Ольга Покровская
Похитители душ

I

Когда поезд дальнего следования подполз к московскому вокзалу, одинокий пассажир хватился, что потерял карманный ножик. Пока по проходу гремели чемоданы, он перетряхивал матрасы, а найдя пропажу, увидел, что в вагоне ни души, и эта пустота его подавила: он оробел соваться на перрон, по которому текла мимо окон приодетая толпа.

Он уже не знал, зачем приехал в город, где злобные граффити щерились на него с заборов битый час, пока поезд полз по застройке и в конце концов вдвинулся в вокзал, как в футляр, похожий на гроб. Он, пятидесятилетний электрик из небольшого городка, уже осознал, что явился на чужую планету и очнулся среди потревоженного муравейника, где надо было действовать, а как именно, он не знал.

Вагон, замусоренный пакетами, огрызками, пустыми бутылками, напоминал судно, потерпевшее крушение, и на видном месте у титана красовалась кожаная кепка, чересчур фасонная для плацкарта, манкируемого богатой публикой. Одинокий пассажир вспомнил и ее владельца, мужичка с начальственными повадками – тот время от времени что-то выговаривал задумчивому спутнику, который всю дорогу просидел, уставившись на доску портативных шахмат.

Одинокий пассажир подобрал кепку, заглянул в пустое купе проводников и отправился к выходу, думая отдать находку по дороге, но, расслышав ругань на перроне, передумал. У двери в тамбур стоял субтильный молодой человек в толстовке-худи и таращил бараньи глаза на проводницу, пока та, выпятив грудь, нагло выплевывала:

– Забрали твою сумку: красная, эмблема желтая. Откуда я знаю – приметы не сказали!

– Имей совесть, – вмешался пассажир, который заметил такую сумку под столиком в купе. – Она у тебя в головах.

Проводница метнулась в вагон и, налетев на пассажира, едва не повалила его на пол. Разыгралась безобразная сцена, подтянулись зеваки, и справедливость восторжествовала. Проводница, пойманная с поличным, отдала сумку, скрылась в вагоне и задраила дверь. Пока одинокий пассажир, не сомневавшийся, что вороватая тетка наложит лапу на кепку, раздумывал, куда ее девать, молодой человек переминался рядом.

– Спасибо, – он тряхнул спасенным имуществом. – Хотите домашнего сала?

Одинокий пассажир правда был голоден. Он согласился и, не раздумывая, нахлобучил кепку поверх рыбацкого картуза, дабы вернувшийся владелец понял, что вещь не присвоена, а выставлена для обзора.

Скоро новые знакомцы сидели на парапете у путей, под циклопическим дебаркадером, обращавшим вниз подкладку каркаса в виде паутины из балок и перекрытий, и ели бутерброды с жестким, как подошва, салом. Молодой человек – его звали Максимом – рассказывал, что в живет в Москве пару лет, и раньше ему не фартило, но сейчас его приятель замутил потрясающую тему с мутной конторой, способной обернуться золотым дном. Теперь Максим снимал комнату у сумасшедшего деда, по соседству с этим Эльдорадо, и планировал внедрится в контору кем угодно – хоть уборщиком, хоть мальчиком на побегушках.

А с чем, поинтересовался Максим, явился в Москву его заступник?

Заступник, которого звали Алексеем Ивановичем, пожал плечами. Он еще не взял в толк диагноз, озвученный ему поликлиническим врачом, и стыдился сознаться, что его вытолкнула в Москву не угроза конца, а реакция жены, которая, услышав, что у мужа рак, десять минут спустя хвасталась кабачковой лозой, приносящей рекордные урожаи. Разъяренный Алексей Иванович тогда выбросил все кабачки, включая трехлитровую банку с патиссонами, разорвавшуюся в мусоропроводе, как снаряд, а потом выбранил жену, запугал напарника и, уязвленный, подался в Москву. В дороге им двигала обида, но сейчас, остыв, он сам не понимал, что за коленце выкинул сгоряча.

– В больницу я приехал, – брякнул он.

Услышав себя, он ужаснулся. До него только сейчас дошло, что он, смертельно больной, притащился в город, где по сути никого не знал.

– Если не положат, приходи ночевать, – предложил Максим. – Дед не заметит. Он ночью строчит мемуары – свистит, как победил в Куликовской битве.

Обернувшись, он спросил у худого малого, который рассматривал их в упор:

– Твоя, что ли, кепка?

Перед ними, развевая накидку с торговой символикой, вертелся парень, похожий на уличного продавца, и Алексею Ивановичу не понравилось, что тот уставился на его голову, как на добычу.

– Ребята, водичку купите? – гнусаво затараторил парень, размахивая полулитровой бутылочкой. – Отдам за пять рублей, дороже брал, последняя осталась.

Алексей Иванович нашарил в кармане пятачок и сунул его продавцу, а Максим набычился и прочитал сельскому валенку, незнакомому с вокзальными нравами, лекцию, как людей опаивают наркотиками и сплавляют на кирпичные заводы.

– Она запечатанная, – перебил Алексей Иванович. – Только после меня не пей, я раковый.

Он содрогнулся, утешаясь воспоминанием о бухгалтерше автобазы, которой остановили в Москве страшный лейкоз и ни копейки не взяли.

– Один глоток, – соблазнился Максим.

Перед унылым Алексеем Ивановичем разворачивалась широкоформатная декорация из бурых колонн, декоративных розеток и мрачной изнанки купола, не пугавшей ни нарядных женщин, ни деловитых молодых людей с сумками-мессенджерами, ни прощелыг, которые слонялись у табло, пряча глаза. Со всех сторон грохотали чемоданные колеса, и эта сутолока так тревожила Алексея Ивановича, что его не тронули басни о злодеях. Потом он неудачно поставил бутылку на парапет и пролил воду на джинсы.

– Ого, – Максим покосился на пятно, расплывшееся по штанине. – Она, по-моему, светится.

Алексею Ивановичу тоже почудилось, что ткань его заслуженных штанов переливается, но он с досадой отмахнулся.

– Я сам свечусь, – пробормотал он. – Мне пол-аптеки скормили.

Максим записал на обрывке чека адрес, Алексей Иванович прочитал: «улица Верхние Липки», и деревенский топоним, диссонируя с тревожным настроением, показался ему издевкой. Потом он сдал кепку дежурному по вокзалу, расстался с Максимом и прилип к транспортной схеме, расшифровывая головоломку из разноцветных линий и надписей.

Выяснив, что перепутал ветки, он вернулся на вокзал и заметил в углу продавца. Тот как раз разоблачился, скомкал накидку и засунул ее в урну. Алексей Иванович вспомнил Максимовы страшилки, похлопал веками, но дурмана не ощутил. Тогда он зашел к продавцу со спины и, взяв злоумышленника врасплох, строго выговорил:

– Ты что нам впарил, сукин сын? В рабы наладил?

Продавец, щуплый парень с оттопыренными ушами спокойно повернулся.

– Я вас пожалел, – возразил он серьезно. – Надеюсь, мне зачтется.

Алексей Иванович плюнул ему под ноги.

– Меня не получишь! – сказал он и погрозил продавцу кулаком. – Не жди.

Сделав свирепое лицо, он отправился искать проход, ведущий к другой ветке.

II

Через час к трамвайной остановке, на угол улицы, поразившей Алексея Ивановича названием – Верхние Липки – подъехала дребезжащая «Татра», из которой вышли двое. В одном из них, неприметном, но уверенном в себе господине, который щурил немигающие глаза, по-змеиному затянутые пленкой, Алексей Иванович, случись он рядом, опознал бы владельца пресловутой кепки.

Этот господин выглядел так, будто у него украли ботинки: его убогие тапочки не сочетались с аккуратными брюками и шелковистой курткой песочного цвета. Его товарищ, долговязый, как каланча, и разлапистый, как гусь, волок на плече обвислую сумку, похожую на колбасу.

Путешественники изучили безлюдный квартал и отправились к зданию, в которое упиралась короткая улочка.

Вокруг был старый, законсервированный в прошлом веке московский район. На солидных домах выделялись колонны, эркеры, башенки и прочие архитектурные излишества, а просветы между зданиями заполняли насаждения, разменявшие полвека. Улочка избежала ретивой урбанизации, и даже ремонт теплотрасс – московская летняя беда – обошел эту улочку стороной.

– Что за конспирация, – брюзжал долговязый. – Зачем-то тряслись в плацкарте, а кепку выбросили. Нас бы встретили с машиной.

– Вопрос, кто бы встретил, – кивнул неприметный. – Свои или чужие?

Он окинул взглядом корпус, похожий на стандартное заводоуправление. Бюджетные машины, припаркованные под окнами первого этажа, поблескивали разноцветной эмалью. Почтенный район внушал зрителям совсем не столичную безмятежность: вот мимо прошаркала старушка во вьетнамках, а вот хозяин магазинчика, свесив брюхо поверх ремня, выбрался на крыльцо и душераздирающе зевнул.

– Вам под каждым диваном мерещатся враги, – проворчал долговязый.

Неприметный, рыская глазами, насвистел обрывок мелодии.

– Это вам они мерещатся, – сказал он. – А я их слышу, наблюдаю, даже осязаю… иногда.

Путешественники добрались до здания и изучили табличку, которая возвещала:

Фирма ООО «Негасимый свет»

А чуть ниже еле заметным, затертым от времени шрифтом, пробивалось тихим вздохом из прошлого:

Институт Космических Излучений.

В пустом вестибюле с колоннами могло показаться, что здесь остановилось время, если бы не модерновая лоджия второго этажа, закрытая стеклом и металлом.

– Похоже, пуленепробиваемое, – прокомментировал неприметный.

Он снял трубку с древнего аппарата и набрал номер. Через пять минут из двери под аркой, суча длинноносыми туфлями, выскочили двое молодых людей. Они отработали затейливый ритуал и проводили гостей в переговорную, где их встретил пожилой мужчина, которые сжимал и разжимал пальцы, как заведенный.

– Мы вас потеряли!.. – пророкотал он хрипловатым голосом.

Но он быстро совладал с собой, уселся за необъятный стол и в качестве верительных грамот вручил гостям по визитке, где среди титулов и должностей содержательным было лишь имя: Вячеслав Павлович.

– Не все говорится вслух, – пробормотал он, переводя глаза с одного гостя на другого. – Но как к вам обращаться?

– Я привык, что меня называют Эксперт, – коротко представился неприметный. – А моего спутника можете называть… – он задумался, – Николаем Николаевичем.

Вячеслав Павлович захлопнул ногой дверь, проверил замок, распорядился «Юля, меня нет ни для кого» и уставился на Эксперта, а его глаза забегали жалобно, как у бродячего пса.

– Это все, – он обвел рукой кабинет, – Было институтом космических излучений. Слышали про академика Небогатова? Во дворе его установка, моделировали космос. А потом, – он запнулся, – здание перешло ко мне. Мы планировали разместить арендаторов, но мне подали идею, как использовать оборудование. Посоветовали технолога. Если облучать на агрегате стекло, оно светится в темноте, а когда попадает на солнце, играет как алмаз. Что там хрусталю! Таких люстр, как у нас, нет нигде в мире, заказов на пять лет вперед. В этом кабинете представитель фирмы «Каспарус» рыдал в голос и руки ломал, а потом неделю жил на раскладушке в коридоре и разведывал секрет – накося, уехал ни с чем. Я опасался, что кому-нибудь приглянется такая благодать, но ни одного наезда. Словно кто-то, – он указал пальцем на потолок, – охраняет установку, а нам – навар… живи и радуйся!

Вячеслав Павлович помрачнел и хлопнул ладонью по столу.

– Недолго музыка играла. Что-то происходит с Сергеем, это мой младший. Я его поставил генеральным, и ему нравилось, а потом все пошло насмарку. Он свихнулся из-за этой установки, будь она проклята. Живет на территории, никуда не выходит, к себе не пускает. Я велел, чтобы в продукты добавляли снотворное, но без толку. Он заявил, что отравится, если его комнату штурмуют. Я хотел закрыть установку, я не могу терять сына, но он запрещает категорически. У нас начались неприятности… я знаю, что Сергей позвонил некому лицу, – Вячеслав Павлович опять запнулся, называя известное имя, – и сказал, что подорвет себя вместе со зданием, если кто-то подойдет близко. Я ждал, что пришлют ОМОН, войска, танки… но опять тишина. Я вывернул наизнанку всех ученых, но современники Небогатова умерли, а архив мы сдуру уничтожили, кто же знал! Технолога я чуть не закопал, но он бубнит инструкции, и делает морду ящиком. У него и образования нет – коммерческое ПТУ, а по диплому он менеджер широкого профиля.

Вячеслав Павлович умоляюще сложил руки, уставился на Эксперта, и на его глаза навернулись слезы.

– Разберитесь, я хочу знать, что я, черт подери, приватизировал! Что мне всучили? Эти ученые мерзавцы наплодили термоядерных устройств, а простым людям небо с овчинку!

Он дергался, и костюм из дорогой ткани топорщился на его неуклюжей фигуре, создавая комичное впечатление.

– Первый вопрос, – Эксперт наклонил голову. – Кто посоветовал производство, и кто привел технолога?

Вячеслав Павлович понурился.

– Олег… это мой старший.

Пряча глаза, он объяснил, что его старший сын занимается собственным бизнесом. Между близкими явно пробежала черная кошка, но Эксперта не увлекали семейные подробности. Пока секретарша, путаясь в номерах из адресного талмуда, вызванивала Олега, Вячеслав Павлович предложил гостям разместиться в институтской гостинице, где селилась публика, стерегущая вожделенные люстры. Минут через десять Юля разыскала Олега в охотничьем хозяйстве под Москвой, и Эксперт попросил у хозяина машину.

Вячеслав Павлович поручил гостей личному порученцу Грине. Усатый и лысый порученец смахивал на робота, демонстрируя военную выправку и обманчиво бессмысленное лицо. Он проводил Вячеслава Павловича и его гостей в вестибюль, где перед обеденным перерывом толпился народ.

– Вот Сережа, – вздрогнул Вячеслав Павлович, оглядываясь. – Он ясновидящий. О вас знали только двое, и они никак…

Эксперт повторил за Вячеславом Павловичем пируэт и поднял глаза на застекленную лоджию, внутри которой нависал над вестибюлем оплывший человек лет тридцати, с нечесаной шевелюрой. Странный наблюдатель, словно погруженный в аквариум, выпячивал толстую, как оладья, губу и рассматривал чужака с вызовом.

Эксперт внимательно изучил Сергея Павловича, словно перед ним была картина. Потом шаркнул ножкой, развел руки и присел, изображая шутовской реверанс.

Сергей Павлович ответил противнику непристойным жестом.

Эксперт запрокинул голову и залился издевательским хохотом. Затем оглянулся и воскликнул, обращаясь к сотрудникам, рассеянным по вестибюлю:

– Господа! Давайте поприветствуем Сергея Вячеславовича!

