Яков Пикин
Девять кругов рая. Книга вторая. Вверх и вниз

Я продолжаю свои записки журналиста, которые вёл на протяжении всех 18-ти лет,

пока работал на телевидении в Останкино. Всего у меня три книги. Перед вами вторая.

Не ищите в тексте знакомых имён и фамилий, здесь их нет.

Любые совпадения, как говорится случайны.

Неважно, что за люди были со мной, важно, что они делали и как поступали. Я хочу всем, кто захочет прочитать записки пожелать приятного чтения.

ДЕВЯТЬ КРУГОВ РАЯ

КНИГА ВТОРАЯ

"ВЗЛЕТЫ И ПАДЕНИЯ!

Все имена и фамилии изменены,

любые совпадения случайны.

Глава первая

В американском яблоке

Никогда бы не подумал, что при известии об этой командировке у меня лишь слегка ёкнет сердце, и я не упаду в обморок от охватившего меня счастья. США? Да вы с ума сошли! Это же героиновая грёза школьных лет, по-другому сказать не могу!

Что делать, в то время страна за океаном многим казалась раем, и я не был исключением. Я думал, попасть за океан могут лишь избранные, счастливчики, к разряду которых я не принадлежал. Приучив себя к мысли, что путешествие туда также неосуществимо, как, например, мужская беременность, я перестал об этом думать.

Наверно поэтому когда однажды мне мимоходом сказали, что я поеду с группой русских журналистов в Америку, я лишь ухмыльнулся и скептически кивнул, мол, конечно, так я и поверил! Быстрее я полечу на Марс на пробке от шампанского. Но когда мне сказали об этом второй раз, а потом ещё и выдали документы, подтверждающие это, у меня глаза полезли на лоб.

Америка? Вы серьёзно?! Да ведь это та самая сказочная лампа Аладдина, которую только потри и оттуда выскочит всё, что хочешь! Даже не понимаю, кто мне забил в голову эту дурацкую идею.

Было странное ощущение, что я должен отправиться в запланированный космический полёт на Альфу Кассиопею, после чего моя жизненная миссия на Земле будет завершена. В самом деле, чего ещё можно желать после путешествия в Америку? Только сидеть на лавочке возле подъезда в очках, с палочкой, раскрыв перед собой газету, и рассказывать проходящим мимо детям о чудесах западного полушария. Всё!

Как не старался представить я себе, что будет в этой поездке, но представить, что меня там ожидает, не мог. При слове «Америка», в душе лишь возникало немотивированное веселье, будто вскоре я получу заветную сыворотку счастья, за которой долгие годы стоял в очереди.

Помню, что ожидание поездки было утомительным. Дата вылета, казалось, никогда не наступит. (Странно, что если тебе предлагают, например, лететь в Норильск, то и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в аэропорте). А вот в США…

Мне мнилось, что она никогда не возникнет на горизонте, эта вожделенная Америка, хотя до отлёта туда уже оставались считанные часы.

Последние минуты перед началом регистрации, помню, были самыми мучительными. Мне всё казалось, что сейчас кто –нибудь придёт и скажет: извините, у вас неправильно оформлена виза, вы не полетите. Или ещё что –нибудь в этом роде.

Чтобы не испытывать фантомных страхов и сократить предотлётное время до минимума, я, обложившись газетами и журналами, устроился удобней на кресле в зале ожидания и стал читать. Однако буквы у меня перед глазами прыгали, причём порой так высоко, что от попыток поставить их на место у меня заболел лоб. И вдруг, в очередной раз, убрав газету от лица, я увидел…кого бы выдумали? Лолиту!

Она спускалась по лестнице из зоны прилёта в воздушном белом платье, похожая на взрослую школьницу из фильмов о 60-х. Позади неё, ощетинившись антеннами раций и гарнитурами, шли двое её секьюрити в чёрных костюмах.

Увидев Лолиту, одну, да ещё без Саши, порхающую мне навстречу, как в замедленной съёмке, я встал, чтобы поздороваться с ней. Меня немного трясло от возбуждения. Вы только подумайте, где мы встречаемся – в аэропорту, перед моим отлётом в Нью-Йорк! Удачней встречи представить себе невозможно! Вот сейчас мы сойдёмся, как двое деловых людей, у которых жизнь расписана по минутам. Это ли не знак, указывающий на нашу безоблачную семейную жизнь?

Наэлектризованный ожиданиями воздух аэропорта наполнял парус моей груди штормовым дыханием. Сердце, казалось, сейчас выскочит из груди. Я хотел поговорить с ней её о многом, в частности о том, как идут у неё дела, успешна ли её концертная деятельность, ломится ли к ней публика… И потом, как бы незаметно спросить, вышла ли она замуж (к этому моменту все газеты уже написали, что с Сашей они расстались), И если ещё не вышла, то кто знает?

Лолита шла прямо на меня с широкой лестницы, которая отделяла зону прилёта от зала ожидания, в эффектных туфельках, с причёской, как у Евы Мендес в её голливудские годы, в такт переставляя умопомрачительно загорелые ноги, одетые в белые босоножки. Видимо, она возвращалась с гастролей. Или с курорта. Кто ж кроме неё самой в курсе? Не заметить меня, стоявшего на её пути, было невозможно.

Я стоял и думал, каким тоном у неё спросить: «привет, как дела?», лениво, развязно или просто вежливо. Конечно, она ответит мне как -нибудь совсем заурядно, вроде: у меня всё о кей. Тогда я скажу: а я вот в Нью-Йорк лечу по делам. Тут она наверно удивится. И тогда я спрошу: а в личной жизни как? Ты замужем? Она отрицательно покачает головой. Тогда я небрежно ей так скажу, на правах старого приятеля: я тоже. Она спросит: почему? Я скажу: тебя жду. Очень серьёзно скажу. Конечно, она ничего не ответит. Просто отведёт глаза, а потом спросит: когда ты обратно? Я отвечу: через месяц. Хочешь, привезу тебе чего –нибудь из Штатов? И она скажет: привези. Она ведь женщина! И засмеётся. Обязательно засмеётся. Я видел наш разговор с деталях. И когда я приеду, мы будем обязательно вместе. Ведь между ними что –то было, я же не мог себе этого придумать?

Так я мечтал, стоя на её пути, как пограничный столб на пути вражеской армии и мечтая её остановить.

Лолита, подойдя, в самом деле, взглянула на меня, но почему -то взглянула так, как как смотрят на переполненную урну или дорожный знак, затянутым в чёрную полиэтиленовую плёнку, то есть, крайне равнодушно, и всё той же порхающей походкой, не замедляя хода проследовала дальше. Так закончился мой до отвращения странный и однобокий роман с известной певицей.

Всё время до отлёта и так же весь полёт я находился под впечатлением этой встречи. Мне казалось, я не получал страшнее пощёчины, если не считать, конечно, ту памятную, которая упала передом мной на асфальт в виде пакета с моими вещами, выброшенного Лилей из окна. Лиля-Лолита, их имена были похожи, и здесь явно не обошлось без вмешательства тёмных сил, так я думал. Даже великолепного качества товары, выставленные на витринах дьюти фри шопа, которые я рассматривал после этого, все эти голубые клубные батники, жестяные коробки с конфетами, и самая отборная парфюмерия, меня не впечатлили. Зачем теперь мне это, думал я? С царственным равнодушием я смотрел на витрины, проходя мимо.

Как я не старался утешить себя мыслями, вроде «а ты что хотел? Она звезда, популярная певица, а ты кто?», это не помогало. Наконец, купив в расстройстве в дьюти фри шоп бутылку виски, я сел за столик и в одиночестве стал напиваться.

Вот так началась моя поездка в Америку и под знаком этой мимолётной, но довольно яркой встречи, она, кажется, и проходила.

«Нет, а ты что ты хотел…», допив почти всю бутылку и оставшись трезвым, продолжал я бичевать себя уже в самолёте, глядя из иллюминатора на проплывающие под крылом облака. Вдруг какой –то парень подсел ко мне, и представившись Тарасом, предложил с ним выпить. Не поворачиваясь, я кивнул. Что ещё делать?

Парень налил, мы чокнулись. Тут я к нему повернулся и чуть не заржал – передо мной сидел вылитый Шекспир! Причём именно такой, каким его изображали на форзацах книг школьной серии – с шевелюрой, высоким лбом, усиками и бородкой. Единственное, что этого парня отличало от средневекового классика это большие круглые очки в чёрной оправе.

Мы разговорились. Оказалось, парень работал на образовательном канале в Останкино консультантом. Это было странно, потому что раньше я его там не видел. А при такой внешности, я бы его заметил обязательно. Но всё выяснилось, когда он сказал, что устроился туда на работу недавно.

Тарас подливал и подливал мне виски. Я думал, как хорошо, что он подсел, потому что его болтовня хотя бы на время отвлекла меня от мыслей о Лолите. Мы всё пили и пили, и в какой –то момент облака стали у меня двоиться, я отключился, а когда открыл глаза снова, рядом со мной по-прежнему сидел Тарас, который продолжал мне что –то рассказывать, не обращая внимания на то, что я сплю. Кажется, он читал стансы. Или сонеты. Но не уверен. Послушав его немного, я снова отключился.

Как я проснулся во второй раз, он пожелал мне доброго утра и, как ни в чём не бывало, продолжил свой рассказ. Кажется его не волновало, спит его собеседник или нет. Ему было необходимо выговориться. На этот раз речь шла, по-моему, о Декамероне. Но не ручаюсь. Потом он стал говорить о Робин Гуде, вернее, рассуждать на тему одномённой баллады о нём. Вдруг на полуслове Тарас запнулся и, достав из пакета новую бутылку, опять предложил мне ещё выпить. Я кивнул. Я всё-таки не мог ещё отойти от встречи с Лолитой, и меня то и дело накрывала волна отвращения к себе. "Ну, почему у меня всё, не как у людей?!", ругал я себя.

Мы с Тарасом чокнулись раз и другой, я послушал его рассказ о Сомерсете Моэме, вернее, о его романе с секретарём, о котором я читал, и поэтому снова отключился. Уже в третий раз. Во сне я видел порхающих друг другу навстречу Лолу и Лилю. Почему –то во сне в какой –то момент они слились воедино, в одну женщину, но с торчащими из неё в виде костяных, как и динозавра, гребней недостатками обеих. Испугавшись такого кошмара, я проснулся. И по привычке стал искать глазами бутылку. Тарас исправно налил.

Как раз в тот момент, когда мы выпили за удачную посадку, её объявили. Но это были ещё не США.

Лететь до Америки, как оказалось, нужно было двенадцать часов с дозаправкой в Европе, в ирландском Шенноне. Здесь мы и чиркнули колёсами нашего «Боинга».

В ирландском баре, пока самолёт дозаправлялся, мы всей нашей журналистской компанией успели дважды напиться и дважды протрезветь. Попутно мы успели все перезнакомиться. В Америку нас, журналистов из разных городов, летело около тридцати человек.

Первым к нам с Тарасом знакомиться подошёл розовощёкий, упитанный парень, который смешил всех весёлыми байками. Оказалось, он был журналистом с Казанского телевидения и его звали Маратом. Со стаканом виски в руке он иногда подходил и без вступления, сразу начинал травить какой -то анекдот или байку. Дождавшись, пока мы засмеёмся, он довольный шёл веселить остальных. Так он и ходил от одного к другому три часа в аэропорту Шеннона, а потом ещё оставшиеся шесть часов по самолёту, рассказывая анекдоты.

Вслед за Маратом я познакомился с общительными и симпатичными девушками из Красноярска, Кемерова, Санкт-Петербурга, Нижнего Тагила и Улан Удэ, которые тоже летели в Америку в составе нашей группы. Особенно мне понравились две сибирячки брюнетка и блондинка. Одну звали Вика, другую Дина. Дина тут же начала мне строить глазки и в её молчаливом, полном весёлом иронии взгляде я прочитал: обращайся, мол, если понадобиться.

В самолёте наше веселье продолжилось, так как почти у всех девушек с собой оказалось виски, купленное в Дьюти Фри. Мне наливали и я пил. Кажется, я сам себе уже стал напоминать бочку из под виски, потому что ноги мои в какой –то момент начали подкашиваться. Помню, что когда я пробирался мимо дремлющего Тараса на своё кресло у иллюминатора, я несколько раз завалился на него, так как еле стоял на ногах, причём во второй раз голова Тараса, который проснулся и, согнувшись пополам зашёлся от истерического смеха, странным образом оказалась у меня между ног.

Потом мы ещё с ним плюс всё с тем же Маратом и моим старинным другом репортёром из телекомпании «VD» Митей Заславским, который тоже летел в Америку, что –то громко пели. Потом ещё мы очень громко ржали, почти, как табун брабансонов на лугу по поводу по поводу глупого самоубийства Офелии и влюблённого Шекспира, но деталей этого я уже не помню. Слава богу, пить в самолётах в то время не запрещалось, и замечаний по этому поводу нам не делали.

Весь оставшийся путь до Америки мы только и делали, что ходили друг к другу в гости и рассказывали всякие истории. Наши стюардессы, чтобы не отвлекать нас бесполезными замечаниями, типа: «пристегнитесь, сейчас турбулентность», прятались в своих отсеках и высовывались оттуда только затем, чтобы разнести пищу и подать напитки. Как я уже сказал, мы пели, шутили и смеялись, но делали это в тех рамках, в которых люди непьющие могут узнать в пьющих своих собратьях интеллигентных людей.

Не думайте, что остальные в самолёте вели себя как –то иначе. Передать настроение выпивших людей, которые уверены, что их лучшая мечта сбылась, и они летят в Америку да к тому же не за свой счёт, невозможно. На лицах тех, с кем я был в этом рейсе, была и нега, и самодовольство, и ещё такое выражение, которое иначе, как радостью счастливчика, избежавшего начавшегося внизу Апокалипсиса, не назовёшь.

Хотя я и не доверяю быстрым знакомствам, концу полёта мы с Тарасом почему -то решили, что должны держаться вместе. В самом деле, в первый момент он мне показался очень симпатичным парнем. Последние три часа до Америки мы спали в обнимку, повернув друг к другу сальные от возлияний и долгого сидения на одном месте лица.

Проснувшись в Джей Кей в Нью-Йорке, мы собрались и, хмуря брови, как люди, которым помешало спать некое глупое обстоятельство, направились к выходу.

Америка встретила нас ласковым ветром, шумом реактивных двигателей и фестивалем городских огней. «Слушай, а давай будем жить в одном номере!», предложил Тарас, когда мы спускались по трапу. «Ладно», кивнул я. Что такого? Двое товарищей будут жить в одном номере – обычное для бывших советских людей дело!

Первое впечатление от Нью-Йорка было отрезвляющим. Такой калейдоскоп огней за окном, столько нового! Возникло ощущение, будто ты крутишься внутри надутого яблока, который пустили с горки. Всё светится, рябит и зовёт на праздник, после того, конечно, как карусель остановится.

Всё –таки Нью Йорк не зря когда -то сравнили с яблоком. Нью Йорк был тем ещё фруктом. И, судя по картинкам за окном, местные Евы, одетые в разноцветные трусы и боа, до сих пор не прочь были угостить приезжего грешников чем -нибудь сочным.

Мы ехали на большом, комфортабельном автобусе. Перед моими глазами мелькали огни в бархате местной ночи, электрическая реклама, какие –то дуги, периметры и параболы, и надписи на английском всюду, куда смотрит глаз. Это было весело, хотя и не всегда занятно. Мельтешня утомляла. А вон там что, всё -таки из приличия спрашивал я Тараса? А вон там кто? Но даже этот всезнайка не мог ответить на все мои вопросы. По правде говоря, я чувствовал себя немного собакой, которую едет в машине, высунув наружу голову из окна на скорости. Это моё состояние невозможности сфокусироваться на чём –то, я объяснял разницей во времени и ещё тем, что мы много выпили в полёте и до конца не выспались.

