приторного и бальзамического запаха масел, призванных задержать гниение. – Мне следовало сразу обратиться к тебе. Это Мидир настоял, чтобы воина лечили лекари из Столицы. Зря я его послушала.

– Мидира можно понять, – приободрил меня Ллеу, и я отвела глаза, стыдясь своего недоверия к нему. Ведь, не относись я к Ллеу столь предвзято после смерти отца и экспериментов с солнечной кровью, всего этого и впрямь можно было избежать. – Не похоже, что эти раны воину нанесли мечом. Края подозрительно рваные…

Ллеу сделал вокруг жертвенника еще один круг. «Это не осквернение останков, а всего лишь их изучение. Я обязательно похороню их, просто немного позже», – продолжала убеждать себя я, отрешенно наблюдая за огнем в костровой чаше.

Она совсем не дымила, а пламя в ней было низким и слабым. Стелилось близко к углям, полизывая их набегами, из-за чего казалось, что в чаше плещется оранжевая вода, а не огонь. Когда Ллеу закончил с предварительным осмотром тела, он подбросил в него несколько использованных осиновых игл, как объедки верному псу. Огонь тут же всполохнулся, заставив меня попятиться. Кажется, не сама древесина его накормила, а следы крови, что на ней остались.

Удивительно, но кровь все еще текла из трупа, хоть и прошло почти полдня с его кончины. Всему виной были иглы, которые Ллеу вводил воину под кожу: смазанные чем-то желтым, они ослабляли трупное окоченение и заставляли кровь вновь циркулировать вопреки всем законам природы. Красные дорожки, бегущие по белому мрамору Безмолвного павильона, навевали дурные воспоминания из детства и юности. Куда ни посмотри, всюду здесь были или эти дорожки, или черепки в полах и стенах, служащие частью фундамента. Более-менее приятными взгляду оставались лишь пять алтарей, ныне почему-то пустующие, да костровая чаша, вокруг которой я и раскачивалась на носках, ожидая вестей.

– Драгоценная госпожа, вы точно не видели следов диких зверей на поле битвы? – уточнил Ллеу, ткнув длинной железной спицей в безобразную культю воина. Кожа на той выглядела, как шов, разошедшийся на подкладке платья: и впрямь рваная, висящая клочками, словно руку воину отгрызли, а не отрубили. Ллеу принялся увлеченно ковыряться в ней, перебирая мышцы и сухожилия, на что я покачала головой, проглатывая тошноту. – Хм, странно… Я бы сказал, что это определенно сделал зверь. Или же нечто с челюстью, как у зверя. Даже кости локтя раздроблены, словно воин угодил в медвежий капкан. Переломы и раны на ногах выглядят похожим образом. Нечто подобное я видел у охотников после встречи с горными львами, но они водятся только в Ши…

– Это могут быть увечья от сейда?

– Определенно нет.

Я испустила разочарованный вздох. Уж если сам Ллеу, у которого честолюбие с умом сочетались в равных пропорциях, до сих пор не дал четкого объяснения произошедшему, значит, этого объяснения не даст никто. Мы снова имели дело не с людьми, не с драконами и даже не с богами – но с чем-то, обитавшим за гранью. Что, возможно, породила я, как и предупреждал Совиный Принц.

Ллеу вытер тыльной стороной ладони лоб, блестящий от жара факелов, и меня снова затошнило: до чего же сильно он похож на Матти, даже когда разделывает труп! Его вороные волосы заметно отросли с левой стороны, но правая оставалась выбрита и увенчана элементами сигилов, как прежде. Серые глаза с изумрудными вкраплениями, прищуренные в полумраке павильона, все еще походили на лисьи, хитрые и проницательные, но сам Ллеу стал выглядеть куда безобиднее. Возможно, из-за отсутствия улыбки, что еще полгода назад не сходила с его женственного лица. Теперь же я и вспомнить не могла, когда видела ее в последний раз.

Казалось, Ллеу переживал гибель Оникса ничуть не легче моего, а, может, даже тяжелее. Ведь если я потеряла отца, то он – надежду и веру не только в богов, но и в самого себя. Кто знает, не поэтому ли алтари и были убраны… Зато Ллеу несколько возмужал, прибавив в ширине плеч и крепости рук, даже порос островками щетины на впалых щеках. Возможно, так сказались на нем те дни, что он провел в темнице в ожидании суда. Конечно, Ллеу сроду бы не поверил, что я действительно способна его казнить, но все-таки удивился, когда я сохранила ему не только жизнь, но и титул. «Один верный сейдман стоит сотни верных хускарлов», – прошептал мне на ухо Гвидион тогда, и это поставило точку в моем решении.

Ллеу продлевал жизнь моему отцу долгие годы, а также приходился Гектору и Матти ближайшей родней. Я попросту не могла обойтись с ним сурово. Потому и ограничилась не изгнанием и даже не отстранением от службы, а тремя хускарлами, что отныне бдели за Ллеу денно и нощно, не оставляя его одного даже во время таких процедур, как эта. Сейчас их золотые наручи поблескивали из темноты, скрадывающей силуэты под сводами колонн.

– Я смогу узнать, что случилось в Свадебной роще, – произнес Ллеу вдруг, воодушевленно схватившись за уцелевшую руку покойника, как за руку старого друга. – Дайте мне три дня, госпожа, и, обещаю, я отвечу на ваши вопросы. По крайней мере, на некоторые из них.

Я задумалась, подставляя к костровой чаше озябшие ладони. Даже в месяц благозвучия в катакомбах оставалось холодно, будто побежденная зима уходила под землю и пряталась здесь, чтобы набраться сил. Именно поэтому, прежде чем спуститься в Безмолвный павильон, я не только заняла Соляриса поиском пропавшего куда-то Кочевника, но и накинула поверх атласного платья вязаную шаль. Однако мурашки все равно сбегали вниз по спине. Но они были вовсе не от холода, а от страшного осознания: все это время Ллеу стыдился не тех зверств, на которые пошел ради спасения моего отца – он стыдился того, что этого оказалось недостаточно. И хотел наверстать упущенное.

Помня напутствие Гвидиона, а также помня о том, что я уже упустила из-за недоверия к Ллеу, я сказала:

– Да будет так, – И, обернувшись, увидела, что Ллеу в кои-то веке снова улыбается. – Три дня. Затем погреби воина как положено. Не смей просто бросать его в туннель, как тех бедняг, которых сожгла драконья кровь!

– Слушаюсь, госпожа.

– И обязательно вернись к поискам Сенджу.

Я указала взглядом на перламутровую чешуйку размером с ноготок, переливающуюся разными цветами под стеклянным куполом на одном из столов. Та самая чешуйка, которую Сенджу собственноручно сорвал со своей спины и вручил Солярису, дабы мы смогли узнать больше о Молочном Море от жителей Сердца. Его приманка и его ключ, который теперь был единственной нитью, что могла привести к сбежавшему Старшему.

– А хирды мятежников? – поинтересовался Ллеу осторожно. – Мне заняться ими?

«Заняться ими» из уст сейдмана означало осквернить, проклясть или как минимум навести недуг, покрыв тело врага такими струпьями, чтобы ему только об исцелении думалось, а не о войнах. В конце концов, туат Дейрдре славился не только драконьими сокровищами, которые по сей день позволяли ему процветать даже без помощи соседей, но и самыми искусными в Круге вёльвами. Во многом именно благодаря им никто поныне и не осмеливался нападать на Дейрдре напрямую, а уж тем более пытаться захватить его. Дабы пустить против врага сейд, требовалось не так уж много: прялка, зычная песнь и личная вражеская вещь, будь то клок волос, зуб или хотя бы почерк. Именно поэтому ярлы никогда не писали письма от руки, а диктовали послание писарям.

Однако сражаться тем, от чего нельзя было закрыться щитом, считалось унизительным, потому всегда использовалось в последний черед – либо от отчаяния, либо от беспринципности.

– Пока нет, – ответила я нехотя, снова вспоминая наставления советников. – Мидир желает разобраться с мятежниками собственноручно. Крепость Брикта уже возвращена, королевские хирды движутся к главному городу Фергуса – Нессе. Уже через две недели они будут стоять у ярла на пороге. Посмотрим, что он тогда мне скажет о своих золотоносных шахтах: я велела Мидиру обрушить их все по пути. Сам ведь жаловался в письме на обвалы…

– А что насчет Немайна?

– Не стоит лезть в ульи на востоке, пока не разобрался с осами на западе, – процитировала я слова Мидира, сцепив пальцы замком на животе. – Ярл Дайре и ярлскона Ясу отбыли домой и, как ближайшие соседи Немайна, обещали позаботиться о том, чтоб сдержать их и перекрыть им путь до Дейрдре и союзников. Так что сейчас мы с тобой можем заняться более… насущными заботами.

И хотя мне казалось кощунством говорить подобное, преуменьшая значимость восстаний после всего, чем пожертвовал ради объединения Круга мой отец – я знала, что такова правда. Если мир может расколоться пополам, какая разница, на каком именно его осколке ты окажешься? Стоило мне подумать о войне, и я почувствовала дрожь на кончиках пальцев. Но при воспоминании о кровавом поле эта дрожь охватывало все тело целиком.

То, что уничтожило Свадебную рощу, святыню Кроличьей Невесты, было гораздо –гораздо – страшнее фергусовцев и их мечей. Что будет, если это нечто решит посетить безвинные деревни и города? Что, если оно однажды придет в Столицу?

«Я не заслуживаю твоего доверия, знаю. Но не в моих интересах предавать тебя во второй раз. Мы с пустынной львицей займемся войной людской, а ты пока разберись с войною божественной, или кто тебя там на Кристальном пике ждет», – ручался Дайре перед отъездом, когда я вышла проводить их с Ясу, уже седлающих лошадей. Они оказались единственными ярлами, которые отважились помочь мне не только на словах, но и на деле, потому я и отпустила их, чтобы они продолжили свои деяния на местах, хоть мне и было спокойнее держать их обоих под присмотром.