Он захлопал в ладоши. Публика, которая не видела эту своеобразную дуэль, обернулась на зов, заметила начальника и дружно разразилась аплодисментами.

Сергей Вячеславович с досады пнул ногой стекло. Аплодисменты смолкли, и в относительной тишине из бюро пропусков раздался стервозный голос:

– Девушка, русским языком говорят, вам в отдел кадров!

Собравшиеся забыли про Сергея Вячеславовича и покосились на возмутительницу спокойствия, чье лицо наполовину закрывала медицинская маска.

– Извините… – пролепетала несчастная.

Это была невысокая девушка, одетая без столичного шика. Ее эластичные леггинсы, пиджачок с турецкого базара и кофточка со шнуровкой демонстрировали отсутствие фантазии, а из пучка, стягивавшего прилизанные волосы, не выбивалось ни пряди. Подхватив дорожную сумку, она забилась в угол и вытерла слезы. Достала носовой платок. Как только она стянула маску, к ней, как по команде, повернулись все присутствующие. Сам Вячеслав Павлович забыл о невзгодах и замер с открытым ртом.

Девушка была не просто хороша – ее неестественная красота сражала наповал самых толстокожих зевак. Ее лицо было возмутительно безупречно, и любой, кто смотрел на это чудо золотого сечения, замирал с оторопелым вопросом: «Неужели так бывает?..»

В воздухе повисла неловкость. Красавица тут же нацепила маску, втянула голову в плечи и кинулась на улицу, а Эксперт – единственный, кого не тронуло ее очарование – по-прежнему разглядывал лоджию.

– Спит, но не всегда, – сказал он, наблюдая, как отшельник надел очки и распластался по витрине, точно пытался выставить стену клетки. – На женщин реагирует.

Он сделал знак Николаю Николаевичу и направился к машине, которую уже подали к подъезду.

III

Евгений Семенович С., доцент кафедры высшей математики, пулей вылетел из дома на улице Верхние Липки, опаздывая на работу. С утра его томила тяжесть в голове, и он, опасаясь раскочегаривать тонометр, чтобы не пугаться высокого давления, догадывался, что его плющит гипертония, но кому-то надо было гулять с Рексом.

Когда они с Рексом возвращались домой, на них ополчилась тронутая соседка, заявлявшая, что в подъезде кто-то нагадил, и что Рекса следует усыпить без хозяйского согласия. Евгений Семенович понимал, что эта чушь не стоит выеденного яйца, но все равно разволновался, и его даже зашатало, когда он открывал ключом дверь.

Дома он застал очередной скандал. Зять Матвей к тому времени убрался на работу. Младшая дочь Соня, наконец, проснулась, а старшая, Мара, столкнувшись с сестрой на кухне, подняла крик из-за какой-то ерунды. Евгений Семенович застал конец ссоры, когда разгоряченная Мара кидала сестре отвратительно грубые слова, а бежавшая в прихожую Соня натягивала туфли. Он со страхом просмотрел в неподвижное Сонино лицо, и дочь исчезла за дверью, а Евгений Семенович побоялся предположить, куда она идет и в каком виде вернется.

Поэтому на кафедре Евгений Семенович с трудом перевел дыхание и оклемался только после кружки горячего чая, который пах вареным веником и за которым лаборантка Леночка сбегала к соседям, владевшим исправными электроприборами.

Приходя в себя, Евгений Семенович впитывал слухи. На ректора открыли очередное уголовное дело, которое обещало выйти в свисток, а зарубежная фирма «Андромеда», взявшая шефство над их захудалым институтом, разразилась директивой, предписывающей заключить договор, отягченный кабальными обязательствами. Только на этих беспардонных условиях «Андромеда» соглашалась выплачивать сотрудникам института надбавку, половина которой исчезала в карманах ненасытного ректората.

– И слышали? – сказал вечно небритый преподаватель Слободской, который из воздуха абсорбировал институтские секреты. – Опять движуха вокруг "Святого Петра".

– Кто такой «Святой Петр»? – подала голос любопытствующая Леночка. Слободской усмехнулся, а Евгений Семенович, которому надоело объяснять, ответил загадочно:

– Прибор, который как Святой Петр, переводит души в загробный мир.

– Тогда скорее Харон, – возразила умная Леночка.

Евгений Семенович вздохнул.

– Нет, Святой Петр… он же сортирует души – в рай или ад… вернее, так считал академик Небогатов.

– Его знаменитый тесть, – подсказал Слободской.

Евгений Семенович сделал вид, что изучает бумаги. Именно академик Небогатов позаботился, чтобы квартира в сталинском доме досталась его внучкам поровну. Евгений Семенович жил там на птичьих правах, с милостивого согласия не склонной к сантиментам Мары и Сони, о которой он лишний раз боялся даже думать. Спрашивая себя, насколько его младшая дочь адекватна, он при всем желании не знал ответа. Он считал, что дочери ценят его, как безропотного примирителя и демпфера между сестрами, не терпевшими друг друга. И что, договорись они о чем-нибудь, судьба приживальщика была бы незавидной.

Бумаги, в которые он углубился, не желая поддерживать разговор, оказались текстом пресловутого договора. Деканат так рьяно скрывал этот засекреченный контракт от чужих глаз, что вследствие нелепых пряток тот был секретом Полишинеля. Листы уже затрепали жирные руки какого-то пофигиста, а на одной странице красовалось пятно от стакана.

– Интересные у нас академики, – весело прощебетала Леночка.

Слободской, не занятый текущей парой, был не прочь поболтать.

– Вернадский тоже академик, – он выразительно пошевелил бровями. – Читали про ноосферу? У Небогатова похоже, он открыл, что в космосе есть излучения, которые уничтожают в мозгу особые клетки, и человек панует при жизни, а после смерти попадает в ад. Он учинил рукотворный космос в отдельно взятом помещении, и по этой мульке до сих пор кипит ажиотаж, а Евгения Семеновича атакуют психи, которые алкают могущества.

– Я далек от физики, – приложив руку к груди, заверил Леночку Евгений Семенович.

– Вы помните сны? – продолжал Слободской, заметив, что Леночка изобразила скептическую ужимку. – Что вам снилось вчера, позавчера, в прошлом месяце?

– У меня бывает сон, который повторяется каждый год, – задумалась Леночка.

– Академик Небогатов помнил сновидения за всю жизнь, – вставил Евгений Семенович, перебивая ее, чтобы не слушать витийство ни о чем. – Он задался вопросом, зачем это нужно. У него была контрольная группа – студенты, пенсионеры, бездельники… и потом эта группа пошла во взрывной служебный рост. Поэтому масса последователей занимается бредовыми теориями, а кто-то является, предлагает продать душу и требует, чтобы ее у него немедленно купили.

Бормоча объяснения, он пробегал глазами по строчкам текста и, прочитав очередной абзац, воскликнул:

– Это невозможно… они поставят над деканатом управляющую комиссию. «Международный состав»! «Как минимум, из трех частей света»! И заведующий кафедры, «ненадлежащим образом выполнивший распределение средств», возмещает убытки?..

– Не верят нашему руководству, – прокомментировал Слободской. – Воры они.

– Никто на это не пойдет, – горячился Евгений Семенович. – Что такое «независимая комиссия осуществляет экспертный надзор»? Получается, если комиссия захочет, мы будем учить студентов хоть истории партии, хоть закону божьему?

– Пустое, – возразил Слободской. – Президент «Андромеды» вась-вась с деканом… и потом, если при товарище Сталине каждая ошибка имела имя, фамилию и отчество, то сейчас она имеет еще и сумму – в цифрах и прописью.

Вмешалась Леночка, и Евгений Семенович, пока коллеги пикировались, вздыхал, прихлебывая вениковый настой. Он страшился, что к домашнему содому добавятся неприятности по работе, а очередная туча, которая материализовалась из прошлого в виде анонимов, рвущихся к наследию Небогатова, грозила фатально испортить ему жизнь. В прошлый раз, год назад, он еле отбился от интересантов, жаждущих могущества.

– Кто спрашивал про "Святого Петра"? – вклинился он в разговор.

Слободской не знал. Он слышал что-то в деканате – очередные слухи.

– Хоть бы в отпуск… – мечтательно вздохнул Евгений Семенович.

Ему некуда и не на что было ехать в отпуск. Подмосковные пансионаты, впавшие в ценовую фанаберию, выбрали бы подчистую весь его загашник, даже плюсуя надбавку глумливой «Андромеды», а забираться далеко он опасался. Но больше всего боялся, что без него сломается равновесие, которое чудом эквилибристики балансировало в доме, и что он вернется к другой реальности, где ему не будет места.

IV

«Мерседес» стартовал от «Негасимого света» и, расталкивая московские пробки, доставил Эксперта с Николаем Николаевичем сперва на магистральное шоссе, прочерченное через местность с бункерами, ангарами, складами и прочей деловой свистопляской, а потом свернул на дорогу с реликтовым лесом. Бесконечные заборы, один капитальнее другого, венчали КПП с охраной, вооруженной до зубов. Потом потянулась вылизанная до абсурда территория экстра-класса, где охрана не выпячивалась, но скрытно присутствовала на каждом шагу. Когда «Мерседес» остановился, какой-то человечек со зверским лицом выскочил из-за куста и схватился за рацию.

Пока он, утробно рыча, вызывал посты, Эксперт разглядывал стрелки камыша и тропинки, по которым шастали люди в зеленой маскировке. Он безошибочно выделил из остальных тощего, похожего на Дуремара типа, который выбрался из павильона и, скривив унылую физиономию, побрел ему навстречу.

Дуремар остановился в нескольких шагах, всячески показывая, что встреча ему не по душе.

– Я сторонюсь института, – процедил он. – Это проклятое место. Хотя здесь и моя вина, – он горестно махнул рукой и кончик его длинного носа жалобно шевельнулся. – Вы не поверите, но я ничего не знаю. Отец не верит…

Тусклые глаза Эксперта беззастенчиво обшаривали собеседника, ловя каждую тень на его печальном лице. Дуремар вздохнул.

– Отец хотел продать здание, – проговорил он, отводя нетвердый взгляд к деревьям, за которыми раздавались одиночные хлопки. – Но я отговорил. Мой компаньон сказал: не вздумай, у вас Клондайк. Ваш агрегат модифицирует стекло… там ученые приколисты все бутылки из-под кефира, все банки из-под кабачковой икры превратили по ходу в эксклюзив, и всей этой шняге верная дорога на "Сотбис". Там даже посуда в буфете вечерами светилась. Главный академик умер, а его команда разбежалась. Мы нашли одного зама, Панова, после инсульта, у него рука отнялась, но голова соображала. Панов сказал, что стекло просто так не светится, там мудреные протоколы, надо брать поправки, регулировать водяные линзы. Мы его взяли на жалость… мол, неужели он смирится, что дело всей его жизни пойдет кошке под хвост? Уломали на свою голову. Как сейчас его перекошенную морду помню, когда он сопли пускал. Все знал, старая сволочь!

Олег Вячеславович вскинул хилые ручки и сжал кулаки.

– Через неделю позвонил мальчик, Филин, – он вздохнул. – Я напрягся – какой из него технолог. Сопляк, глазки бегают, он ворованные телефоны скупал на рынке. Позвонил Панову. Тот сказал, можете доверять, как себе. И ведь оказался прав, этот хмырь крутит установкой как виртуоз. Тысячу раз его пытались уволить, но без него стекло не получается. Панов не врал, там сотни деталей берутся в расчет.

Эксперт, откидывая волосы, которые ветер сбрасывал ему на лоб, разглядывал огорченное лицо Олега Вячеславовича с каким-то удовольствием.

– Панов жив? – перебил он этот монолог. Николай Николаевич, который баловался с цветком ромашки, перестал отрывать лепестки и тоже уставился на рассказчика.

– Если бы! – огрызнулся Олег Вячеславович. – Я бы ему первому голову скрутил. Его через месяц второй инсульт накрыл, и в ящик. Нагадил людям на старости лет. И мы, дураки, повелись – действительно Клондайк, люстры рвали с руками.

– Что же случилось? – невозмутимый Эксперт скосился на птичью стаю, которая поднялась из-за леса и заложила в небе причудливый вираж, напоминающий бочку.

– Отойдем, – Олег Вячеславович явно остерегался охранника, который выписывал круги в отдалении, и выдавливал слова через силу. – Сначала то-то случилось с Иваном… моим компаньоном. Звонит как-то и спрашивает, мол, все в порядке? И голос дрожит, будто пистолет у виска. На следующий день узнаю, что Иван уехал в Вену… вернее, бежал. Я думал, это его проблемы. Еле дозвонился через месяц, говорю, что подъеду. Слышу, опять голос вибрирует. Я прилетел к пустым воротам: заперто, телефоны молчат… и с тех пор я Ивана не видел.

– Может, он куда-то вляпался, – предположил Эксперт бесстрастно.

Смятенный Олег Вячеславович замотал головой.

– Я проверил, – сказал он. – Все было безоблачно, а потом началось с Сергеем. Отец сказал в сердцах: ты виноват, ты и расхлебывай, но что мне, чокнуться за компанию? Как он себе представляет? Там заказов на годы вперед, иначе штрафы платить.

Он затрясся, забормотал что-то под нос и сдулся окончательно. Эксперт больше не добился от него ничего путного. Потом Олег Вячеславович взял себя в руки, тряхнул головой с длинным носом и поволокся к срубу в глубине рощи, а Эксперт сорвал травинку и проводил глазами его фигуру в защитном балахоне.

– Что думаете? – спросил Николай Николаевич, убирая блокнотик в накладной карман.

Эксперт, чьи тонкие волосы взбивал ветер, отбросил травинку и состроил насмешливую, немного зловещую рожу.

V

Путешествие по кольцевой дороге напоминало езду по сбесившейся планете с грибными колониями зданий, безбрежными парковками, циклопическими торговыми центрами и потоком машин по пятиполосной трассе. Когда «Мерседес» свернул в Москву и, перевалив через трамвайные пути, нырнул в сонный квартал, где долго выписывал петли, исполняя предписания к одностороннему движению, пассажирам показалось, что они прибыли в допотопную провинцию или парковый поселок с девственным лесом. На газоне с одуванчиками ворковали голуби. Над головками клевера порхали бабочки. По детской площадке наяривал на трехколесном велосипеде ребенок, под надзором молодого папы, одетого во что-то условное, напоминающее семейные трусы. Под деревом валялась брошенная кем-то из рабочих косилка.

Казалось, здесь никогда и ничего не происходит.

На крыльце «Негасимого света» курили нерадивые сотрудники, ожидающие, когда пробьет урочный час свободы. Эксперт, сопровождаемый безмолвным Николаем Николаевичем, проследовал через вестибюль и скоро уже сидел в переговорной, ковыряя бляшку под рукавом. Хозяин, бросив все дела, ел его глазами.