Но это длилось лишь до того момента, пока мы не въехали на Бруклинский мост, а потом в Манхеттен. К этому моменту я вдруг окончательно протрезвел. То, что я увидел, меня, уже побывавшего во многих местах заграницей, меня внезапно разочаровала. Нет, серьёзно. Конечно, тут было полно знаковых вещей, какими в Лондоне, например, были узнаваемые сразу омнибусы или телефонные будки, или особенная присущая только британской столице архитектура. А здесь были небоскрёбы. Плюс хорошо знакомые по фильмам бетонные постройки и невероятно грохочущие, поднятые над городом линии подземки с мчащимися по ним поездами. Но если с экрана это выглядело чем то новым и вызывало желание окунуться в это, то увиденное наяву, это пугало, настораживало и скорее отталкивало, чем привлекало. Правда, тут было совершенно не на чем остановить взгляда!

Например, в отличии от Европы с её маленькими, кривыми улочками и загадочной, как последовательность Фибоначчи, нумерацией домов, Америка была похожа на блестяще сделанную задачу по геометрии. Но в этой решённой кем -то уже задаче, увы, не было никакой загадки. Виденные тысячи раз в кино штампы, небоскрёбы, такси, характерная реклама, соединившись с тем, что увидели мои глаза сейчас, дали в моей голове, точное как на экране компьютера подтверждения пароля – это Штаты! Я узнал Америку. И с этого момента она перестала меня привлекать.

Устроители поездки, некая Проправительственная Ассоциация по зарубежным связям, высадив нашу группу в центре Манхеттена, начали нас расселять. Гостиница называлась, как сейчас помню, «Пенсильвания». Когда американец из числа устроителей, начал спрашивать, кто с кем хочет жить, мы с Тарасом, как и договаривались, дружно подняли руки. Добравшись до номера мы, пившие весь долгий полёт, не сговариваясь рухнули на кровати и уснули.

Проснувшись на следующий день утром, и осмотрев номер, в котором кроме двух нешироких кроватей, ванны и туалета, была ещё отдельная кухня, мы, не сговариваясь, решили пройтись по Нью–Йорку, чтобы найти какой-нибудь магазин, купить продуктов, а затем вернуться в номер и приготовить на этой кухне обед. Конкретно борщ. Так мы хотели сэкономить деньги.

Нью-Йоркский Манхеттен в первый день повёл себя по отношению к нам высокомерно и даже чопорно, примерно, как английский дэнди к закройщику. Можешь меня мерить, говорил он, но в душу не лезь! И мы исправно меряли ногами авеню и стриты, думая, сколько же наверно красивых строк нужно сделать тут журналисту, чтобы этому мегаполису понравиться! Ну, что ж, посмотрим, что тут у тебя…Поначалу мы носились по Большому Яблоку на всех парах, желая увидеть, как можно больше и впитать Нью Йорк в себя. Помню, меня очень порадовали две белые футболки с надписью "Дикарь из Нью Йорка", которые мы купили на углу у какого негра за три доллара. Однако ещё часа через два наш пыл стал заметно угасать. Нью Йорк по-прежнему не хотел нас замечать, возвышаясь над нами , как каменный особняк над несчастной Дюймовочкой. Даже небольшого уютного кафе, каких много в Европе, тут не было, чтобы можно было сесть, отдышаться и подумать, куда идти дальше. И без того чувствуя себя крохотными на фоне небосрёбов, мы стали на глазах сдуваться. Пару раз я уже поймал себя на том, что хочу остановиться, задрать голову и попросить небо пощадить меня. Серьёзно! Мало того, что Нью Йорк заставлял нас чувствовать себя крошечными на фоне своих огромных по площади небоскрёбов, он ещё постоянно требовал собой восхищаться, хотя ей Богу, по моему мнению восхищаться было нечем: взметающиеся вверх кубы бетона и стекла, тротуары, замкнутые на себе люди, бегущие по своим делам и такси, такси, такси…Но потом это высокомерие стало утихать и мы вроде привыкли. Но теплей от этого на душе не стало. Нью Йорк оказался холодным. Он держал тебя на расстоянии и, более того, требовал от людей того же .

В местном Детском мире лично мне сразу стало скучно от поражающего воображение числа игрушек. Выйдя из Детского мира, взгляд упирался в безбрежный океан с крохотной статуей Свободы вдалеке ядовито-зелёного цвета. Проспекты Манхеттена, словно беря пример с океана, были тут настолько широкими, что иногда хотелось посоветовать им ужаться. Но, поскольку это сделать было невозможно, человеку тут приходилось им соответствовать, и даже мы с Тарасом шли, бессознательно надуваясь друг перед другом и пытаясь выглядеть значительней.

Потихоньку мы стали ненавидеть все эти три иксель дома и два икс-эль улицы. Не знаю, как моему приятелю, но лично мне Нью Йорк не подходил, как великанская одежда карлику. Я бы предпочёл три часа побыть в итальянской Генуе, честно, чем пятнадцать минут в Нью Йорке!

Всё бы ничего, но Тарас, чья фантастическая общительность была так на руку мне в самолёте, не умолкал ни на минуту и здесь. Он говорил постоянно без остановок и вскоре превратил нашу невинную прогулку в настоящую пытку.

Иногда я ловил себя на мысли, что хочу убежать от него. Но он ходил за мной, как привязанный и всё время что –то бормотал. В процессе общения оказалось, что он не только феноменально похож на Шекспира, но и есть самый настоящий шекспировед! Этим, как выяснилось, он и занимался в Останкино, а именно – был консультантом Российского Образовательного канала по британской поэзии.

По привычке, общаясь, он то и дело вставлял фразы из Шекспировских пьес. Сначала это меня восхищало, но затем начало утомлять. Может, это и иначе было бы мной воспринято в Москве. Но Америка с её ультрасовременным фасадом никак не вязалась с его средневековыми модуляциями!

Чтобы снять Тараса с поэтической иглы, я стал потихоньку отрываться от него, носясь по Нью –Йорку, как угорелый. Тарас из –за этих моих спуртов на время действительно утихал, но затем, привыкнув к темпу моего бега, начал тараторить ещё быстрее.

Наконец, мы оба сильно устали и нам захотелось поесть. Впору было куда –нибудь зайти, чтобы перекусить. Но в том –то и дело, что тратить деньги на еду в Америке мы не собирались. Почти каждый, кому американская сторона выдала Америкэн Тревеллерс чеки плюс некоторую сумму наличных, оставил деньги дома, чтобы не дай Бог не потратить их в этой поездке, а купить себе по возвращению что-то нужное. Например, машину.

С собой у меня, как у всех, было лишь крошечная сумма наличных. Между прочим, кое -кто не взял с собой даже этих денег, а ограничился лишь сухим пайком, как, например, тот Марат из Казани, который с гордостью сказал мне, что везёт с собой тридцать банок консервов и этой еды ему должно хватить на всю командировку. Все деньги он оставил дома, видимо, чтобы купить на них по возвращению киоск на вокзальной площади и торговать в нём «Сникерсами» и «Баунти». Надеюсь, его мечта исполнилась, поскольку он достаточно за неё пострадал. Но об этом ещё позже.

Заразившись ещё в самолёте этой лихорадкой экономии, мы с Тарасом тоже решили копить. И когда я предложил ему зайти на один из уличных развалов, чтобы купить набор овощей для борща, а потом просто сварить его номере, он с радостью согласился.

Купив всё необходимое, мы с Тарасом вернулись на Мэдисон Сквер Гарден, где располагался наш отель. Портье, оглядев нас обоих, любезно оповестил нас, что до нас эти апартаменты занимал очень известный американский художник, фамилию которого я не успел запомнить. Наверно, за эту информацию портье полагалось дать чаевые, но мы, сделав вид, что не поняли о чём идёт речь, взяли ключ и повернувшись, как на плацу кругом, прижавшись друг к другу плечами, сплочённо пошли к лифту.

Придя в номер, мы оба почувствовали такую усталость, что не сговариваясь, упали без сил каждый на свою кровать. Как оказалось, на нас обоих подействовал длинный перелёт, разница во времени и бессмысленная ходьба по городу.

Проснулись мы оба от голода. Представив, сколько времени уйдёт, пока мы всё приготовим, у меня испортилось настроение. Будто читая мои мысли, Тарас встал и, выглянув в окно, сказал:

– Смотри, напротив другая гостиница и там, похоже, есть ресторан.

Я подскочил с постели и выглянул в окно. Действительно, через дорогу в отеле напротив за большими стёклами был виден накрытый длинный стол, уставленный ёмкостями с едой к которому подходили люди, что –то перекладывали из больших блюд себе на тарелки, а потом уходили, садились за столики и ели.

–Слушай, а пойдём, и мы зайдём туда, а? – Сказал он. – Если это бесплатно, поедим. А нет – не арестуют же нас!

Эта идея настолько нас вдохновила, что быстро спустившись вниз, мы перешли дорогу и зашли внутрь гостиницы. Там вовсю шёл пир. Три длинных стола, поставленных буквой «П» ломились от еды. К ним изредка кто –то подходил, брал, что ему нравилось, и не спеша уходил обратно за стол.

Притворившись местными постояльцами, мы с Тарасом взяли тарелки, положили себе побольше салатов и всего остального, а потом сели за дальний столик и начали быстро наворачивать. Мы думали успеть до того, как нас арестуют. Это же капитализм, у него звериный оскал! Этому нас учили в школе. Но к нам никто не подходил. Более того, на нас вообще никто не обращал внимания. И всё -таки примерно на середине трапезы, мы, не сговариваясь, отложили вилки и стали оглядываться. Как потом выяснилось, в нас обоих сработал рефлекс, который не дал мне однажды спокойно съесть бутерброд во Франции, а именно: я был почти уверен, что к нам сейчас подойдут и предложат пройти в полицию для разговора. В тарелках наших была ещё еда, но есть дальше нам не позволяла совесть.

Ну, где же они, наконец, думал я, оглядываясь. Это ведь Америка! Про жадность империалистов у нас написаны целые книги. У Тараса, как видно, тоже было неспокойно на душе. С бледным лицом, он спросил:

– Ну, чего будем доедать или пойдём?

– Доедать. – Неуверенно сказал я. Но мы по-прежнему оба сидели, не двигаясь.

Ещё через пару минут я сказал, что у меня чувство, что нам сейчас подойдут и спросят, живём ли мы в этой гостинице или нет. Если мы скажем «да», то нас попросят предъявить ключи или другие доказательства проживания. А если мы скажем «нет», то даже страшно подумать, что с нами потом сделают: выдворят из страны, опозорят на весь мир.…

Мы ещё посидели и подождали. Но голод взял своё, и мы стали потихоньку доедать то, что взяли. Конечно, мысли, что к нам обязательно ещё подойдут и спросят из этой ли мы гостиницы, омрачали трапезу и не слишком, наверно, способствовали пищеварению.

Однако тарелки давно уже были пусты, а к нам так никто и не подошёл. Спокойно поднявшись, мы вышли с Тарасом на улицу. На всякий случай, я пару раз обернулся, думая увидеть бегущих за нами секьюрити. Но никто за нами не бежал.

Поняв, что нас не преследуют, мы с радостными улыбками пошли вперёд ускоренным шагом. Возвращаться в гостиницу сразу через улицу мы сочли неразумным. Поэтому мы прошли до конца улицы, на которой была наша гостиница, свернули на какое –то авеню, здесь прошли ещё пару кварталов, пока не упёрлись в Сентрал Парк. Тут мы покормили орехами гламурных белок, одетых в блестящие рыжие и чёрные шубки, которые совершенно бесстрашно брали орехи у нас с руки, смешно отбрасывая в сторону более дешёвый арахис и выбирая дорогой фундук, разборчивые американские белки! И затем пошли обратно.

Когда мы уже подходили к гостинице, я украдкой покосился на большие стёкла гостиничного ресторана через дорогу, за которыми всё также сновали люди, подходя к общему столу, набирая еды и возвращаясь на свои места. Похоже, тут никому не было дела, кто к ним заходит, чтобы поесть. Чёрт возьми, подумал я, может, они уже построили коммунизм, о котором у нас в стране так мечтали?

В холле нас поприветствовал всё тот же портье за стойкой, и мы ему кивнули, как старому приятелю. В номер мы ввалились с облегчением, как будто выполнили большое и важное задание Республиканской Партии США –бесплатно пообедать в центре Манхеттена!

Едва за нами захлопнулась дверь, мы с Тарасом, не сговариваясь, снова упали лицом вниз на свои кровати и замерли. Но долго мы так пролежать не могли.

Несмотря на работающий кондиционер, из которого так дуло, что занавески над ним парили в воздухе, в номере было жарко и, поэтому, встав и раздевшись через некоторое время до трусов, я снова лёг на кровать, намереваясь отдохнуть ещё немного перед тем, как вплотную заняться супом, который мы всё же решили сварить.

Надо сказать, что постоянно дующий из кондиционера холодный воздух был серьёзным испытанием для нас, нелюбящих сквозняков, русских. Подумав так, я прикрыл покрывалом ноги, подумав, что если художник и впрямь тут до нас жил, он наверняка подхватил здесь насморк.

Тарас, посмотрев на меня, тоже разделся до трусов, причём я бы сказал даже немного демонстративно и лёг на свою кровать рядом. В какой –то момент, открыв глаза, я поймал на себе очень странный его взгляд, но в первый момент не придал ему значения. Смотрит, и что?

Потом я поймал его взгляд ещё раз. И снова. И опять… Здесь меня немного кольнуло и я даже подумал, что пару раз за свою жизнь видел такой взгляд, устремлённый мальчиком на другого мальчика, но затем выбросил эти мерзкие мысли из головы –мало ли что может померещиться человеку вдали от любимой родины?

Полежав и послушав для приличия ещё о Шекспировской поэзии, я, извинившись перед Тарасом, встал и пошёл в душ. Через пару минут я вышел оттуда, обернутый полотенцем и снова лёг на кровать.

Тарас тоже пошёл в душ, но вышел оттуда, в отличие от меня, голым. Без одежды Тарас выглядел совсем не так приятно, как в одежде: заросший на груди и ягодицах какой звериной растительностью, худой, с прилизанными волосами, в круглых очках, он напоминал нациста из фильма Спилберга.

По правде говоря, голое тело моего соседа окончательно испортило то лёгкое романтическое настроение, которое возникло у меня по приезду в Америку. Тарас, заметивший это, решил это настроение поднять. Он ещё с большим энтузиазмом начал читать наизусть Шекспира. Теперь голый.

Во время нашей прогулки, как я уже говорил, он тоже это делал. Но просто слушать Шекспира на улице, это одно, а в закрытом помещении, да ещё от голого человека, совсем другое. Там на улице мы всё время отвлекались, и выглядело примерно это так: «…о, если б муза вознеслась, пылая…» смотри, памятник еврею с швейной машинкой, вот это да! «…на яркий небосвод воображенья, внушив, что сцена – это королевство…». Слушай, ты видел какая очередь на автобус? Куда он интересно едет? – Никуда, из него продают бутерброды! – А, вот оно что… «…актёры –принцы, зрители –монархи!..». Ты сейчас видел рогатого бульдога? Или мне померещилось? – Не, по –моему, это у них такой карликовый бык. «…премудрость возвышает голос свой на улице…». –Видел сейчас парня, который раздавал флайеры? Спорим, он трансгендер? –Почему ты так решил? – По особой форме задницы. «А какая она?». «Надутая, хи-хи»! И так далее. Короче, поэзия, разбавленная улицей, была ещё терпимой. Но когда поэзия стала подаваться в голом виде, это было уже слишком!