Надеясь, что хотя бы с ними все сложится благополучно, я положила на край жертвенника цветок – жухлую веточку вербены, которая зацепилась за мою одежду перед отлетом и которую я обнаружила случайно лишь этим утром, когда заглянула в шкаф. Почти все лепестки на ней осыпались, стебель посерел, но сам цветок был твердым, будто окаменел или замерз. Быть может, он как-то прольет свет на произошедшее, если этого не сделают останки фергусовского воина.

Ллеу кивнул, заложил руки за спину, отчего полы его накидки из пурпурной замши смялись и пошли складками. Браслет с пятью колокольчиками на запястье всколыхнулся, но не зазвенел.

– Госпожа! – окликнул меня Ллеу, когда я уже направилась в сторону выхода. Тянущийся оттуда свежий воздух манил на поверхность, а дорожка из факелов мерцала, освещая низкие своды туннелей, в которых у меня более не было причин задерживаться. – Пока вы не ушли… Могу я просить вас еще об одном одолжении?

В былые времена Ллеу считал просьбы ничем не лучше раболепства, потому если и нуждался в чем-либо, то всегда добывал это собственным трудом. Или трудом Маттиолы, красотой которой злоупотреблял в корыстных целях так же часто, как и сейдом. Потому, услышав слово «попросить» из его уст, я мигом обратилась в слух.

– Боги мне свидетели, я всегда хорошо заботился о своей семье, – начал Ллеу издалека, и мое любопытство угасло: за оправданиями такого рода могло последовать лишь одно прошение. – Нашей матери не стало слишком рано, но отца не стало и того раньше, поэтому познавал я, каким должен быть глава семейства, на примере отца вашего, короля Оникса. Я расстался с игрушками и взялся за изучение сейда сразу же, как мне исполнилось девять, а в шестнадцать уже присягнул истинному господину на верность. Я не покладая рук работал над сывороткой, которая излечила бы немощь моего младшего брата и уберегла его от сопора[14]. Я покупал сестре все, что она хотела; все, что в детстве мы видели лишь на прилавках приезжих купцов – дабы высокородные господа не смотрели на нее, как на чернь, хотя мы оба всего на два сословия ниже. Я никогда не обижал, не обделял и не предавал свою семью. Боги мне свидетели, – повторил Ллеу с придыханием, звуча настолько убедительно, что я почти поверила ему. Особенно когда он дошел до сути и позволил своему голосу надорваться: – Я очень скучаю по Матти и Гектору. Не могли бы вы, драгоценная госпожа, как-нибудь… поспособствовать нашему воссоединению?

– Так разве Гектор не навещал тебя вчера? – спросила я озадаченно, ведь совсем недавно Гектор, снаряжая гнедых лошадей и помогая мне проводить Ясу с Дайре в путь, хвастался передо мной новым стеклянным флаконом с сывороткой.

Приготовленную по усовершенствованному рецепту из Сердца, эту сыворотку можно было принимать внутрь, а не вводить иглой подкожно, вдобавок и действия ее хватало на целый месяц, а не на день. Быть может, в этом и заключалась проблема? Ведь теперь поводов встречаться у Ллеу с Гектором резко поубавилось… И последний не сказать, чтобы искал их: разочарование в старшем брате, которое заставило Гектора выбежать из тронного зала во время судебного слушания, все еще трещало в воздухе, когда они ненароком пересекались где-нибудь в коридорах.

– Гектор – добрый малый, – сказал Ллеу, отвернувшись от меня к плоскому алтарному столу, и по крайней мере в этом я была с ним солидарна. – Хоть я и считаю, что добрым в нашем мире быть нельзя, коль хочешь выжить, я рад, что Гектор именно такой. Он всегда был снисходителен ко мне, возможно, даже больше, чем я того заслуживаю. Братские узы всегда такие – крепкие, не рвутся, ибо узлы на них завязывают поступки, а не слова. А вот узы брата с сестрой… Они другие. Тонкие и слабые, как сами женщины, – то есть, г-хм, большинство женщин, – потому и нуждаются в куда более мягком обращении. Я не понимал этого до сей поры, а теперь Маттиола… Она…

– Не желает тебя видеть, – закончила я за Ллеу, и на мгновение его лицо исказила не то злоба, не то досада. Так выглядят дети перед тем, как зайтись плачем, когда считают наказание несправедливым. Но справедливости во всем, что сейчас происходило с Ллеу, уж точно было больше, чем в его решении запереть Маттиолу в комнате с решетками на окнах, откуда я вызволила ее сразу после того, как вернулась к жизни и села на отцовский трон. – Прости, Ллеу, здесь я ничем не могу помочь тебе. Но повинную голову меч не сечет. Ты уже каялся перед Матти и сделал все от тебя зависящее. Теперь решать судьбу ваших уз – рвать их или скреплять – предстоит ей.

Я развернулась на носках башмаков, давая понять, что разговор окончен, и быстро покинула Безмолвный павильон. Вершить судьбу континента было для меня достаточной ношей – не хватало еще вершить судьбу своих друзей! Самой Маттиоле тоже было попросту не до этого.

После того как она стала моим полноправным сенешалем, свободного времени у Матти хватало разве что поспать, помыться и иногда погадать со мной на углях вечерком, дабы отвлечься от суеты и узнать потехи ради, что грядет к нам вместе со следующим днем. Она много суетилась, как всегда, без умолку болтала и колко подшучивала, когда заставала меня с Солярисом наедине, даже если в этом не таилось никакого подтекста и мы просто разговаривали, сидя по разные стороны лавки. Словом, Матти была вполне довольна своей новой жизнью, и в ней уж точно не было места для Ллеу, пока онтакой. Пока он не признает, что любовь его ядовита и что именно этот яд угрожал его семье в первую очередь, а не сахарная болезнь или высокомерие господ.

К тому же, не разверзнись между Ллеу и Матти эта пропасть, маловероятно, что она осмелилась бы так открыто лелеять в руке сапфировый медальон и мысли о Вельгаре, как делала это прямо сейчас, думая, что ее никто не видит.

Перед окнами северного крыла Рубиновый лес лежал как на ладони. Маковое поле, протянувшееся вдоль всей его кромки, казалось с такой высоты у́же, чем передник хангерока. Потому и создавалось ощущение, будто лес растет к замку вплотную – протяни руку, и ухватишься за остроконечные листья, шепчущие на ветру о тех жертвах, что его породили, и о белоглазой вёльве, живущей в его глубине. Оттого большая часть спален, расположенных в северном крыле, пустовала: местная прислуга была настолько суеверной, что отворачивала взгляд, даже когда просто проходила мимо окон – и их даже не очищали от пыли. Чистыми стекла оставались только в альковах, где стояли нефритовые скамьи и где я пряталась в детстве, сбегая от весталки. Там же сидела Матти, мечтательно улыбаясь самой себе.

– Она уже почти час не двигается, – раздался шепот над моим ухом, когда я притаилась за углом коридора, подглядывая.

Как-то раз Солярис пошутил, что Гектора не родили, а выковали в горне, ведь как иначе объяснить то, что запах огня и железа так сильно въелся в его кожу? Доля правды в том была: благодаря запаху я и сама учуяла Гектора, еще когда он поднимался по лестнице. За эти полгода его лицо усеяла целая мириада новых веснушек, а мышцы приобрели рельеф и сделались бугристыми, как у мужчины, хотя Гектор только в месяце нектара справил шестнадцатилетние. Несмотря на свежий вид и чистую одежду, он выглядел усталым. Вероятно, только закончил работу в кузнице. Теперь она не ограничивалась ковкой одного лишь оружия: Гектор также мастерил разные приспособления по драконьим чертежам. Именно благодаря ему в некоторых башнях появились круглые бляшки с железными стрелами, указывающие время вместо песчаных или солнечных часов, а добрую часть факелов сменили болотно-зеленые огни в стеклянных коробах.

– Как думаешь, Матти заболела? – забормотал Гектор, тоже вытянув голову из-за угла. – Может, стоит позвать лекаря?

– Ох, Гектор. – Я улыбнулась, умиленная, и тихонько похлопала его по плечу. – Боюсь, любовь – болезнь неизлечимая.

– Какая еще любовь?! – скривился он, резко повысив голос, и я шикнула, боясь, что Матти услышит. Мне не хотелось быть той, кто откроет Гектору глаза на очевидное, поэтому я уклончиво ответила:

– Такая же, какая все время следует за тобой по пятам.

– А?

Гектор обернулся. Его глаза – зеленее, чем Изумрудное море, – испуганно округлились, будто он увидел за собой на лестнице тень дикого медведя, а не девочки с косами и веретеном на пояске. Впрочем, то рвение, с которым Тесея преследовала Гектора, и впрямь наводило жуть, как и ее завидные способности охотника, перенятые от старшего брата. Кралась Тесея бесшумно, легко сливалась с окружением и пряталась так хорошо, что почти никогда не попадалась. Все, что могло ее выдать – смущенное хихиканье, с которым она сразу сбегала, стоило Гектору не вовремя повернуться. Прямо как сейчас.

– Знаешь, Тесея отлично шьет, – прошептала я, пытаясь справиться со смехом. – И хозяйка хорошая, Кочевник говорил. Из нее получится славная жена!

Щеки Гектора налились пунцовым.

– Что ты такое говоришь! Ей всего десять.

– Двенадцать, – поправила я. – Ты всего на четыре года ее старше.

– Вот именно! Целых четыре года! Она еще совсем дитя.

– Зато теперь ты понимаешь, каково мне, – усмехнулась я, и Гектор растерянно заморгал.

– Что? В каком смысле?

Я прикусила себе язык и уж больно хотела извиниться за неуместную шутку – в конце концов, кому как не мне знать, что мы не выбираем, кого любить. Но голос Матти из-за угла спас меня от позора, а Гектора – от уязвленного самолюбия:

– Долго вы там копошиться будете, как блохи? Волки в зимний Эсбат и то тише воют!

Мы оба втянули головы в плечи и покаянно вышли из-за угла.