– Я хотел поговорить с технологом, – сказал Эксперт, пренебрегая этим жалобным интересом. – Как его – Филин?

Гриня негромко выругался и отправился на поиски. Через десять минут он доставил в комнату румяного хлопчика в рубашечке с веселыми черепами, говорившими об отменном чувстве юмора. Бессмысленное личико технолога украшала козлиная бороденка. Говорить с Филиным было, как небо красить. Он кобенился, фыркал на начальство и с нахальным вызовом отбривал вопросы.

– Коммерческая тайна, – тявкал он и, когда его спрашивали о производственном регламенте, прикидывался дурачком – выдвигал челюсть и выпячивал грудь, с которой скалились неунывающие черепушки. – Личное ноу-хау, не фирменное. Могу получить патент, и никто не скажет ни слова.

– Можешь, – согласился Эксперт. – Уволим и возьмем другого. С патентом. На твою зарплату желающих – вагон с маленькой тележкой.

Филин усмехнулся и дернул плечом.

– Сергей Вячеславович за такое не похвалит. Найдите спеца, попробуйте.

– Найдем, – заверил его Эксперт, который задумчиво рисовал на стикере узор из заштрихованных треугольников. – Где тебя нашли, возьмем и другого… схема отработана.

Спесь разом слетела с зарвавшегося Филина. В его глазках мелькнул испуг, и он затравленно оглянулся на Вячеслава Павловича, хранившего гордое молчание, подобно свадебному генералу, чья обязанность – величественно надувать щеки.

– Что вы хотите? – пролепетал он.

Эксперт картинно обернулся к Николаю Николаевичу, а тот, приняв управление от невидимого триггера, положил на стол большие руки и, не повышая голоса, атаковал технолога вопросами:

– Какой принцип? – проговаривал он. – А излучение? А линзы? Поймите, – он с убийственным спокойствием посмотрел на оробелого Филина. – Есть документация, секретность давно сняли, так что экономьте наше время, и свое тоже.

Филин покрылся пятнами. Сперва он онемел, но потом спохватился и экспромтом понес ересь, подобно двоечнику, использующему последний шанс, чтобы угадать ответ. Николай Николаевич закончил испытание, повернулся к хозяину фирмы и сообщил:

– Может, вам будет интересно, что ваш главный технолог не знает элементарных законов оптики, да и со школьной физикой у него нелады.

Разъяренный Вячеслав Павлович ударил кулаком по столу, а окончательно добитый, растоптанный Филин затряс бородкой и умоляюще забормотал:

– Я не виноват… все работает… что за предъявы!

– Шеф хочет знать, кто тебя навел, – проговорил Эксперт. – Давай, колись.

В выпученных глазах Филина набухли слезы.

– Не знаю! – выпалил он. – У меня абсолютная зрительная память. Мне прочили карьеру юриста, потому что я любой текст выучиваю назубок, хоть кодекс с законами, актами и комментариями, – он горестно махнул рукой. – Я тогда перебрался в Москву, искал работу, и мне позвонили, что есть вакансия в Питере. Я не знаю, кто звонил! В камере хранения оставили билеты, деньги и адрес. Чего не прокатиться – я поехал. Пришел по адресу, поцеловал дверь, телефона нет. Я разозлился, что кинули, но на руках обратный билет, спальный вагон. Купил бутылку – не в ларьке, в том-то и дело… в «кристалловском» магазине.

По словам Филина, который задним числом анализировал обстоятельства, выходило, что бутылку кто-то подменил, когда он вышел из купе. Потому что, вернувшись, он заметил, что бутылка слабо светится. Впрочем, он был уже под мухой и не придал этому значения.

В купе он был один, второе место пустовало. Он крепко выпил, забылся. Когда открыл глаза, была глубокая ночь, поезд подходил к Чудово, и случилась история, показавшаяся ему пьяной галлюцинацией, которую он утопил в памяти, а потом тщетно восстанавливал странный сон.

– В купе над диванами по зеркалу, – Филин иллюстрировал свою сагу беспорядочными взмахами рук. – Отражаются одно в другом, и кажется, что это бесконечный тоннель в зазеркалье.

Сперва эффект позабавил хмельного Филина, но потом ему стало не до смеха, когда в глубине тоннеля показались две человеческие фигуры. Филин, словно заколдованный, наблюдал, как они приблизились и уставились на него в упор. Он до сих пор помнил эти лица. У одного была яркая внешность, кавказская или восточная: он был мясистый, большегубый, мохнатый. Второй, словно в противоположность, казался бесплотным – вытянутый, худой, напоминающий альбиноса, с блеклыми волосиками на черепе и бесцветными губками. Обоим за пятьдесят, но поклясться Филин не мог – насмерть перепуганный, он помнил лишь общее впечатление.

– А нет чего-то попристойнее? – гортанно, с заметным акцентом, спросил после паузы чернявый, не сводя глаз с обездвиженного Филина. – В городе десять миллионов.

– Время поджимает, – прошелестел альбинос в ответ и гадливо поморщился, точно во что-то вляпался. – Рискнем, а там увидим.

Оба отдалились и исчезли в лабиринте бесконечных зеркал, а похолодевший от страха Филин накатил винтом из горла, накрылся подушкой и заснул.

Выйдя утром на перрон Ленинградского вокзала, он вспоминал ночные видения со смехом и считал, что у эскапады не будет последствий. Но он ошибался.

– На другой день приснился экран с инструкцией, – продолжал он. – Адрес этого института, и к кому обратиться. Я думал, так, фигня. Через день другой сон, как на меня с крыши кирпич… и расколотая голова, и мозги на мостовой. А днем перед носом – настоящий кирпич, и место в точности, и ремонт на тротуаре. Я испугался, не рыпался, сделал, пришел сюда, с тех пор работаю.

По словам Филина, каждую ночь, заснув, он обнаруживал себя в комнате с экраном во всю стену. Когда прошел первый испуг, ушлый Филин попробовал изучить помещение, чтобы понять, куда все-таки его бросает. В комнате голые стены, покрытые штукатуркой, и нет окон. Старый телевизор с черно-белым экраном и ручкой переключения, выломанной с корнем. Каждую проклятую ночь на нем появляется инструкция, что делать с чертовой установкой, и эту инструкцию проснувшийся Филин, вынося из своей превосходной зрительной памяти, исправно выполняет. Шрифт типографский, строчки перемежаются размытыми фотографиями кнопок и шкал. От руки не писали ни разу, хотя Филин, жаждал увидеть человеческий подчерк, чтобы ухватиться за любую путеводную ниточку. Инструкция каждый день меняется, потому что капризная установка зависит от формы подвесок, от объема закладки и от кучи других параметров. Они используют дешевое стекло, и Филин уже понял, что его варят от балды. Учитывается даже время, когда меняли воду в проклятых линзах, и даже состав воды.

– Откуда вы ее берете? – спросил Эксперт. – И куда деваете отработку?

Филин несмело обернулся к Вячеславу Павловичу.

– Берем дистиллированную, – промямлил он. – Импортную, спецзаказ, отдел закупок знает. Отработку забирает Сергей Вячеславович. Когда ее сливают, она не то, что светится – горит на солнце, страшно подойти.

Эксперт, наклонив голову, размышлял. Стикер, лежащий на столе, покрылся сетью прихотливого орнамента, а художник еще не проронил ни звука. Потом Филина отпустили с богом, а Эксперт продолжал рисовать, пока Гриня вполголоса не осведомился:

– Женщина, за которой вы просили последить… продолжать или не надо?

Тут Эксперт проснулся.

– Да-да, – вспомнил он. – Чрезвычайно манкая девушка у бюро пропусков, и Сергей Вячеславович сразу достал очки. Может, он у вас Синяя Борода? Может, он похищает девственниц, и по ночам тут творится шабаш? – всеведающий Гриня отрицательно покачал головой. – Конечно, стимул, но… есть у вас камеры в проходной?

Действующие лица переместились в службу безопасности, где Эксперт долго напрягал глаза у серого экрана, разглядывая туманную картинку. В конце концов, он изрек:

– Задергался, когда она была в маске и стояла к нему спиной. Видимо, красота ему не в кассу. Выяснили, кто такая?

Гриня, довольный, что упредил шаг командира, отрапортовал:

– Спрашивала про сестру, Катю Бокову, работала в медпункте, такая… пикантная. Потом просила ее адрес, но кадровичка у нас советская, непробиваемая… сейчас с молодым человеком ест мороженое.

Эксперт так резко откинулся на спинку шаткого стула, что едва не опрокинулся вверх тормашками.

– Ну-ка, пригласите, – заявил он.

VI

Девушка, которая искала сестру, сидела на скамейке перед клумбой с петуньями. Ее лицо наполовину закрывали темные очки, а чудесная головка тонула в шляпе из газеты. Компанию девушке составлял Максим. Глядя, как она облизывает вафельный стаканчик, он старался соблюдать приличия и не пялиться на живого человека, но его голова сама поворачивалась на девяносто градусов, словно некий механизм возвращал ее в заданное положение. После такого подарка он примирился даже с бестолковым днем. Вернувшись с вокзала, он вспомнил, что наказывал ему друг Егор и отправился к «Негасимому свету», в отдел кадров, вокруг которого они вились, словно хищные птицы. Егор знал фирме нечто секретное и рассчитывал нагреть руки на загадочных стекляшках. Максим был в доле, но действовал втемную, доверяя чутью, которое не обычно подводило его ловкого друга, любящего махинации всех сортов. Однако сегодня Максим провалил задание на первой итерации, потому что увидел на пороге зареванную девушку, вытирающую слезы с таким отчаянием, что он забыл, куда шел.

Ее опухшая физиономия тогда была безобразна, как все заплаканные физиономии, но сейчас девушка успокоилась, отечность схлынула с ее лица, и восхищенный Максим выставился на нее во все глаза. Он не понимал, для чего она попросила сварганить ей из рекламных газет малярный колпак, и зачем прячет красоту под очками, надетыми взамен маски. Ему казалось, что перед подобной внешностью все двери должны распахиваться настежь. Но наученной горьким опытом девушки было другое мнение.

– Мы Сашей назначили свадьбу, – рассказывала она, шмыгая носом. – Будущий свекор сказал, подарю сыну писаную красавицу, чтоб друганы перевешались от зависти. Он пластический хирург, и господь бог ему в подметки не годится. Я неприметная, сдуру согласилась.

По словам несчастной девушки, будущий свекор, чтобы угодить сыну, превзошел сам себя – ее новое лицо не просто восхищало окружающих, но и будило всеобщие нездоровые настроения.

– До остановки я добиралась два часа, – говорила она. – Как сквозь строй. В училище зависть лютая… девчонки пальто мазали краской, битое стекло сыпали в сумку. Отморозки приезжали из других городов, ночевали на лестничной клетке, а в милиции мы же виноваты. В окно не выглянешь, или кто-нибудь стоит с цветами, или асфальт изрисуют сердцами, а дворничиха орет. Мама хотела волкодава завести. Но это ладно… главное – Саша.

Она всхлипнула и проводила взглядом двух огарей, влетевших на чердак дома напротив, над застекленным балконом.

– Мы ехали к ним на дачу, – выговорила она дрожащим голосом, теребя завязку на воротнике. – Саша был за рулем, и я твердила: смотри на дорогу. А он уставится на проклятое лицо и глаз не сводит. И на встречную, а там фура. Саша – насмерть сразу, у меня нога, и посекло осколками, только на чертовом лице ни царапинки. Свекор проклял, свекровь умом тронулась, и жизни не стало совсем, я подумала – надо к Кате. Мы знали, что она замуж вышла… подумала, найду… как ее работа называлась, я знала.

В дороге она закрыла лицо медицинской маской и наслаждалась, когда от нее шарахались, как от прокаженной. Но в Катиной фирме ей сказали, что сестра давно уволилась, а, когда она заикнулась об адресе, то бабища из отдела кадров потребовала документы, подтверждающие родство. Это было фиаско, и теперь она одна со своим неотразимым лицом посреди столицы. У нее нет денег, и о возвращении в город, готовый разорвать ее в клочки, ей жутко даже думать.

– Кто примет на работу человека в маске, – бормотала она, и ее вздутые губы дрожали от горя и безысходности. – А если посмотрят… пиши пропало.

Максима шокировал этот рассказ. Он считал себя бесталанным и завистливо думал, что красивые женщины взысканы судьбой. В глянцевых фото кинозвезд он видел только наглое везение, и вот перед ним изливало душу несчастнейшее существо, а он дивился курьезам судьбы. Девушка говорила правду, ее лицо действительно притягивало, как магнитом. В ее повадке, в трепете губ, в наклоне головы было что-то необъяснимое – легкое, нежное, лучащееся мягкой лаской.

Ее горестные всхлипы царапали Максимовы нервы. Он протянул руку, чтобы успокоить бедняжку, но тут же отдернул пальцы, понимая, что девушка увидит посягательство в любом жесте.

Подумав, он все-таки обозначил себя и ущипнул ее за локоть.

– Ай! – крикнула девушка, едва не выронив мороженое. – Ты что, дурак?

– Я боялся, ты неживая, – пробормотал Максим. – Я снимаю комнату, позвал бы, как друг, спал бы на полу… но хозяин с крепким прибабахом. Ночами компьютер мурыжит… если заметит, выгонит к свиньям.

Он представил, как разъярится полупомешанный, извергающий ядовитые проповеди старик, обнаружив в квартире женщину очевидной даже полуслепому красоты – а в то, что квартирант безгрешен помыслами, не поверит даже абсолютный пень, уехавший мыслями в Куликовскую битву.

Девушка обратила к Максиму очковые полусферы, и он, не видя за разводами ее глаз, поежился от какого-то сильного, необъяснимого впечатления.

– Не обижайся, – сказала она. – Это чертово лицо калечит людей. В них демоны вселяются, – она изящно покачала головой, и вздрогнувший Максим поверил, что от нее легко потерять контроль над собой.

Он не имел дружеской группы поддержки, но у него был находчивый Егор, способный заменить целый аппарат пособников. Максим набрал знакомый номер, пробормотал, что надо помочь хорошему человеку, но ошалел от полученного совета.

– Если девка красивая, не отпускай, – бодро скомандовал Егор. – Продадим в бордель, срубим бабки.

Максим ужаснулся, выключил телефон и заворочал мозгами. Он так погрузился в этот бесплодный процесс, что не заметил, как у клумбы возникли три типа в одинаковых, как под копирку, костюмах. Двое напоминали громил. Третий был маленького роста, лыс, и на его шее, поверх пиджака, болтался бейджик со знакомым Максиму логотипом.

– Лариса Эдуардовна, – церемонно обратился к девушке лысый. – Извините, что встретили неправильно. Идемте, вам все расскажут.