Короче, я деликатно намекну Тарасу, что ему стоило бы одеться. Он послушно зашёл в душ, обернулся там полотенцем, а затем вернулся и снова принялся сыпать цитатами.

Я постоянно думал о том, как деликатно заткнуть его фонтан, но ничего путного придумать не мог и Тарас продолжал. Более того, теперь, отделённый от улицы непроницаемыми, толстыми стенами, он абсолютно распоясался. Окончательно стало ясно, что Тарас не просто любитель средневековых пьес, а фанатичный шекспировед, откуда и была, видимо, его очевидная внешняя схожесть с этим автором.

Читая стихи, он то и дело заламывал руки, вспоминая сцену из «Макбета» или «Укрощении строптивой», а то вдруг вскидывал голову, читая дактили, или замирал, как вкопанный возле кондиционера, обдуваемый холодным бризом и бормоча очередной монолог. Закончив с Бьянкой, которая, кажется, опьяняла его не хуже одноимённого вермута, он, бросившись вдруг на соседнюю с моей кровать, заявил, что восхищается королём Генри, который убил эту проститутку Анну Буллен. Полежав немного, он зачем то опять решил вернуться к Макбету, для чего, вскочив, подбежал к окну и, обмотавшись занавеской, стал цитировать:

«Ты женщиной рожден. Каким мечом

Ни угрожал бы женщиной рожденный,

Я буду цел без всякой обороны!»

(«Макбет», акт 5, сцена 7)

Затем, пробормотав: «ну, это слабо. Вот сильное место из «Как вам это нравится?»»:

« …В мужское платье я переоденусь!

Привешу сбоку я короткий меч

(тут он показал рукой на свой «меч», отчего я нервно хихикнул)

Рогатину возьму: тогда пусть в сердце

Какой угодно женский страх таится-

Приму я вид воинственный и наглый,

( в этом месте Тарас срывал с себя занавеску)

Как многие трусливые мужчины,

Что робость прикрывают смелым видом.

(«Как Вам это понравится?» акт1-й, сцена 3»)

Надо ли говорить, как он мне надоел? Кроме того, я изнывал от жары. Уже было окончательно ясно, что американский кондиционер не может справиться с накалом английских страстей в этой старой гостинице, построенной то ли в конце 18-го века, то ли в начале 19-го.

Солнце над Нью–Йорком начало клониться к закату, а мы с Тарасом все никак не могли приступить к супу, который я успел сварить между королём Ричардом и Генрихом Восьмым. Устав от готовки, я снова разделся и лёг на кровать. Тарас будто только этого и ждал.

Одевшись, а потом снова раздевшись, он с готовностью присел на соседнюю кровать. Я посмотрел на радостное выражение его лица и понял: нет, лучше мне не раздеваться до трусов. Кто знает, что у этого парня на уме.

Но потом, в забывчивости я встал и начал переодеваться к обеду и Тарас, едва увидел меня без брюк, тут же бросился ко мне со словами: «постой! Ты просто должен послушать это!..» Я быстренько натянул первые попавшиеся штаны, торчащий из чемодана, сделал посильнее ветер из кондиционера и устроившись поудобней на кровати, стал проклинать своего школьного преподавателя по литературе, которая учила меня любить талант в других, а не в себе.

Занавески в нашей комнате, тем временем, уже стояли колом. Должен признаться, за Тарасом было интересно наблюдать. Декламируя, он ни секунды не оставался на месте: ходил, прыгал, ползал, приседал в поклонах. Во время монолога из «Макбет», он побежал на кухню, схватил там морковь и стал вращать ей на манер клинка. При этом он бросал на меня такие хищные взгляды, да так, что мне сделалось не по себе. Вначале я был не очень обеспокоен этим его поведением. Мало ли, что? Во –первых, перелёт был долгим. И опять же, мы много выпили в дороге. Кроме того, человек, может, вышел и перегрелся под западным солнцем! С кем не бывает? Но постепенно я стал приходить к выводу, что «вечер перестает быть томным», как бы сказал герой Алексея Баталова в фильме «Москва слезам не верит».

Глядя на напоминающего одетого в плащ призрака отца Гамлета занавес, болтающийся в воздухе, я уже начал завидовать Полонию, который хотя бы вовремя умер, посоветовав перед этим сыну, чёрт бы его побрал: «всем жалуй ухо, голос лишь немногим»!

Украдкой я иногда поглядывал на часы, мечтая отправить эту сумасшедшую Офелию в мужском обличье куда-нибудь подальше. Но она категорически не хотела идти никуда одна, и я, стиснув зубы, был вынужден продолжать слушать всё новые отрывки из трагедий, которые мне уже, если честно, порядком осточертели.

Наконец, когда шекспировед стал повторяться, я не преминул ему об этом заметить. «Нет! Этого не было!», горячо начал возражать он. «Это был другой отрывок!». «Да? Ну, ладно», миролюбиво соглашался я. Портить отношения с соседом в первый же день мне не хотелось. Так мы играли в театр примерно до десяти вечера по местному времени.

В одиннадцатом часу, когда я понял, что Тарас не оставляет попыток меня любым способом соблазнить, я сделал вид, что не понимаю, чего он хочет. Уловив мое настроение, Тарас стал как –то нервничать, перескакивать с акта на акт, запинаться, запас цитат у него заметно уменьшился. Было ясно, что он вложил в свою первую попытку, все, что у него было, и теперь его машина совращения стала буксовать и давать сбои. Однако он не торопился выбрасывать белый флаг:

– Что еще? – Закидывая голову, как заправский поэт Серебряного века, спрашивал он, кладя руку тыльной стороной себе на лоб.

– Ты еще «быть или не быть» не читал, – с усмешкой напомнил я ему.

– Ненавижу Гамлета! – Взвился вдруг он.– Чудовищная по своей бездарности вещь! Нет, сначала я ее любил, -поправился он – как все, пока вдруг не понял ее истинную подоплеку. Конечно, Гамлет и Гораций были любовниками! Это увидит любой, кто хоть раз внимательно прочитает книгу. Гамлет – кровавый, ужасный, отвратительный урод! Он не мог любить женщин, он ненавидел мать! Тарас принял театральную позу и тут же процитировал:

Еще и соль ее бесчестных слез

На покрасневших веках не исчезла

Как вышла замуж. Гнусная поспешность-

Так броситься на одр кровосмешенья!

(«Гамлет». Сцена вторая.)

Все, все там проникнуто ядом кровосмешения! Ты помнишь? ( я, кстати, не помнил) Офелия…бедная девочка! Ясно же, что Лаэрт с ней спал!

– По-моему, в пьесе об этом ни слова…-попытался возразить я.

– Еще бы! Средневековая Англия, в театре на сцене только мужчины: сильные, мускулистые атлеты с красивыми, как у богов телами! Трико, делающие выпуклыми напряжённые гениталии! О, об этом невозможно сейчас говорить открыто! Тема женщин под запретом, как и их тело…А инцест – о, ужас! Что ты! Даже намек на это невозможен – сожгли бы театр! Но я тебе точно говорю, она с ним совокуплялась! Это видно из характера монологов. Я к сожалению сейчас не помню на память, но если ты приедешь ко мне домой, когда мы вернемся в Москву…

Тут он бросил на меня такой томный и выжидающий взгляд, полный затаенной надежды, что я чуть было не расхохотался.

– Как ты красиво улыбаешься, – сказал он вдруг нежно.

– Так что там Гамлет? – Увёл я разговор с опасной темы, отведя я глаза в сторону.

– Ах, да, Гамлет…-сказал он. – Господи, да что о нем говорить! Разборка педиков в маленьком Лондоне!

– Точнее, в Роскилле, – поправил его я, проявив эрудицию.

– Нет, именно в Лондоне! – Тарас хохотнул своей, как ему показалось, удачной шутке. – Шекспир, конечно, все это не с потолка все взял. Он из этих…-здесь сосед скосил в сторону глаза, отгрыз половину грязной морковки и стал нервно жевать, беспокойно бегая глазами по полу. – Я имею в виду по духу. – Продолжил он. – Закрытое театральное сообщество, вокруг одни мужики…Это мое открытие!

Тарас опять сбегал и взял на кухне морковку. По-моему, последнюю. С ней он опять победоносно проследовал, как с жезлом к окну. Там он снова накинул на себя занавеску: «To be or not to be. That is the question!» Хи – хи! На самом деле он думал не «быть или не быть», а с кем быть! Вот в чем вопрос! Не понимаю, как до этого не додумались все эти шекспироведы, все же очевидно. Когда–нибудь напишу об этом книгу. Назову ее «Гамлет, как изнанка Шекспира».

– А наш борщ уже готов? – Без перехода спросил он, подчеркнув "наш".

– Давно, – кивнул я, вставая и делая шаг в сторону кухни. – Поедим?

– Нет, я ещё не проголодался, – отрезал Шекспировед, заставив меня разочарованно сесть обратно. – Ха-ха, кому сказать, что в Америке проблема купить обычную капусту! Не поверят…

В самом деле, по дороге в гостиницу, как я уже говорил, мы остановились возле уличного развала, чтобы купить продукты. Пока я выбирал овощи, шекспировед, с выражением непередаваемого умиления на лице, наблюдал за тем, как я покупал для нас картофель, капусту, зелень, овощи, мясо… Лишь потом я сообразил, откуда возникло это выражение: ведь я это покупал, чтобы мы должны съесть это вместе! Это его умиляло! То, о чём он в России возможно мог только мечтать, происходило в Америке, в стране, где мечты становятся явью.

Так вот, с капустой у нас действительно произошла некоторая заминка. Вместо привычной для нас савойской капусты, нам несколько раз пытались всунуть обычный кочанный салат.

– Послушайте, как называется ваш русский суп? – Измученный нашими туманными объяснениями на английском, обратился ко мне пуэрториканец -продавец в овощной лавке.

– Schi, – сказал я.

– Shit? – Удивленно переспросил он.

– Сам ты «щит»! – Грубо обругал его шекспировед, выхватывая из бушующего зеленью овощного ряда нужный обощ и засовывая его себе в пакет.

Потом мы ещё долго смеялись над этим случаем и, каждый раз, когда это делали, Тарас смотрел на него влюблёнными глазами и говорил: «боже, какая у тебя красивая улыбка!», чем, по правде сказать, сильно смущал меня.

В конце концов, мы пошли на кухню и сели за стол. Пока я наливал нам двоим суп, шекспировед всё также не умолкал ни на минуту. Кастрюля получилась огромная и мне вдруг пришла в голову идея, которую я сразу озвучил:

– Слушай, а что если нам пригласить двух сибирских журналисток из соседнего номера? – Предложил я. – Ну, помнишь тех симпатичных, с которыми мы познакомились в самолёте, Дину и Вику? Мне кажется Вика…

Но не успел я объяснить, что имел в виду, сказав о Вике, а я лишь хотел сказать, что по-моему, она ему должна понравиться, у шекспироведа вдруг отвисла челюсть. Ей богу, я не имел в виду ничего плохого, напомнив про девушек, поэтому очень удивился, когда после моих слов у Тараса вдруг задрожал подбородок, а его глаза наполнились слезами. Бросив на стол ложку, он, с непередаваемым выражением оскорблённого самолюбия на лице, вскочил и опрометью бросился из кухни. Я удивлённо посмотрел на его тарелку, из которой он ничего не успел съесть.

– Слушай, ты чего? – Встал я из-за стола, чтобы пойти я за ним следом.

– Ничего, – буркнул он, вставая у окна, скрещивая руки на груди и обливая ненавистным взглядом улицу.

Видимо, он думал, что я брошусь успокаивать его, но я, уже поняв, что надо принимать меры, вместо этого взял и демонстративно позвонил одной из девушек по телефону, номер которого успел взять на рисепшне. Мы приятно побеседовали с Диной и в конце разговора я пригласил её и её подружку Вику на суп.

Когда Тарасу окончательно стало ясно, что не будет пира в духе короля Эдуарда, а будет унылая вечеринка в классическом пуританском стиле, Тарас ещё раз встал под душ, затем оделся и ушел, едва не сбив с ног в дверях удивлённых такой хамской их встречей, двух премилых журналисток из Сибири.

Удивившись этому приёму, девушки, обратив на меня до боли родные советские глаза, спросили одними глазами: "что это было? Нам не рады?».

– Ничего-ничего, не обращайте внимания, – пробормотал я, увлекая их в номер – долгий перелёт и всё такое.

– А, ясно, – понимающе закивали девушки, хотя по их лицам было ясно, что ничего им не ясно.

Девушки, надо сказать, оказались просто фантастическими. Одна, Дина, была крашеной блондинкой с красивой фигурой и голубыми глазами, другая, Вика, полненькой шатенкой с добрым лицом и по-детски пухлыми губками. Обе были именно такими, какие мне очень нравятся! Глядя на них, я понял верность еврейской поговорки, если ты отказываешься в хорошем доме от не понравившегося угощения, тебе тут же предложат другое. Мы чудесно провели время. Перед тем, как уйти, девушки по очереди нежно меня поцеловали. Исполненный величайшей благодарности к судьбе, я принял душ, почистил зубы и лёг спать.

Ночью я проснулся от страшного грохота. Ничего не понимая, я проснулся, заспано моргая глазами. Было впечатление, что в мой номер ломится конница. Входная дверь ходила ходуном. Подскочив с кровати, я открыл её. На пороге стоял Тарас, пьяно улыбаясь. В руках у него была недопитая бутылка виски.

– Что, проводил своих дешёвок? – Заплетающимся языком спросил он, в шутовском полупоклоне заглядывая в номер. Я промолчал. В конце концов, его можно понять: такое разочарование! Я думал, он скажет и успокоится, но его несло всё дальше и дальше:

– Предал нашу чистую мужскую дружбу, переспав с этими шлюшками? – Повысил он голос.

– Слушай, ты, Лжефальстаф из Останкино, давай-ка потише, а то все спят уже, – выглядывая в коридор и глядя с опаской направо и налево, попытался утихомирить я его. Не хватало ещё, чтоб нас увидели!

– Измазал женскими секретами наши чистые постели? – Не унимался Тарас. – Осквернил мужское ложе, переспав с гризетками? Интеллигентному человеку можно зайти и лечь спать?

– Заходи, печальный странник, в нашу мирную обитель, – решил я немного подыграть ему, открывая дверь шире, делая театральный поклон и гостеприимно приглашая его войти. – Ложись и отдыхай, раз тебе нужно.

Показав соседу, таким образом, свои мирные намерения, я прыгнул на свою кровать, растянулся и закрыл глаза, сделав вид, что сплю.

Но мой сосед, кажется, не собирался спать. Он встал возле моей кровати, подбоченившись одной рукой, а в другой держа бутылку, как это делают несчастные домохозяйки во всем мире, когда им изменяют, затем прикончил бутылку, глотнув прямо из горлышка и сказал:

–Может, объяснишь, почему мною побрезговали? Я что тебе не нравлюсь?

– Не нравишься, – не открывая глаз, честно признался я ему и потом, повернувшись на бок, закрыл лицом подушку, чтобы не расхохотаться.

– Да ты на себя посмотри! – Обрадованно сказал Тарас.– Я то думал…А ну, вставай! – Тарас вдруг подскочил со своего места, сдернул с меня одеяло, которым за миг до этого я накрылся и крикнул:

– Отвечай, как мужчина!

Я немного полежал, затем, поняв, что он это серьёзно, встал, надавал ему, как настоящий мужчина оплеух и выставил за дверь.

Через минуту из коридора послышался грохот, а затем громкие крики. Это Тарас бегал по этажу, колотя ногами во все двери, которые ему попадались на глаза.