Оставшись сидеть в алькове, Матти повернулась к нам и многозначительно нахмурилась. Если она услышала, как мы обсуждаем Тесею, то наверняка слышала и то, как мы обсуждали ее саму. Тем не менее вертеть в пальцах сапфировый медальон Маттиола не перестала, да и не сердилась вроде бы. Звенья золотой цепи позвякивали, а сам камень, чья форма напоминала желудь, расписывал альков васильковыми бликами. Только настоящие драконьи драгоценности могли так сиять: даже алмазной песчинке, привезенной из Сердца, было достаточно одного зажженного серного черенка, чтобы озарить светом целый зал.

– Мы не хотели нарушать твой покой, Матти, – сказала я извиняющимся тоном, ступив к ней в альков.

– Какой уж с вами покой, – вздохнула она, подперев ладошкой подбородок с очаровательной ямочкой под нижней губой. – Разве что посмертный.

Маттиола снова повертела в руке медальон, под цвет которого будто специально подбирала платье, и я заметила, что на коленях у нее, оказывается, лежит наполовину исписанный рунами пергамент, а рядом – стопка писем и воронье перо с уже высохшими чернилами.

Так вот почему она прячется здесь! Неужто ведет с кем-то переписку?

– Ну, чего стоите? Присаживайтесь, коль пришли.

Матти пододвинулась, освобождая мне и Гектору место на скамье. Та была длинной и изогнутой, охватывала три-четыре окна в ряд, но половину ее занимала раскинувшаяся юбка Маттиолы и те самые письма, мятые и неаккуратно сложенные. Я не удержалась и развернула одно из них, пока Гектор пытался пристроиться на самом краешке, ничего не задев и не сломав (он рос так быстро, что сам не успевал к этому привыкнуть).

– Ох, боги! Чье это? – ахнула я, пробежав взглядом по строчкам: корявым, размазанным, где руны путались между собой, образуя какие-то бессвязные предложения неправильной длины и формы. – Если бы Солярис писал с таким количеством ошибок, я бы от него отреклась!

Маттиола встрепенулась и выхватила у меня письмо, не дав Гектору, вытянувшему шею, тоже подглядеть.

– Он всего полгода учится! – фыркнула она. Черные локоны, вьющиеся по бокам от фарфорового лица, всколыхнулись, как от ветра, хотя поблизости не было открытых окон. – Это сейчас общий язык кажется нам простым, а вспомни себя в детстве…

– Подожди… О ком ты говоришь? – нахмурился Гектор, и я закусила нижнюю губу, уже зная ответ.

«Читать и писать? Драконам не нужно ни то, ни другое!» – заявил Вельгар однажды, пытаясь унизить Соляриса и человеческий быт, который тот вел. Все, что было привнесено в драконий мир людьми, он априори считал бесполезным и отвратительным. Но, видимо, лишь до тех пор, пока оно не понадобилось ему самому.

– Я догадывалась, что ты поддерживаешь связь с Вельгаром, раз тот продолжает посылать тебе дары, но письма… – выдохнула я потрясенно и оглядела кипу на скамье еще раз.

Писем насчитывалось здесь порядка пятнадцати. Некоторые свертки пожелтели и пошли пятнами, навевая мысли о брызгах соленой воды, которую Кипящее море подбрасывало весьма высоко. Где-то же на бумаге пошли заломы – такие проступают, если складывать письмо, разворачивать и снова складывать по несколько раз на дню.

– Полгода, – повторила я. – Вы общаетесь с Вельгаром целых полгода?!

– Я бы не назвала это прямо-таки общением, – проблеяла Маттиола, быстро перевязывая письма кожаным шнурком и пряча их в потайной карман, вшитый в боковой шов ее юбки. – Я смогла разобрать, что он пишет, только с третьего письма. Но да, иногда мы… разговариваем. О всяком. Ничего такого, чему стоило бы так удивляться. И выпучивать глаза! – Последнее Матти добавила, взглянув на Гектора: хоть он и молчал, но выражение его лица было весьма красноречиво.

– Маттиола, ради тебя драконьи мужчины грамоту осваивают! И это ты называешь «ничего такого»? – Я всплеснула руками в негодовании. – Это же как сильно ты тогда стукнула Вельгара башмаком? Зато теперь понятно, что с тобой происходит.

– А что со мной происходит? – нахмурилась Матти.

– Сидишь тут вся в мечтах, взора с окна не сводишь. Сердце, от любви томящееся, за лигу видно. Но не горюй! Сильтан шустрый, уже завтра планировал возвращаться в Сердце, так что заодно и твой ответ Вельгару доставит. А попозже, может, тот и сам прилетит, кто знает…

Маттиола развернулась ко мне всем корпусом и вдруг расхохоталась, а затем постучала ногтем по оконному стеклу. То запотело от ее дыхания, настолько близко она прислонялась к нему. От этого Рубиновый лес сделался матовым. Но указывала Матти, однако, вовсе не на него.

– Я не мечтать сюда присела, а посмотреть за исходом поединка, – сказала Маттиола. – Ты что, не в курсе? Солярис с Кочевником дерутся уже второй час кряду. Вся прислуга глазеет на них с балконов.

Солярис с Кочевником? Дерутся?!

Я вскочила с места и кинулась к окну, да так яростно, что стукнулась диадемой о стекло и едва его не разбила. Хоть она и представляла собой всего лишь тонкий золотой обруч, покрытый тесьмой рунических ставов, но весила столько, чтобы ею можно было забить и гвоздь. Придержав ее рукой, я сощурилась, привыкая к яркому солнцу, чтобы разглядеть на маковом поле знакомые силуэты.

И действительно: средь высоких порослей мельтешили Солярис и Кочевник. Еще перед тем, как спуститься в катакомбы к Ллеу, я заповедовала первому разыскать второго, но лишь потому, что была уверена: время, когда они хотели убить друг друга, давно миновало.

Как же можно было так оплошать?!

Драконьи когти остервенело полосовали полотно топора, увенчанного талиесинским орнаментом. Тут и там мелькали вспышки перламутра – в отличие от сражения в неметоне сейчас Солярис больше нападал, нежели защищался. Они с Кочевником двигались по кругу, и никто не собирался отступать, словно на кону стояла их жизнь, а не обычная мужская гордость. Над маками вилась белоснежная ткань – несколько раз топор Кочевника прошелся в опасной близости от груди Сола и распорол на нем рубаху.

Лишь потому, что бились они на ковре из алых цветов, я не сразу смогла разглядеть на земле свежую кровь.

– Рубин, постой! – воскликнула Матти, но я не расслышала ни нее, ни Гектора, тоже крикнувшего что-то вдогонку. Не колеблясь ни секунды, я подхватила подол платья и бросилась по лестнице вниз.

Что в детстве, что сейчас замок Дейрдре казался мне бездонным, как чрево Дикого: не зная верной дороги, здесь легко можно было заблудиться и плутать до самого утра. Различать одинаковые коридоры помогали петроглифы – я отлично помнила, что там, где стены рассказывают о нисхождении Дейрдре из мира сидов в мир человеческий, начинается южное крыло, а там, где Дейрдре несет на руках мертворожденного сына Талиесина, возвращенного с острова Тир-на-Ног, оно заканчивается. Так я по наитию миновала несколько секций замка, следуя за рассеянным светом подвесных зеркал, и достигла ближайшего выхода во внутренний двор.

– Солярис! Кочевник!

Послышался треск – подол платья все-таки порвался, когда я преодолела ров, едва хускарлы успели поднять для меня герсу. Они оба дрались куда дальше от замка, чем казалось из окна: к тому моменту, как я добежала до края макового поля, мое дыхание успело сбиться, а лицо и спина вспотеть. Юбка путалась под ногами, и я, отринув приличия, подобрала ее почти до бедер, чтобы бежать еще быстрее.

– Кочевник!

Вихрь жемчужного хвоста, ониксовых когтей и топора.Чирк!

От этого звука перед глазами вспыхнули страшные воспоминания – кроваво-красные, как туман, который мы прогнали. Моя первая встреча со смертью и первый с ней поцелуй, оставивший после себя фиолетовый синяк на виске и порванную одежду. Ошметки плоти, усеявшие плиты священного дома богов. Расколотые алтари и запах амброзии, окислившийся от смрада бойни. Оторванные головы, руки и ноги… Бездыханный Кочевник с перерезанным горлом, лежащий меж них.

Едва я успела приблизиться к вихрю, как все повторилось. Когти Соляриса снова полоснули Кочевника по горлу. Брызнула темно-бордовая кровь на алые маки, и Кочевник выронил топор, пошатнувшись.

– Кочевник! – взвизгнула я и застыла в ужасе.

– Тьфу ты! – выплюнул он, держась за кровоточащую шею. – Опять помер.

Когда Кочевник опустил ладонь, под той оказалась длинная узкая полоса – крошечная ссадина, которая не несла ему гибели, но зато несла Солярису победу.

– А ты рассчитывал на иной исход, дикарь? Вот он – твой заслуженный реванш! Всего лишь очередное поражение, – усмехнулся Сол высокомерно, хотя сам глотал ртом воздух, сотрясаясь в мелкой дрожи. Кочевник явно заставил его хорошо потрудиться. – Рубин?.. Что ты здесь делаешь?

Судя по головокружению и боли в груди, я тоже собиралась снова помереть. Согнувшись, я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и успокоилась, прежде чем подойти к ним. Не признаваться же, что я решила, будто они сражаются не понарошку, а всерьез.

– В этом году месяц благозвучия, похоже, намерен превзойти Рок Солнца. Вы что, хотите получить солнечный удар?! Какой это реванш по счету? – возмутилась я, сложив руки на груди. – Кочевник?

Тот вытер кулаком шею и прошел мимо, едва не задев меня плечом, из которого торчал кабаний бивень. Теперь, когда для накидки из бобрового меха было действительно слишком жарко, Кочевник таскал на себе целый ворох ожерелий из животных рогов и костей, будто в одной лишь рубашке чувствовал себя неуютно – обязательно нужно было что-то еще! Что-то массивное, внушительное и пугающее, что прибавляло бы ему суровости и компенсировало низкий, почти как у ребенка, рост.

От испарины красный узор на его лице поплыл, и крест, перечеркивающий лоб, переносицу и губы, превратился в круг. Красные точки на щеках и вовсе стерлись. Из-за этого юность, которую Кочевник отчаянно пытался замаскировать такими усилиями, вынырнула на поверхность. Она выделялась на общем фоне так же ярко, как и его глаза, голубые и полупрозрачные.