Он с истовой предупредительностью принял газетную шапку, которую переправил в урну. Громилы вытянулись, и Максим печально проводил глазами видение, сказав себе, что девушки такого полета не для него, и что она лукавила, будто страдает от панибратства. Команда из «Негасимого света», разве что не кланялась в пояс, сопровождая Ларису, и, когда девушка скрылась, Максим вспомнил, что отдел кадров, куда он шел с поручением, уже закрылся, и ему придется ждать до завтра.

Он тоскливо посмотрел на дверь, за которой исчезла Лариса, в то время, как сама девушка, взятая в полон, шла по лестницам и коридорам, трясясь от страха.

Хроническая паника уже вошла в ее плоть и кровь. Она боялась знакомых, боялась чужих, боялась говорить. Ее бил озноб, пока конвойные вели ее по внутренним переходам. Радость первой минуты, когда ее поманила возможность узнать что-либо о сестре, пропала, и ей почудилось, что она в мышеловке. Эскорт проводил ее в переговорную, где сидели трое мужчин Один из них, светловолосый, обернулся и впился в нее колючим взглядом, а растерянная девушка уразумела, что столица несет ей новую напасть.

– Лариса, вероятно, тебе нужна работа, – Эксперт так энергично качнулся в кресле, что девушка вздрогнула. Вячеслав Павлович, удивленный, что кто-то решает за него кадровые вопросы, тупо покивал головой. – Нам требуется человек для представительства. Красивая женщина – это престижно, авторитетно, – он крутанул кресло и, когда Лариса забормотала про сестру, бросил между делом: – Найдем, никуда не денется.

Он распоряжался непринужденно, словно верховодил среди собравшихся.

– Встань, – внезапно приказал он Ларисе. – Пройдись, – когда изумленная девушка добралась почти до двери, он недовольно процедил: – Что он нашел в твоей спине – не понимаю.

В комнате повисло молчание, которое можно было резать ножом.

Потом Лариса не успела опомниться, как ее вывели в соседнюю комнату, сунули ей заявления и анкеты, вручили конверт, сквозь который просвечивали купюры, а женщина, хлопочущая над документами, обмолвилась:

– Про твою сестру надо спросить у Сергея Вячеславовича, она к нему приходила.

Возник лысый и пригласил Ларису в гостиницу. Девушка от удивления впала в блаженный транс, и лишь хотела, чтобы удачный день не заканчивался. Она потащилась за косолапым охранником, забыв нацепить маску. Очарованные взгляды окружающих сливались для нее в единый фон, на котором она выделила единственного мужчину, не подверженного магии ее лица.

Это был светловолосый распорядитель. Он уже стоял у выхода в песочной куртке, глядел куда-то вверх и, откинув со лба челку, корчил злобные рожи.

Лариса кинулась к выходу и не заметила, что наверху, на застекленной лоджии, какой-то человек припал к стеклу и странно уставился на нее, оттопырив губу.

VII

Максим еще сидел на лавочке, смакуя соблазнительную ауру и послевкусие от жестов, слез, шелковистых ресниц, мякоти губ – черт, которые складывались в нежный и притягательный образ. Квартал, напитанный зеленью, нежился в лучах вечернего солнца. Бликовали металлические короба на крышах. Желтели в траве соцветия одуванчиков. Чирикали припозднившиеся птицы. Накачанный мужчина в плавках – костюм, который в менее идиллическом районе вызвал бы показательный скандал – делал на газоне гимнастику, выпячивая ляжки с рельефными мышцами. Два полуголых весельчака провезли на мотороллере канистру с темной жидкостью, и опять стало тихо.

Эта сонная нирвана убивала любую активность, но Максим поднялся, протопал к отделу кадров и добросовестно проштудировал объявление на запертых дверях. Вакансий было немного. Фирма искала научного сотрудника с хитроумной специальностью, которую кадровики воспроизвели с чужих слов, не разобрав смысла, а в гостиницу звали дежурного, на копеечную ставку, оговоренную особо, дабы отсечь корыстных недоучек. Последний пункт соискатель изучил с оптимизмом, но быстро остыл, обнаружив среди требований допуск по электробезопасности. Вздохнув, Максим пожал плечами и, вернувшись на лавочку, замедитировал среди всеобщей лени, как вдруг его ударил нервный импульс. Он повернулся и увидел пришибленного Алексея Ивановича. Новый знакомый, перекосив лицо, сжимал в руке мятый чек с адресом.

Максим немало удивился этому появлению, но для Алексея Ивановича словно не было ничего проще, чем найти адресата среди многомиллионной Москвы. Он сел, бросил под ноги сумку и глухим, как из бочки, голосом заговорил, что его не взяли в больницу. Он уже усвоил, что любая медицинская процедура отягчена затейливыми протоколами, согласованиями и прочими бумагами, а для человека, пускающего пузыри в канцелярской волоките, неподъемна. Максим еще проигрывал в мозгу фразы, которыми успокаивал Ларису, и продолжил психотерапию по инерции, пока его подопечный, который схватился за это неискреннее участие, как утопающий за соломинку, кое-как приходил в себя.

Алексей Иванович слушал Максима вполуха. Еще утром он азартно мечтал, как посрамит черствую жену. Тогда ему казалось, что он справится с любым недугом, но сейчас его словно огрели по голове, и он смотрел застывшим взглядом на пасторали старой Москвы, понимая, что жизнь кончена, и все в его душе рвалось, протестуя против приговора. Его самовлюбленное подсознание всегда считало, что жизнь будет долгой. Теперь эта уверенность была растоптана, мечты похерены, и оказалось, что жизни вообще не будет – никакой.

Он непереносимо стыдился за глупую веру, будто излечение снизойдет на него, как манна небесная, стоит ему явиться в Москву. Этот стыд казался мизерным рядом с гробовой тенью, но Алексей Иванович абсурдно комплексовал, что перед смертью станет посмешищем для близких. До него почти не долетали Максимовы доводы, что необходимый алгоритм осваивают тысячи его товарищей по несчастью, и что жизнь стоит борьбы. Убитый Алексей Иванович твердо знал, что он ничего не сделает, и это позорное знание убивало его заранее.

Максим, наблюдая несчастного горемыку, плюнул и решил: будь, что будет. Понадеявшись, что квартирный хозяин не заметит тихого мужичка, он позвал больного к себе, а Алексей Иванович отозвался в пространство, точно эхо:

– Я раковый… говорят, зараза.

– Это суеверие, – Максим, вспомнил, как недоумевал при виде распухшей бабушкиной сестры. – Давно б уж эпидемия была.

Они поднялись в захламленную квартиру с ободранным паркетом и заплесневелым потолком. Хозяина не было, и осмелевший Максим распахнул дверь в комнату, где кроме кушетки и сохлых былинок в цветочных горшках были лишь стеллажи, забитые книгами. Ловкий Егор с месяц назад он устроил разведывательный рейд и перезнакомился с кучей бывших сотрудников, включая рехнувшегося деда, который нуждался в деньгах и потому пустил постояльца в разоренную халупу.

Комната выглядела, как библиотечный склад посреди хлева, но Алексей Иванович готовился к ночевке на вокзале, и решил, что он попал в райские кущи.

Медленно приходил вечер. Алексей Иванович отказался от трапезы. Максим распотрошил свою посылку и ужинал один, лишь изредка косясь на стеклянные глаза гостя. Его злила эта вселенская скорбь, и он тормошил Алексея Ивановича, бормоча, что не все потеряно. Что даже, если нет денег, в Москве нетрудно подработать, а с допуском по электробезопасности – ему пришло на ум объявление перед отделом кадров – это совсем просто. Услышав знакомое слово «электробезопасность» Алексей Иванович схватился за сердце, и Максим побежал искать у хозяина валидол или какие-нибудь капли.

Он перебрал буфетные ящики, обшарил полки из горбатой фанеры, но обнаружил лишь пакеты с крупой и ржавые консервные банки. Поневоле осмелев, он сунул голову в хозяйскую комнату. Замер от удивления и позвал Алексея Ивановича, рассчитывая, что тот забудет про больное сердце:

– Погляди, что творится… а ты говоришь, зараза.

Солнце уже село, и в комнате призрачно фосфоресцировали стекляшки, стоящие в шкафу: бутылки, вазочка, граненый стакан.

– В их институте делали, – приговаривал Максим, перелопачивая пузырьки в горке. – Бог знает, как это все фонит.

Пока он искал сердечные капли, Алексей Иванович, держась за грудь, рассматривал фотографии на книжной полке.

– Который хозяин? – простонал он, а Максим ткнул пальцем в фотографию с тремя мужчинами в типичных советских костюмах.

Молодого хозяина с очень деревенской, очень славянской физиономией окружали двое. Один – мощный кавказец с носом в пол-лица, второй – бледная немощь с дистрофической шеей, болтающейся в рубашечном вороте, как карандаш в стакане. Схватив пузырек, Максим потянул за собой Алексея Ивановича. В комнате воришки закрыли дверь и раскупорили добычу. Дозатор на убогом пузырьке не работал, и Максим вытянул его зубами, морщась от горечи.

– Лей! – выдохнул Алексей Иванович, и Максим затряс пузырьком, не замечая, куда летят капли. Как быть, если Алексею Ивановичу станет плохо, он, попавший, как кур в ощип, не представлял – наверное, «Скорую». Но полис? Немосковская прописка? Рак, проходящий по особой медицинской категории? Он уже проклял себя за дурацкую благотворительность.

Запахло ментолом. Алексей Иванович проглотил лекарство. Максим выдохнул, что все обойдется, но клацнул замок, явился хозяин и словно что-то почуял. Максим давно не помнил его таким беспокойным. Поскуливая, он бродил между кухней и туалетом; потом шумел водой в ванной и бессвязно выкрикивал:

– Сволочи, воры, растащили страну! Пенсия – позор для государства… посадить сытые хари на хлеб и воду! Устроили бардак!

Потом он гремел посудой и, когда убрался к себе, Алексея Ивановича уже отпустило.

– Резкий дед, – он улыбнулся через силу. – Еще неизвестно, кому хреново.

Приступ отчаяния прошел, и Алексей Иванович запретил себе, пока руки-ноги еще целы, оплакивать судьбу. Его жизнь, пусть несостоявшаяся, далеко не закончилась.

Он устроился на полу, подстелив под себя две ветровки. В аскетичной комнате, изобиловавшей книгами, не было лишнего текстиля, но Максим порылся в ларе под кушеткой и нашел подушку. Когда погасили лампочку, хозяин в коридоре еще самозабвенно скреб по полу тапками, а из-под двери пробивался свет.

Алексею Ивановичу не спалось. Он не выдержал и спросил у Максима:

– Слышишь… а тебе приходилось помирать?

– Я тонул, – отозвался Максим с дивана. – С «тарзанки» свалился.

– Страшно было? – спросил Алексей Иванович.

– Не помню, – сказал Максим тихо. – Помню, что вода была зеленая. И мутная.

Алексей Иванович вздохнул и вытянул к плинтусу затекшие ноги, пытаясь поудобнее устроиться на жестком полу.

VIII

Он еще долго ерзал и не мог заснуть, мучительно думая о жене, которой гордился все тридцать лет, пока они жили вместе. В юности у Милы было приятное личико с носом-пуговкой. После родов она превратилась в бесформенную тетку, но приятели все равно завидовали Алексею Ивановичу, несмотря на Милину непрезентабельную внешность. В Миле был несгибаемый стержень, и на ней, работящей и легкой на подъем, держался весь дом. Со школы она тянула лямку на строительной базе, куда ее пристроил дядя. В девяностых это был свинарник, раздираемый дикими нравами, а Мила – единственная из товарок – прошла через эту безвременную муть, не запачкавшись, и Алексей Иванович это ценил.

Она летела по жизни беспечно, и Алексей Иванович услышал звоночек, когда дети разбежались из родительского дома, будто кто-то гнал их палкой. Сын ушел к вздорной бабе, которую Алексей Иванович не выносил, а дочь уехала в общагу чужого города. Сейчас же Алексея Ивановича накрыл не звонок, а удар колокола. Он с обидой понял, что после его смерти жена пойдет дальше с улыбкой, не замечая потери.

Он не взял с собой денег на дорогу, но ему странно претило обращаться к Миле, и он изыскивал возможности, перебирая родственников и друзей.

Кое-как он заснул, и сон, который он увидел, был противоестественно ярок. Он стоял с Максимом на лестничной клетке, перед ним были двери лифта, и замкнутое пространство было одновременно строго и роскошно. Вокруг были молочные стены, зеркальный пол, снежно-белый потолок с круглыми плафонами и черные двери.

Потом лифтовые двери раскрылись, и какой-то человек поманил их рукой.

– Ну, – бросил он пренебрежительно.

Серебристый лифт с зеркалами вез их медленно, и Алексей Иванович сбился считать воображаемые этажи исполинской высотки.

Лифт остановился, Алексей Иванович с Максимом вышли и очутились в полутемном зале с узорчатым паркетом, панелями из красноватого дерева и кассетным потолком, который навис над их головами, пугая перепадами тени и света. Огромные окна летели над ночным городом, начиненным огнями, а напротив высился небоскреб. Стену украшали старинные мечи и сабли, кое-где тронутые окислами, а перед столом, обтянутым кожей, стояли два человека, разглядывая пришельцев.

Один – высокий, бледный, со впалыми щеками, покрытыми ухоженной бородкой, облаченный во что-то длинное, похожее на сюртук или на сталинский френч, с досадой хрустнул длинными пальцами и сказал второму:

– Полюбуйся, Яков Леонидович. Форменный шлак.

Второй, в благородном пепельном костюме – низенький, одышливый, обливающийся потом – проговорил в ответ, словно извиняясь:

– Валентин Петрович, что сделано, то сделано. Пехота тоже пригодится.

Валентин Петрович побарабанил пальцами по столу и сказал сухо:

– Вы попали в светлый мир на дурочку. Чтобы сюда пролезть, элита продает душу, отрекается от близких, закладывает детей, а вы здесь, потому что осел, которому нельзя ничего поручить, оскандалился на ровном месте. Проще вас уничтожить, но мы дадим вам шанс… если поймете, что к чему.

– Поймут, – заверил партнера Яков Леонидович, еле слышно сипя, словно у него были не легкие, а жабры.

– Для наглядности, – продолжал Валентин Петрович. – Я прищучу того недотепу.

Из боковой двери вытолкнули человека в накидке, а Алексей Иванович узнал лопоухого коробейника, который продал ему бутылку воды на вокзале.

Коробейник махал руками и вскрикивал:

– Я не виноват! Он же был в кепке… послушайте!

Он метнулся к стене, сорвал с нее меч и бестолково замахал им в воздухе.

– Не подходи! – завизжал он истошно. – Убью!..

Валентин Петрович и Яков Леонидович печально, со скукой переглянулись, и Валентин Петрович процедил:

– Ты не просто всучил нам двух болванов – ты проворонил опасных врагов, которые копают под нас, и неизвестно, сколько еще бед натворят.