– Вставайте! – Кричал он. – Меня избили! Есть в этой долбанной Америке закон или нет?! Или отправьте меня, к такой-то матери, домой!

Я решил помочь Тарасу с его отправкой на родину. Вытащив из под кровати его чемодан, я открыл дверь, чтобы с размаху передать его соседу. Но то ли из –за того, что замах оказался чересчур сильный, то ли из –за тяжести чемодана, ручка его внезапно оторвалась, оставшись у меня в руке и неуправляемый багаж полетел прямо в шекспироведа. От удара он рухнул на пол, и даже, кажется, слегка протрезвел, а потом, заломив руки, как датская Гертруда, вдруг заплакал:

– Ненавижу, ненавижу вас всех! – Трясясь жалким волосатым телом, хныкал он. В этом явно шекспировском месте должны были наверно последовать аплодисменты. Но никто, конечно, не зааплодировал. Народ, который Тарас разбудил, безмолвствовал, стоя заспанно в дверях и с жалостью, я бы даже сказал потрясённо, наблюдал за ползающей по полу Гертрудой.

Мне вдруг тоже стало его жалко. Он меня полюбил, а я…. Короче, я подошёл к нему и сказал: «Не шуми, Тарас. Всех перебудил! Давай, ползи обратно в номер и ложись спать». Но он распустил нюни уже нешуточно, а может, ему и впрямь пригрезилось, что он несчастный Король Лир, которого жестокие дочери выставили за порог дома. Бормоча: «Как больно бьётся сердце! Тише, тише…», шекспировед пополз на карачках к черной лестнице, где, как образцовый крупнопородный щенок, он лёг, свернувшись калачиком, на коврике и уснул. Я не стал его тревожить, а показав всем жестами, что человеку плохо и пусть он спит, где спит. Затем я отправил всех по кроватям, и пошёл спать сам.

Беда случилась на следующее утро. Придя на работу в гостиницу горничная, найдя Тараса на коврике, подняла тревогу и вызвала всех ответственных за наше пребывание в Штатах лиц.

Надо ли говорить, что означает в Америке обвинение в дискриминации по сексуальному признаку? На завтраке все переводчицы от меня шарахались, а после обеда ко мне в номер пожаловала делегация в составе пяти человек и стала проводить форменное дознание.

Первый вопрос, который мне задали: «было проникновение или нет?». Спрашивали по-английски. Я так обалдел от всей этой внушительной процессии, что долго не мог вспомнить, что это за слово такое «penetration». Потом, когда вспомнил, меня чуть не прорвало: боже мой, так вот чего они хотят от меня узнать! Занимался ли я с ним сексом! Поняв это, я едва ли не заорал – no! no! no penetration at all! Я надавал ему оплеух за одно лишь намерение такой penetration сделать! Американец, который назвался Майклом, выслушав это, сделал серьезное лицо, с каким обычно выступают в Сенате, затем встал, поправил галстук и заявил:

– К нашему огромному сожалению, вы оскорбили человека, который принадлежит к сексуальному меньшинству. Здесь в Америке закон не на вашей стороне. Вы действовали грубо. Вы ударили представителя секс –меньшинства его же чемоданом, нанеся ему побои. Это недопустимо! Нам придется вас депортировать. Ваше поведение несовместимо с той задачей, которую мы возложили на себя, как проправительственный фонд. Скорее всего, вам никогда не разрешат больше приезжать в Соединенные Штаты Америки. Очень жаль! Прощайте.

После этого заявления, американцы встали и в полном составе покинули мой номер. Вместе с ними убежала испуганная переводчица, которая долго искала мои апартаменты и пришла, когда наш разговор был почти уже закончен. Едва все ушли, я, упав без сил на кровать, подумал: вот и съездил в Америку. Тут я вспомнил про Лолиту в аэропорту, которая, пройдя мимо меня, сделала вид, что меня не узнает. Теперь я понял, что это точно было плохим знаком. Как началось, так и закончилось, подумал я. Ничего еще не видел, а уже придется лететь обратно домой. И все из – за безумного шекспироведа, любителя запретных страстей.

Некоторое время после этого я ходил из угла в угол своего номера, безумно жалея себя. Потом мне вдруг пришла в голову идея позвонить в российское консульство, и попросить совета. В конце концов, что я теряю? Случай был не из лёгких, и я не знал, как поступить. Мне нужно узнать, что следует себя вести в подобных ситуациях.

Кое-как найдя телефон, я позвонил в российское консульство в Нью-Йорке и попросил, чтобы меня связали с консулом. Консула на месте не было, трубку взял кто –то другой, может, его помощник, а, может, вообще кто –то ещё, кто их там знает. Он внимательно выслушал меня, да потом как заржёт! Слушай, говори, не принимай ты всерьёз этих шутов гороховых!

– Как это, говорю, возможно не принимать всерьёз? Они же серьёзно! А он мне:

– Да ни фига! Они пугают. И никуда они тебя не депортируют! Эти американцы, они обожают всякие расследования, им везде преступления мерещатся! А уж в белье чужом покопаться – это вообще одно удовольствие. Так что сиди спокойно и не рыпайся. Участвуй в их расследовании, раз надо. Они это обожают, когда с ними сотрудничают. Это тебе плюс. И со всеми их требованиями соглашайся. Они так себя хотят обезопасить. Только не подписывай ничего ни в коем случае! Не признавайся ни в чём, не делай заявлений и ничего не обещай. Просто скажи: хотите депортировать – депортируйте! И все!

– И все? – Засомневался я.

– Да. И все! – Заржал он. –Вот увидишь, они походят к тебе, потом отстанут.

Так я и сделал. На следующий день с утра ко мне снова пожаловала комиссия, ещё больше и внушительней. Переводчица на этот раз успела вовремя.

Глава делегации Майкл, первым делом положил на стол бумагу и попросил её подписать.

– Что это? –Спросил я.

– Это бумага, в которой вам нужно расписаться за причиненный ущерб. – Сухо перевела переводчица.

– Какой ущерб? – Не понял я.

– За чемодан. – Пояснила девушка. – Вы чемоданом в своего приятеля бросали? Бросали. У чемодана оторвалась ручка. Такой чемодан здесь стоит 45 долларов.

Ну, соображаю про себя, это справедливо. Не будешь, дурак, бросаться в людей чемоданами. Вынимаю все те немногие наличные, что у меня были с собой и кидаю на кровать. А они не берут. Сначала говорят –распишитесь за причинённый ущерб вот здесь и кладут передо мной вторую бумагу. Я им говорю, как меня по телефону научили: не буду я нигде расписываться! Хотите взять деньги –берите, а подписывать я ничего не буду.

Посмотрели они на меня, посоветовались, но деньги не взяли. Оставили их лежать на кровати. Только какая –то симпатичная тётенька американка наклонилась и пересчитала все купюры. Зачем ей это только надо было, не понимаю?

Потом опять давай меня спрашивать – был penetration или не был? Я говорю: да не было у нас никаких пенетрейшенов, не выдумывайте! Они опять: тогда распишитесь. И новую бумагу суют. Я говорю: не буду ничего подписывать, хоть убейте!

Этот Майкл мне снова вдруг говорит: ну, раз вы не хотите ничего подписывать, завтра поедете домой. Мы вас депортируем. Вы понимаете, что это значит? Вы никогда больше не сможете приехать в Америку. И ждёт, что я скажу на это. У меня на душе от тих слов, конечно, гадко, но я им всё равно говорю, как меня в консульстве учили: депортируйте, раз надо. Они мне опять суют какую –то бумагу: хорошо, тогда подпишите вот здесь. Я опять говорю: ничего я подписывать не буду!

Потом взял полотенце с кровати и говорю:

–Извините, мне надо в душ, я вспотел. Понимаете? Помыться хочу! Для этого мне надо раздеться.

И, чтобы доказать, что не шучу, начинаю расстёгивать на себе рубашку. Они так на меня посмотрели все, как на сумасшедшего, а потом с разочарованным видом собрали все свои бумаги и ушли.

И больше ко мне не приходили. Ни разу. До самого конца поездки.

С этого момента моя поездка в Америку начала приобретать более или менее очевидные формы. Мы ездили по разным городам и Штатам, слушали лекции, как нужно делать бизнес. Посещали музеи, выставки и частные предприятия… Внутри нашей группы стали завязываться отношения.

Случай с Тарасом научил меня одной вещи, а именно: свобода в Америке вещь обоюдоострая, то есть, свобода одних вполне может стать несвободой других. Такое положение меня категорически не устраивало. В душе я моментально разлюбил Америку. То есть, понял, что не смог бы жить в Америке никогда. Таким образом, вопрос о возможной эмиграции сюда для меня сразу отпал. Навсегда.

Мои «он» и «Я», кстати, от которых я уставал в России, в Америке вдруг поутихли. То есть, вообще, никак себя не проявили. Может, они так до конца и не могли понять, где оказались. Мне это было на руку. Америка стала для меня типа каникулами. И как на любых каникулах, всё, что было в Америке, воспринималось мной, как развлечение без каких либо угрызений совести. Это означало, что я не чувствовал здесь своей обычной раздвоенности, а просто радовался тому, что живу на свете.

Однажды, дней через пять после истории с Тарасом, я подумал: почему бы не завести себе подружку? Ведь мы тут надолго, месяца на два. В конце концов, кому от этого будет хуже? И буквально в тот же день одна из журналисток, тех самых из Сибири, блондинка Дина, согласилась составить мне пару.

Вместе с Диной мы теперь сидели в автобусе, когда ездили на экскурсии в музеи, зоосад, аквариум или к статуе Свободы. Вместе мы купались в бассейне при гостинице, вместе выпивали, вместе кормили друг друга мороженым, пили кока –колу из одного стакана и, разумеется, вместе спали. Теперь, когда Тараса от меня отселили, я стал жить один и мог делать, что хотел.

Тарас, как оказалось, тоже не остался в накладе. Он познакомился с неким белокурым и нежным на вид молодым человеком, как позже выяснилось журналистом из Стерлитамака, этаким Крошечкой –Хаврошечкой, который едва доставал Тарасу до плеча, и они, заключив союз, стали гулять вместе.

Америка, которую я поначалу невзлюбил за её грубые, как мне казалось, попытки влезть в мою личную жизнь, стала выглядеть вполне гостеприимной и дружелюбной. Я дышал воздухом свободы и был в восторге от того, что осуществил давнюю мечту.

Правда, как потом выяснилось, местный дух свободы, помогший не одному поколению американцев раскрыть свои таланты и осуществить американскую мечту, на нас русских, привыкших держать себя в определённых поведенческих рамках, оказывал далеко неоднозначное влияние.

Этот дух Свободы, как потом выяснилось, так раскрепостил многих среди нас, что они, скинув себя привычные вериги скромности, предстали друг перед другом, образно говоря, в голом виде. Но об этом ещё дальше.

Дину, с которой мы сошлись, как и остальных, отправила в Америку её телевизионная компания, базировавшаяся в одном из крупных Сибирских городов. Не буду говорить, каком именно, чтобы не портить ей жизнь.

К сожалению, программа у Дины отличалась от моей и вскоре её отправили на стажировку в одну Балтиморских отделений Эй Би Си. Таким образом, на целых восемнадцать дней я остался один. Её подружка, брюнетка Вика, тоже куда –то уехала.

Я остался в своём большом номере совершенно один. От скуки я решил подыскать себе кого-нибудь ещё. Очень скоро выяснилось, что почти все женщины из нашей группы были не против завязать отношения, причём исключительно на время поездки. Более того, поскольку эти отношения ни к чему не обязывали, большинство женщин из нашей делегации, этих отношений откровенно искали.

Но из –за того, что мужчин в группе было меньше, а точнее, учитывая, что Тарас и Хаврошечка были геями, я один. Поэтому за весьма короткий срок, примерно неделю, мне пришлось близко переспать с пятью женщинами из разных областей России.

Надо сказать, что подобный факт, если и будирует некие сексуальные фантазии, то лишь на слух. На практике же всё это выглядит на так приятно. Заглянем, так сказать, в самый корень проблемы. Во-первых, когда ты можешь остаться с женщиной, просто постучав в её номер, это расслабляет. Во -вторых, подобная вседозволенность делает человека крайне безответственным. В конце концов, я за это поплатился и поделом мне!

Однажды, к примеру, поехав вместе с одной из моих временных пассий, журналисткой из Комсомольска –на-Амуре по имени Таня на машине, девицей, как оказалось, весьма претенциозной и резкой, не терпящей возражений, да к тому же имевшей деньги и ошалевшей от того, что она сама ездит по Америке на взятом в аренду «Додже», я в какой –то момент, возмущённый её фанаберией, грубым тоном и, главное, тем, что она, не слушая меня, сидевшего с картой на коленях, и говорившего, куда нужно ехать, пропустила нужную развязку и мы заблудились. После этого она ещё обвинила меня в том, что во всём этом виноват один я. Своим заявлением она настолько восстановила меня против себя, что, не дожидаясь, пока мы поубиваем друг друга, я выскочил на одном из светофоров из машины и, хлопнув дверью, пошёл дальше пешком.

Выйти -то я вышел. Проблема оказалась в том, что разгорячённый, я не заметил, что покинул авто за городом, на шоссе, вдали от даун-тауна. Примерно час я довольно резво шёл по направлению к городу, уверенный в том, что скоро приду. Небоскрёбы столицы штата казалось были очень близко. Однако вскоре я пожалел, что это сделал. Высотки, выглядевшие такими близкими, на поверку оказались весьма далеко – примерно километрах в десяти или пятнадцати от меня.

Прошло много времени, а я всё брёл и брёл по обочине, проклиная свой вспыльчивый характер, а небоскрёбы ничуть не приближались, оставаясь на том же расстоянии, что и час назад. Палило солнце. Мне хотелось пить. Ни одного магазина или кафе вокруг не было. Устав до полусмерти, я еле двигал ногами.

Хуже всего, что как я ни голосовал, никто из водителей не остановился. Ещё через полчаса бесплотных попыток остановить кого –то, я уже проклинал журналистку Таню из Комсомольска, её дурной характер и близость, которую я опрометчиво с нею себе позволил!

Когда я окончательно понял, какую ошибку сделал, выйдя из машины и отправившись пешком до города, рядом со мной, заметив поднятую руку, вдруг притормозил пикап, который, судя по рисунку на боку кузова, вёз овощи в один из ресторанов города.

Честно говоря, остановка машины рядом со мной меня удивила. Это совершенно не вязалось с моими представлениями об Америке. Наверно фермер просто не смотрел «Попутчика» с Рутгером Хауэром. В любом случае я очень обрадовался приглашению сесть в машину и великодушным предложением меня подвезти.

Всю дорогу я молчал, думая, почему он меня взял. Наверно этот молодой американец, судя по его спокойному лицу и сдержанным манерам, был набожным человеком и не захотел оставлять на дороге прилично выглядящего человека.

Поинтересовавшись, откуда я, и услышав «Moscow, Russia», он поднял бровь и закивал. Но больше ничего не спрашивал. В конце концов, его можно было понять. Америка страна эмигрантов и чужестранец здесь не может быть долгое время большой сенсацией.

Добравшись до своего номера в гостинице, я, по привычке рухнул ничком на кровать и дал себе слово быть осторожней в выборе партнёрш. Только я закрыл глаза, чтобы вздремнуть, как в мою дверь кто -то громко постучал.

– Кого там ещё несёт, – проворчал я, с трудом поднимаясь на ноги.

На пороге стояла другая знакомая журналистка из Сыктывкара, с которой мы тоже познакомились в самолёте. Как выяснилось потом, она проживала в номере по соседству с номером Тани из Комсомольска –на-Амуре, от которой узнала всю историю.