– Эй, Кочевник! – снова позвала я, когда тот так и не обратил на меня внимания. – Ну хватит. Неужто ты до сих пор сердишься?

– Я с предателями не разговариваю! – огрызнулся он, подобрав с земли топор, и принялся обтирать лезвие от земли и крови рукавом.

– Но с Солом же говорил…

– Не говорил. С ним я только дрался, – Кочевник указал на него, вставшего рядом, обтесанным древком. – Вам обоим нет прощения!

– Опять ты за свое! Ты ведь клялся медовухой, что наконец-то перестанешь ворчать и скалить зубы, если я соглашусь сразиться с тобой, – напомнил Солярис, приглаживая когтями растрепанные волосы, стоящие торчком.

Кочевник фыркнул, поворачиваясь к нам спиной. Ах, так вот зачем Солярис согласился на его пресловутый реванш, коим он бредил, пока мы боролись с Красным туманом, но о котором позабыл с появлением Тесеи. Следовало догадаться, что новая обида на нас пробудит в нем былую жажду. А печаль оказалась непомерно велика, ведь мы отправились в Свадебную рощу без него.

Все последние дни он избегал нас, пропадая то в кленовых лесах за охотой, то за играми с Тесеей, во время пряток с которой однажды спрятался так хорошо, что мы втроем искали его целые сутки. Я надеялась, что раз мне не удалось вымолить у Кочевника прощения, – свиной рулькой с бочкой пива и новым блестящим топором, так и оставшимся нетронутым, – то это удастся Солярису. Мол, не пряником, так кнутом – не королевой, так драконом! Но и этого, очевидно, оказалось мало.

– Вы предпочли мне Дайре, маменькиного сынка с тремя волосинами белобрысыми! Да у него на морде щетина жиже, чем у меня пух на яй… – Солярис громко кашлянул в сжатый кулак, и Кочевник осекся. – Таким даже брагу принести доверить нельзя, а вы доверили ему тыл ваш прикрывать! Я уже не говорю про ту полуголую бабу, которая на дикарку даже больше меня похожа.

Я глубоко вздохнула, понимая, что в одном Кочевник точно прав: только ему и Солярису я готова по-настоящему доверять на поле боя. Однако он никогда не разговаривал с самим собой, а потому не знал, до чего же упертым и непробиваемым бывает! Скажи я ему о переживаниях Тесеи, он бы только ввязался в очередной спор – коль не со мной, так с ней. Или просто смолчал бы о своем уходе и покинул ее без предупреждения.

– Эх, вот так и сгубила молодого берсерка жизнь в королевском доме, – протянул неожиданно Солярис голосом, преисполненным разочарования.

– Чего? – взбух Кочевник тут же. – Как это понимать?

– Нюни ты распустил, вот что. Размяк, красна девица!

– Солярис, перестань… – проблеяла я, дернув его за порванный рукав, но тот уже разошелся:

– Прыгаем тут вокруг тебя, как скоморохи вокруг ярловой дочки, уж как вину свою искупить не знаем. И яства свежие, и сражения славные, и слова добрые, слаще меда. А тебе все не то! Ты кем себя возомнил?! Принцем Булыжник? Довольно с нас! Идем отсюда, Рубин. Пусть и дальше обиду свою лелеет, Дикий с ним!

Солярис схватил меня под локоть, не дав вставить и слова, и решительно потащил к стенам замка. Я с детства выучила, как выглядит его ярость: раздутые ноздри, лентовидные зрачки, губы до того плотно поджатые, что полностью съедают друг друга… И это была не она. Сол вовсе не злился и, более того, едва сдерживался, чтобы не дать уголкам рта поползти вверх – еще бы чуть-чуть, и улыбнулся.

– Раз, два… – услышала я его шепот. Он считал наши шаги.

– Эй! – окликнул нас Кочевник, как только Солярис дошел до пяти. Уже в следующую секунду я услышала, как хрустит и содрогается маковое поле под громоздкой медвежьей поступью, устремившейся нам вслед. – А ну стоять! Мы еще не закончили! Ты уже позабыл, скольким мне обязан?! «Спасибо, что присматривал за Рубин, пока я сидел на цепи у злого сейдмана», – передразнил Кочевник Сола, и у него настолько хорошо удалось изобразить его утробный, лишенный эмоций голос, что я не выдержала, остановилась и засмеялась. – «Без тебя мы оба давно бы сгинули с этого света. Ты поистине воин Медвежьего Стража. Отвага твоя и благородство не человеческие и не божественные, а драконьи!»

Судя по тому, как забегали у Соляриса глаза, Кочевник цитировал его дословно. В это верилось с трудом, но все-таки: сначала потеряв меня, а потом вернув, Сол какое-то время и впрямь был преисполнен благодарности ко всему миру и тем, кто его населял. Только длилось это, по правде говоря, недолго. Может, недели две или три…

– Да, не спорю, ты был нам полезен. – Солярис растягивал слова, как древесную смолу, будто хотел убедиться, что до Кочевника дойдет смысл сказанного, и он точно заглотит наживку. – Вот только вряд ли от тебя будет столько же пользы теперь. Посмотри на свои бока! Всю форму растерял. Потому мы и не стали брать тебя с собой в Свадебную рощу.

– Ах ты!.. – Кочевник аж затрясся от гнева. Я побледнела и снова дернула Соляриса за руку, но он остался недвижим – кажется, был решительно настроен дождаться, когда Кочевник снова начнет размахивать топором. – Как ты смеешь сомневаться в моем превосходстве и называть меня жирным?! Это мышцы! Я на прошлой неделе тушу лося на своем горбу в одиночку приволок. Я могуч, свиреп и несокрушим, как и всегда!

Я решила промолчать, чтобы не покривить душой. Если раньше Кочевника можно было смело назвать поджарым, то сейчас он был скорее… плотным. Бугристые мышцы по-прежнему перекатывались и играли под одеждой, но вот на боках рубаха и впрямь имела на одну складочку больше, чем задумывалось фасоном.

– Умеешь играть в кубб? – спросил Солярис ни с того ни с сего, и Кочевник оторопел.

– Разумеется! Я мастер в кубах… кубинах! – воскликнул тот, выпятив грудь колесом, и не нужно быть всевидящим филидом, чтобы догадаться: на самом деле он понятия не имеет, что это такое.

Солярис тяжко вздохнул.

– Это традиционная дейрдреанская игра на поле, где нужно сбивать фигуры противника колышками. Похоже на метание бревна, только там важнее меткость, а не сила броска. Я никогда не бывал на Эсбатах, но слыхал, что ни одно городское празднество без кубба не обходится.

– Сбивать противников?! – Кажется, это все, что услышал Кочевник. – В этом мне нет равных!

– Значит, сыграем? Только ты и я. Одно условие: если я побеждаю, ты больше никогда не вспоминаешь о Свадебной роще и перестаешь называть нас предателями. А если побеждаешь ты…

– Договорились! Клянусь мясом, элем и силой Медвежьего Стража! На этот раз честно-честно!

Даже не дослушав, Кочевник плюнул на свою раскрытую ладонь и пожал Солярису руку. Затем он заткнул топор себе за пояс и бросился стремглав к замку, оставив Сола кривиться и брезгливо обтирать слюнявую ладонь о маковые лепестки.

– Летний Эсбат? – переспросила я, хлопая глазами. Все случилось так быстро, что мне оставалось лишь смириться. Впрочем, лезть в мужские разборки было себе дороже. По крайней мере, пока они не доходили до столь странного примирения.

– Да, все верно. Летний Эсбат. – Солярис задрал голову, оставшись сидеть на корточках, и я невольно подивилась непривычному выражению его лица: он улыбался! – Что такое? Боишься, что я Кочевнику в кубб проиграю? Уверен, он забудет о нем уже через полчаса. Главное, вывести его куда-нибудь и увлечь, чтобы он наконец-то перестал дуться на нас, как мышь на крупу. Скажи, у тебя же есть подходящее платье для похода в город?

– Ты хочешь, чтобы мы пошли на летний Эсбат вместе? – уточнила я и даже попятилась от Сола.

После того как мы вернулись из Свадебной рощи, Солярис еще несколько дней был сам не свой. Хоть и не выказывал страха, но определенно его испытывал. Не лег рядом, когда я снова осталась ночевать у него, чтобы не видеть кошмары об искуроченных стеблях вербены и трупах. Просто сидел всю ночь на подоконнике, а с рассветом отправился в зал Руки Совета, чтобы обсудить с Гвидионом письма, приносимые воронами из военных лагерей. Даже сегодняшним утром он в первую очередь нагрянул именно к нему, не ко мне. А теперь Сол вдруг предлагает… повеселиться?

– Что на тебя нашло? – спросила я в лоб, и Солярис вопросительно накренил голову, поднявшись на ноги. От этого один рукав его рубахи, распоротой Кочевником, соскользнул с плеча, приоткрывая широкую ребристую полосу от ошейника и острые ключицы. Их покрывали мелкие перламутровые чешуйки, спускающиеся к груди. – Ты и веселье – вещи несовместимые! Да ты даже на танец меня ни разу сам не пригласил. А сейчас зовешь пойти на ярмарку? Когда в Круге происходит… такое! Ты испытываешь меня? Или хочешь обмануть?

Я привстала на носочки и шутливо ущипнула Соляриса за щеку. Лишь потому, что он любил мои прикосновения, а обменивались мы ими слишком редко из-за обоюдной занятости, Сол не сразу стряхнул с себя мою руку, а сначала шумно вздохнул и прикрыл глаза.

– Не дури, – сказал он. – Твое присутствие на летнем Эсбате – хороший политический ход.

– С каких пор ты разбираешься в политике?

