Дэвид Кишик
Self Study: заметки о шизоидном состоянии

Text Copyright © 2023 David Kishik

Original English edition titled Self Study: Notes on the Schizoid Condition published by ICI Berlin Press in 2023

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

Что такое автофилософия?

1. Каждый день заполняя по одной странице в этой пустой тетради, я стану писать в основном для себя и, возможно, для нескольких незнакомцев. Не столько дневниковые размышления вокруг своей (скучной) жизни и (безумных) времен, сколько заметки, складывающиеся в автофилософию. Витгенштейн говорил, что работа в философии есть работа над собой. Такая философия себя, подобно всякой философии, не может быть посвящена ни частным, ни публичным событиям, и равным образом ее нельзя назвать ни фактом, ни вымыслом. Задача заключается не в том, чтобы набросать достоверный автопортрет, а в том, чтобы протравить всю поверхность зеркала, пока оно не отразит лишь размытые очертания меня и моего окружения. Эти заметки могут также стать бюджетными сеансами психотерапии, поскольку будут попыткой не столько вообразить мою форму жизни, сколько эту жизнь распутать: они могут распустить ткань или развязать узлы, подготавливая новую ткань и узлы, которые предстоит завязывать. Поэтому сначала я должен не найти себя, а потерять. Суть в том, чтобы выйти из монастыря внутри себя, а не войти в него. Стало быть, авто-фило-

софия – не любовь к собственной мудрости, а мудрость своей любви; это может показаться сентиментальным, но вскоре откроет более темную истину. Поэтому прежде чем я продолжу, необходимо предупредить: «Если хотите богатства и долголетия, не перелистывайте эту страницу».

2. Философия возникла из основополагающего, но трудноисполнимого призыва: познай самого себя. Идея заключалась в том, что человек не может быть нравственным без себялюбия – не в негативном смысле отсутствия внимания к другим, а в позитивном смысле интереса к самому себе. Иными словами, жизнь не стоит того, чтобы ее проживать, если ты ее не исследуешь. Как демонстрирует Фуко, самым элементарным гражданским долгом в античной демократии была забота о себе. Поэтому греческий ответ на вопрос Что такое философия? – это уже автофилософия, которая всегда была практикой или деятельностью, а не учением или императивом. Автофилософия была не подготовкой к жизни, аформой жизни самой по себе, находясь в центре классического культурного опыта. Тысячелетие спустя эта идея всё еще заявляет о себе у Августина: «Я работаю над этим и работаю над самим собой: я стал сам для себя землей, требующей тяжкого труда и обильного пота». Еще через тысячелетие она вновь возникает у Монтеня: «Тот предмет, который я изучаю больше всякого иного, – это я сам. Это моя метафизика, это моя физика». Тем не менее в ходе западной истории философствующий субъект постепенно переставал быть главным предметом философии. Иногда самость отвергалась прямо, а в других случаях – незаметно отодвигалась на задний план разнообразием по большей части безличностных тем.

3. Модерная мысль не отказалась от античного интереса к саморефлексии, хотя, конечно, изменила ее цель: ясное и отчетливое познание внешнего мира, которое возможно только через обращение к внутреннему «я». «Я попытаюсь, беседуя лишь с самим собой и глубже вглядываясь в самого себя, – пишет Декарт, – постепенно сделать самого себя более понятным и близким». Но что же это за «я», которое служит ему главным источником достоверности? Мыслящая вещь? Ницше в этом не уверен: «Мы неведомы себе, мы, познающие, мы сами не знаем себя: на то имеется своя веская причина. Мы никогда не искали себя – как же могло случиться, чтобы мы однажды нашли себя?» Чем более профессиональными становились философы в прошлом веке, тем меньше они вспоминали о своем первоначальном призвании. Но то, что не дает им спать по ночам, – это, надеюсь, всё еще они сами. Так что же волнует меня – понимают ли люди мою философию или понимают ли они меня? Снова Августин: «Не любите жить в строении, но живите в строителе». Он имеет в виду мир и его творца; я же думаю о мысли и том, кто ее мыслит. Но я подозреваю, что настоящая попытка постичь себя – это еще и защита от риска, связанного с тем, чтобы позволить другим постичь меня на их собственных условиях, в ситуации, которую я буквально не могу контролировать.