Оказывается, вернувшись из нашей наполовину совместной поездки, Таня, удивлённая моим поступком, в довольно ироничной манере рассказала своей коллеге из Сыктывкара, что между нами произошло, и та немедленно решила воспользоваться этим.

Пропев с улыбкой: «Таги-ил!», журналистка из Сыктывкара, подняв вверх руку со сжатым кулаком, предложила помочь ей что –то передвинуть в номере. Нехотя я пошёл за ней. Как можно сразу взять и отказать женщине, к тому же коллеге?

Звали журналистку Тая. На одну букву меньше, чем в имени предыдущей девушке. Это развеселило. Значит, третьей у меня должна быть какая- нибудь «Та», или «Ая», весело думал я.

Как я уже сказал, журналистка, тоже была родом из Сибири. Но только восточной, то есть, это примерно шесть тысяч сто километров от Москвы. У Таи была странная причёска со вздыбленным будто взрывом коком невыразительных волос сверху, тщедушная фигура и размашистая походка. Лицо у неё было похоже на заветренный сыр и забытые возле костра старые мокасины одновременно. Смотреть на Таю было неприятно, ложиться с ней в постель тем более.

Если честно, я пошёл за ней лишь потому, что так бы поступил любой воспитанный человек. Нельзя же отказывать тому, кто первый раз к тебе обратился за помощью. Кстати, «Тагил» на жаргоне означал в тех местах, откуда Тая была родом, «замечательно» или «победа!». Ну, и прекрасно, думал я, передвину, что ей надо и пойду снова спать.

Однако в номере, куда мы пришли, оказалась ещё журналистка из Питера, тоже моя знакомая. Она лежала на кровати в неглиже, положив руки за голову. Надо сказать, что с этой журналисткой из Питера у меня разок уже было. Причём чисто случайно. По-моему, прямо на следующий день после скандала с Тарасом. Сам даже не понимаю, как это произошло. Наверно это был какой -то выкидыш на нервной почве. Выкидыш чувств, я имею в виду. Иначе бы я запомнил детали этого падения. А я их не помню.

Даме этой было лет за сорок. Звали её Ольга. Помнится, что закончив заниматься любовью с ней, мы сели и, как ни в чём не бывало, начали каждый заниматься своим делом. Обоим, кажется, было не понятно, зачем мы это сделали. Конечно, о ней я не могу сказать точно, но что касается меня, то я про себя плевался. Я думал: «куда же меня в этот раз занесло? Я что, совсем потерял к себе уважение»? И так далее. Но просто уйти сразу мне не позволяла воспитанность, потому что приличные люди так не поступают.

Вот мы и сидели. Я пялился в телевизор, будто первый раз его видел, а она сидела в кровати и гадала на картах: «любит-не любит…». Наверно в этой части Нью -Йорке мы были самой обычной нелюбящей парой, и любой бы ньюйоркец, увидев нас, подумал: «ну, поссорились. Ничего, милые бранятся, только тешатся»! Или как там это у них по-английски?

Иногда косясь на неё, лежащей на кровати с картами, я снова и снова думал: как же меня угораздило на неё залезть? А она, отвлекаясь от карт, порой то же бросала на меня удивлённые взгляды, думая, видимо, тоже: «неужели я кому –то ещё могу нравиться в этом возрасте»?

Короче, я ожидал куда угодно попасть с этой журналисткой из Сыктывкара, но только не снова к Ольге!

И когда Тая, отойдя в сторону, открыла панораму лежащей на кровати Ольги, я сразу подумал, вот она – «Та»! И у меня чуть глаза не выскочили из орбит.

– Так вот почему у меня сейчас выпал король, – задумчиво произнесла Ольга, перемешивая колоду карт, когда я зайдя, застыл, уставясь на неё и не мигая.

– Знаешь, к чему выпадает король? – Задала она вдруг вопрос Тае.

Та с удивлённым видом покачала головой. Ольга перевела взгляд на меня. Я очень медленно, будто боясь, что голова отвалится, тоже покачал головой.

– К встрече с ним, – томно посмотрев на меня, заявила Ольга. Не знаю, какой реакции ожидала она от меня. Может, я должен был броситься на колени и воскликнуть: «о, боже, как хорошо, что эта карта снова выпала»! Или что-то в этом роде. Но лучше, конечно, было б честно сказать: «не знал, что король к двум старым стервам»!

Однако я промолчал.

– И ещё вместе с королём выпали две шестёрки, бубен и черв, – продолжала всё с тем же задумчивым видом она, разглаживая на себе в обе стороны простыню. – Тоже хорошее сочетание.

Расправив на себе все складки, она стала поправлять бретельку одетого на ней кружевного лифчика, из разреза которого выглядывали рябые, будто накачанные парафином груди, а над ними кое -где ещё розовел участок немолодой уже и дряблой кожи, с одной неглубокой и длинной морщинкой в виде короткого ожерелья и россыпью мелких. Ноги и низ живота у Ольги были прикрыты всё той же лёгкой простынкой, из -под которой топорщились выпуклости ляжек и интимный бугорок лобка. Вообще, меня легко завести. Первая моя мысль была: а почему бы нет? Но только не сейчас…

Действительно, для своих сорока Ольга в общем- то выглядела неплохо – ухоженное лицо, окрашенные в три цвета волосы, сиреневый, седой и бледно-жёлтый. Конечно, первый раз секс с ней не стал для меня сенсацией, то есть, откровенно говоря, всё время пока мы занимались с ней любовью, меня не покидало ощущение, что я совокупляюсь с кожаным диваном, в котором для удобства была проделана дырка. Кто знает, может, в тот раз были не те звёзды на небе, кто знает…

Уходил я помню от неё с мыслью, что никогда больше, ни-ко-гда! Конечно, ещё раз можно. Но что делать со служительницей журнальной музы из Сыктывкара? Это же просто обещание наладить в стране сесть салонов красоты, где делают омоложение лица и пилинг, а не женщина! Я не понимал, как можно заниматься сексом с жертвой обморожения?

Короче, пока я думал, какие бы слова подобрать, чтобы отказаться от них обеих, сыктывкарская журналистка, взяв меня за руку и усадив меня на кровать, грациозно, насколько ей позволяло это её дряблое тело, пристроившись рядом заявила, что всегда мечтала о сексе втроём.

Я посмотрел на Ольгу. «Та» стыдливо опустила глаза. «Мне вчера семёрка с валетом и пятёркой вышла, стала бубнить она с развратной улыбкой, бросая на меня изредка косые взгляды. Я подумал: «вот уж дудки»! Не удастся вам вставить меня живым в свой карточный пасьянс! Лучше убейте сначала, а там видно будет!

– И я не против, – заявила ей Тая с таким видом, будто мы вдвоём её два дня упрашивали.

Я опять посмотрел на Ольгу, потом на Таю, у которой вся кожа на лице шелушилась, будто она восемь часов провела не в здании аэропорта своего милого городка, а прямо на взлётно-посадочной полосе, причём стоя перед вертящимся пропеллером на лютом морозе. При этом в её глазах сейчас я увидел бешеными темпами распускающуюся весну, до которой в Сибири было ещё, кстати, где -то полгода.

– В принципе на секс с мужчиной я не претендую, – поняв, о чём я думаю, добавила вдруг она, улыбнувшись. Отчего две вертикальные морщины между бровей и такие же две на её щеках покраснели и так углубились, что она стала похожа на годовалого шарпея:

– Мне очень нравится однополая любовь. Поэтому вы можете заниматься, чем хотите, а я к вам пристроюсь», махнула она рукой.

Я подумал, как мило с её стороны, что она нам это разрешила! Это прямо настоящий бонус для воспитанного в традиционных ценностях мужчины! Я представил себе их целующихся в то время, пока я обхаживаю одну из них, увидел как бы сзади её немытый кок, худые лопатки, выпирающий гребень позвоночника, и устало вздохнув, сказал:

– Вот что, дамы. Не думайте, что я какой –то отсталый тип, или что вы мне обе не нравитесь. Просто сегодня я так устал, что у меня нет сил. Ваша соседка, журналистка из Комсомольска-на-Амуре, была настолько не любезна, что выкинула меня их машины за десять миль от города. Пока я шёл, у меня дважды случился истерический припадок и один раз кратковременный шок. От обезвоживания. Мне надо как следует выспаться и отдохнуть, тогда я снова буду в форме. Давайте вернёмся к этому разговору часика через двадцать четыре, завтра в это же время!

Сказав это, я встал и ушел.

Слава богу, на следующий день нас после обеда повезли на какую –то встречу с американским бизнесменом, а оттуда мы приехали лишь глубоко за полночь. Таги-и-ил!

О некоторых неприятных сюрпризах в Америке. Они, что уж тут греха таить, были.

Например, история, которая произошла со мной в штате Канзас, где нашу группу, уже не знаю почему, поселили в студенческом общежитии местного университета. Почему –то в комнатах, где нас поселили, были разломаны шкафы, а на кроватях не было белья. Еду мы ходили покупать на заправку. В тамошнем магазинчике можно было купить порцию жареной мойвы и кусок хлеба за пол доллара.

По городу здесь нас возили на автобусе, который едва полз. На подъёмах этот древний монстр глох, а на уклонах так вилял, адски скрипя тормозами, что, казалось ещё немного и он заедет в витрину какого –нибудь магазина и там замрёт, как это иногда показывают в американских фильмах. Самое смешное, что на борту автобуса красовалась надпись: «Поэзия в движении» (Poetry in motion).

Каждый день после занятий, которые проходили в городе, мы возвращались на этом автобусе в общежитие, чтобы провести ночь, а утром снова ехали на какую –нибудь встречу.

Однажды нас пригласил к себе в гости русский в третьем поколении профессор Канзасского университета Боб Басов. Всю еду для встречи с нами Боб заказал в мексиканском ресторане. Сидевшие три дня на жареной мойве с заправки, мы набросились на эту еду, как стая пираний на брошенный кусок резины.

Надо сказать, что до этого с иностранным фаст–фудом я имел дело лишь в Москве, городе, где любое иностранное блюдо так быстро адаптируется к местным вкусам, что через некоторое время ты уже не можешь сказать, что ел – тортилью или обычный бутерброд с курицей.

Не удивительно, что едва я попробовал настоящие такос, буритос и какие -то пельмени с зелёной начинкой, названия которых я не знаю, внутри меня что –то заглохло, в горле появился спазм и, поняв, что умираю, я отошёл от всех в сторонку, чтобы не портить людям настроение, лёг на траву и потерял сознание.

Очнулся я в доме у Басова. Надо мной хлопотала какая- то женщина в медицинской форме и улыбалась.

– Что это было? – Пролепетал я.

– Всё хорошо. – Сказала она радостно. – Здесь у многих, кто в первый раз ест бурито, это бывает! Обычная реакция на мексиканский фаст фуд!

Рядом со мной на плетёном кресле сидела ещё одна американка с ребёнком на коленях, видимо, жена Басова, и тоже улыбалась. Я, помню, удивился такому узкому её лицу и подумал, что в русском понимании это всего лишь четверть лица. Как будто некто задался целью сделать такую голову, чтобы она пролезала сквозь прутья забора. До сих пор я не знаю, уродство это или изящество. По правде говоря, я потом видел много таких женских голов в Америке.

После удачной моей реанимации, Басов так этому обрадовался, что решил показать нам святая святых – специально оборудованную комнату, где он музицировал. Стены комнаты были обшиты толстенной кошмой, чтобы звук не проникал в другие части дома. Кроме двух электрогитар, здесь были ещё ударные, синтезатор, бас, микрофоны, усилитель, и две огромные колонки.

Я взял вторую гитару и предложил Басову что –нибудь вдвоём сыграть. ( в молодости я играл в ансамбле). Пока он думал, что именно, я потихонечку стал наигрывать вступление к песенке Чака Берри «Гоу, Джонни, гоу»! Басов, поняв, чего я хочу исполнить и быстро подхватил тему. И вот мы уже вдвоём наяривали рок –н-ролл.

Встал вопрос кому петь. И когда я кивнул ему на микрофон, мол, чего ты, давай, он подошёл и стал петь:

«Deep down in Louisiana close to New Orleans

Way back up in the woods among the evergreens

There stood an log cabin made of earth and wood

Where lived a country boy named Johnny B. Goode

Who never learned to read or write so well

But he could play a guitar just like ringing a bell… »

Когда мы закончили петь, кто –то орал как на концерте «Чака Берри», а кто –то сидел, с ошеломлённым видом, будто и представить не мог, что эти двое могли такое изобразить. Когда мы закончили, вся наша группа взорвалась аплодисментами и восторженными криками. Дина, которая к тому моменту дня два, как вернулась уже из Балтимора, смотрела на меня влюблёнными глазами. Не знаю, радовался ли так успеху песни сам Чак Берри, как ему радовались в тот вечер мы с Басовым!

Вечером мы снова вернулись в общежитие и, чертыхаясь, разбрелись по своим голым комнатам. Даже пойти в гости друг к другу тут было нельзя. Дина, которую поселили с Викой, помните, ту вторую девушку, с которой вместе пришли к нам в номер есть борщ, очень из –за этой ситуации злилась. Но сделать было ничего нельзя. Правила университета не допускали общения женского и мужского крыла университета по ночам. Мужчины и женщины здесь жили не просто в разных корпусах, а в разных частях студенческого городка, за соблюдением монастырского статуса в котором следила местная охрана.

С девушками мы могли встречаться только раз в день в холле возле большого телевизора. Разумеется, как все русские, мы, в конце концов, привыкли и к этому, но недовольство этими местными порядками осталось. Вот тебе и дух Свободы, думали мы, разбредаясь по своим кельям. Но как бы не возмущались, местные правила все проживающие в кампусе все были обязаны неукоснительно соблюдать все без исключения, и ни для кого поблажки тут не делались.

Где -то дней через пять нашего пребывания в университете, с нами решил встретиться местный деканат. Встреча должна была проходить в конференц –зале университета. Кому –то из нас надо было сказать приветственную речь, а затем подарить сувениры, но поскольку никто из нас к этой встрече серьёзно не готовился, все начали оглядываться, кому доверить это выступление? Почему –то все единодушно избрали меня.

– Почему я? – Удивлённо спрашивал я, чуть не сказав: «я вообще не журналист!», но вовремя промолчав.

Как я не отбивался, никто ничего не хотел слушать. Ты и всё!

– Но почему? Что я могу им сказать? – Пожимал я плечами.

«Хорошего», я имел в виду. Однако всем, похоже, было наплевать, что я скажу американской профессуре. Чем хуже, тем лучше! «Ладно», согласился я, наконец. Нехотя поднявшись, я вышел на трибуну и оглядел зал. Все столики в конференц –зале были заняты участниками их группы, за отдельным столом расположился университетский деканат. Выглядевшие сытыми и довольными, они улыбались. «А, так у вас хорошее настроение?», подумал я, «сейчас я вам его…».

– Кхм..– с хмурым видом прокашлялся я, давая понять, что речь не будет праздничной. – Вот что…Мы, конечно, не ожидали в одном из престижных университетов Америки встретить голые кровати и разломанные шкафы…

Тут я увидел, что едва я это произнёс, все присутствующие в зале американцы с тревожными лицами начали переглядываться между собой, думая, только скандала нам не хватало!

– …кроме того, по ночам в студенческих кельях было очень холодно…-вспомнил я.

Едва слышный вначале ропот, доносившийся от столика американцев, теперь заметно усилился. Их возмущение передалось и нашим, из –за чего они стали переглядываться, а затем поглядывать на меня с осуждением и укоризной. Мол, чего ты, уж нам то, бывшим советским, жаловаться на бытовые условия вовсе не к лицу! Не царских, чай, кровей»! Вы же сами хотели, чтобы я выступил, подумал я, но тут и сам стал понимать, что задал своему выступлению не слишком благоприятный тон. Слава богу, настроение у меня было таким, какое обычно у людей, которые точно знают, что чтобы ни произошло, они выкрутятся. Пошарив в нише трибуны, где заранее были сложены наши сувениры, я нащупал там какую –то книгу и наугад вытащив её, очень обрадовался заголовку. Теперь исправить ситуацию было просто делом техники.