Коробейник все махал мечом, стараясь сокрушить неприятелей. Иногда ему даже удавалось задеть Валентина Петровича, и Алексей Иванович с интересом наблюдал, как тяжелый меч отскакивал от бородача, словно тот был резиновым, а меч – игрушечным.

– Хватит клоунады, – Валентин Петрович отнял меч у несчастного коробейника, размахнулся и ударил сам. Раздался хлопок, и у видавшего виды Алексея Ивановича потемнело в глазах, когда коробейник рухнул на пол, а по паркету растеклось кровавое пятно.

Яков Леонидович наблюдал за казнью, покачивая головой. Максим охнул, рванул Алексея Ивановича за руку, и оба помчались к выходу, а Яков Леонидович крикнул им вслед задыхающимся тенорком:

– Никуда не денетесь!

Беглецы выскочили из зала, влетели в какую-то дверь и, оказавшись на пожарной лестнице, бросились вниз. Из окна на них смотрел антрацитовый небоскреб, а внизу, сколько хватало глаз, переливались огни необъятного города.

Нет, это не сон, – думал Алесей Иванович, перепрыгивая через ступеньки. – А что же?..

Они бежали целую вечность. Наконец огни за окнами приблизились, а беглецы пролетели через тамбур и оказались в пустом холле. Максим кинулся к выходу, затормошил дверную ручку, а потом стал швырять в стекло все, что находил: плевательницу, банкетку, кашпо, но предметы лишь легко, как на пружинах, отскакивали от стекла.

Запыхавшийся Алексей Иванович хватал ртом воздух.

– Гад сказал правду, – еле выговорил он. – Пойдем, пока не накрыли.

Он хотел затеряться в здании и ступил в лифт, проверяя количество этажных кнопок, но тот вдруг закрыл двери и поехал. Алексей Иванович увидел в зеркале свое перекошенное лицо. Двери открылись, он вышел из лифта на этаже, где, казалось, начиналась стратосфера, прислонился лбом к стеклу и услышал шорох.

– Новенький? – спросил его тихий голос, и Алексей Иванович обернулся к нише, где сутулый человечек раскручивал отверткой мелкое устройство, похожее на часы.

– Ты кто? – выдохнул Алексей Иванович.

– Я Крыса, – сообщил человечек с горечью. – Забился в нору. Не вспоминают, и слава богу. Какой-то мужик привел, затолкал сюда, сказал: сиди – спасибо ему.

– У них там мокруха, – поделился Алексей Иванович.

– Другие законы, – согласился человечек охотно. – Мы – новый биологический вид, мы совершили переход. Мы не люди, мы сновидцы.

Алексей Иванович разглядывал поворотный привод в его руках.

– Я человек, – возразил он. – Я скоро проснусь. Мы хотели на улицу, но там заперто.

Крыса кивнул.

– Грязный мир, туда хода нет, – согласился он. – Только в подвал. Между вышками, – он указал на небоскреб, черной тенью висевший в окне, – бассейн. Там они собираются, местная мафия и та. Замиряются и перетирают, как вселенную делить.

– Кто они? – спросил Алексей Иванович, хмурясь.

– Они – зло, – оскалив зубки, проговорил Крыса философски. – Но цивилизация движется вперед. Скоро не будет людей, будут только выродки, вроде нас.

– Какой город? – вздохнул Алексей Иванович после паузы.

– Как какой? – удивился Крыса. – Москва, какой еще.

Он произнес эти слова, будто ни в мире, ни во сне не существовало других городов.

Алексей Иванович спиной почуял, как открылся лифт. В коридор, свирепо дыша, вывалилась пестрая команда, которую возглавлял приятный молодой человек в рубашке навыпуск и с кудрями, зачесанными назад.

– Он пойдет со мной, – проговорил молодой человек, останавливая подручных.

Команда застыла, а Алексей Иванович, вздохнув, побрел за командиром. Лифт закрыл за ними двери и тронулся.

– Игнатий, – командир протянул руку, которую Алексей Иванович проигнорировал. – Брось, послушай внимательно. Ты попал сюда по ошибке, но эти горе-наполеоны не знают твоего ресурса. Ты пытался выйти? Кто дергал дверь – ты или второй? Здесь у каждого своя роль… попробуй выскочить, только сам.

Двери растворились, и Алексей Иванович опять оказался в зале с мечами. Игнатий пропал, а Валентин Петрович встретил Алексея Ивановича кривой усмешкой.

– Испугался? – спросил он. – Зря, с нами надо дружить. Вот тебя выгнали из больницы, а мы скажем слово, и тебя вылечат, хоть от рака, хоть от проказы.

Надежда вернуться к жизни ослепила Алексея Ивановича, и он позабыл, что эти двое только что расправились с человеком, виновным лишь в просчете.

– Чего вы хотите? – выговорил он голосом, севшим от волнения.

Яков Леонидович вытер жирный лоб платком и кивнул.

– Тертый калач, – бросил он партнеру. – Ты пригодишься, но твой безмозглый приятель лишний. Завтра оформишься в гостиницу, возьмешь ключи от склада. На нижнем стеллаже, в сумке – банка из-под леденцов, в ней порошок. Бросишь щепотку приятелю, когда будете пить чай… понял?

– Понял! – выкрикнул Алексей Иванович, не соображая, что говорит. Он очутился на лестнице и обнаружил, что, получив преступный урок, избегает Максима. В его душе заскребли кошки, но он затвердил себе, что это лишь сон. Ноги сами несли его вниз, в холле он вспомнил совет Игнатия и толкнул дверь. В его лицо ударил ночной воздух, он выскочил на крыльцо и тут же проснулся.

IX

Фантасмагория казалась убедительной. Алексей Иванович не сразу понял, что лежит на нециклеванном полу под полками, набитыми книгами. Судьба, показывая ему заумные слова на корешках, словно издевалась над ним, выпячивая его убожество и дразня напоследок. Мол, как жил неучем, так и помрешь.

Он слышал, как хозяин ковырялся в прихожей, ворча: пенсия – гроши… цены – заоблачные… товары – одноразовые… сытые хари. Потом щелкнул замок, и крамольники, затаившиеся в комнате, расслабились. Максим, которого обременяло поручение Егора, никуда не торопился, а вид у него был какой-то обескураженный.

– Вроде не пили, а глюки, – пожаловался он, пряча глаза. – Видел ларечника с вокзала. Будто он должен был кого-то отравить, а отравил нас… и его зарубили мечом, прямо в шею, оттуда фонтан, и кость хрустнула.

– Я тоже видел, – посерьезнел Алексей Иванович, до которого дошло, что видение уже нельзя отбросить просто так.

Москва оборачивалась перед ним пугающими личинами. Надо было уносить ноги, а для начала подкрепить силы, и Алексей Иванович предложил сбегать в магазин за продуктами, но приятели пошли вместе. Разгоряченный Максим взахлеб делился подробностями сна, а Алексей Иванович, слушая его, то и дело вздрагивал, потому что ему виделось то же самое, до момента, когда они расстались в холле. Максим тогда поднялся на второй этаж и заплутал среди коридоров. За закрытыми дверями кто-то разговаривал, но напуганный расправой Максим только прикладывал ухо к скважинам, улавливал голоса, но заглядывать внутрь не рисковал. А потом выскочили охранники, притащили его в зал с мечами, и там…

На этом пассаже Максим замялся и соврал, что проснулся, но его натянутый голос вынудил Алексея Ивановича не поверить в сказку. Он и сам утаил кусок одиночного трипа, в котором благообразные монстры обязали его отравить Максима, пообещав московские клиники и долгую жизнь. Верить в чудо было приятно, но Алексей Иванович не порхал по воздушным замкам и понимал, что химеры в его болезни бессильны. Он только дивился изощренности собственного разума, который воспроизвел диковинный сон, или изощренности неизвестного ретранслятора, который внушил им с Максимом одну иллюзию на двоих. Усмехаясь, он повторял про себя: это же надо. Склад, стеллаж, сумка, банка из-под леденцов. Он не сомневался, что даже не проверит эту дикую инструкцию, потому что ни о какой гостинице не знает, и все мечтания куда-то устроиться ему, больному, в чужом городе – пустое, дым.

Они позавтракали на скамейке перед продуктовым магазином – купили кефира и сосисок в тесте, которые штамповали за окошечком с обманным ярлыком «пекарня». Максим словно боялся упускать Алексея Ивановича из виду. Он лебезил, краснел, заискивающе заглядывал ему в глаза и, когда знакомцы уничтожили скудную снедь, Алексей Иванович решился на выходку, держа в уме, что терять ему нечего. Он позволил проводить его к отделу кадров, и, едва он, вялый и нерешительный, открыл рот, как тетки подскочили, словно ужаленные, и в два счета приняли у Алексея Ивановича заявление. Через десять минут прибежал взмыленный гостиничный директор и зачитал новому сотруднику обязанности голосом эстрадного декламатора. Условия, по понятиям бобыля, оторванного от семьи, были невероятные. Алексею Ивановичу предписали жить в гостинице и быть на подхвате круглые сутки, на случай, если где-то навернется электрика, сломается чайник или шаловливый гость сунет пальцы в розетку. Вдобавок за эту синекуру ему полагалась скромная зарплата.

Через десять минут директор уже тащил его куда-то. Сперва они завернули в главный вход, и Алексей Иванович, стоя посреди вестибюля, осмотрелся. Наверху, под аркой, висела застекленная клетка, по которой, как зверь в неволе, бродил человек, похожий на бомжа. Время от времени он спотыкался, поворачивал голову, и от его ненавидящего взгляда Алексею Ивановичу стало не по себе. Он уже не ждал ничего хорошего от непонятной конторы, но вернулся директор и заявил, что вопросы улажены.

Гостиница в видимости института за углом оказалась утонувшим в липах двухэтажным зданием. Рыхлая блондинка проводила его флегматичными глазами из-за стойки. Очутившись в полуподвальной каморке, Алексей Иванович спросил себя, что это было. Жизнь закладывала крутые повороты, и он не успевал перевести дух. Адекватному человеку на его месте следовало, скрепя сердце, выклянчить у родственников перевод, купить билет в свой закопченный город и явиться в диспансер, не тратя драгоценного времени. Но малодушный Алексей Иванович ухватился за нелепую идею – проработать месяц, получить деньги и, прибыв домой, гордо врать семье, будто провел это время в московской больнице, чтобы не терять лица перед смертью.

Ему понравилось новое место. Здесь было тесно, темно, забористо пахло фастфудом, но во всем чувствовалась основательность прошедшей эпохи. Он бегло осмотрел хозяйство, проверил электрооснастку и понял, что на ее переделку не хватит остатка жизни. Склад, где громоздились горы ведер, канистр и бытовых приборов, он отложил на потом, и лишь ради забавы, заглянул на нижнюю полку. Сумка со сломанной молнией бросилась ему в глаза. Он залез внутрь и, среди тряпья и пакета с поношенными кедами сорок седьмого размера обнаружил баночку из-под монпансье. Потряс жестянку у уха и услышал, как внутри пересыпается порошок. Снять крышку и обнаружить нечто ядовитое показалось Алексею Ивановичу, помнившему его задание, чрезмерным. Жизнь Максима зависела всецело от него, но он не собирался плясать под чужую дудку, так что не обеспокоился за приятеля. Его взволновало другое. Сознание болезни сделало его чутким к чужим страданиям. Кровавая сцена нарисовалась перед его глазами, обретая смысл, и он заподозрил, что несчастного коробейника уничтожили наяву, и что именно он, напялив потерянную кепку, виноват в этой бойне.

Он призвал рассудок, но беспокойство не проходило, и Алексей Иванович не выдержал. Он вышел из гостиницы и, мучая прохожих несуразными вопросами, отправился на вокзал, где битый час пробродил под подвесами светильников, мимо ларьков и загородок. Он высматривал служителей, разглядывал полицейских, приставал к носильщикам. Вокзал был огромный, многонаселенный, и все, кого он пытал, огрызались либо отворачивались. С трудом Алексей Иванович отыскал худого мужика со шрамом на губе, и тот, поправляя лихую фуражку с ключом и молотом, поклялся, что коробейника сегодня не было. С тяжелым осадком, путая линии метро и автобусные номера, Алексей Иванович вернулся на улицу Верхние Липки. Сердце, редко его тревожившее, опять заявило о себе не болью, а пугающим внутренним затишьем, как перед грозой, и Алексей Иванович, веривший чутью больше, чем разуму, знал уже точно, что с горемычным продавцом стряслась беда.

По пятачку у гостиничного крыльца, отклячивая зад, прохаживался молодой человек в приталенной рубашке. Алексей Иванович поймал на себе ищущий взгляд и на мгновение забыл, где находится. Пока он таращился на реального Игнатия, тот подпрыгнул и бросился навстречу с такой прытью, что Алексей Иванович отстранился, испугавшись, что возбужденный Игнатий бросится ему на шею.

– Куда ты провалился? – выпалил Игнатий и, не дождавшись ответа, затараторил: – Очень важно, вспомни, как было с бутылкой? Ты всю выпил? Может, закусывал? Глотал таблетки? – он ухватил Алексея Ивановича за рукав и потащил через бордюр.

Алексей Иванович как раз раздумывал, не свихнулся ли он от избытка потрясений, а поэтому дал утащить себя в сквер и сел на лавочку.

– Не темни, ты вышел на улицу, – Игнатий бился в горячечном ознобе, а Алексей Иванович просто не понимал, о чем речь. – Во сне, во сне! Как тебе удалось? Может, у воды был привкус? Где бутылка – выкинул? – он огорченно всплеснул руками, словно выкинуть пустую бутылку было чем-то из ряда вон. – Может, в кармане оставил? Хоть глоток? Может, пролил на себя?

– На джинсы… – выдавил Алексей Иванович и вскочил, потому что обезумевший Игнатий вцепился ему в колено.

– Отдай! – выпалил он, и Алексей Иванович отпихнул буйного психа, готового стянуть с него штаны. Игнатий отлетел на газон, сверкнул глазами, но взял себя в руки – повернулся к улице, запрокинул голову и взвыл:

– Витяаа!…

Из машины, припаркованной неподалеку, с достоинством выбрался седовласый, но моложавый водитель в кипельно белой сорочке.

– Витя, немедленно в офис, возьми комплект для охраны… нет, это долго, давай в торговый центр к метро, купишь джинсы…

– Какой размер? – поинтересовался корректный Витя, грациозно, как жираф, наклоняя голову.

– Купи несколько! – закричал Игнатий. – Скажи продавщицам, они знают, – он заколотился, как в припадке. – Не тряси башкой! Вытащил джек-пот и прикидываешься шлангом! Обязан отдать! Я заплачу!..

Неторопливый Витя отбыл, а Игнатий лихорадочно завился вокруг лавочки, ноя и извиваясь от нетерпения:

– Что я делал, чтобы выйти за дверь, – стонал он. – Чуть здоровье не угробил, кучу денег вбухал… может, это метаболизм? Может, препараты? …

Внезапно он остановился, как пораженный молнией.