4. Блюменберг описывает обычного философа как того, кто, находясь на твердой земле, анализирует морскую катастрофу. Занятие автофилософией, напротив, означает, что я должен быть тонущим кораблем. Но также это означает, что я – айсберг. И что каждая запись в этой тетради – послание в бутылке, отправленное с одинокого острова, на котором я оказался. Впрочем, несмотря на все свидетельства обратного, речь идет не только обо мне. Как и Эмерсон, я полагаю, что «к изумлению своему, [ученый] видит, что чем больше раскрывает он перед [людьми] самое свое личное, сокровенное, вплоть до предчувствия, тем более оказывается это понятным для всех, общественным по характеру и истинным во вселенском масштабе». Однако такая истина не обязательно будет всеобъемлющей, но лишь широко распространенной. Личное – не только политическое, оно может стать и теоретическим. Разве философия не является в конечном счете критикой жизни? Как автомобиль – эта самодвижущаяся повозка без лошади – способен вместить в себя любого, кто сядет за руль, так и автофилософское произведение рассчитано на потенциальных читателей, а не только на своего реального автора. Это форма, применимая не только к моей собственной жизни. Я надеюсь, что мне есть что предложить здесь помимо своей особой истории. Хотя я отдаю себе отчет в том, что своеобразие этого текста – важнейший критерий, по которому о нем когда-нибудь будут судить.

5. Зачем писать и переписывать то, что лишь отчасти предназначено для чтения другими? Опять Фуко: «…надо относиться к себе самому как к книге, которую время от времени перечитываешь». Стало быть, всё это – заметки для себя. Записная книжка не может быть обращена ни к кому другому. Написание этих заметок от руки каждое утро, а затем их перечитывание и пересмотр в течение нескольких последующих дней не направлены ни на какую публикацию или новый способ быть собой. Это попытка интенсифицировать свое нынешнее существование, часто кажущееся мне ослабленным. Мне как будто не хватает воздуха для дыхания, тогда как эта автофилософия позволяет вырабатывать свой собственный кислород. Но почему я хочу достичь отстраненного взгляда на свою абстрагированную самость? Если эта работа претендует на то, чтобы быть пламенем, то разве я являюсь чем-то бóльшим, чем ее фитиль? Коль скоро это не эссе, написанное на основе полнокровного опыта, достаточно ли фрагментов, отброшенных поврежденной жизнью? Несмотря на желание выразить свои эмоции, всё, что я могу сообщить, – это постепенная утрата аффекта и растущее чувство изоляции. Не это ли средневековые монахи называли taedium vitae – усталостью, возникающей не от тягот жизни, а от ее наползающей пустоты? Барт: «Писание фрагментами: фрагменты располагаются вокруг меня, по окружности; я расползаюсь по кругу, весь мой личный мирок дробится на мелкие частицы – а что же в середине?» Уж точно не прочная самость.

6. Много лет назад я сделал следующую запись в другой тетради, которую вел: «Жизнь – как замерзшее озеро. Как построить дом на тонком льду?» На прошлой неделе я с удивлением обнаружил похожую метафору, использованную Бинсвангером для описания отчаянной попытки пациентки, страдающей шизофренией, ухватиться за каждую соломинку в страхе, что при любом шаге лед может треснуть. Безопасное существование означает, что человек твердо стоит на ногах, уверен в себе и в мире. У многих шизофреников, напротив, отсутствует эта «бесспорная защита существования от падения, погружения, прорыва в его пропасть», в результате чего они оказываются не совсем на месте в этом мире, это лишенная прежней формы голая жизнь. Существование ощущается как конвульсивное падение. Винникотт описывает более мягкую форму нестабильности в терминах страха вечного падения и раскалывания на куски. Лэнг, в свою очередь, обозначает подобное критическое состояние как онтологическую неуверенность. Но является ли чье-либо существование действительно уверенным? Не должны ли мы все держаться друг за друга, чтобы не упасть? Это касается не только беспомощных младенцев, но и полноценных взрослых. Более толстый лед – еще не terra firma[1]. Так почему же я продолжаю позволять многим отношениям таять и остаюсь наедине с собой?

7. Прежде чем двигаться дальше, было бы полезно сделать паузу и дать более банальный ответ на вопрос о том, кто я такой, как если бы это было обычное отражение в полированном зеркале, или биография, или некролог. Я родился в 1977 году в пустыне на юге Израиля и вырос в небольшой общине на северных холмах Галилеи. Семья моего отца иммигрировала из Ливана, когда он был подростком; родители моей матери – восточноевропейцы, пережившие Холокост. Сразу после окончания школы я влюбился в Нетту, мою одноклассницу, но вскоре она уехала в Нью-Йорк изучать современный танец. Я остался на срочную военную службу, но при этом в свободное время успевал посещать занятия по философии в университете, расположенном недалеко от моей базы. Через три года мы оба окончили университеты, и я присоединился к ней на Манхэттене. В то время как она сделала себе имя как танцовщица и хореограф, я закончил аспирантуру и защитил диссертацию по Витгенштейну. Поработав преподавателем на полставки в местном муниципальном колледже, я провел пару лет в Берлине, а затем вернулся в Штаты и устроился на работу в частный колледж в Бостоне. Я по-прежнему раз в неделю езжу туда на поезде из Нижнего Ист-Сайда, где мы с Неттой живем последние два десятилетия. Детей у нас нет, но она поставила несколько танцев, а я написал несколько книг, а это уже что-то.