– Поэтому мы дарим декану факультета этого замечательного университета книгу: «Добро пожаловать в Сибирь»! – Закончил я.

Взрыв смеха, раздавшийся после этого можно сравнить лишь со смехом людей, которых выпустили из газовой камеры на свежий воздух.

Воспользовавшись общим весельем, я собрал из ниши все сувениры, которых там оказалось немало, в том числе значки, футболки и вымпелы, и отнёс их американцам, слово бы у нас всё именно так и было задумано. Кажется, американцы были действительно очень рады: во –первых, от того, что наши жалобы оказались просто шуткой, а во –вторых, потому что они были в числе тех немногих американских преподавателей в университете, кто стал обладателем книг и маек с надписями на русском языке.

Вот, как важно порой сменить вовремя риторику!

Последним американским городом, который мы посетили, был Вашингтон. Маленькая гостиница, в которой мы остановились, находилась недалеко от библиотеки Конгресса США. Здесь было полно уличных кафе, в которых продавали напитки и крисп, жареное хрустящее лакомство. Я заказал у продавца-афроамериканца порцию и сел.

Слева от меня за отдельным столиком сидела американка, миловидная, ухоженная, прекрасная, как Афродита. Таких женщин я прежде не встречал. Я крутил пальцами свою чашку кофе, которую давно выпил и косился на эту женщину, думая, вдруг она обратит на меня внимания, и мы, может, познакомимся. Но она ни разу на меня не взглянула.

Конечно, можно было просто подойти и спросить, кто она, откуда и как её зовут. Почему нет? Всё же везде одинаково. Но мне совершенно некстати вспомнились белочки из Централ Парка, которые, отбросив более дешёвые орешки, выбирала дорогие, а затем, взяв их себе, поворачивалась к тебе спиной. И я подумал –нет, лучше не надо. Что я ей мог предложить? Двухкомнатную квартиру в Москве?

Доев, я кивком поблагодарил темнокожего продавца, который стоял и жарил крисп, за угощение, и пошёл в гостиницу.

Вокруг зеленели залитые солнцем поля, на которых играли в соккер одетые в яркие майки и трусы туристы из Европы. Раскинув крылья из тончайших белых перьев, застыл в небе, вспорхнув над этим спокойным великолепием, местный шестикрылый Серафим. Внешне Америка ничем не отличалась от остального мира. Бегали люди, играя в мяч, прямо, как у нас в России. И чего мы враждуем? Ответа не было.

На следующий день, проникнувшись духом здорового образа жизни, и желая вновь встретить свою американскую красавицу, – нет, а вдруг? – встав пораньше и надев спортивный костюм, я, как заправский американец, решил отправиться на пробежку. Наша гостиница располагалась недалеко от Конгресса и библиотеки.

Здание библиотеки Конгресса, внушительное по размеру бетонное сооружение, сделанное в Романском стиле, занимало огромную даже по американским меркам площадь. Пока я пытался обежать вокруг ее периметра, ко мне из тени от входов, расположенных на разных концах комплекса, несколько раз выходили навстречу темнокожие гвардейцы в специальной синей униформе и, приложив руку к козырьку, громко приветствовали меня: «доброе утро, сэр!». Это было настолько неожиданно и приятно, что в первый раз, когда мне это сказали, я остановился, будто вкопанный, думая, что меня, видимо, арестовали за несанкционированную пробежку и теперь надо просто ждать, когда на меня наденут наручники. Но, поздоровавшись, охранник, сразу же сделал три шага назад, опять уходя в тень, и поняв, что так меня просто приветствовали, я побежал дальше.

На следующий день я снова несколько раз оббежал здание, чтобы услышать это приятное для уха: «доброе утро, сэр!». Приятно же, когда тебя с утра называют сэром!

Конечно, свою американскую Цирцею, с которой рядом ел крисп, я так ни разу больше и не встретил. Но зато на меня обратили внимания с той стороны, с какой я совсем не ожидал.

В холле гостиницы, где мы жили, за стойкой работала миловидная афро-американка. С первого же дня между нами установилось нечто вроде безмолвной симпатии. Не знаю уж что такого она во мне нашла.

Я, улыбаясь, здоровался с ней, а она улыбалась в ответ, причём так, как можно улыбаться только очень добрым знакомым. Однажды я даже подумал: а почему бы нам не познакомиться? Но что –то меня всё время останавливало, возможно тот болезненный опыт, который я получил при общении с туземкой в Бурунди.

Кроме того, в Вашингтоне я понял, что афро-американка афро-американке рознь. Однажды, например, я зашёл в кафе, чтоб быстро чего-нибудь перекусить. Дины со мной не было. Её группы увезли на очередную встречу с американским бизнесменом. Было время ланча, и в кафе собралась прилично народа.

Блюдо, которое там продавали, называлось «эгвич». Это было просто жареное яйцо, спрятанное внутрь бублика. По желанию клиента, яйцо могли сделать в виде омлета и добавить в него зелень, овощи, кетчуп, майонез, что –то ещё… Идея мне понравилась, и я встал в очередь вместе с остальными белыми воротничками.

Когда настал мой черёд, я показал продавщице, молодой афро –американке на эгвич, нарисованный на рекламном щите. Она что –то быстро спросила. Я не понял её вопроса и снова показал на эгвич. Афро –американка в снова что –то произнесла, на этот раз, что крайне меня удивило, весьма сердито. Я опешил, так как не думал, что в Америке продавцы могут так себя вести с клиентами.

Напомню, было обеденное время. К афро-американке выстроилась очередь солидных с виду людей, в костюмах и галстуках, выбежавших на ланч из здания Конгресса, библиотеки или откуда –то ещё, и я всех задерживал.

Понимая это, я пробормотал по-английски: «любое с этого плаката, выберите сами» и снова показал на картинку. Африканка не пошевелилась. Я с надеждой посмотрел на очередь, ожидая, что мне кто –то подскажет, что делать. Как бы это было у нас в России? Вышла бы какая –нибудь сердобольная женщина или мужчина и сказали: чего ты разоралась на человека, видишь, он иностранец! И очередь всем бы скопом разобралась, чего мне надо. Этого примерно я и ожидал. Но здесь очередь тупо молчала. Будто все воды в рот набрали. Это было для меня не просто странно – загадочно! Я чувствовал на себе равнодушные и даже неодобрительные взгляды, а причину этого понять не мог. Я просто не подумал, что в стране эмигрантов может быть именно такое негативное отношение к иностранцам в целом!

В конце концов, чтобы не доводить ситуацию до крайности, я, пробормотав: «извините», вышел из кафе, так ничего и не купив.

Уже на улице, обдумывая вновь и вновь возникшую в кафе ситуацию, я спрашивал себя, почему мне не пришло в голову громко спросить по-английски: «Кто –нибудь понимает, что она хочет»? Или: «послушайте, я иностранец, я здесь впервые. Кто –нибудь объяснит, чего ей от меня нужно»? И так далее. И мне бы наверняка помогли. А вместо этого я стушевался, как последний мальчишка и элементарно сбежал. Глупо!

По дороге обратно в гостиницу я ещё несколько раз заходил в разные кафе, чтобы пережить эту ситуацию, остыть, поесть и чего-нибудь выпить. Но каждый раз почему –то неудачно.

В тот же день я ещё зашёл в заведение, вход которого затерялся между двух зданий, и в который мне пришлось чуть ли не протискиваться. Внутри горел красный свет, стояли бильярдные столы. Некий человек, вынырнув из –за моей спины, слегка оттолкнув меня, устремился к стойке бара, напугав меня этим до смерти. По залу в этот момент полз красноватый стеариновый туман. Какие –то мужчины в майках, небритые, с банданами на голове, ходили в этот ранний час по залу, лениво потягивая баночное пиво. Как добросовестный потребитель Голливудского кино, я немедленно представил себе разбитую о мою голову бутылку и ещё обломок кия, воткнутый мне куда–нибудь под лопатку, и обогнув первый же бильярдный стол, стоящий недалеко от выхода, я, не тормозя, на той же скорости, сделав круг по залу, вышел на улицу.

Последним местом, куда я зашёл по пути в гостиницу, было некое кафе возле отеля, где мы жили. По увеличенному фото сертификата в витрине, я понял, что кафе в этом году исполняется сто лет. Толкнув осторожно дверь, я зашёл внутрь.

Услышав звук колокольчика, за стойку из кулуаров вышла женщина, лет сорока, миловидная, степенная, гладко причёсанная. Она была одета, как одеваются женщины в Подмосковье, Воронеже или под Калугой – в юбку, белую блузку и серую кофту, из –за чего выглядела очень по- домашнему, и весь её вид располагал к себе.

Увидев меня, женщина очень благожелательно спросила меня, что джентльмен желает. Джентльмен к тому времени уже почти расхотел есть, и больше для порядка спросил, нет ли яичницы. Наверняка же в Америке она стоит недорого! «Какую вам сделать?», тут же спросила женщина. «А что они бывают разные?», напрягся я, вспомнив негативный опят с эггвичем. «Простите, я иностранец, мэм и не знаю местных правил», сказал я. «Какую вы можете мне предложить»? Она засмеялась и сказала: никаких правил нет. Могу вам сделать болтунью или омлет. Вы какую предпочитаете?

– Видите ли, – стал бормотать я, – мы в России обычно выбиваем два яйца на сковородку и жарим их, не переворачивая, такая вот дикость…«А, sunny side up!», улыбнулась она, мы тоже такую делаем. Сейчас я вам приготовлю.

– Санни сайд ап? Солнышки с одной стороны? Вот это прикол! – От души рассмеялся я. – Как весело нашу глазунью тут называют!

К яичнице я заказал ещё суп, цена которого в меню не показалось мне заоблачной. Через пару минут женщина принесла яичницу и суп, плюс гренки из хлеба, которые я с аппетитом съел.

И тут, сунув руки в карман, я вдруг обнаружил, что денег у меня нет. Это было странно, потому что они были! И тут я вспомнил бар, в который заходил по пути сюда, и ещё парня, который вдруг побежав за мной, у выхода оттолкнул меня, и мне стало ясно, где меня обчистили.

Что было делать, я не знал. Счёт за глазунью и суп оказался не таким уж и маленьким, где –то около восемнадцати долларов. Зря наверно я заказал суп, подумал я, он оказался дороже, чем в меню.

Перед моим мысленным взором уже мелькали заголовки в прессе: «русский арестован за попытку бесплатно поесть в Америке». Внутри меня всё похолодело. Вот, когда наступила расплата за бесплатный обед в манхеттенской гостинице! Что же будет дальше? Стал фантазировать я. Наверно женщина сейчас вызовет полицию, потом меня поведут в суд, и вот судья уже оглашает приговор, и меня отправляют в жуткую тюрьму где –то на Аляске.

Я украдкой посмотрел на дверь кафе. До неё было в принципе недалеко, каких -то пару шагов. В кафе никого не было, кроме меня и женщины-продавца. Если сбегу, она и рыпнется. Не оставит же она заведение пустым! Но почему –то сил бежать у меня не было, ноги казались ватными и словно приросли к полу. Спустя ещё минуту, поняв, что бегство лишь унизит меня в глазах симпатичной американки, я отказался от этого варианта.

Однако надо было что –то предпринимать. Немного посидев, я встал, подошёл к женщине за стойкой, и, заливаясь краской, пробормотал: «видите ли, какая история, у меня только вот эти деньги и других нет». Я выложил на стол две мелких монеты, завалившиеся в угол кармана. «Похоже, мне не хватает. Знаете, я здесь неподалеку живу, в одной гостинице и если вы немного подождёте, то я обещаю вам, что схожу и принесу…». Я хотел добавить: поверьте, я обязательно сюда вернусь, только не звоните в полицию.

Странно, но женщина, с улыбкой посмотрев на мелочь на стойке, спокойно сказала: «Какая ерунда. Занесёте как –нибудь в другой раз». Мне бы вздохнуть с облегчением, уйти и дело с концом. Но на меня вдруг напал приступ честности.

– Когда потом? – Стал бормотать я, опять начав шарить по карманам. – Я улетаю домой через три часа.

– И куда же вы улетаете? – Спросила она.

– К себе, в Москву, – ответил я.

– Ничего, – улыбнулась она, отдадите когда –нибудь в следующей жизни.

С ужасом подумав о том, чем мне придётся расплачиваться за обед в следующей жизни, думая, я сказал:

– Нет, лучше дайте-ка мне ваш адрес, – сказал я.

– Зачем? – Удивилась она.

– Приеду и вышлю вам деньги.

– Хорошо, – вытащив из держателя, где лежали ещё сотня таких, она протянула мне визитку с адресом кафе.

Поблагодарив её, я пошёл к выходу. Всю дорогу потом я думал об этом случае, и даже в самолёте всё мял в руках визитку, разглядывая её. Я представлял, как женщина из кафе получит конверт, где будет двадцать долларов. А на конверте будет написано , Москва, Россия и наш триколор. И будет приклеена почтовая марка с Пушкиным. Или с Храмом Василия Блаженного. Американка подумает: какие хорошие люди живут в этой стране! Может, она даже прослезится. И ещё один крохотный мостик между нами и Америкой будет построен.

Думая так, я сунул визитку в задний карман джинсов и забыл о ней. Уже дома, не вспомнив, что визитка в кармане, я положил джинсы с остальными грязными вещами и отнёс их в прачечную. А потом, уже спустя некоторое время, достав из кармана ссохшийся комочек бумаги, на котором ничего нельзя было разобрать, я просто выбросил его в мусор, не вспомнив о долге.

Лишь через пару месяцев рассматривая фотографии, сделанные в Америке, я вспомнил, что должен был выслать американке из кафе деньги. Вспомнил и покрылся холодным потом. Значит, эта женщина будет думать, что мы, русские обманщики? Я не знал, как поступить. Очень долго через Интернет я пытался найти кафе в Вашингтоне, которому больше ста лет. Там их было десять, и все они были по виду не те. Кафе, в которое я зашёл, судя по всему, не было знаковым местом!

Много лет потом я мучился этими взятыми в долг деньгами. Мне снились огромные проценты в следующей жизни, которые я должен буду вернуть. Из –за этого я просыпался в холодном поту, думая, только этого мне не хватало! Как –то проснувшись в очередной раз, я даже подумал, а не посланница ли она ада, эта хорошенькая дама, заманившая меня в ловушку долга!

Короче, эта двадцатка стала для меня какой -то навязчивой идеей. Иногда даже когда в магазине, распложенном не далеко от моего дома, мне не хватало денег, и продавщица говорила: занесёте позже, у меня портилось настроение!

«Зачем я тогда не вернулся и не отдал ей деньги, дурак!», корил я себя, «ну, зачем?! Взял бы да отдал, а затем, поблагодарив, ушёл. И всё»!

Весь этот кошмар со мной продолжался до одного случая, когда один мой товарищ взял у меня однажды на время крупную сумму денег на покупку машины и не вернул.

Как оказалось позже, он не мог отдать деньги, поскольку у него на фоне болезни мозга развилась тяжелая болезнь, в результате которой он перестал узнавать людей. Когда он выздоровел, я не стал напоминать его близким об этом его долге, подумав: отдашь когда –нибудь потом, в следующей жизни, хоть через сто лет». И только после этого меня отпустило.