– Так сказал не я, а Гвидион. Король Оникс ведь до болезни тоже всегда спускался к жителям Столицы накануне Эсбатов, – произнес Солярис, и в окнах северного крыла замка за его спиной снова замелькали любопытствующие слуги. Мы с Солярисом не занимались ничем предосудительным, но я все равно смутилась и мягко отстранилась от него на несколько шагов. – Весенний Эсбат ты и так пропустила. Это могут счесть дурным предзнаменованием. Сначала Красный туман, потом смерть короля, теперь восстания… В тяжелое время людям как никогда нужны забавы и зрелища, и твое появление вселит в них надежду. Они решат, коль королева веселится, значит, слухи о беде – всего лишь слухи. Вот что нужно сейчас твоему народу. И нам, кстати говоря, тоже.

Последнее Солярис признал неохотно. Возможно, он был прав, ведь война для правителя, что шахматная партия: остается только ждать, когда твой противник сделает следующий ход. А это может занять недели, если не месяцы. Сидеть сложа руки и ждать новостей было даже мучительнее, чем смотреть на усеянное телами поле. Такими темпами я скорее паду жертвой безумия, нежели жертвой стрелы или ножа.

– Раз ты считаешь, что это будет уместно… Хорошо, – сдалась я. – Только никакого засилья стражи и горна! Меня и так все заметят. А еще возьмем с собой остальных.

– Остальных?

– Маттиолу, Гектора, Тесею, Сильтана и Мелихор. Трое последних никогда на таких празднествах не были. Хочу показать им, что дейрдреанцы не всегда такие мрачные и угрюмые, как те, кого они видят в замке.

С каждым новым именем, что я называла, лицо Соляриса вытягивалось все больше. Но на иные условия я была не согласна: мало того что мне еще никогда не доводилось присутствовать на городских увеселениях, так еще и следовало убедить своим поведением горожан, что восстания не несут никакой угрозы Кругу, и наш союз с другими туатами по-прежнему процветает. Словом, я должна была веселиться, но как это делается, уже и не помнила. Оттого и надеялась, что друзья освежат мою память.

Так вместе мы приступили к сборам на летний Эсбат. Они заняли у меня куда меньше времени, чем подготовка к сейму или Вознесению. Я не хотела сильно выряжаться туда, где шелк, привезенный из Ши, уже считался роскошью, а самыми искусными украшениями были серебряные заколки. Мне хотелось стать частью народа, и для этого не стоило вызывать зависть. Потому я остановилась на хангероке из грубоватой бязи, расшитой золотистой плетенкой и выкрашенной в абрикосово-оранжевый цвет – такого цвета в летний Эсбат, как в самый длинный день в году, было небо до глубокой ночи.

Оставив волосы распущенными, я заплела в косу лишь рубиново-красные локоны, куда Тесея после продела несколько таких же ярких красных бусин – с ними моя коса походила всего лишь на изощренное украшение, а не на проклятую отметину.

– Мы идем смотреть на человеков! В этот раз на живых, розовых и свежих. Танцевать с человеками, пить и есть с человеками, – мурлыкала Мелихор на песенный мотив, пока Маттиола, сидя на табурете посреди купальни, старательно расписывала ее лицо традиционными узорами Дейрдре алого цвета, какими чуть раньше украсила мое. – Эй, ты собираешься до самой смерти ее прятать, энарьят? У драконов и рога бывают, и гребни порой на спине торчат. Чего стесняться? Очень даже симпатичная культяпка!

Я не сразу поняла, о чем говорит Мелихор, но затем Маттиола вдруг отложила баночку с кошенильными червецами[15] и выхватила у меня перчатку, в которой я собиралась спрятать костяную руку.

– Тут я полностью солидарна с Хорой, – заявила она. – Разве берсерки прячут свои шрамы и увечья? Они гордятся ими! И ты гордись.

Здесь можно было бы поспорить, ведь я отнюдь не берсерк, и на Эсбате будет полно детей, которых моя рука может напугать до полусмерти, но я не стала. Маттиола не только меня подбивала ослабить те тиски, в которые правители зажимали себя с детства, но и сама заметно раскрепостилась: праздничное платье ее оголяло плечи и колени почти так же, как наряды Сердца. Очевидно, их общение с Вельгаром возымело обоюдный эффект.

Еще полчаса мы уговаривали Мелихор одеться: так и не взяв в толк, зачем людям нужно основное платье, она чуть не вышла на улицу в нательном[16]. В конце концов, все было улажено, и хлопоты остались позади вместе с замком и лязгающей герсой, за которой раскинулся широкий королевский тракт.

«Я, конечно, не Мидир, помешанный на покушениях, но королева без охраны пугает люд не меньше, чем во главе целой армии», – заметил Гвидион перед нашим уходом, поэтому нам все-таки пришлось взять с собой десять хускарлов. Те замыкали шествие, пока мы, отказавшись от лошадей, – во многом ради Сола, который плохо держался в седле и вряд ли оказался бы рад вывалиться из него на глазах у тысячи зевак, – спускались с холма в низину. Там пестрили крыши и навесы городских домов.

К тому моменту, как мы приблизились к ним, как раз наступил вечер, и жара немного поутихла. Свежий ветер, колышущий поля и лесостепи, еще на половине пути донес до нас аромат жженого сахара, каштанов и баранок из заварного теста – идеально круглых, как луна, появление которой ознаменовало официальное начало Эсбата. Недаром каждый год и каждый сезон примстав[17] сдвигал его дату на несколько дней – все праздники Колеса года должны быть привязаны к полнолунию, как дитя привязано к матери пуповиной, а вся живое на земле – к четырем богам.

Возглавляя вереницу, мы с Солярисом шествовали рука об руку, но не касались друг друга. Я почувствовала, как он прижался к моему плечу, лишь когда впереди показались первые ярмарочные палатки.

– На самом деле это была идея Сильтана, – признался он неожиданно, и кончики его ушей забавно порозовели, почти в цвет рубахи: каким-то образом он снова оделся в один тон с моим нарядом. – Сильтан сказал, ты хотела пойти на ярмарку, и предложил мне сводить тебя, чтобы «привнести в твою жизнь хоть что-то увлекательное, кроме редких встреч с ним». А поскольку воля драгоценной госпожи всегда должна исполняться, я подумал…

Я решила тактично не сообщать Солу, что Сильтан подлый обманщик, и никакое желание пойти на Эсбат я никогда не изъявляла. Повезло, что он отказался идти с нами на праздник в самый последний момент! Поэтому я только улыбнулась, польщенная чуткостью Сола и его желанием подарить мне несколько часов той счастливой и спокойной жизни, которую мы надеялись обрести, покончив с Красным туманом. Ради этого Солярис был даже готов прислушаться к совету старшего брата, которого величал не иначе, как «змеем».

– Спасибо, это очень мило с твоей стороны, – улыбнулась я и перехватила его пальцы первой, раз сам сделать это он никак не решался: едва касался и сразу одергивался, убегая на несколько шагов вперед. – Пожалуй, сегодня ты даже удостоишься танца со своей госпожой.

Солярис сжал мои пальцы в ответ – нежно, коротко, чтобы не оцарапать тонкую кожу когтями.

– Надо же, на словах вроде благодаришь, а на деле наказываешь.

Я усмехнулась и пожала плечами. Танца со мной Солярису и впрямь сегодня было не избежать, ведь такая дивная музыка лилась из Столицы рекой! На улочках, средь телег резчиков, торгующих масками, и прилавков вёльв, распродающих букетики заговоренной вербены, вовсю играли барды и менестрели. Из-за толп ряженых здесь было не протолкнуться: всюду мелькали костюмы из соломы, короны из березовых ветвей, чумазые лица в сосновом дегте, скипидарный запах которого, по преданиям, отпугивал Дикого и прирученные им бедствия: Потоп, Хворь и Голод. У некоторых из макушек торчали собачьи уши, а у других болтались коровьи хвосты, пришитые к штанам. Незамужние девы в этот священный день чаще всего наряжались кроликами Невесты, облепляя шеи и плечи тополиным пухом или цветками хлопка, как мехом. Совершеннолетние юноши же становились лисами и в течение ночи охотились за кроличьими девами, а порой даже дрались за них, точно и впрямь одичали. Немудрено, что Сильтан принял жителей Столицы за нечисть! Все эти атрибуты и впрямь превращали горожан вмави из старинных баллад – духов охотников, слившихся с убитыми ими зверьми, жертву которых они не почтили добрым словом за трапезой.

Ровно на девять дней весь город превращался в неметон под открытым небом, где вместо молитв и песнопений водили хороводы и вкушали разные яства. Так, каждый совершеннолетний житель Столицы, желающий принять участие в гуляниях, должен был принести к общему столу минимум один пивной кувшин и глиняный чан, где мог томиться молодой картофель с только поспевшим редисом или жаркое из петуха. Их запахи, перечные и соленые, мешались в воздухе с пряностью темного эля и сладостью топленого молока.

– Это что, королева Рубин?

Лишь благодаря всеобщей суматохе и тому, сколь много лиц приобрели вокруг нечеловеческие черты, нам семерым почти удалось добраться до священного тиса незамеченными. Пока закаленные мужи мерились удалью на лугах за дозорными башнями, старцы попивали зерновой спирт из ритонов, а дети играли с шелковыми лентами и грызли булочки с шафраном, там, под тисом, плясала молодежь. Они исполняли Рогатый танец – одиночное кружение с шестами, увенчанными кукольными головами оленей, что были им партнерами. Единение человеческого и животного, смертного и бессмертного, земного и божественного.

Момент, когда же нас всех заметят, был лишь вопросом времени.

– Королева?.. Быть того не может! Сейчас же война идет, какое ей дело до пирушки простолюдинной.

– Говорю тебе, это она. Посмотри, кто рядом с ней!

– Это же королевский зверь…

– А кто это еще с ними?

– Может, высокородные господа какие пожаловали? Новые ярлы?

– Да нет же, это драконы! Драконы!

Не обращая внимание на побежавший шепоток, я продолжала идти по улицам, будто не замечала, как стремительно редеет и расступается вокруг толпа. Старцы неохотно оторвались от своих ритонов, дети – от шелковых лент и булочек, а лисьи юноши от развевающихся юбок кроличьих девиц. Все смотрели на нас, вытаращив глаза, и мне не оставалось ничего, кроме как смотреть на них в ответ и невозмутимо улыбаться. Казалось, все празднество застыло, и только музыка продолжала жить своей собственной жизнью.