– У тебя ведь рак, – ахнул он. – Быть не может… стоп! – взвизгнул он, заметив, что потерявший терпение Алексей Иванович собирается уйти. – Отдай вонючие штаны… а то ищи потом ветра в поле.

Алексей Иванович насторожился при загадочном «ищи ветра в поле», но Игнатий, казалось, совсем спятил. Он чертил в воздухе руками, разговаривал сам с собой и, когда приехал Витя с хрустящим пакетом, полным новеньких джинсов, Алексей Иванович понял, что от этих двоих ему не отбиться. Он залез в салон и переоделся в обнову, пахнущую тканевой краской. Его вытолкали на тротуар, и машина Игнатия, газанув, умчалась прочь. Алексей Иванович был в новых, не по росту длинных джинсах, сбоку торчала этикетка, а его рука инстинктивно сжимала рыжую пятитысячную бумажку, которую второпях сунул ему участник странной сделки.

Алексей Иванович даже пригорюнился, подумав, что, случись эта бумажка двумя часами ранее, он бы не выдержал: купил билет и уехал домой.

X

Евгений Семенович поехал на работу пораньше. Когда поднималась волна корыстного интереса к делам его тестя, он норовил убежать из дома, воображая, что на работе его не найдут. Он не выносил, когда на квартиру являлись делегации с меморандумами неограниченного диапазона, от щедрых посул до свирепых угроз. Всегда эти визиты происходили по одной удручающей схеме. Матвей поджимал хвост и выговаривал Маре, будто именно Евгений Семенович, вечный радетель о семейном покое провоцирует неадекватов, ломящихся в их дом стадами, хотя если кто-то и вызывал упреки, то скорее Мара, потому что Небогатов был ей кровной родней, а Евгений Семенович, посторонний академику человек, оказывался виноватым без вины.

Мара пеняла отцу, что он без толку совестит искателей научных истин, хотя Евгений Семенович не находил удовольствия в вынужденном общении. Просто он не любил скандалов, и боялся, что сомнительная публика, среди которой попадались сбесившиеся идиоты, подожжет квартиру или разобьет табор на лестничной клетке, после чего разъяренные соседи устроят семье суд Линча, не разбираясь, кто прав, а кто нет.

Что до Сони, ее развлекали эти нашествия. Забавляясь, они заводила знакомство с наиболее харизматичными балбесами, жаждущими откровений, и даже приглашала некоторых в квартиру, причем гости совершали набеги на шкафы и ящики стола, рвали ценные фотографии, а некоторые прихватывали вещи и деньги, не брезгуя и мелочью из кошелька.

Одно время Евгений Семенович внушал домочадцам, что он всего лишь отводит беду от семьи, но потом ему надоело принимать похмелье в чужом пиру и, как только попахивало жареным, он предоставлял домашним отбиваться от визитеров самостоятельно.

Беспримесный, чистейшей воды бардак, творящийся у них в институте, нравился ему, как самое надежное укрытие. В кафедральной лаборатории, где он отсиживался, телефонную трубку, пренебрегая инструкциями, не брали вообще. Леночка, заслышав треск аппарата, морщила нос, считая, что не обязана отдуваться за всех. Одинокому Слободскому никто не звонил. Пройдохи-лаборанты, случайно появляющиеся на рабочих местах, прятались то от кредиторов, то от женщин, то от органов правосудия, и даже телефонные номера меняли так часто, что сотрудники деканата, когда им требовалось выловить какого-нибудь бездельника, заходили в тупик.

Явившись в лабораторию, Евгений Семенович занялся делами. Его, как остальных коллег, интересовало, чем закончится бодание с «Андромедой». Издевательская надбавка, которую «Андромеда» платила сотрудникам, была невелика, но без нее нарушилось бы неустойчивое равновесие, когда немногие работники получали аналог пособия по безработице. Толковые специалисты давно разбежались по сытным кормушкам, и на кафедре остались лишь ментальные инвалиды, согласные имитировать деятельность за гроши, но без «Андромедовских» копеек баланс нарушался, и Евгений Семенович понимал, что немыслимые требования, выдвинутые «Андромедой», могут стать толчком, который разрушит карточный домик до основания

Он нехотя обсуждал варианты со скучным, ленящимся напрягать извилины Слободским, когда в лабораторию заглянул вальяжный завкафедрой Милютин. Евгений Семенович никогда не понимал, что привязывает неплохого педагога Милютина к их убогому заведению. Он знал, что Милютин преподает еще в нескольких институтах, вполне престижных. Но, видимо, в их богадельне завкафедрой привлекал дутый статус и подкупал расслабляющий гомеостаз, когда не надо участвовать в естественном отборе: его не подсиживали, против него не плели интриг, и никто не претендовал на его бросовое кресло.

– Безобразие! – возгласил Милютин, поймав обрывки разговора. – Я обратился к коллегам, они в шоке… это просто нахальство. По сути, фирма хочет контролировать наше образование. Откуда мы знаем, что кому придет в голову? Могут сказать, что математика студентам не нужна, учите их устному счету и арифметике.

– А ректорат? – ядовито спросил Слободской. – Неужели они выпустят из рук куш?

Милютин изобразил киногеничную усмешку голливудского резонера.

– Каждое сверхъестественное событие, – сказал он. – Имеет простую подоплеку. Ректорат совершает иногда шаги, противоречащие логике… знаю, знаю.

Он выразительной мимикой дал понять, что подоплека ему известна, как дважды два, но скрипнула дверь и показалась пожилая лаборантка с соседней кафедры.

– Евгений Семенович, вам звонят, – прошипела она с досадой, показывая всем видом, что он безответственно перепоручает свои контакты людям, которые не обязаны ради него шевелить даже пальцем.

Евгений Семенович проследовал к телефону, предчувствуя всевозможные эксцессы, но оказалось, что его разыскивала бывшая ассистентка академика Небогатова, которую он помнил эффектной женщиной, и считал, что у нее с шефом была интрижка, или нечто подобное.

– Женя, к нам опять пришли, – выпалила она. Евгений Семенович знал, что она трудилась в бывшем институте его тестя. – Опять будет погром… Женя, что делать?

Ее испуганный голос трепетал, раздражая его слух.

– Римма Аркадьевна, – проговорил Евгений Семенович со вздохом. – Ей-богу, я вообще никаким боком.

Но Римма Аркадьевна не слушала.

– Прошлый раз было светопреставление, Женя, ведь мне угрожали. Если опять…

– Зачем вы вообще с кем-то говорите? – сказал Евгений Семенович меланхолично. – Отправляйте всех к Когану. Он хулиган, он может себе позволить, у него сын миллионер. Пусть Коган отдувается, он любит.

Повесив трубку под осуждающие взгляды ученых собратьев, Евгений Семенович понял, что если даже Римма Аркадьевна вычислила его без труда, то искатели наследия Небогатова тем более возьмут его голыми руками. Скорее надо было уносить ноги с рабочего места, чтобы не испортить отношения еще и здесь.

Домой он добирался кружным путем, заскакивая по дороге в инстанции, которые давно хотел посетить, но все откладывал – в мастерскую, в фотоателье, в ларек с батарейками. Дома он застал странноватую, медлительную Соню и снова застрашился глаз младшей дочери. Понимая, что прячет голову в песок, он все же не пересилил себя, а поэтому взял Рекса, вышел с ним во двор и сел на лавочку, разглядывая ненавистное здание. Коммерческое нечто, выжимающее деньги из наследия академика, грозило ему разнообразными напастями. На улице было пусто. Сперва Евгений Семенович наблюдал, как соседи загружали машину, собираясь на дачу, и удивлялся, зачем этим прохвостам столько барахла. Потом его внимание привлек человек, явно чужой на этой улице и в этом районе. Бог весть, откуда он вынырнул посреди квартала, где жители знали друг друга в лицо. Напоминающий бродягу, но не бродяга. В джинсах не по размеру, с наклейкой и магазинной этикеткой. Потрепанный жизнью пролетарий – замызганный, затравленно оглядывающийся, будто в утрированно тихом районе его подстерегала нешуточная опасность.

Но Евгений Семенович знал цену обманчивому спокойствию этого района, и мысленно посочувствовал прохожему.

Незнакомец, как слепой, пересек проезжую часть и добрел до соседней скамейки. Из его сжатого кулака выглядывал край пятитысячной купюры, но он, казалось, не понимал, что держит в руке. Евгению Семеновичу просился на язык очевидный совет, чтобы бедняга очухался и убрал купюру, но он решил не встревать.

Незнакомец ничего вокруг не замечал, но Евгений Семенович, обнаружив знакомую личность, захотел немедленно встать и уйти. Из-за угла, припадая на корявую палку, на него наступал бывший подчиненный его тестя, и это был редкий случай, когда Евгений Семенович разделял мнение академика. Он тоже не жаловал этого типа, даже когда тот еще был в ясном уме и твердой памяти. Но благословенные времена прошли, и сейчас к Евгению Семеновичу приближался престарелый фрик, лишенный следов благообразия. Куртка и старые брюки с пятнами болтались на суховатой фигуре. Немытые седые волосы торчали в стороны. Евгений Семенович сжался, как бы впервые увидев это простое лицо, широкий нос, сжатые губы. Руки-рычаги налетчика напоминали высохшие клешни, а безумные глаза горели злобным огнем. Евгений Семенович приготовился спасаться бегством, но к его удивлению, старик направлялся не к нему, а набросился на незнакомца, схватил его за плечо и даже замахнулся палкой.

– Ворюга! – закричал он.

Он тряс незнакомца, как мешок с мукой, хотя тот только таращился, не понимая, что происходит. Евгений Семенович поначалу не желал связываться, но все-таки вмешался.

– Рекс, голос… – скомандовал он негромко, а оживший Рекс подскочил к старику и залился задорным лаем.

Старик отпрыгнул.

– Ворюги, мародеры… – заскрежетал он. – Ничего, достану!

Незнакомец благодарно посмотрел на Евгения Семеновича и поправил ветровку.

– Сердитый, – объяснил он, улыбаясь плохими зубами и указывая на подъезд, в котором скрылся безумный старик. – Приятель у него снимает комнату, меня провел на ночь – значит, углядел.

– Это Беседин, – Евгений Семенович погладил Рекса по загривку и прокомментировал: – Он был на подхвате у зама тестя, а сейчас рехнулся.

Вздохнув, что так проходит земная слава, он вспомнил завистливого аспиранта, который таскал папку за Пановым, и претендовал на карьерный рост, а потом стушевался, и вот чем кончил.

Еще он подумал, что сам он со стороны смотрится не лучше.

XI

В гостинице не готовили еду, но, когда заселялось важное лицо, приходила повариха из «Негасимого света» – жарила на плитке яичницу и пекла блины. В то утро Ларису после завтрака отправили в номер, а Эксперт, сопровождаемый Николаем Николаевичем, явился на фирму и завис над столом, рисуя бесконечные орнаменты. Лысый Гриня стоял навытяжку и пялился на бумажки с геометрической рябью, которые одна за другой летели в корзину. Потом Эксперт посмотрел немигающим взором на спутника и сказал:

– Имеем психа, которым управляют из сна. И загадочного гражданина, замуровавшего себя в клетке. Стекло обретает уникальные свойства, но это побочный процесс… вот что, – он повернулся к Грине, обратившемуся в слух. – Я хочу поговорить с вашим Сергеем Вячеславовичем.

Гриня неопределенно замычал, из чего следовал вывод, что Сергей Вячеславович не общается с кем попало по первому требованию.

– И все же, – настаивал Эксперт, вычерчивая очередную дугу с точностью циркуля. – Скажите, у меня к нему один-единственный вопрос.

Когда Гриня взялся за ручку двери, Эксперт добавил:

– И выясните, где сестра нашей красотки.

Он принялся складывать из бумаги условную фигурку. Ждать пришлось недолго. Сергей Вячеславович наотрез отказал варягам в аудиенции, а Ларисину сестру без труда нашли в одной из городских больниц, и Эксперт потребовал машину.

Через полчаса он с Николаем Николаевичем, не отступавшим от начальника ни на шаг, двигался по больничному коридору к посту, где старшая медсестра на его вопрос сделала многозначительное лицо.

– Катя Бокова? В процедурной, только подождите, там муж у нее.

Что бы ни означало это предупреждение, дверь в процедурную была распахнута настежь, и в проеме виднелась женщина, которая перебирала пакеты с катетерами.

Муж, скрытый стеклянной витриной, что-то уныло бубнил.

– Выслежу, – долдонил он надрывно, словно читал псалтырь. – Все равно поймаю, как ни крутитесь. Я его убью… застрелю.

– Бедный мой Боков, – женщина выдохнула с безмерной усталостью. – Уймись, ты никого не выследишь. Только ногу себе прострелишь из карабина. Иди домой… в миске котлеты, в холодильнике щи.

– Мне не нужны котлеты, – талдычил грозный муж. – Мне нужен твой любовник.

Старшая медсестра выбралась из-за стола, подошла к двери и глумливо крикнула:

– Боков, не мешай работать! Оставь жену в покое, нет тут хахалей, одни ханурики полудохлые. Хочешь, чтоб ее уволили? Главврачу скажу, чтоб тебя не пускали.

Мосластый и нескладный Боков вывалился в коридор. Побрел к выходу, сутулясь и волоча ноги в грязных ботинках. Старшая медсестра покачала головой, глядя ему вслед.

Эксперт постучал по дверному косяку. Не дождавшись приглашения, вошел, и женщина в белом халате заученным движением повернулась к нему.

– Садитесь, – проговорила она равнодушно.

Она даже не разглядела, что перед ней не пациент. Пока она подбирала шприц, удивленный Эксперт рассматривал ее в упор. По всем вводным он представлял себе разбитную дамочку, и даже формально внешность женщины оправдывала эти ожидания, но круглое личико, ямочки на щеках, вздернутый носик, черные волосы, которые кокетливыми волнами выбивались из-под шапочки, явно дисгармонировали с потухшими глазами, серой кожей и общим безразличием.

Приглядевшись, она все же обнаружила постороннего, а Эксперт с места в карьер заявил, что «Негасимый свет» просил ее срочно приехать, так как в медпункте потеряли карты, и только она способна вспомнить нечто принципиальное, за что ей немедленно выплатят десять тысяч рублей. Он выведывал на ее парезном лице хоть малую реакцию, но в тусклых Катиных глазах не отразилось ничего, и ехать она отказалась.

– Двадцать тысяч? – настаивал Эксперт. – Сто тысяч?

Он понимал, что, судя по мятому и оборванному Бокову, для Катиной семьи значительна любая сумма, но женщина снова покачала головой. Наконец, перебрав варианты, Эксперт сменил тактику и уронил как бы шутливо:

– Людей оставите без помощи… спокойно спать не сможете.

Бессмысленная фраза подействовала на женщину, как не действовали разумные уговоры: она уставилась за Эксперта с диким страхом.