Но вернёмся к той афро-американке из нашей гостиницы, которая мне симпатизировала. Она всегда стояла за стойкой, миловидная, стройная и приятная внешне. При виде меня, она всегда улыбалась. Но на этот раз, увидев меня, зашедшего в гостиницу, она не просто улыбнулась, а вышла из -за стойки, чего не делала раньше, и пошла навстречу мне. Подойдя, она сказала:

– Не могли бы вы мне составить компанию сегодня вечером?

И вдруг посмотрела на меня так, что мне совершенно стало ясно, чего именно она от меня хочет. Так на меня смотрела Дина, когда мы с ней только познакомились. И так смотрела Ольга. И Таня. И Тая тоже.

– Вы хотите, чтобы мы с вами куда -то пошли вместе сегодня вечером? – Решил уточнить я.

– Да. Не пошёл, а поехал. – Сказала она. –У моего брата сегодня день рождения. Он живёт загородом. Все соберутся в его доме. И будут там парами. А у меня пары нет. Я сейчас без парня, потому что мы расстались. Но я бы не хотела ехать одна. Мой парень, это там все знают, белый, точнее, пуэрториканец, и он похож на вас. Но его никто не видел в лицо. И я и подумала – не согласились бы вы поехать со мной как бы вместо него?

Я посмотрел на эту шоколадку и подумал: неплохое начало для триллера. А что если это вечеринка каннибалов, как их показывают в триллерах? Девушка приглашает случайного человека, иностранца, неизвестного никому здесь, белого поехать с ней загород. Он соглашается. Приезжают – а там уже все закуски приготовлены, не хватает только главного блюда. Интересно, как я буду под соусом? Под «тысячью островов», например?

«Извините», говорю я девушке, улыбаясь, «с удовольствием бы, но через пару часов я улетаю назад в Москву».

«А, ну, тогда конечно», разочарованно произнесла она и, сделав печальное лицо, пошла обратно за стойку.

Да нет, конечно, никакая она не каннибал, думал я, проходя мимо неё, присматриваясь к ней и поднимаясь к себе в номер. Обычная колдунья Вуду. Превратила бы меня в зомби, и я пошёл бы по её приказанию ночью к приятелю, который её бросил, чтобы до смерти его напугать. Эх, жаль, рядом нет Ольги, я бы спросил у неё, к чему чёрная дама.

Когда я шёл по коридору, из номера мне навстречу вышла вдруг Дина. «Наконец –то!», сказала она. «Стучу, стучу к тебе, а тебя всё нет. Пойдём, сходим в зоосад? У нас есть пара –тройка часов до прощального ужина»!

Памятуя о том, сколько всего неприятного со мной случилось без Дины, я с радостью согласился. Мы отлично провели время, фотографируя лохматых лам, которые, обедая, испускали такие громкие ветры, что мы с Диной, не сговариваясь, прыскали в кулачок.

После зоосада мы посетили ещё местную галерею Искусств. До этого я понятия не имел, что некоторые привычные глазу вещи могут называться искусством. Например, обычные бордюрные камни, были сложены здесь на полу в круг. Название у инсталляции было «Солнце».

Ещё были картонные фигурки оленей, подвешенные к потолку на ниточках. Штук тридцать. Инсталляция называлась «стада». Я бы и внимания на это не обратил, если б не некая поклонница, которая увидев «оленей», вдруг упала перед ними на колени и молитвенно простёрла к ним руки. Возможно, она боготворила автора. А, может, она и была самим автором, который ежедневно приезжал из другого Штата в Вашингтон, чтобы показать, как следует восхищаться её творчеством. Всё это было очень необычно.

Меня удивил ещё один «шедевр» – «Бесконечность», так называлась работа. Представляла она из себя поля газеты, на которых обычным карандашом было нарисовано множество ноликов. И больше ничего. За данное «полотно» предлагалось выложить миллион долларов. Я сказал Дине, пойдём купим ручку, газету и нарисуем себе пару миллионов! Мы посмеялись.

Ознакомившись со всеми представленными там образцами американского искусства и нашутившись по этому поводу так, как это могут делать только журналисты, до боли в челюстях, мы с Диной направились к выходу.

Здесь нас уже без обмана огрели настоящим шедевром живописи, а именно: Тайная вечеря с Мэрилин Монро вместо Христа и американскими звёздами Элвисом Пресли, Хэмфри Боггартом и одним из братьев Маркс вместо апостолов. Глядя на это, я вдруг проникся главной идеей американцев. Исключительность. Да! У них на всё своя точка зрения. И на то, что должно называться искусством в первую очередь!

Уже возле выхода меня вдруг остановил громадного роста охранник афро-американец, и, наклонившись ко мне, заявил, что хочет осмотреть мою сумку. Удивлённый, я протянул этому гиганту свой крошечный несессер. Просьба, если честно меня удивила. Что я могу вынести отсюда в такой сумке? Инсталляцию «Солнце»? Картонное стадо «оленей»? Газетные нолики? Да любой ребёнок у нас нарисует их в два раза больше, если его попросить! Но делать было нечего, я подчинился.

Вытряхнув всё из моей сумки, афро –американец (везёт же мне на темнокожих в Америке!), повертев в руках зажигалку и пощупав одну за другой все мои шариковые ручки, бросил весь этот хлам на стол и сказал, что мне можно уходить. «А собрать всё обратно?», спросил я. «Идите, идите», ласково показал мне на выход голиаф и сделал такое каменное лицо, что сам стал похож на экспонат.

После посещения галереи мы с Диной сделали ироничный вывод, что в американском искусстве есть парадный вход. И чёрный выход. Всё!

После зоосада и галереи Искусств мы с Диной заглянули ещё на знаменитую площадь Дюпон Сёкл, где хотели отведать лучший, как утверждал выданный нам в гостинице гид, по местным меркам кофе.

Действительно, какой –то особый дух благополучия и элитарности обитал в этом уголке Вашингтона, какой –то исключительной важностью веяло от людей, сидевших, закинув нога на ногу. Все эти американцы сидели в сшитых на заказ костюмах, устремив глаза в раскрытые перед ними газеты. (Тогда ещё не было такого засилия гаджетов, как сейчас).

Хотя людей в этот час в кафе было всего трое или четверо, каждый занимал отдельный столик, однако, несмотря на это никому из прохожих в голову бы не пришло подсесть к ним, настолько внушительными были их позы.

Всем своим видом они излучали благополучие. Их позы словно бы говорили окружающим: не думайте, мы не считаем, как вы, мелочь в своих кошельках, а размышляем над куда более сложными категориями и оперируем грандиозными суммами, держа при этом в голове целые страны и континенты.

Но если вы, также как мы можете мобилизовать за короткий срок миллиарды, подсаживайтесь, нам будет, о чём поговорить. А нет – так лучше проходите мимо. Потому что даже та пустота, которая витает вокруг наших столиков, и та имеет цену!

Посмотрев на это, мы с Диной, переглянувшись, решили отказаться от лучшего в Вашингтоне кофе на свежем воздухе.

Не знаю, что думала Дина, пока мы шли домой, но мне при виде этих людей, как при просмотре фильма, где масштабные декорации, на которые были потрачены сотни миллионов, заслонили человеческую историю, из –за которой всё и затевалось, почему -то стало очень скучно.

В конце концов, мы с Диной пришли ко мне в номер с единственным желанием заняться любовью в последний раз перед отъездом. Но тут вдруг к нам заглянула Вика. Присев на кровать, она заявила, что хочет быть с нами третьей. Тут я подумал, что это наверно эпидемия и раз так, то лучше наверно дать болезни дорогу. Переболеем все, получим иммунитет и дружно выздоровеем!

Вика не стала мне врать, как Тая, что она в душе нетрадиционной ориентации. Просто сказала, что за время поездки она соскучилась по нежности. В принципе, Вика мне была симпатична. Настоящая русская пышечка с искрой в глазах. Всё у неё было на месте (я успел её потискать однажды в коридоре) и к тому же упругие танцевальные бёдра…

Я прежде не говорил, но однажды в Вашингтоне она уже заходила ко мне в номер с предложением быть третьей. Однако нас тогда поселили с парнем из Перми, странным типом, с изрытым оспинами лицом, молчаливым и зажатым. Было в этом парне что -то от пробороненного поля с посаженной в него, но не проросшей до конца брюквой.

Одет он был, как сейчас помню в табачного цвета костюм, коричневые ботинки и красно- белую рубашку с голубыми пуговицами. Пегие его волосы были аккуратно причёсаны. Очки с роговой оправой, висевшие на носу, он поправлял, смешно морща нос. Не знаю почему, но своим видом он напоминал недавно отремонтированный районный дом культуры с флагом на крыше и белым козырьком, но до времени ещё закрытым.

Когда Вика пришла к нам в номер и стала намекать на секс, этот пермяк, уставившись на меня с таким лицом, будто хотел спросить: чего она?…Неужели насчёт этого? С одним тобой? Или с нами двумя? Вот прямо на поле с брюквой? Вот из –за этой его неопределённости разговор тогда и пришлось замять.

Теперь я думаю, что правильно сделал, отказавшись с ним от лямур де труа, поскольку секс втроём с таким парнем мог напомнить обед в общественной столовой, где первое принесли холодным, второе не доваренным, а по столу в это время бегали бы тараканы.

И вот теперь Вика снова пришла.

– Ну, что вы молчите? – Спросила она, с озорной улыбкой переводя взгляд с одного из нас на второго. Я, в принципе, не возражал против танго втроём. Но посмотрев Дину, я понял, что ничего не выйдет. Больше того её, кажется, оскорбило предложение Вики. Выражение её лица говорило: как ты посмела сюда прийти?! С чего ты взяла, что я соглашусь заняться с тобой любовью? Один раз это было, да, но ты так безбожно тянула тогда на себя одеяло, что больше втроём -никогда!

Поняв, что ей в очередной раз не светит, Вика с оскорблённым видом ушла. То, как Дина поступила с коллегой, меня признаться расстроило. Я подумал, зачем? Ведь мы разъедемся, и никто из нас друг друга больше не увидит. Почему же тогда не повеселиться напоследок? И что за эгоизм? Дина даже меня спросила, хочу ли я этого. Решила всё самолично.

Признаться, в последнее время Дина стала мне надоедать. А, кроме того, она оказалась из тех женщин, которые предпочитали в постели всего один способ и не шли дальше двух известных поз.

Оставшись наедине, я вдруг почувствовал к ней необъяснимую злость. Нет, я не стал высказывать ничего ей, но начал так её охаживать, что в какой –то момент это стало напоминать насилие. «На! На!», кричал кто –то исступлённо внутри меня. «Получай всё одна, раз так хочешь!».

В какой –то момент Дина, яростно атакованная мною со спины, упала с кровати, но я настиг её и там. Потом она убежала в туалет, но я догнал её в туалете, и там продолжил проделывать всё это с ней, наклонив над унитазом. В конце концов, оба измученные, не глядя друг на друга, мы начали одеваться. Я чувствовал, как она недоумевает. Но мне было плевать.

На прощальной вечеринке перед самым отлётом ко мне подошёл Майкл и сказал:

– Я должен извиниться перед вами за тот случай в ньюйоркской гостинице. За то, что мы хотели отправить домой. Это было досадным недоразумением (он именно так вычурно выразился: unfortunate misunderstanding). Мы поняли, что русские непосредственные и открытые люди. Вы никогда не станете притворяться, если вам будет что –то не по душе. Вы об этом скажете. Этим вы от нас, американцев, сильно отличаетесь, мы –другие!

Рядом с Майклом, спиной ко мне, я увидел двух очень симпатичных американок, которые стояли и пили коктейль. Каково же было моё удивление, когда они обернулись к нам и я узнал в "американках" Ольгу и Таю!

Обе за два месяца, проведённых в Штатах, сильно изменились. Ольга похудела, причём основательно, не знаю, как ей это удалось. У обеих были великолепные причёски. Кожа на лице Таи была свежей и гладкой. Теперь стало видно, какая она симпатичная. Ольге, из-за её худобы, я бы дал на десять лет меньше, Тая была абсолютно, то есть, совершенно другой женщиной, безо всяких следов обветривания, милой и современной одновременно.

Похоже, все имеющиеся деньги они потратили на себя, и выглядели теперь сногсшибательно. Если я бы увидел их на улице, то наверняка бы прошёл мимо, подумав, ничего себе, какие интересные женщины!

Общаясь дальше с Майклом, девушки то и дело бросали на меня пытливые взгляды, мол, как мы теперь тебе? Их глаза словно спрашивали: нравимся такими? Вот, а ты не хотел! У них были совершенно счастливые лица и американец от них просто не отходил. Я даже подумал, боже мой, а не уговорили ли они Майкла на секс втроём? Мне очень хотелось спросить, но здесь, в Америке, об этом возможно нельзя было даже подумать, не то, что произнести вслух. Уж точно не в присутствии американца из проправительственного фонда!

Потом оказалось, что далеко не все изменения в группе были в лучшую сторону. Например, Марат из Казани. Помните его? Чтобы сберечь выданные ему на поездку деньги, он целый месяц питался исключительно консервами и так похудел, что одежда болталась на нём, ка как вешалке. Щёки его впали, он едва ходил, совсем не шутил и не вызывал своим видом у окружающих ничего, кроме жалости.

В Домодедово, куда мы прилетели из Америки, Дину встречал муж. Собственно, она никогда и не скрывала, что замужем. Просто мы оба об этом деликатно помалкивали. И вот теперь он её встречал – обычный парень, каких тысячи в России, небритый, хмурый, с суровым лицом, в куртке и вязаной чёрной шапочке.

Дина стояла и разговаривала с ним, что –то спокойно объясняя ему, дружелюбно и не изображая любовь, что мне очень понравилось. Дабы не скомпрометировать её, я прошёл мимо, не глядя в их сторону. И лишь отойдя на безопасное расстояние, я позволил себе один раз краешком глаза покоситься на Дину.

Она будто этого ждала, и, поймав мой взгляд, будто сказала им: умоляю, не выдавай меня! Поняв это, я отвернулся и больше на неё уже не смотрел.

Только выходя из аэропорта, я нечаянно снова обернулся, споткнувшись от чьих –то ног сзади и вдруг увидел её снова. Она стояла одна и смотрела на меня. В её глазах было столько отчаяния пополам с гордостью, что мне стало не по себе. Дина будто кричала мне этим взглядом: «ты не представляешь, куда мне предстоит вернуться! Ты и понятия не имеешь, чего от меня там будут требовать. Поверь, я расплачусь сполна за всё, что делала в Америке. И даже наверно больше. Но я ни о чём не жалею. Я вернулась из свободной страны, где вела себя, как свободная женщина»!

Глава вторая

Я ухожу

Здесь возникает самая печальная и, пожалуй, самая некрасивая часть моего повествования. О торжестве моего «он».

После поездок заграницу я стал относиться к себе что -ли уважительней. При том, что отношение большинства людей ко мне при этом, что для меня удивительно, оставалось прежним. Мне вдруг стало казаться, что меня недооценивают, причём несправедливо.

Я старался изо всех сил показать, что способен на большее, что я профессионально вырос и стал другим, к тому же ещё побывал заграницей, но на меня, как раньше, многие посматривали с иронией, а некоторые даже лёгким пренебрежением –мол, знаем мы о всех ваших талантах, нечего нам пыль в глаза пускать пыль!

Но всё же некоторые мои усилия имели действие, и однажды меня пригласил к себе в команду не кто –нибудь, а сам Влад Лисьев, один из популярнейших в то время телеведущих.

Вместе с его командой мы приступили к созданию ток –шоу под названием «Терма». Смысл передачи был в том, чтобы "пропарить" сидящего в кресле героя. И мы это делали. Для участия в шоу мы должны были отыскивать и приглашать разных интересных людей, как правило, популярных актёров, знаменитых режиссёров и политиков.