Нос у Мелихор задергался, как у зверька, когда она, вытянув шею, попыталась принюхаться к накрытым столам, где лежали большие ломти хлеба – они использовались вместо тарелок и тоже потом съедались. Кочевник жадно опустошал бурдюк, которым уже успел разжиться где-то по дороге, не обращая внимания на Тесею, тянущую их с Гектором к беззубой торговке любовными амулетами. Последний бросал на Матти жалобные взгляды, но та упорно делала вид, что ничего не замечает, слишком увлеченная красотами вокруг.

– Не отходи далеко, – шепнул мне Солярис, как всегда напряженный в обществе других людей. Он недоверчиво всматривался в лица прохожих, и то, что они не выглядели человеческими, будто угнетало его лишь больше. Пальцы так сильно сдавили мои, что оставили на них бледные выемки от когтей.

Настороженные, мы остановились на краю главной площади, в центре которой, как в сердце каждого поселения, цвело священное древо. Это было идеальное место, чтобы наконец поприветствовать свой народ. В конце концов, они все видели меня впервые в жизни. Следовало сказать хоть что-то, чтобы разбить оковы той растерянности, с которой на меня взирали сотни людских глаз.

Но затем они все вдруг закрылись. Люди начали кланяться.

– Драгоценная госпожа!

Чей-то крик, поднявший за собой и другие голоса, поразил меня и застал врасплох. Я думала, толпа пребывает в ужасе от моего появления, как от дочери тирана, залившего весь континент кровью, но ошиблась – толпа благоговела. И стоило людям поверить, что это и вправду я, как все вокруг снова пришло в движение. Солярис порывисто вцепился мне под локоть, готовый бежать, но люди схватились вовсе не за копья и вилы – они схватились за цветочные венки и украшения из оленьих рогов. Уже в следующую секунду те оказались у меня на голове, и на нос посыпалась пыльца медуницы.

– Да хранит вас поцелуй Кроличьей Невесты, драгоценная госпожа!

– Попробуйте наш слоеный пирог с вишней, госпожа!

– Какую песнь бардам спеть в вашу честь, госпожа?

В большинстве туатов, только заслышав имя Оникса, крестьяне добавляли «Кровавый король!», начинали плеваться и вспоминали Дикого. Но туат Дейрдре был моим домом – здесь мой род славили, как свой собственный. Туат был особенным, под стать королеве, основавшей его. Край людей верных, необузданных нравом, почитающих богов и те дары, что они им ниспослали. Такие же дети Великой королевы, как и я, пусть и по духу, а не по крови. Храбрые китобои, искусные кузнецы, мудрые вёльвы и могучие хускарлы – все они были здесь, тянули ко мне руки, салютовали и пели, приняв меня на своем торжестве со всем радушием.

Я улыбнулась, но улыбка эта быстро померкла от осознания, сколь велика моя ответственность перед всеми этими людьми. Возможно, к ним подбиралась очередная напасть, а я даже не знала, как защитить их от нее.

Каждый, мимо кого я проходила, пытался вручить мне свой дар, будь то спелое яблоко или корзинка полевых цветов, которые обычно приносили в дар высоким кострам на закате, вымаливая у богов богатый урожай. В конце концов их у меня накопилось так много, что все посыпалось из рук, и большую часть пришлось отдать хускарлам. Разодетые лисами юноши зубоскалили, толкались, чтобы подобраться поближе, кроличьи девы перешептывались, обсуждая мой наряд и прическу, а перемазанные в карамели и жимолости дети тянули меня за юбку. Где-то слышалось не то изумленное, не то завороженное «Костяная принцесса!». Моя изувеченная рука и впрямь ничуть не пугала их, а только интриговала. Мелихор с Солом юркая ребятня тоже обступила полукругом и принялась беззастенчиво трогать, разглядывать.

– Кыш! – буркнул на них Солярис и ускорил шаг, пытаясь вывести нас из липнущей толпы.

– Как много детенышей! Хотите, чтобы я порычала? А если укушу? – ворковала тем временем Мелихор за нашими спинами. Когда я обернулась спустя минуту, то уже не смогла найти ее: ряды людей, желающих поглазеть на женщину-дракона, сомкнулись, окончательно разделив нас.

Надеясь, что жители Столицы все-таки потеплели к драконам после того, как один из них помог победить их королеве Красный туман, я вверила себя Солярису и слепо пошла за ним. Там же, где мы оставили Мелихор, остались и Кочевник с Тесеей, которая уже нацепила на лицо выкрашенную в голубой цвет волчью маску и забралась к нему на шею, чтобы хорошенько разглядеть праздничное убранство. Лишь Гектор и Матти последовали за нами, но тоже потерялись где-то по пути – скорее всего, в потоке танцующих, который захлестывал площадь волнами и прибирал к себе все, что встречал.

В конце нам с Солярисом удалось прорваться к помосту с винными бочками за углом той самой обветшалой таверны, возле которой меня однажды похитили. Хускарлы тут же рассосредоточились по округе, отгоняя зевак и чересчур настырных горожан, и мы наконец-то смогли перевести дух и как следует оглядеться.

От количества ряженых, пестрых шатров и развлечений у меня разбегались глаза: такого раздолья ни в одном королевском замке не сыщешь! Пускай здесь не было золотых кубков, дорогих гранатовых вин и идеально чистого убранства – зато была свобода. Та самая, которую я впервые познала в Сердце. Играй, танцуй, ешь и пей вдоволь, ввязывайся в драки, раскрашивай лицо, надевай звериный мех вместо одежды и прыгай через пламя, как через границу Междумирья – словом, веселись от души, и никто слова тебе не скажет, даже если ты королева Круга.

– Ах, змея… – зашипел Солярис вдруг, и я недоуменно проследила за его взглядом, обращенным куда-то в толпу. – Сказал ведь, что не хочет идти на праздник! Но, похоже, идти он не хотел именно с нами.

В отличие от меня Сильтан, разгуливающий прямо по центру города, не считал нужным избегать зависти и повышенного внимания. Даже среди ряженых он выделялся, усыпанный алмазами от ворота до золотого ремня, обхватывающего изящную талию под ребрами. В золотых волосах терялась такая же золотая диадема с треугольными подвесками на висках. Стайка кроличьих девиц, очарованных Сильтаном и хихикающих в свои деревянные маски, не отставала от него ни на шаг. Он прекрасно знал об этом, потому и улыбался так широко. Чем дальше он шел, тем больше воздыхательниц собирал. А вместе с тем наверняка и новых врагов.

– Дикий с ним! – отмахнулся Солярис раньше, чем я успела завести разговор об этом. – Мне больше интересно, что они делают?

Он указал кивком на другую сторону площади, где та плавно перетекала в улицу ярмарки, куда съезжались фермеры и странствующие торговцы. Там, между скамьями, кружилась компания девушек и юношей с завязанными глазами. Сталкиваясь друг с другом, они образовывали пары… И целовались. Однако стоило зазвенеть колокольчику в руках одной из дев, как те мгновенно отпрыгивали друг от друга, сбрасывали повязки и разбегались по скамьям, смеясь.

От этого зрелища даже у меня загорелись щеки. Неловко прочистив горло, я пояснила:

– Это игра такая, закотомки.

– И в чем их смысл?

– Ни в чем. Просто перецеловываешь всех, кого захочешь, а как надоест – выходишь. Признаться честно, я и не думала, что в закотомки до сих пор играют… Эта старая забава родом из Талиесина. Там такое любят.

– Неудивительно. Талиесинцы только на всякие дурости и горазды, – произнес Солярис презрительно, отворачиваясь, и я снова притворилась, будто не заметила, как у него покраснели уши. – А там что?

Похоже, несмотря на свою страсть к чтению, Солярис многое упустил из культуры Круга. Я снова посмотрела туда же, куда и он. Неподалеку от столов, заставленных фигурами хнефатафла[18], за которым играли старцы, стояла заздравная чаша – высокий и глубокий чан, похожий на деревянную бочку, наполненную до краев густой смесью эля, вина, сахара, пряных специй и сырых желтков. Там же плавали печеные яблоки, которые любой желающий мог попробовать ухватить зубами, сунув в чашу голову. Одно такое яблоко сулило поймавшему крепкое здоровье на весь грядущий год, потому остатки смеси никогда не выливали – после Эсбата ими удобряли корни деревьев, дабы те были щедры и плодоносны во время страды[19].

Чуть дальше, где горел высокий костер из сложенных пирамидой тисовых поленьев, стоял Яблоневый человек – фигура из сплетенных хворостин, зеленая, как еще одно древо, и увешанная яблоками с головы до ног точно бусами. Помощник Кроличьей Невесты, Яблоневый человек оберегал сады, защищая их от насекомых и парши.

За то время, что мы с Солом отдыхали на помосте и я рассказывала ему обо всем, на что он указывал пальцем, всеобщее воодушевление немного поутихло. Заметив это, я резко замолчала и дернула Соляриса за рукав, дабы он помог мне спуститься. В этот момент лицо его, сияющее от моих историй, опять помрачнело. Похоже, он наивно верил, будто в свой первый летний Эсбат я захочу просто стоять, болтать и глазеть по сторонам, а не участвовать.

– Покупайте маски, господа! Двух одинаковых масок во всем мире не сыщите!

Крепко вцепившись в Сола, чтобы он не посмел удрать, я потащила его к телеге резчика, где на шестах с крючками красовались животные маски разных цветов и размеров.

– Думаешь, в них нас не узнают? – хмыкнул Сол и красноречиво оттянул сначала прядь своих жемчужных волос, а затем моих, рубиновых. Я ойкнула, шлепнув его по руке – едва косу не расплел своими когтями!

– Узнают, конечно.

– Тогда для чего они нам?

– Для веселья. Знаешь, чего у меня, принцессы, только не было в детстве… Но вот маски – никогда.

– Берите любую, какую пожелаете, госпожа! – встрепенулся резчик, сделав приглашающий жест рукой. – Хоть и учат, что в Эсбаты нужно чествовать всех богов одинаково, но все мы знаем: лето – пора Кроличьей Невесты! Потому маски кроликов самые популярные. Вот вам, госпожа, определенно пойдет розовая или красная…

– Только не красная! – тут же передернулась я.

