Евгений Юрьевич Москвин
Искры из-под лыж

© Е. Ю. Москвин, 2015

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2015

* * *

Чувство взгляда

Глава 1

Впервые он почувствовал беспокойство в июле, когда они с дедом набрели в лесу на большую воронковидную яму, в три метра шириной и почти на полтора метра вглубь. Прямо на обочине дороги яма грубо нарушала темную, стрельчатую зелень малинника. Высота густой, расцеплявшейся с паутинным шелестом малины резко сходила на нет – до короткой, разреженной травы, почти походившей на плохо растущий газон. Ровные, на одинаковом расстоянии друг от друга стебельки, торчащие по шершавым граням чернеющих земляных комьев. И листочки жгуче-зеленой, до тона индиго крапивы; старой. Их совсем немного – один, другой – они будто бы натянуты на стебельки. Как тентики. А стеблей самой крапивы он почему-то не сумел различить – несмотря на разреженную траву; как ни старался. Он впервые видел, чтобы старая крапива была такого «карликового роста» и с одинарными листьями, совсем маленькими; собственно их старость выдавал только непроницаемо темный, матовый цвет.

Почему-то он подумал о росте, не увидев стеблей крапивы, ни даже черенка листа…

Ему стало не по себе. Эта воронковидная яма – в ней какая-то ненормальность.

Еще он приметил крышку от жестяной банки, насквозь проржавевшую, – черные пятна на темно-коричневом фоне; крышка косо, наполовину выглядывала из земли.

Он отпустил ветви малины – те сцепились; и снова паутинный шелест. Его руки пару раз нервно дрогнули, – вторя выпуклым листьям.

Дед стоял подальше, на тропинке; к его плохо выбритому подбородку прилип влажный, раздавленный комар. Прямо под нижней губой. Тельце комара все перекручено, крылышек совсем невидно – они скатались в спираль вместе с туловищем.

Он чувствовал, дед как будто пристально наблюдает за ним, – когда он расцеплял ветви малины, всматривался в яму. В какой-то момент он даже задержал дыхание – от чувства взгляда; и все же оно не было ни настойчивым, ни буравящим. Скорее, оно естественно вплеталось в то, что он видел сам, в яме… и слегка угнетало.

Между тем, когда он посмотрел на деда, обнаружил, что дедов взгляд устремлен куда-то чуть мимо него. Глаза как всегда большие и флегматично серые, очень светлые; взгляд почти рассеян.

«Как же так… я ошибся?.. Не может быть…» – он был даже как-то непонятно разочарован.

На голове у деда – синяя беретка, на которую уселся ватный клочок облака; плотная дымчатая белизна с рваными краями, от которой протянулась длинная колея ясного голубого неба. С зубьями елей по обеим сторонам.

Погода ясная, но солнца нигде не видно.

Дед переводит взгляд на него и браво вскидывает подбородок. Знакомый жест, только дед, как правило, озорно подмигивает после этого. На сей же раз ничего этого не следует, и у него остается ощущение странной неполноты…

Дед объяснил, что эта яма – от взрыва, бомба разорвалась.

– Какая? – у него затаившийся голос, которому он сам удивился. – Когда?

– Еще пятьдесят лет назад. Во время Великой Отечественной.

– Так давно?

– Конечно. А видишь, яма так и осталась. Не сравнялась с землей. Эту бомбу с самолета скинули, не иначе. Яма осталась. И даже зарасти не может толком до сих пор. Земля всегда больная, обожженная – после разрыва. Потом очень долго не может восстановиться. Видишь, какая облыселая почва. И трава изначально растет не так, как нужно. Ненормально.

Снова ему стало не по себе, ведь дед обрисовал его собственное впечатление.

Он спросил у деда, зачем скинули бомбу, – убить кого-то хотели?

Дед ответил, что, может, убить, а может, и просто так – чтобы подорвать, чтобы пожар в лесу сделать.

– Может, метили в дома. А случайно попали сюда.