Всю дорогу, пока «Мерседес» вез их до «Негасимого света», ее стылые глаза излучали беспокойство, но она не задала ни единого вопроса, и вообще не проронила ни слова.

Доставив безучастную Катю в "Негасимый свет", Эксперт снова отправил Гриню к Сергею Вячеславовичу. Проговаривая это имя, держал женщину в поле зрения, но его проницательные глаза не ухватили на ее лице ни малейшего смысла. Она даже не вспомнила про анекдотичный повод, выдуманный Экспертом, и просто опустилась на стул, уронив плечи. Наблюдая за ней, Эксперт даже предположил, что она не в себе.

Однако он добился своего – вернувшийся Гриня молодцевато доложил, что Сергей Вячеславович согласился на встречу.

Когда Эксперт вел заторможенную гостью по коридору, навстречу им бросилась девушка в розовом жакете.

– Катюша, э! – закричала она. – Я твои вещи сестре отдала! Не знала, куда девать… а твоя сестра в кино снимается?

Катя равнодушно кивнула головой.

– Ага… – проговорила она, отвечая на все вопросы разом, но не интересуясь сестрой.

Комнату, в которой Сергей Вячеславович соприкасался с внешним миром, разрезала на две части перегородка из толстого стекла. При входе стоял офисный диванчик, на который уселись Эксперт, Николай Николаевич, Гриня и послушная Катя. Компания сидела минут десять. Потом развинченной походкой вплыл сизый, сосредоточенный и очень раздосадованный Сергей Вячеславович в растянутом джемпере из секонд-хэнда с эмблемой то ли музыкальной группы, то ли спортивной команды на груди. У него был вид человека, которого попусту оторвали от дел.

Он расположился в кресле, скрестив ноги. Мимолетно кивнул отрешенной Кате, изучил флегматичного Николая Николаевича и уперся в Эксперта угрюмым, бешеным взглядом. На тонких губах Эксперта заиграла ухмылка; он демонстративно переводил глаза с Сергея Вячеславовича на Катю, и обратно.

Он надеялся на взаимное напряжение, но не увидел ничего. Катя, сложив руки на коленях, обтянутых платьем-рубашкой, добросовестно отбывала повинность. Сергей Вячеславович не замечал ее, как будто перед ним было пустое место.

Если у этих двоих и было что-то общее, то одинаковая индифферентность, граничащая с аутизмом.

– Что за вопрос? – капризно обратился Сергей Вячеславович к Грине, поглядывая на Эксперта с ненавистью, и динамик над перегородкой негромко зарезонировал.

– Единственный, – проговорил Эксперт и, покачиваясь на диванчике, выдержал паузу. – Что вам сегодня снилось?

Сергей Вячеславович слегка округлил глаза.

– Встречный вопрос, – сказал он, явно удивленный. – Зачем вы отдали кепку?

Эксперт торжествующе прищелкнул пальцами.

– Я так и знал, что кепка непроста! – воскликнул он.

Сергей Вячеславович на минуту задумался, встал и вышел из комнаты. Скучающая Катя украдкой взглянула на часы. Гриня вскочил, и только Эксперт довольно заулыбался, растянув бледный рот.

Компания покинула комнату. Эксперт поручил Грине расплатиться с Катей и отправить девушку в больницу, а сам вернулся в переговорную, где засновал вокруг стола, потирая руки и скаля мелкие желтые зубы.

– Кто-нибудь есть из старой команды? – спросил он, когда Гриня вернулся.

– Да кто там, калеки, – передернулся тот и стал загибать пальцы.

В «Негасимом свете» остались несколько престарелых сотрудников, занятых метрологией Руководство кичилось благородной акцией, совмещенной с ненадобностью возиться, обучая молодых дебилов. На большее рассчитывать не приходилось: звезды, блиставшие под началом академика, ушли из жизни, а образованные бездельники, которых в институте хватало во все времена, не рассказали бы чего-то ценного даже под пыткой.

– Если нужны старые кадры, – рассуждал Гриня. – Пройдитесь ночью по кварталу, тут институтские дома. Если окна светятся без электричества, там они и есть.

Но подумав, он вспомнил, что некая Римма Аркадьевна, если окончательно не сбрендила, способна вспомнить нечто стоящее.

– Она по делу полный ноль, – Гриня постучал костяшками пальцев по столу. – Но связи были исключительные. Говорят, сам Небогатов был от нее без ума, а этот хрыч понимал.

Седую Римму Аркадьевну застали над астрологическими схемами, которые она штудировала, сдвинув на лоб уродливые очки. При начальстве старушка нагло и неторопливо спрятала бумаги, обнаруживая вопиющее нарушение трудовой дисциплины.

– Вам к Когану, – она засучила по столу трясущимися руками. – Он не наш, но разбирается: Илья Исаакович – экстремист и человек независимый, у него дочь замужем за французским ресторатором, а у сына конеферма то ли в Аргентине, то ли в ЮАР. Ему все трын-трава, его и в советское время чуть два раза не посадили, и ФСБ его сайт закрывало… наверняка остались материалы, а я ничего не знаю.

– Были у вас двое, – задумчиво спросил Эксперт. – Один – крупный еврей или кавказец, а второй – заморенный славянин, как из концлагеря?

Римма Аркадьевна остолбенела, а потом захлопала кроличьими глазами и уставилась на собеседника, словно тот не знал таблицы умножения.

– Это заместители Небогатова, – проговорила она. – Как вы странно выражаетесь. Это Гаспарян… такой громкий, его было слышно на весь институт. И Кошечкин – с виду глиста, но баскетболист, смолоду играл в профессиональной команде. Заклятые друзья, как их называли. Живы ли? Давно оба умерли.

Римма Аркадьевна горько вздохнула, и потом ее осенило.

– Сходите к Юрию Васильевичу, – она покосилась на Гриню, – Он держит мемориальный уголок.

Гриня кивнул с унылым видом, кодирующим некие соображения, и, потом, показывая путь к Юрию Васильевичу, забормотал вполголоса:

– Попадешь к Когану, как же. Он не экстремист, а террорист натуральный. Плавали, знаем… это наши голодранцы за пять копеек цыганочку с выходом изобразят, а у него денег куры не клюют, он и в прокуратуре отмажется, если что.

XII

У двери Юрия Васильевича стоял большой постер в металлической раме, и еще один, парный, несли по коридору два здоровых парня. Прежде чем постучать, Эксперт пригляделся к изображению. Там на темном фоне, подразумевающем зал с силуэтами барокко, эпически, водопадом разноцветных огней, сверкала гигантская люстра. Это пестрое, но гармоничное буйство красок и блеска, скомбинированное умелой рукой художника, вызывало восхищение. Эксперт полюбовался артефактом, постучал в дверь и, не дожидаясь приглашения, двинулся внутрь.

За дверью оказалась комната, уставленная допотопным оборудованием. Штативы, застывшие на платформах, сгибали ломкие сочленения, напоминая исполинских насекомых. Пожилой человечек в бифокальных очках и в сетчатой жилетке поднялся, приблизился семенящим шагом, схватил Эксперта за рукав и без слов вытолкал изумленного гостя обратно в коридор. Изнутри защелкнулся замок, и стало тихо.

– Нет, видели? – возмутился молодой человек с плоским лицом. Он демонстрировал свой синтетический костюм, словно это был мундир, предоставлявший ему неслыханные полномочия. – Бандитизм… будто они тут хозяева.

И он решительно забил кулаком в дверь:

– Юрий Васильевич! Прекратите хулиганить, я пойду к генеральному!

Пока подоспевший Гриня кого-то вызванивал, Эксперт, постукивая по линолеуму носком позорного башмака, ждал результата, а плосколицый, оказавшийся маркетологом, заметив, что незнакомец посматривает на фото, и воскликнул с энтузиазмом:

– Правда потрясающе? Спецзаказ, спа курорт, Франция. Мы это, – он взмахнул руками, которые тонули в рукавах каляного пиджака, – хотели повесить на стены, устроить демонстрационный зал. Ведь мы часть заказов отклоняем. Недавно была потрясающая заявка – человек хотел оформить виллу светящимися скелетами, и рельефы в таком же стиле. Хай класс, все премии были бы наши.

Эксперт с невинным скепсисом поинтересовался, справится ли технолог со столь диковинным замыслом.

– Кто его спросит! – воскликнул маркетолог. – Проблема, что мы не производим стекло, а заводы закрыты, и мастеров нет. Они в Москве по ЧОПам, охраняют супермаркеты и плевать на все хотели. Я был уверен, что за такой заказ любой стеклодув схватится обеими руками, ведь это престиж, слава.

Он выглядел увлеченным до самозабвения и даже подпрыгивал, рассказывая о производственных планах. Потом явился хмурый мужик в спецодежде, со связкой ключей. Молча открыл дверь и так же молча ушел; маркетолог рванул внутрь.

– Юрий Васильевич, это переходит все границы! – выпалил он с негодованием. – Им предоставили прекрасное помещение, – пожаловался он Эксперту. – Окна во двор, зелень…

Он скомандовал носильщикам:

– Выносите мебель!

Тщедушный, но крайне воинственный Юрий Васильевич улегся на стол. Возникла перепалка. Носильщики, подгоняемые маркетологом, крякнули, оторвали стол от пола и понесли к выходу вместе с Юрием Васильевичем, который бил ладонью по тумбе и тонким голоском костерил противников палачами и убийцами. Скандал прекратила горбатая женщина, которая колобком выкатилась из-за приборов и с истошным криком «А вот вам!» плеснула на неприятелей водой из графина. К удивлению Эксперта, наблюдавшего за сценой, завоеватели панически прыснули в коридор, сбивая с себя капли с таким видом, будто их окатили серной кислотой.

Поле боя не покинул только Эксперт, который невозмутимо отряхивал свою шелковистую куртку.

– Скажите, – вежливо спросил у покрасневшего от натуги Юрия Васильевича, который толкал стол на место. – Чего они так испугались?

Он был так преувеличенно миролюбив, что Юрий Васильевич ответил сварливым, но вполне человеческим голосом:

– Боятся, что вода из установки.

– Она из установки? – снова спросил Эксперт с патокой, и Юрий Васильевич, вынужденный держаться в рамках приличия, ответил:

– Обычная, из-под крана. Почему боятся? Считают, что вредная, – он нацепил на нос очки, изучил собеседника и, убедившись, что перед ним посторонний, за которым нет вины, дал пояснения: – Не вредная она, просто необычная – светится. Раньше, при Небогатове, его шутники мазали головы и ходили с горящими патлами, как черти. Это не краска, волосы посветятся с полчаса, высохнут и все.

– А сейчас? – спросил Эксперт.

– Трусоваты и ЗОЖем увлекаются, – сказал Юрий Васильевич. – Нет, сейчас строго – учет и контроль. Утилизируют, наверное. В общем, правильно… ненужное баловство.

Он грозно блеснул очками на Эксперта, и тот, прохаживаясь по комнате, объяснил:

– Отправляясь к вам, я держал в уме слова «мемориальный уголок».

– Пожалуйста! – Юрий Васильевич раздраженно махнул рукой, и Эксперт с удивлением осмотрел набитые книгами шкафы.

– Это все труды Небогатова? – присвистнул он и, разбирая надпись на толстом переплете, позвал спутника, который незаметно возник за его спиной. – Николай Николаевич! Кажется, у вас есть фронт работ.

– Поймите, мы хотели сделать музей! – Юрий Васильевич сменил гнев на милость. – Что-то, а это Небогатов заслужил.

Николай Николаевич подошел к стеллажам, вытащил пухлый альбом, перелистал и спросил:

– Это у вас список Форбс?

Юрий Васильевич нахмурился.

– Это люди, которые в какой-либо форме интересовались институтом, – проговорил он аффектировано. – В определенных кругах возник нездоровый интерес. Дикари любят блестящие стеклышки… поймите! – он восторженно засверкал линзами очков. – У Небогатова были не просто лозунги «на Марсе будут яблони цвести». Он изучал риски, это был трагический путь – он пришел к выводу, что людям противопоказан дальний космос! Он хотел уничтожить собственную установку, а потом пришли деляги, – он понизил голос, – которые бюстгальтерами торговали на Черкизовском рынке.

– Можно почитать? – спросил Эксперт.

– Нас преследуют, будто мы что-то прячем, – ответил Юрий Васильевич с напором. – Нате! Читайте!

Он приглашающе развел ручками. Эксперт усмехнулся.

– Вы сами-то все изучили?

Юрий Васильевич качнул цыплячьей грудью под сетчатой жилеткой. Его порыв утих, и он сник, став трогательным и беспомощным.

– В молодости я остался без образования, – протянул он с печалью. – Куда было идти? На завод? В торговлю? Мне неслыханно повезло. Здесь были потрясающие люди, и мне никто, ни разу не дал понять, что я им не ровня. Чтобы разобраться в этой теории, недостаточно даже добротного высшего. Мы собрали, что смогли, для будущего. Помогли родные Небогатова…

– У Небогатова есть родные? – перебил его Эксперт. Юрий Васильевич переглянулся с горбуньей, и та подсказала с лучезарной улыбкой, преобразившей ее некрасивое лицо:

– Дочь умерла, есть внучки… они не пошли по стопам. Мария – переводчица, работала в туристической фирме, а Софья… – горбунья запнулась, – немного неблагополучная. Они рады были нам отдать эти книги… мы их перетащили, а так бы они сами до помойки несли.

XIII

Выбитый из колеи Алексей Иванович пришел в гостиницу под вечер, послонялся по коридорам, пересчитал баки для кулера, но надсадные мысли мешали ему удержаться за какое-либо занятие. Он повозился на складе, разобрал стеллаж, и, услышав крик администратора, что в кухне до сих пор не убрано, потому что некая зараза не явилась, вызвался помочь.

Он вспомнил, что Максим готовился оформиться хоть уборщиком, и подумал, что слово «зараза» относится к приятелю, перед которым Алексей Иванович чувствовал себя в долгу. Он не воротил нос от грязных работ, и поэтому, не гнушаясь бабским ремеслом, отчистил электрическую плитку, вымыл раковину и как раз драил шваброй пол, когда за его спиной кто-то охнул и, обернувшись, он увидел женщину лет сорока – очень домашнюю, в пресной православной юбке до пят, и с семейными приметами во всем облике, источавшем мягкость и доброту.

– Опоздала, – выдохнула она с некрасивой, но милой улыбкой. – У Клима поднялась температура, и я… Спасибо, но зачем, право слово… нет, это губка для посуды…

Она засучила рукава. Увидев, что он лишний, Алексей Иванович отправился к себе, но через полчаса раскрасневшаяся уборщица позвала его в подсобку, где стояли ведра с квачами, а на полках выстроились бутылки с моющими жидкостями.

– Попьем чаю, – сказала она, вытирая пот с лица. – У меня пироги с капустой. Выручили, а то стерва живьем бы съела.