8. Вот альтернативный вариант: «Дэвид Кишик выполнял обычную уборку на фабрике по переработке хлопка, когда его правая рука попала в один из станков, который начал его затягивать. Остальные рабочие услышали ужасающий крик и сделали всё возможное, чтобы спасти его, но тело Кишика было медленно раздроблено у них на глазах». Это перевод новостного сообщения о моем дедушке и тезке. Несчастный случай произошел всего через несколько месяцев после того, как он перевез свою семью из Бейрута – «Парижа Ближнего Востока» – в Бат-Ям, пыльный пригород к югу от Тель-Авива. Мой отец, старший из четырех детей, учился в то время в школе-интернате на окраине Иерусалима, где и познакомился с моей матерью. Я родился через восемь лет после этой трагедии. Когда мне было десять, Моше Фарбер, мой дед по материнской линии, отставной железнодорожный кондуктор, потерявший бóльшую часть своей семьи из-за нацистов, повесился на дереве посреди фруктового сада. Последствия этих травм так или иначе определяют (constitute) – или опустошают (destitute) – мое собственное бытие. В каком-то смысле факт моего биологического рождения – не более чем легкое интермеццо между этими двумя трагическими актами. Теперь я начинаю лучше понимать утверждение Ахмед[2] о том, что «теория может сделать тем больше, чем ближе она подбирается к коже», созерцая шрамы (scars) на ней так же, как Платон созерцал звезды (stars).

9. Надо ли мне демонстрировать некую трансформацию или развитие в повествовании о себе? Могут ли эти заметки превратить меня в другого человека? Мое полное еврейское имя, דוד קישיק – палиндром (я обнаружил это в третьем классе, к удивлению родителей), и это одна из причин, по которой логика «до и после» неприменима ни к моей жизни, ни к моей работе. По сути, они одинаковы, с какой стороны ни посмотри. Ли[3]: «То, что мы переносим из одной точки в другую, географически или темпорально, – это мы сами. Даже самый непоследовательный человек последовательно остается самим собой». Маленькие драмы моей ничем не примечательной автобиографии могут быть не более чем идиотическими отвлечениями (слово idiotes в Древней Греции означало частное лицо). К примеру, есть ли хоть какой-то смысл обсуждать разнообразные последствия взлетов и падений в развитии моих отношений с Неттой? Поэтому не хочется никого разочаровывать, но эта тетрадь – не обычная исповедь. Единственный переход, к которому я стремлюсь, связан не с вечной истиной или высшим бытием, а опять же с поворотом внимания от мира к себе. Субъект превращается в собственный объект, глядя на свой взгляд, без вины и прощения, без гнева и катарсиса. Я стремлюсь к тому, чтобы этот текст стал своего рода философским селфи, а не концептуальным дикпиком.

10. Я склонен концентрироваться на чем-то одном, что превращает всё остальное в шум, от которого я изо всех сил стараюсь освободиться. Между объятиями и холодным равнодушием нет никакой середины. Например, все меркнут по сравнению с Неттой, практически все остальные отношения отметаются как лишние или разочаровывающие. Рой, мой довольно близкий друг, как-то заметил в гневном письме: «В тебе сразу просыпается критик, когда речь заходит о чем-то, выходящем за пределы твоей внутренней сферы». Писательство производит схожий эффект, превращая остальные виды деятельности в бессмысленное идолопоклонство, от которого хочется откреститься. И есть лишь один современный мыслитель – Агамбен, – к которому я действительно прислушиваюсь, а от других часто отмахиваюсь как от заблуждающихся. Я не только бегу от академических кругов, как от чумы, но и не отношусь ни к какому альтернативному интеллектуальному сообществу. Учителя, коллеги и студенты приходят и уходят, а я как будто не принадлежу ни к какому миру. В условиях, когда собеседников мало, когда исследования не становятся частью жизнеспособного дискурса, мои многочисленные публикации движимы своеобразным жестоким оптимизмом: смутной надеждой достучаться до сочувствующих читателей, хотя на деле мои занятия еще больше изолируют меня. Два десятилетия работы в философии не привели к большому количеству контактов с людьми. Мои труды – одновременно причина и следствие моего одиночества.