– Значит, розовая. Я как раз приберег несколько удивительных экземпляров на особый случай…

– А что эти? – Заметив, что кроличьих масок на крючках и впрямь почти не осталось, я ткнула пальцем в соседний шест – тот был увешен масками драконьими, да в таком количестве, что гнулся от их веса.

Резчик грустно посмотрел сначала на один шест, затем на другой и тяжело вздохнул.

– Я приехал из Дану. У нас драконьи маски вмиг распродаются, а здесь за все время никто ни одной не взял!

– Интересно, почему, – протянул Сол саркастично и, подойдя к телеге, потянулся к ним.

Сначала он остановился на остромордой и черной, но, поморщившись, отложил ее, – должно быть, она напомнила ему Вельгара, черного дракона, – и взялся за серебряно-костяную, чем-то похожую на его натуральную чешую. Однако немного погодя Солярис отложил и ее. Я с интересом наблюдала за ним, гадая, какую же маску он выберет.

Неожиданно его рука сместилась правее, и Сол улыбнулся. Очевидно, выбор был сделан.

– Ворон? – удивилась я, когда он без слов надел на себя птичью маску – тоже черную, но с резьбой в форме перьев, расписанную желтым узором. Она закрывала лишь верхнюю часть лица, выгодно оттеняя жемчужные волосы и алебастровую кожу. В прорезях для глаз плескалось золото, а длинный клюв напоминал наконечник стрелы. – Что ж, молодцу все к лицу! Теперь мой черед.

Бегло осмотрев маски еще раз, я решила, что Сол прав: пытаться слиться с толпой – гиблая затея. Потому и взяла себе лебединую, белоснежную с легким розовым отливом, как облака по весне.

Оставив на прилавке торговца несколько моих драгоценных заколок вопреки его желанию вручить нам маски бесплатно, мы с Солярисом юркнули в шумную толпу и затерялись в праздновании летнего Эсбата.

Не знаю, сколько именно часов прошло, пока мы испытывали все увеселения, какие только предлагал город на закате: наловили яблок из заздравной чаши (со своими острыми зубами Солярис поймал целых пять!), сыграли партию в хнефатафл (в которую он, конечно же, проиграл мне), обошли все ярмарочные прилавки и попробовали все сласти от засахаренных орехов до вяленой клюквы. Мне даже удалось уговорить Сола принять участие в салках, где, правда, он поймал меня сразу же, стоило мне один раз хлопнуть в ладоши. Дети по-прежнему висли на нас обоих, желая то меня пощупать за костяную руку, то Соляриса – за место, откуда обычно вырастал хвост. Понимая, что отвязаться от них без помощи хускарлов или хитрости не получится, с несколькими из них мы на спор посостязались в прыжке через канат, где я запуталась в подоле своего платья и упала.

Тогда Сол рассмеялся впервые за день. Все эти годы он смеялся до того редко, что каждый раз я задерживала дыхание и замирала, боясь его спугнуть. Но летний Эсбат был ко мне добр: вскоре смех Соляриса стал слышаться все чаще и чаще, и поводы для этого находились самые разные. Например, когда я попробовала местную медовуху и та оказалась настолько крепкой по сравнению с королевским питьем, что вышла у меня через нос; когда Гектор промахнулся в метании подков и случайно зарядил одной из них Мелихор в затылок; когда Тесея заставила Кочевника надеть пышный венок из одуванчиков или когда мы все вместе смотрели на представление скоморохов, пародирующих богов, за что их закидали тухлыми овощами и яйцами.

Страх, который всю прошедшую неделю ощущался как змеиный клубок, стянувшийся в груди, наконец-то ослаб. Несмотря на битвы, что велись прямо сейчас на другом конце моего туата, и несмотря на неизвестную кровожадную напасть, оставляющую за собой трупы, я позволила себе на один вечер забыться.

Но как жаль, что он не мог длиться вечно.

– Ящер! Где ящер?! – раздался крик откуда-то из таверны за махровыми ветвями священного тиса. – Я нашел поле для кубба! Я должен победить ящера в кубб! Кто-нибудь видел его?

Вместе с тем у причала Тихой реки, что вела в Изумрудное море и была излюбленным местом для рыбаков, пронзительно заплакал ребенок:

– Моя лошадка сгорела! Она сожгла лошадку!

– Ничего я не сжигала! Я просто чихнула…

Где-то там же, куда на лязг мечей бежал отряд городской стражи, зачиналась потасовка:

– Это моя женщина, дракон! Моя невеста!

– Ох, да неужели? А чего же это твоя невеста сама на шею мне вешается, а? Может, замуж за тебя не хочет?

– Во имя Солнца, они будто сговорились! – простонал Солярис, узнав в первом голосе Кочевника, вспомнившего об их споре; во втором – Мелихор, которая, очевидно, слишком заигралась с местной ребятней и напрочь забыла, что она дракон; а в третьем – Сильтана, который все-таки умудрился нажить себе проблемы. Так вожделенная беззаботность Сола сползла с него, словно вторая чешуя. – Вот поэтому я и не хотел брать их с собой! Знал ведь, что без этого не обойдется. Там, где моя семья, сплошь одни беды! Прости, я не хотел…

– За что ты извиняешься, глупый? Ступай. У нас впереди еще долгая ночь, – мягко приободрила я и неохотно разжала пальцы, впервые за целый вечер выпуская руку Сола из своей. Мы как раз закончили обходить ярмарочные прилавки по второму кругу: Солярис все не оставлял надежды отыскать где-нибудь черничные тарталетки, хоть и знал, что черника зреет лишь к месяцу зверя, а запасы варенья в крестьянских кладовых уже наверняка закончились. – Я найду Матти с Гектором и Тесеей или попытаю удачу в метании подков. К таверне близко подходить не буду, обещаю!

Как и всегда, идея разделяться пришлась Солярису не по нраву, но он прекрасно знал, что другого пути нет. Оставлять Кочевника в городе надолго без присмотра – то же самое, что оставлять голодного медведя рядом с мясной лавкой. А Сильтан, внаглую бранящийся с женихом опороченной девицы, запросто мог породить еще одно народное восстание.

Скрипнув зубами, Сол бегло оглянулся и пересчитал взглядом всех хускарлов, бродящих в толпе. Ради моей безопасности их насчитывалось по десять человек на каждой улице. Напасть на меня у них перед носом было равносильно тому, чтобы добровольно сунуть голову в петлю на виселице.

– Жди меня возле тиса, – велел Солярис. – Скоро я вернусь к тебе.

Больше он ничего не сказал. Только убрал растрепавшиеся волосы с моей лебединой маски, ненадолго задержав пальцы на моем подбородке и сжав его, словно хотел оставить на мне отпечаток, который продержится до его возращения и послужит оберегом. Затем Сол нырнул в течение толпы, и оно само понесло его куда нужно – многим не терпелось посмотреть, кто же так буянит у причала, что слышно даже сквозь мунхарпу и гудение лура.

Именно два этих инструмента вели за собою всю музыку летнего Эсбата. Их звуки резонировали, разрывали мелодию на части, и только игривое пение пан-флейты связывало мунхарпу с луром воедино. Один из бардов умудрялся держать флейту одними губами, воздев руки к небу в хаотичном танце. Выполняя просьбу Сола, я прислонилась к разукрашенному тису спиной, наблюдая за музыкантами на помосте. Кожаный мешок волынки раздувался от мощного дыхания здоровяка, сидящего на связке из бревен, и лишь тальхарпа приглушала его вой, веселясь куда громче и свирепее. Все эти инструменты были такими разными, но вместе рождали прекрасную песнь«Плачь Гвиневры о зеленом море», посвященную китам и древним существам, что были «богами до богов».

– Разжигайте больше костров! К нам Ночь пришла, тьму и тени принесла, ее приданое! – объявил сказитель, выскочивший к бардам на помост, и я запрокинула голову вверх.

В летний Эсбат темнело поздно, и лишь к полуночи небо полностью окрашивалось цветом необработанных сапфиров. Но за всей этой суматохой мы с Солярисом и не заметили, как это случилось – как день по-настоящему ушел. Факелы, ограждающие площадь, тут же загорелись ярче, и вспыхнули новые костры. В городе стало гораздо светлее, но тише: теперь музыка играла лишь в половину силы, и верховодила ею лютня, а не флейта. Круглая луна, словно глаз Волчьей Госпожи, раскрылась над Столицей, и площадь затопило серебряным светом.

Взявшись за руки, ряженые тут же поплыли по ней в новом танце, напоминая цветы, следующие мерному течению реки. Прижавшись плотнее к тису, чтобы не мешаться у них под ногами, я тихо ахнула от восхищения и разочарования. До чего же хотелось присоединиться к ним!

– Пришло время понести свое наказание, госпожа.

Чьи-то горячие пальцы неосторожно прикоснулись к моему виску. Я покрылась мурашками, будто зимний ветер поцеловал меня, и тут же оттолкнулась от древа.

– Солярис?

То действительно был он, хотя мне казалось, что прошло не больше пятнадцати минут с его ухода, тогда как одна лишь партия в кубб обычно длилась около получаса. Но за временем на празднестве всегда было сложно уследить! Поэтому больше меня удивило то, что Сол все еще выглядел с иголочки, хотя толпа и Кочевник должны были здорово его потрепать. Бордовая рубаха осталась такой же чистой, как до нашего визита на Эсбат, и даже заломы и вмятины на ткани, оставленные мной во время игр, чудесным образом разгладились. Казалось, за время своего отсутствия Солярис даже освежился: причесал волосы, перевязал пояс, почистил обувь. Я чувствовала, как он улыбается, но не видела, ведь теперь на лице Сола вместо вороньей маски была кроличья, золотая.

– Ух ты! – восхитилась я и даже привстала на носочки, чтобы рассмотреть украшение поближе. Благодаря высоким факелам и кострам, разбитым по периметру площади, здесь было светло почти как днем. Отблески огня плясали на металле, и узоры, изображающие мех, будто двигались на ней, взъерошивались, точно живые. – Где ты достал такую красоту?