Перед тем, как пригласить героя на запись телепередачи, с ним нужно было встретиться, узнать подробнее о его личной жизни, расспросить, чем он занимался в молодости, или вообще, когда был маленьким и так далее, и тому подобное. И для этого были нужны толковые люди. Обязательно нужно было составить подробный план беседы с героем, подготовить вопросы для ведущего, которые помогли бы раскрыть характер героя и показать его с самых разных и неожиданных сторон.

Этим и я стал заниматься. Конкретно, писал сценарии для Лисьева. Но, видимо, я был не очень хорошим автором, поскольку, как вы скоро убедитесь, со мной легко расстались. Тогда мне, казалось, что я круче всех, и раз я побывал на стажировке в Америке, то имею право на прибавку.

Теперь я думаю, что тогда я, скорее всего, себя переоценивал, но в то время мне казалось, что нет, нет, и нет!

Придётся здесь сказать, что благодаря заграничным поездкам я скопил немного денег и на работу теперь приезжал на личном авто. Это при том, что остальные в то время ещё ездили на городском транспорте. Конечно, это были всего лишь подержанные «Жигули», но зато это была самая престижная модель того времени – девятка! Однако с покупкой машины появились и новые заботы: купить резину, поменять запчасти, пройти техосмотр…

Вскоре я начал замечать, что денег у меня не хватает. А о повышении зарплаты никто даже не заикался. Я не понимал –почему? Популярность ток -шоу росла, его рейтинг становился выше, а зарплата не увеличивалась. Мне это казалось несправедливым. Я не знал, что «звериный оскал капитализма», про который мы учили в советской школе, стал у нас уже не просто словесной угрозой, а вполне ощутимой реальностью.

Так или иначе, однажды на летучке я громко сказал, что у меня есть неплохое предложение поднять мне зарплату. Я думал, что коллеги посмеются над моей шуткой и большинство меня поддержит, поскольку со многими до этого мы очень часто обсуждали эту тему кулуарно. Я думал, об этом не говорят вслух потому, что у многих на это просто не хватает смелости. Я полагал, мне будут благодарны за то, что я заговорю на эту тему первым. Может быть, мне даже закричат: «Браво»! А потом скажут: «И мне поднимите! И нам тоже не хватает!!» и так выразят со мной солидарность.

Но после моих слов вдруг в комнате, где мы проводили ежедневные планёрки, вдруг повисла тишина, как будто я сказал что –то неприличное. Более того, я заметил, как некоторые мои коллеги, которые, как мне казалось, раньше симпатизировали мне, вдруг стали прятать от меня глаза.

Это теперь, когда мне за шестьдесят, я знаю, что о деньгах нельзя говорить громко. Что тема денег – щепетильная и взрывоопасная, и что о неё лучше говорить вполголоса и обсуждать её только сглазу на глаз. Но с другой стороны такое поведение обществом тоже не приветствовалось и обзывалось всякими животными кличками – свинством, крысятничеством, мышиной вознёй. Короче, подумав об этом хорошенько, я решил, что надо действовать открыто.

Но, как видите, стоило мне сказать об этом громко, я тут же восстановил против себя весь коллектив. Со всех сторон на меня осуждающе смотрели честные, пионерские лица. Я и понятия не имел, что работаю среди альтруистов, готовых работать за идею!

Помню, какой взгляд бросила на меня после моих слов наш режиссёр, фамилии которой называть не буду. Вообще -то, у нас и раньше с ней были сцепки из –за денег. Однажды в день зарплаты я нечаянно высказался при ней о маленькой сумме, которую получил, И она тут же довольно резко отреагировала на мои слова фразой:

– Работать надо лучше! Ничего не делает, а денег ему прибавь!

Мне было до смерти обидно услышать такое. Я, конечно, сразу вспылил и закричал:

– Это я то не работаю?!

Она до обидного спокойно сказала:

– Да, ты.

И, скрестив руки на груди, спокойно и насмешливо продолжила смотреть на меня. Она-то знала точно, что лучше всех работают те, у кого нет претензий к зарплате.

Конечно, вы будете правы, подумав, что надо было промолчать. Но это опять же сейчас, когда есть опыт, я знаю, что есть фразы -убийцы, на которые реагировать, особенно эмоционально, глупо. Ты ничего не докажешь, а только снизишь свою оценку и упадёшь еще ниже в глазах коллег.

Но когда ты молод…

Я, кстати, много раз потом слышал эти фразы в адрес разных людей, работавших рядом со мной и все они реагировали одинаково –вспыхивали. Потому что любой уверен, что он работает хорошо, а всё плохое, что про тебя говорят, это результат непонимания и интриг.

Конечно, лучше не отвечать на такое. Но как промолчать, если тебе бросают в лицо: «ты плохо работаешь!». Или: «С тобой никто не хочет общаться»! Или: «Ты всех достал!». Или: «Ты ничего из себя не представляешь, а туда же – дай ему денег»! Или: «Почему ты не можешь работать, как все нормальные люди?». Согласитесь, трудно оставаться хладнокровным, когда тебя при всех очерняют, причём вот так огульно.

Тут, возможно, следует разобраться в этом более детально, так как проблема застарелая и она, увы, не решена до сих пор. Фразы-убийцы обычно говорят молодым. Потому что самый простой способ отвлечь человека от темы беседы это вывести его из равновесия. Пожилые люди на это не ведутся. Пожилые знают, в чём подвох. Подвох заключается в том, что пока у оскорблённого в голове происходит возгорание, обычно злых эмоций, ты можешь спокойно уйти от обсуждения щекотливого вопроса и соскочить с темы. Взбунтовавшегося, таким образом, наказывают дважды. Во –первых, он не получает денег, из-за которых всё началось, а во –вторых напарывается на оскорбление. Его как бы этой фразой дезавуируют. Это, конечно, у любого вызовет обиду. Даже если б в ответ на твоё требование в этом возрасте тебя лягнула лошадь, и то бы, наверное, было не так больно.

Но вернёмся к собранию. За пару минут, как уже было сказано, я восстановил против себя весь коллектив. Все вокруг только и делали теперь, что пялили на меня глаза и возмущались. Дескать, вот нахал, чего захотел – зарплату ему прибавь!

Лисьев, решив подыграть публике, выдавил из себя что -то вроде смешка, а потом сказал:

– У меня тоже есть для тебя хорошее предложение, Мотя, – увольняйся!

Я не знаю, почему он так сказал. Может, он просто хотел подыграть публике, чтобы добавить себе очков. Может, он вообще так пошутил. Может, он думал, я встану после этого и скажу: «вижу, что это несвоевременно, так что вопрос снимается». И сяду. Цивильно так выйду из положения. Но я всё воспринял всерьёз. Я сказал: «хорошо. Мне ясно». А потом встал и ушёл, хлопнув дверью.

И без вас проживу, думал я, уходя стремительно по коридору. У меня был шок. Я не знал, что со мной так можно поступить! Если бы они ко мне проявили хоть чуточку уважения, думал я. Если б Лисьев, допустим, сказал: «вот записка, идти в бухгалтерию и разберись. Вообще, какая бы сумма тебя устроила? Сколько денег тебе нужно для жизни? И даже если бы мне, в конце концов, не дали столько, сколько я просил, потому что дальше обещаний у нас, увы, дело обычно не идёт, я бы стал пахать. Потому что ко мне отнеслись, как к человеку. Я бы пахал, как трактор «Фордзон» в благодарность за то, что меня услышали. Но меня не просто уволили, меня послали!

Наверное, если бы я знал, что это моё увольнение закроет дорогу моему «Я» и откроет широкий простор для моего старого «он», я бы так не сделал. Но вышло так, как вышло – и нечего об этом говорить.

Уволившись, я стал думать, чем заняться. Как и многие в то время, я полагал, что заработать будет нетрудно. Пока что я стал зарабатывать тем, что ездил на своей «Девятке» по городу и подвозил людей. Денег это приносило не ахти, но жить было можно.

Было самое начало 90-х, время, когда в стране заправляла преступность. Однажды, когда я занимался извозом, меня остановил человек в меховой шапке с белесоватым шрамом на лице и весело улыбаясь, попросил его довезти. Он был похож на лесного разбойника, как их показывают в сказках, но только без усов и бороды. В каком -то смысле его можно было даже назвать прилично одетым. Но есть люди, которых, как не одевай, в них безошибочно можно узнать бандита. Просто по выражению глаз. Этот был как раз из таких. Обливная дублёнка, норковая шапка, натянутая на уши, бегающие, насмешливые глаза и шрам через всю щёку безошибочно говорили, чем он занимается.

Поняв, с кем имею дело, я помотал головой, отказав ему, и поехал дальше. Но извоз в тот день был плохим, я почти ничего не заработал и, надо же было такому случиться, что проезжая через пару часов мимо того же места, этот парень снова меня остановил! Наклонившись, и увидев меня за рулём, он засмеялся и приблатнённым с хрипотцой голосом сказал:

– Это судьба, кореш! Ха-ха! Ну, что, поехали? Не бойсь, не обижу.

– Ладно, садись, раз уж мы второй раз встретились. – Согласно кивнул я.

Я стал возить этого человека по городу, и мы разговорились. Как я и думал, он оказался бандитом, причём стопроцентным. Звали его Серёжа. Промышлял Серёжа тем, что садился вместе со своей бандой в поезд дальнего следования, днём отсиживался в купе, а ночью обворовывал пассажиров. Он рассказал мне это запросто, как своему, не боясь, что я его выдам и кому –нибудь об этом расскажу. Если честно, меня это подкупило. После бесславного моего увольнения, меня не оставляли в покоя мысли, что я никому не нужен, что я как щепка во время рубки леса, отскочил и валяюсь, и мне нужен был кто –то, кто бы меня подобрал, какой –то берег к которому можно прибиться, ведь не может же человек, в конце концов, оставаться всё время в одиночестве!

Ну, и что, что он бандит, думал я, разглядывая Серёжу и проникаясь к нему всё большей симпатией. В нём была какая –то харизма, какая –то сермяжная простота, как писали Ильф и Петров, которая к нему располагала. К тому же сейчас такое время, что многие связаны с бандитами. Америка, между прочим, тоже начиналась с бандитов, а потом постепенно все они стали законопослушными. И я стану, только побуду вначале немного бандитом! Так я думал.

Мне, как человеку с немного авантюристическим складом характера, в самом деле было интересно испытать новое для себя амплуа. Ведь играл же я прежде роль журналиста? Да. Почему бы не стать бандитом? Хотя бы на время. Ничего плохого я не собирался делать. Да я, собственно, зная свой характер и не смог бы никому причинить зла. Просто я решил назло всем разбогатеть, и мне казалось, раз нельзя это сделать законным путём, то пусть это произойдёт немного незаконным способом, раз судьба меня столкнула с таким человеком. Вот и всё!

Я стал интересоваться у Серёжи, как ему удаётся обворовывать людей в поезде, не боясь, что они проснутся? Ведь далеко же не все крепко спят по ночам. Невозможно же пройти по поезду ночью, заглядывая в каждое купе и при этом не привлечь ничьё внимание. Обязательно кто –нибудь да всполошится!

И тут Серёжа совершенно спокойно рассказал мне, как всё делает. Оказалось, что грабежи в поезде, это целая система, куда подключены многие, в частности проводники, начальники поездов, и даже милиция на станциях. Все получают за своё содействие, а точнее бездействие, определённую мзду.

Хотя мне становится жутковато даже сейчас при этих его словах, я всё же попросил тогда, чтобы Серёжа рассказал, как ему удаётся зайти в купе, обобрать людей, а затем незаметно уйти, никого не разбудив. Всё-таки журналист из меня никуда не делся. Мне вдруг стало интересно! И тут он сказал мне нечто, что заставило меня поверить в то, что он действительно необычный человек. А именно:

– Я их гипнотизирую. – Сказал он.

– Нет, правда, – поймав удивлённый мой взгляд, рассмеялся он, – я сам не знаю, как у меня это получается, но я могу сделать так, что человек, даже если проснулся, будет с улыбкой наблюдать за тем, как его обворовывают, а потом, если ему пожелать «спокойной ночи», он снова ляжет и будет спокойно спать дальше!

Выходило, что уважение, которым пользовался Серёжа в банде, возникло не на пустом месте. Серёжа был не формально избранным главарём банды, а человеком, которого уважали за его исключительные способности. Это был как бы Лисьев наоборот.

В ту поездку Серёжа очень щедро расплатился со мной. И то, с какой лёгкостью он расстался с суммой денег, которая равнялась почти что месячному заработку у Листьева, ещё больше расположило меня к нему.

Мы договорились, что я буду заезжать за Серёжей каждое утро на его съёмную квартиру, и он будет платить мне за это, как личному водителю. Весь следующий месяц я заезжал к нему, как мы договорились.

Дверь мне неизменно открывала его любовница Регина: вечно с заспанным лицом, как будто она только и делала, что спала, с всклокоченными волосами и таким опухшим лицом, будто наглоталась накануне таблеток, а, может, и впрямь наглоталась, кто её знает! Во всяком случае, в их с Серёгой комнате, рядом с диваном и под столом иногда валялись похожие на упаковки от таблеток обрывки картонок.

Регине было около двадцати, но выглядела она, на мой взгляд, младше. С синими мешками под глазами, обсыпанными желтоватым кариесом передними зубами, жадными, будто вспухшими от поцелуев, губами, непропорционально большими бёдрами, маленькой грудью и с вечно спутанными волосами, походила она скорее на подростка. Ходила она вперевалочку, как утка, виляя безобразно выпуклым, будто выставленным напоказ задом.

Обычно Регина, открыв мне дверь, шла потом на кухню, где готовила завтрак для Серёжи и его банды. Странная она была, эта Регина! Неясно было по её сумеречному взгляду, что у неё на уме. Но, думаю, ничего хорошего. Я бы, во всяком случае, держался бы от неё подальше. Но не таков был Серёжа.

Уезжая из дома на дело в Москву или в Питер он неизменно брал свою любовницу с собой. Не понимаю чем именно, но чем –то она ему нравилась. «Регина – у меня типа амулета», однажды признался он. «Я без неё на дело не езжу. Если один еду – всё, обязательно попадусь, это уже проверено. У Регины кроме меня только дед. Она сирота. Отец у неё пропал, мать спилась… Я ее на улице подобрал. Посмотрела на меня, помню, таким голодными глазами, что я её пожалел. Привёл её к себе домой, отогрел, накормил, спать уложил…Она со мной первым легла. Так что, мы вроде, как женаты. С тех пор, как мы вместе, она ко мне ни одной бабы не подпускает. Ох, и злая она, эта Регинка, но я её люблю»!

Обычно, приезжая в какой -нибудь город, Серёжа снимал для банды квартиру не меньше двухкомнатной. В одной комнате он делал для себя и Регины спальню, в другой комнате жила остальная банда.

Всё то время, пока банда промышляла в городе, Серёжа с Региной вели похожий на семейный, размеренный образ жизни. Если бандиты вызывали себе проституток, Серёжа мог выйти из своей комнаты, чтобы посмотреть на то, что происходило в соседней, но участвовать – ни -ни! Этого нельзя было делать ни в коем случае! Шутки с Региной были опасны, в гневе она могла схватить кухонный нож и метнуть его в любовника – тогда молись, чтобы он не попал в какой –нибудь в жизненно важный орган! Всё Серёгино лицо и тело было уже в шрамах.

Иногда правда случалось, что Регина отлучалась по делам в свою Чувашскую деревню, откуда была родом на неделю-другую, и тогда Серёжа позволял себе расслабиться. Обычно он вызывал себе сразу двух или трёх проституток, которые должны были ублажать его до утра. Голый по пояс, Серёжа обычно начинал с того, что садился на диван и позволял гетерам себя ублажать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.