11. Что мне делать с серией книг Вообразить форму жизни, которые я публиковал с 2008 года? Для начала надо переименовать их все. Первый том – Вообразить язык, строгое исследование оси, вокруг которой вращается развивающаяся мысль Витгенштейна. Второй том – Грядущая политика, фрагментарное исследование унитарной силы, стоящей за творчеством Агамбена. Третий том – Теория города, воображаемое продолжение проекта Пассажи Беньямина. Четвертый том – Об остальном мире, радикальное переосмысление начала Книги Бытия. Я считал эти тексты своим кредо. Их написание было сродни возведению наружных стен моего дома, так же как настоящие заметки – черепица для его крыши (что касается перекрытия, то я всё еще в растерянности). На протяжении всего этого процесса я не забывал о предупреждении Витгенштейна: «О себе ты пишешь с высоты собственного положения. Ты стоишь не на подпорках и не на перекладине лесенки, а упираешься в землю босыми ногами». Перечитывание всех четырех частей от начала до конца после выхода последней стало мучительным способом поджечь свои надежные подпорки и лесенки. Во всех стенах я увидел трещины. То, что некогда казалось философией, вдруг оказалось патологией. Я стал антагонистом в своем собственном рассказе, поставив под вопрос ту жизнь, которую я для себя вообразил.

Любовь стала голодом

12. Может ли философия превратиться в то, что Пресьядо[4] называет автовивисекцией, «упражнением в саморазрезании, рассечением субъективности»? Являюсь ли я в таком случае исследуемым примером? Но примером чего? «Жизни без ощущения жизни» – так Лэнг описывает шизоидную позицию, в которой только сейчас, проводя это самоисследование в середине карьерного пути, я начинаю узнавать самого себя: «такое заколоченное „я“, будучи изолированным, не способно обогащаться внешним опытом, поэтому весь внутренний мир стремится ко всё большему и большему обнищанию, пока индивидуум не начинает ощущать себя просто вакуумом». Сначала шизоид дистанцируется от внешней жизни, которая кажется ему пустынной, особенно по сравнению с той богатой жизнью, которую он культивирует внутри. Но спустя некоторое время он «жаждет вновь впустить жизнь и получить жизнь внутри самого себя, настолько чудовищна его внутренняя мертвенность». Ирония заключается в том, что моя философская работа является попыткой утверждать жизнь и противостоять нигилизму, воображать форму жизни, а не критиковать ее. Напротив, шизоидный идеал есть «воля к Ничто, отвращение к жизни», если сослаться в этой связи на ницшеанскую генеалогию аскетического идеала, хотя в моем случае субъект воления часто пропадает. Шизоидная жизнь – не что иное, как пожизненное заключение, ежедневно отбываемое в обычном мире. Потерянная жизнь, и она моя.

13. Замкнутый, самодостаточный, ушедший в себя, неэмоциональный, равнодушный, отстраненный, одинокий – таковы наиболее распространенные характеристики, которые стали ассоциироваться с шизоидным расстройством личности с тех пор, как Блейлер впервые описал его первую симптоматику. В качестве альтернативы можно рассмотреть Нору Кафки – рассказ о неизвестном животном, которое роет всё более сложный лабиринт подземных туннелей, чтобы защититься от не-

определенной внешней угрозы. Но утомительный монолог главного героя приводит измученного читателя к осознанию, что защита лабиринта – это самообман и невидимая опасность выдумана, а подземное жилище в конечном счете является могилой. И вот я задаюсь вопросом: призвано ли мое теоретическое рытье нор раскрыть мой внутренний мир перед другими и открыть меня реальности, или же оно в конечном итоге задергивает занавес, который делает меня невидимым и не дает мне видеть? Не сродни ли моя параноидальная мысль радару, который сканирует темное небо в поисках несуществующих злобных чужаков? «Клетка пошла искать птицу» – так это описывает Кафка в своем дневнике. Жидкое ядро шизоида, как в кокосовом орехе, требует прочнейшей скорлупы. Необходима практика самоограждения, которая может перерасти в самопритеснение. Подобно героям Кафки, самому Кафке и многим другим, я по большей части жертва своих собственных действий.