Маска словно была сделана из настоящего червонного золота, а не из меди, крашенной в блестящую желтую краску, как все прочие. Тонкая резьба образовывала милую мордочку, и даже уши, приделанные к краю, выглядели, как самые натуральные. Правда, были у этой маски и недостатки – в столь узких прорезях я совсем не видела глаз Сола. Зато видела его подбородок и губы, хотя маска, кажется, должна была закрывать и их – просто пришлась ему не по размеру.

– Обменялся с Маттиолой, – поведал Солярис, терпеливо выждав, пока я закончу его разглядывать. Когда наши носы соприкоснулись, он немного покачнулся назад, смущенный. – Ей вручил ее какой-то купец родом из Фергуса. Должно быть, хотел задобрить и произвести впечатление.

– Не он первый и не он последний, – ухмыльнулась я. – Маттиолу таким уже не удивишь, но на ее месте я бы все равно никому не отдала такую маску! Прошлая тебе тоже шла, но эта… Здравствуй, Кроличий Жених!

Солярис не то закряхтел, не то засмеялся. Однако я вовсе не шутила: маска идеально сочеталась с жемчужными чешуйками на коже под его ключицами. На ее фоне и волосы будто бы переливались ярче, а изумрудная серьга в ухе распускала целый букет из мерцающих бликов на спинах танцующих.

– Так что насчет наказания? – спросил Солярис снова, склонив голову набок.

– Наказания?..

– Я про танец, – судя по голосу, Сол снова улыбался. Почтительно поклонившись, он протянул мне руку ладонью к верху. – Ты хотела потанцевать, когда мы выходили из замка, помнишь? Или уже передумала?

Встрепенувшись, я затрясла головой и тут же схватилась за руку Сола. Грех отказываться, коль сам зовет, да еще и в такую дивную ночь! Когда подобное случалось прежде и когда случится вновь?

Музыка и вереница людей закружили нас раньше, чем я успела поймать ритм и понять, как именно нам влиться в эту беспокойную круговерть. Потому я просто взялась за предплечья Сола, когда он притянул меня ближе, и вторила его шагам. Он двигался совсем не так, как на моем Вознесении или на свадьбе в Сердце. Там это было плавно, с расстановкой и силой, которой вопреки его мягкости хотелось подчиниться и следовать. Сейчас же Сол двигался порывисто, резко, иногда даже неуклюже, похоже, сам не зная, что за танец исполняют жители Столицы. Тем не менее Солярис всегда хорошо приспосабливался: посматривая на других, в конце концов он задал нужный темп, и тогда я смогла по-настоящему расслабиться и отдаться музыке.

– Мне показалось или ты вернулся слишком быстро? – все же поинтересовалась я, когда музыка потекла медленнее, и мы смогли немного отделиться от толпы, раскачиваясь в объятиях друг друга. – Как прошла игра в кубб? Кто победил? Ты или Кочевник?

– Разве я бы вернулся к тебе так скоро, если бы дал Кочевнику победить? – ответил вопросом на вопрос Сол. Лишь когда речь заходила о Кочевнике, он позволял себе звучать так высокопарно. – Ради того, чтобы быть рядом с тобой, я кого хочешь одолею.

– А что Мелихор и Сильтан? Разобрался с тем ребенком, чью игрушку она сломала, и с опозоренным женихом?

– Да. – И прежде, чем я бы продолжила выпытывать у него подробности, Сол кивнул куда-то вниз. – Что это за камни?

Я опустила глаза на рукава своего платья. Пошитые с прорезями, будто бы намеренно порванные ножницами, они открывали мои запястья до самых локтей, но при желании их можно было скрепить пуговицами из молочно-золотистых камней, пришитых вдоль.

– Это селениты, – ответила я. – Камень не сказать чтобы шибко ценный… Из него редко делают украшения, разве что кулоны или браслеты. Но мне он нравится.

– Почему?

– Не знаю. Разве на все должна быть причина? Просто красивые. Днем, если лучи солнца встретят, напоминают молочные ириски, а ночью тускнеют и становятся похожи на лунный камень.

– Селенит, – повторил Сол себе под нос, будто распробовал это слово на вкус. – Селен.

Затем он вдруг без всяких объяснений закончил танец и потащил меня прочь из толпы. Мы почти бегом устремились на самый край площади, туда, где горел один из костров и где в воздухе парили лепестки цветов, подбрасываемых в огонь вёльвами под размеренную, заведенную вполголоса песнь. Там же погасший горизонт встречался со спокойствием фруктовых садов и раскачивался Яблоневый человек, увешанный красными плодами. Огороженное факелами, пестрыми палатками и жилыми домами, это место напоминало маленький островок на отшибе городского гуляния. Музыка бардов будто разбивалась о купол сейда, накрывший его. Здесь было тихо и совсем мало людей, а потому и мало тех, кто посмотрел бы на нас с осуждением, когда Солярис ухватил меня за талию обеими руками и буквально поднял к своему лицу.

– Ты моя? – спросил он, и его клюквенно-красные обветренные губы под золотой каймой были единственным, куда я могла смотреть и о чем могла думать.

– Я твоя, – прошептала я, сглотнув сухость во рту.

– Ты и есть я, – сказал Сол, и холод кроличьей маски, прижавшейся к моему лбу, обжег кожу. – А я есть ты. Мы – это мир.

Я не удержалась и поцеловала его первой, как, впрочем, целовала почти всегда. Даже после моего воскрешения, после всего, через что мы прошли, Солярису было легче ждать моего поцелуя, чем красть его. Мне же не было сложно проявлять чувства первой – в конце концов, Сол только учился это делать, и я была снисходительна к нему, как он был снисходителен ко мне все прошлые годы. Я на собственном примере показывала, как выражать любовь не только поступками, но и словами, взглядом, прикосновениями, искренне веря, что однажды Солярис научится делать это. Однако пока он все еще терялся. Вот и сейчас застыл на месте и даже не приоткрыл губ, когда я плотно накрыла их своими.

Теплые, мягкие – куда мягче, чем выглядят. Я целовала Соляриса несколько секунд, упиваясь им даже в его оцепенении, пока не почувствовала, что что-то не так, и не открыла глаза. Сквозь узкие прорези в его маске на меня смотрела непроглядная тьма.

– Поцелуешь меня еще раз, когда я сниму маску? – спросил вдруг Солярис шепотом.

– Конечно, поцелую, – улыбнулась я.

– Клянешься Солнцем и четырьмя богами?

– Клянусь Солнцем и четырьмя богами.

Однако вместо того, чтобы снять маску и позволить мне исполнить свою клятву, Солярис осторожно поставил меня на землю и отстранился.

– Что случилось? – спросила я растерянно. Вёльвы, сидящие за костром, вдруг оборвали песнь, повскакивали со своих мест и бросились врассыпную, едва не сбив нас с ног. Из-за этого я на миг выпустила Сола из поля зрения, а когда снова посмотрела на него, то обнаружила лишь его спину. Тот молча шел в сторону площади. – Солярис! Куда ты?

– Мне нужно уйти, – бросил он, не оглядываясь. – Дай мне немного времени. Я вернусь.

Я фыркнула, возмущенная тем, что он, похоже, снова собирается оставить меня на летнем Эсбате совершенно одну, но уже без веских на то причин и даже без моего разрешения. Не намеренная мириться с этим, я снова окликнула Сола и поспешила следом, ловя пальцами отбрасываемую им тень, пока толпа окончательно его не проглотила. Людей вокруг отчего-то прибавилось, стало тесно, как на рыбном причале в базарный день, и музыка бардов утонула во всеобщем гвалте.

– Рубин!

Я блуждала по площади по меньшей мере минут пятнадцать, пока не решила проверить ярмарочную аллею, где наконец-то и разглядела среди разноцветных макушек с оленьими рогами ту самую, что напоминала жемчужину. Солярис продирался ко мне остервенело, не стесняясь расталкивать горожан локтями, громко звал по имени и даже перепрыгнул хлебную телегу, лишь бы поскорее очутиться рядом и грубо обхватить перепачканными в траве руками мое лицо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Став – руническая формула, оказывающая определенное воздействие или эффект (Здесь и далее прим. автора).

Вернуться

2

Клеймор – большой двуручный меч.

Вернуться

3

Сенешаль – управляющий королевским двором.

Вернуться

4

Бадстова – помещение для слуг, где они спят, едят и работают во время службы.

Вернуться

5

Скрипторий – каморка песца или библиотекаря, предназначенная преимущественно для переписывания рукописей.

Вернуться

6

Смалец – жир, вытопленный из свиного сала, замена масла.

Вернуться

7

Трэлл – бесправное низшее сословие, использующееся для домашних хлопот и тяжелой работы, по сути – раб.

Вернуться

8

Фальшарды – тип древкового оружия, представляющий собой гибрид копья и меча с изогнутым лезвием.

Вернуться

9

Херегельд – поземельный налог, который обязаны уплачивать жители каждого туата, а ярлы – собирать и передавать королю.

Вернуться

10

Лиды – «братские отряды», добровольцы, присоединившиеся к ярлову войску в обмен на хлеб, кров и другие материальные блага.

Вернуться

11

Ратная стрела – специально изготовленная стрела, которую посылают по всем земля в знак начала войны и призыва к сбору ополчения.

Вернуться

12

Медвежьи комедии – излюбленное на ярмарках и пирах увеселение, суть которого заключается в дрессировке медведя, боях с медведем или даже его убийстве.

Вернуться

13

Гнилокровие – название сепсиса, заражения крови.

Вернуться

14

Сопор – состояние, предшествующее коме, характеризуется угнетенным сознанием и судорогами.

Вернуться

15

Червецы – насекомые, из которых добывается красный краситель (кармин).

Вернуться

16

Нательное платье – нижнее платье, которое носится в качестве нижнего белья.

Вернуться

17

Примстав – «вечный» рунический календарь.

Вернуться

18

Хнефатафл – старинная настольная игра на двоих игроков, похожая на шашки или шахматы.

Вернуться

19

Страда – летняя работа во время косьбы, жатва и уборка урожая.

Вернуться