Алексей Иванович ел пироги и удивлялся, что в Москве, которой его пугали, словно жупелом, незнакомые люди заботятся о нем второй день подряд. Скоро он был на «ты» со словоохотливой Яной, которая рассказывала ему, что четверо мальчишек – это банда. Что она на всем экономит и ездит на работу на велосипеде. Что свекровь, свято относящаяся к вопросам престижа, презирает ее, считая, что мать-уборщица ранит своим статусом самолюбие ее драгоценных внуков. Что она рада бы найти занятие почище, но для нее существенны близость дома и гибкий график. Что сейчас приедет ее муж, водитель. В самом деле скоро явился, покачиваясь, как канатоходец, широкоплечий здоровяк, похожий на медведя, и чуть не раздавил Алексею Ивановичу руку, представляясь: Константин. Придерживая капустные лохмотья, отправил в рот шмат пирога, громко вздохнул и потопал по делам.

Яна помыла чашки и убежала. Алексей Иванович еще поискал себе дела на виду у администраторши, но ничего не нашел и вернулся на склад. Проходя по коридору, он заметил неплотно прикрытую дверь, заглянул внутрь, и Константин с шумом вскочил, что-то закрывая мощным телом. В каморке горела настольная лампа, светилась большая лупа, пахло канифолью.

– Паяешь? – спросил Алексей Иванович, решив, что водила ремонтирует матчасть.

Константин посопел и сказал:

– Закрой дверь.

Алексей Иванович втиснулся в каморку. Константин подался к стене, разжал кулак, и в его ручище что-то блеснуло необычным светом. Подобное Алексей Иванович видел лишь вчера, когда шарил в чужой комнате, и сцена, следствием которой явились эти поиски, отозвалась в нем жгучим стыдом. На ладони Константина лежал переливчатый осколок стекла, который источал синевато-лимонные лучи, словно одиозное, несущее непокой и беду, перо жар-птицы.

– Добыл, не говори никому, – пробасил Константин. – Раньше они бракованные подвески выкидывали на помойку, их подбирали мальчишки – забавлялись. Теперь брак растирают в пыль, чтобы не попало в чужие руки. Они делают такое стекло, вернее, доводят до кондиции. Вспоминаю золотые дни, когда после института занимался наукой… это ж я, чтобы семью кормить, в водилы подался, – он беззлобно ухмыльнулся. – Мы с братом умом не вышли. Роман вместо университета стал воякой… матушка нас за людей не считает, мол, позорите покойного отца. Она-то с красным дипломом закончила, была первой студенткой на курсе, не нам чета.

Слушая самодеятельного исследователя, Алексей Иванович узнал, что фирма, владеющая гостиницей, конвертировала космические технологии в производство уникального ширпотреба, но новые хозяева держат разработки в строгом секрете. С разрешения Константина он взял драгоценный осколок и, поворачивая из стороны в сторону, залюбовался, как теплится в радужной сердцевине огонек, вправду выглядевший неземным.

Казалось, он держит в руке послание из галактических глубин.

– От рака не помогает? – спросил он наобум, но Константин только пожал плечами.

– Хочешь, узнаю до кучи, – предложил он с охотой. – Все равно к Когану послали. Я матушке не говорю, Илья Исаакович ее научной работой руководил, пророчил карьеру, а тут я нарисовался – шоферюга, семейное бесчестье. Завтра повезу комиссию, если Илья Исаакович не даст от ворот поворот. Он либерал и агитатор, но приблудных дураков не любит. Наш Роман через эту заморочку проходил, но он молчит, как партизан, и Илья Исаакович все-таки авторитетнее.

Алексей Иванович оставил Константина, вернулся в холл и исправно показался на глаза администраторше, а потом разобрал груду телевизионных пультов, прочистил клеммы и сменил батарейки, пришедшие в негодность. Он освободился вечером, и ему показалось странным обнаружить у дверей своей каморки Максима, который переступал с ноги на ногу так нервно, что в глазах Алексея Ивановича замелькали полоски на кроссовках.

Увидев приятеля, Алексей Иванович неприятно удивился, и неожиданная антипатия, которая противоречила здравому смыслу, обескуражила его простую душу, верную житейским понятиям. Ему полагалось всемерно симпатизировать Максиму, и он порылся в памяти, извлекая на свет причину. Это был кошмар, который вылез за границы сновидения, обернувшись наяву реальными, закатанными сантиметров на пять джинсами. И Алексей Иванович уже не знал, как отнестись к приказу, который вменил ему отравить приятеля снадобьем из леденцовой банки. Именно об этом приказе он с отвращением вспомнил, заметив побитый Максимов вид и блуждающие глаза, а также зафиксировав взглядом бутылку, которую Максим прятал в своем трикотажном коконе.

– Подумал, отметим, – неуверенно выдавил Максим.

– Устроился на работу? – благодушно спросил Алексей Иванович у приятеля.

Максим залопотал, что «Негасимому свету» требовался курьер, но вакансию, помурыжив соискателя, отменили, и Егор сказал, что наниматься не надо, потому что курьера не пускают за колючку.

– Там комиссия, мне водила обещал, – Алексей Иванович сделал умное лицо и поделился: – Он их везет к какому-то Когану и поговорит насчет моего рака. Лазерная терапия, лучевая терапия… тоже свечение, правда? Тут и за соломинку ухватишься.

И он усмехнулся, вспомнив сегодняшний эпизод.

– Твой хозяин меня чуть не побил, – поведал он. – Хорошо, подсобил собачник. Воры, говорит… ты с ним осторожней. Ей-богу, я ничего не крал, и в голову не приходило.

Максим махнул рукой.

– У него полстраны воров, – сказал он. – Что там взять, одна ветошь. В другой раз разорется, привлекут за оскорбление какого-нибудь богдыхана, особо обидчивого.

Они сидели в комнатушке Алексея Ивановича, на топчане, покрытом спекшимся матрасом, а в углу высился штабель поломанных микроволновок. Прошлогодний календарь смотрел на них глазами краснощекой потасканной снегурочки, и Алексей Иванович протирал стаканы туалетной бумагой, выдернутой из казенной упаковки. Расставив посуду, он задумчиво посмотрел, как ерзает его несчастный гость, и тихо спросил наугад:

– Тебе-то что за меня обещали?

Максим щелкнул зубами, напугав Алексея Ивановича перспективой судорожного припадка. Вскочил и, хватая ртом воздух, бросился в коридор. Наверху грохнула дверь. Алексей Иванович поднес бутылку к лампе; ему почудилось, что жидкость излучает свет – тусклый, патинирующий окружающие предметы ядовитыми тонами. Покачав головой, он отправился в туалет, чтобы вылить отраву, пока кто-нибудь не соблазнился халявой.

Выскочив из гостинцы и чуть не плача, Максим закричал в телефонную трубку:

– Егор, я не могу! Тут уголовщина, нас передавят, как клопов! – он прыгал и изображал на детской площадке на пляску святого Витта. – Тут комиссия, завтра поедут к какому-то Когану. Я соскочу, меня же прихлопнут просто!

– Не ори, очухайся, – процедил в ответ рассерженный Егор и отключился.

XIV

Лариса чувствовала себя ужасно. За день она изучила номер до трещинок на потолке и латок, маскирующих отверстия в стене. Это была чистенькая комната с кроватью, потертым покрывалом, столом, заляпанным графином. Из окна просматривалась улица, утопающая в зелени. Обстановка по Ларисиным меркам была шикарная, но именно эта непрошеная благодать беспокоила ее, заставляя то и дело выглядывать в коридор. Она терялась в догадках, где Катя, и ей чудилось, что с сестрой стряслась беда. Собственная судьба тоже представлялась ей туманной. Она не знала, чего потребуют от нее люди, которые поместили ее в подозрительную гостиницу, но предчувствия у нее, наученной горьким опытом, были самые мрачные.

В обед, состоявший из пустого чая, в дверь кто-то постучался, или даже поскребся, как мышка. Лариса несмело открыла, на пороге стояла девушка в розовом жакете.

– Ох, черт, – вырвалось у гостьи.

Она смутилась, но Лариса знала, как действует ее лицо, и не удивлялась.

– Ты сестра Кати Боковой? – продолжала девушка. – Я принесла ее вещи. Она хотела забрать, но все не заходит.

Из пакета появились обувная коробка и вязаная кофта, которую Лариса сразу узнала.

– Ты, наверное, в кино снимаешься, – сказала девушка, не сводя с Ларисы выпученных глаз. – Я пойду, меня на пять минут отпустили.

Лариса положила Катины вещи на кровать и открыла коробку, обнаружив внутри зеркальце, банку «Звездочки» и таблетки от головной боли. Косматую хламиду из дефицитной по тем временам пряжи мама связала, когда они с сестрой были маленькими. Лариса натянула кофту на плечи, и ей показалось, что она разбирает в колкой шерсти аромат незнакомых духов. В том, что Катя бросила эту домашнюю вещь на произвол судьбы, Ларисе почудилось недоброе, и у нее муторно засосало в желудке.

К вечеру кто-то опять постучал, и Лариса открыла дверь трясущимися руками. На пороге стоял человек, так странно принявший в ней участие.

– Проверяю, как устроилась, – сказал он фамильярно, шагнул в комнату и, посвистывая, осмотрел номер. – Днем не доходили руки.

Его развязный тон не понравился Ларисе, и она еле выдавила слова благодарности. Услышав этот лепет, Эксперт перестал созерцать стены и уперся глазами в ее голодное лицо.

– Так дело не пойдет, – распорядился он серьезно. – Будем знакомиться.

Он залез в полость куртки, вытащил бутылку коньяка и решительно поставил на стол, точно забивал сваю. Из карманов появились два яблока и, пока он шарил по шкафчику, разыскивая тарелку, Лариса, которая хорошо знала, что значат эти прелюдии с коньяком, окоченела от страха. Она всхлипнула, измышляя, как ей стремглав выскочить из гостиницы и куда идти в чужом городе. Что-то говорил незатейливый мальчик, с которым она ела мороженое, но она не спросила его номера, а где же его сейчас найдешь?

Прочитав ее мысли по лицу, Эксперт злобно и неторопливо рассмеялся.

– Я не домогаюсь, – произнес он укоризненно. – Надо же нам познакомиться. С иным пуд соли съешь, пока притрешься, – он взял из-под зеркала тупой нож и принялся резать яблоко на ровные одинаковые дольки, словно выверенные линейкой. – Может, ты избалованная фифа, как большинство смазливых девочек. Без разговора не заглянешь в душу, не чай же нам хлебать.

– Вы говорите с чистой совестью, – ответила Лариса дрожащим голосом. – Но это лицо подлое, оно делает маньяков из нормальных людей.

– Считай, я не человек, – Эксперт дунул в стакан и, увидев, что девушка трясется, как осиновый лист, нахмурился: – Поклясться, что ли? Ты стреляный воробей, и вроде голова на плечах. Посмотри на меня внимательно и успокойся. Ты говорила, что ищешь сестру.

Ларисе были противны его детские волосы, небольшое тельце, челка на низком лбу, обтерханные ботинки. И бесчеловечные, абсолютно бессмысленные глаза, которые даже понравились зашуганной Ларисе, потому что перед ней был холодный автомат, а она опасалась живых людей. Она немного расслабилась.

– Катя красивая, – заметив, что Эксперт скептически поднял бровь, она добавила: – По-настоящему, не как я. Веселая, влюбчивая… за ней мальчишки ходили табуном. Она поехала в Москву на экскурсию, там встретился парень, и закрутилось… был безумный роман, а он женатый. Потом она тоже вышла замуж. Боков немного нелюдимый, но добрый, и Катю на руках носил.

Но Лариса не знала боковского адреса, Катя общалась с родными только по телефону. Она шутила, проказничала, присылала фотографии, но адреса не уточняла. Она писала, что у нее несложная работа, и ее нынешнее место не сравнить с неврологическим отделением их городской больницы, где девчонке приходилось, срывая позвоночник, двигать лежачие полутрупы. За день она лишь пару раз мажет зеленкой какую-нибудь ссадину или измеряет давление.

– Может, приятели помимо мужа? – допытывался Эксперт. Они уже выпили по глотку, и Лариса, морщась, хрустела кислой яблочной долькой.

Ей не приходило в голову ничего предосудительного. Катя не сообщала родным о каких-либо финтах, понимая, что ее безоговорочно осудят и поднимут переполох, который, возможно, дойдет и до супруга. Но Лариса не сомневалась, что у сестры не было амуров на стороне. От Кати приходили легкие, вдохновенные весточки – без двойного дна, неизбежного при необходимости врать и скрываться.

Все изменилось после Нового года. Катя рассказывала, что на работе будет корпоратив, и что привезут артистов, с которыми она сфотографируется на зависть одноклассницам. Что ожидается фейерверк, и что она готовит сногсшибательный наряд. Но после Нового года все как отрезало, и мама волновалась, что пресловутый праздник обернулся скандалом. Потом Катя уведомила их, что все в порядке, и вести стали приходить реже и реже. За последние два месяца сестра ограничилась протокольными еженедельными картинками, а в остальное время ее телефон не отвечал. Мама утешала себя, что так нужно по работе… Лариса даже не представляла, что Катя, оказывается, уволилась, и в бывшем учреждении не знали, где ее искать.

– Найдем, – пообещал Эксперт, разливая коньяк. – Москва – город маленький. А про генерального директора, Сергея Вячеславовича, она не упоминала?

Он пил, не пьянея, и зорко, даже хищно изучал свою грустную, насмерть перепуганную визави, разнимая ее слова и жесты на части и пересыпая их в мозгу, как пустую породу. Лариса видела сосредоточенную работу в его глазах. но, не чувствовала плотоядного интереса. Она уже усвоила приметы этого интереса и издалека замечала его проблесковые огни.

На минуту к ней вернулись ощущения из времени, когда она считалась дурнушкой, и окружающие тактично вздыхали «с лица воды не пить…».

– Почему ты боишься своего лица, – спросил Эксперт, любуясь чертами, которые представали перед ним в смене ракурсов, вызывая невольный восторг. – Такое лицо капитал, а ты жмешься в углу.

– Капитал, когда есть охрана, – вздохнула Лариса. – Когда нет заступников, такое лицо – охотничий трофей.

В их городе лет десять назад выбрали королеву красоты, чей облик теперь увековечивала могильная статуя, поставленная одним из ее поклонников, местным авторитетом. Другой поклонник, сожитель-бизнесмен, задолжавший кому-то внушительную сумму, скрывался за границей, после того как королеве в виде предупреждения всадили в подъезде две пули в затылок.

Лариса закручинилась и разомлела, поверив, что в кои то веки ей попался бесстрастный собеседник. Она рассказывала, как уповала на сестру, и против воли человеку, называвшему себя Экспертом, привиделось в ее лице что-то необъяснимо прелестное – колдовское и захватывающее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.