14. Бóльшая часть исследования, которое привело к возникновению этих заметок, была проведена в кофейнях по всему городу. Я чередовал несколько различных заведений, так как предпочитал оставаться незамеченным, а не быть признанным в качестве постоянного клиента. Эта тактика доведена до крайности одним из шизоидных пациентов Лэнга: «К убеждению, что он – никто, что он – ничто, добавилось жуткое ощущение честности этого факта: быть ничем. <…> Анонимность является одним из способов магического перевода этого убеждения в факт. <…> Место его проживания – нигде. Он ехал откуда угодно куда угодно; у него не было прошлого, не было будущего. У него не было имущества, не было друзей. Будучи ничем, не зная никого, не известный никому, он создавал условия, облегчавшие ему веру в то, что он никто». Схожим образом, посвящая свои книги четырем формам жизни и при этом живя в том, что ощущается как личная и межличностная пустота, я не могу выбросить из головы мысль Лукача о том, что жизнь не имеет смысла в себе и для себя, но «сводится лишь к соотношению с чем-то еще, а это соотношение ничего не означает и тем не менее полностью исчерпывает поэтическое существование. По крайней мере, на мгновение; но жизнь и состоит из подобных мгновений». Даже если я всего лишь соотношусь с самим собой, как в этих заметках, это осознание – скромная гарантия того, что я всё еще существую.

15. Поскольку социальная жизнь не только предполагает, но и формирует межличностный иммунитет, шизоиды могут как почувствовать себя зараженными, находясь с другими, так и подвергнуться аутоиммунной атаке в одиночестве. Поэтому они склонны отказываться от потребностей и желаний, видя в пустоте идеал человеческого существования. Само по себе «я» чувствует, что не заслуживает ничего. Благодаря практике отрешенности, всё и вся встречается с молчаливым сопротивлением в духе Бартлби. Чем меньше желаешь, тем спокойнее себя чувствуешь, чем дальше отступаешь, тем труднее другим пробиться сквозь панцирь, который с каждым годом становится всё толще. Чем больше мир разочаровывает, тем привлекательнее становится эта стратегия. Но раскол (греч. skhizein) между внутренним «я» и внешним миром – это не просто адекватная реакция субъекта на конкретный плохой объект. Он неизбежно становится постоянным модусом бытия, поскольку на всем начинает оседать налет тщетности. Поэтому антисоциально-оппозиционная точка зрения зачастую может уступать место пассивно-компромиссной. В шизоидной тактике есть что-то мышиное: робко выходить наружу, а затем поспешно отступать внутрь, чтобы перегруппироваться. Как с дикобразами Шопенгауэра: дилемма заключается в том, что, лежа близко друг к другу, они чувствуют уколы от игл друг друга, а на расстоянии – замерзают. Шизоиды отчаянно нуждаются в любви, но в то же время отчаянно ее боятся.

16. Мой отец увлекается игрой в пасьянс на компьютере и уделяет ей не меньше часа в день. Однажды у нас состоялся странный телефонный разговор, в ходе которого мы рассуждали о жизни в конце времен. Он предположил, что спасенные тоже могут вечно играть в пасьянс. Когда я поинтересовался, не могут ли они играть в другую игру, которая позволит им взаимодействовать друг с другом, он ответил, что этот сценарий далек от идеала, поскольку в нем неизбежно появятся победители и проигравшие. Яблоко от яблони недалеко падает: письмо – это мой пасьянс, даже несмотря на то, что я делаю его публичным. На мой взгляд, законченная книга остается личной записной книжкой. Винникотт убедил меня в том, что, хотя текст возникает из стремления к общению, в конечном счете даже в этих откровениях я руководствуюсь желанием, чтобы меня никогда не нашли. Кречмер первым описал такие «затворнические» или «аутистические» тенденции, столь распространенные среди шизоидов: «Они закрывают окна своего дома, чтобы в нежном, тихом полумраке внутреннего „я“ вести <…> жизнь в грезах». Можно постучаться, но дома никого нет. Это желание отгородиться от мира присутствует и в опыте экспатрианта. Как и мой отец, я тоже покинул ландшафт и язык, культуру и людей своего детства. В отличие от него, сейчас я чувствую себя немного чужим и здесь и там.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Твердая земля (лат.). – Здесь и далее астерисками обозначены примечания переводчика и редактора.

Вернуться

2

Сара Ахмед (род. 1969) – британско-австралийская исследовательница-феминистка.

Вернуться

3

Ли Июнь (род. 1972) – американская писательница китайского происхождения.

Вернуться

4

Поль Б. Пресьядо (род. 1970) – философ, квир-теоретик, куратор.

Вернуться