«Случайно… а яма настолько лет осталась…»

Дед смотрел на него, когда он смотрел на яму, теперь он был точно уверен… а потом просто слегка отвел взгляд… Слегка…

«Неужели почва так долго не восстанавливается, что трава здесь до сих пор плохо растет? Не может быть, чтоб так долго, чтоб пятьдесят лет…»

Тут он вдруг вспомнил, что происходило вчера на пруду, – маленькие взрывчики воды и побольше – от камней, поднятых со дна. Он сидел на рыхло черном берегу, и его стопы обдавало жгучими каплями ревности. Яростные капли, слепящие солнечным светом, ледяной бриллиант внутри каждой капли; два разных смеха, волнами раскатывающихся по глади пруда, – они словно борются и враждуют, однако это вражда… одинаковых оттенков и настроений.

Капли, обжигающие ноги. Ледяные бриллианты в каплях.

Слепящий солнечный свет – чистое, белесо засвеченное небо. В какой-то момент он, будучи уже не в силах, отвернулся, – чтобы не видеть происходящее в воде.

Метрах в двух от берега, прямо против него по пояс в воде стоял Пашка Кудимов, их новый сосед. Ленка стояла левее и оглушительно хихикала, едва ли не истерично; поминутно сжимая ноздри большим и указательным пальцем, уже просто инстинктивно, а не только когда брызги летели в лицо.

– Сколько? – Пашка замирает с раззявленным ртом; сильно клонясь к воде.

Ему видна Пашкина спина. Лопатки, усеянные каплями, посверкивают на солнце. Рука, будучи в воде выше локтя, касается дна; рука нащупала на дне очередной камешек или несколько камней, – и готова их кинуть.

«Ленке, очевидно, предлагается угадать, сколько именно камней в руке… ну а что еще может означать этот вопрос?» – спрашивает он себя, сомневаясь.

У Пашки немой экстаз – предвкушения ответа, – отверстый, остановившийся рот; как будто неживой; зубы посверкивают.

Ленка тоже замерла.

– Три! – яро выкрикивает.

– Два! – тотчас кричит Пашка – ответно – и вышвыривает руку из воды; жгучие гроздья брызг – на берег; камешки летят чуть мимо Ленки – два одновременных взрывчика левее правого локтя.

Оба хохочут.

Тут он замечает игрушечную машину «скорой помощи», видно, кем-то потерянную; в небольшом травяном холмике, – в нескольких метрах от своей ноги. У машины отсутствует крышка капота – виден черный пластмассовый двигатель. Два задних колеса сминают травяные стебельки под собой сильнее, чем два передних, – как будто благодаря весу и значению жирного, кровавого креста, нарисованного на белом багажнике. Машина словно зависла под наклоном; неустойчива. Сильный порыв ветра, и она, кажется, вывалится из холмика на рыхлую землю…

«Нет, удержится. Она ведь здесь уже несколько дней, как минимум, и раз этого до сих пор не произошло…»

Мысль абсолютно бесцветная, насильная – из-за случайного созерцания.

Теперь очередь Ленки кидать камни. Так же, как и Пашка, она наклоняется ко дну.

– Сколько?

– Два!

– Один!

Ленка кидает; на сей раз, один взрывчик возле Пашки.

«Боже мой, какая глупая игра! Ну а что будет, если он или она, когда придет очередь, догадается о количестве камней? Просто не последует броска? Будет переход хода? – все?»

Выкрики скорые, резкие. У него даже неприятно звенит в ушах от выкриков. Холодные отражения и белесые зерна в водяных каплях застывают, накладываясь друг на друга на сетчатке.

– Сколько?

– Один!

– Один!

«Отгадала?»

Пашка кидает, но вдруг он видит возле Ленки два взрывчика.

«Стоп, что это? Не понимаю…»

А в следующий раз:

– Сколько?

– Два!

– Четыре!

Ленка взвизгивает – видно, от неожиданности: такого большого числа камней еще не было.

Но видит он всего-навсего один взрывчик – на водной глади пруда. «Один? Может быть, я не заметил остальных трех? Из-за брызг или за Ленкой шлепнулись – и я не увидел? Нет, не может быть… чтобы целых три камня… Выходит, эти числа, которые они называют, не имеют никакого смысла? Но тогда и вся их игра…»

Ленка едва ли уже не заваливается на спину, в воду. Полупадающая, сраженная смехом поза.

Он краснеет, отворачивается, и снова в поле его зрения попадает «скорая помощь» в траве. Он замечает что у заднего колеса, по всей видимости, надломлена ось – колесо не повернуто, но как бы отведено под углом. Если привести колесо в движение, оно пойдет по «восьмерке». Бамперы сверкают на солнце, как лезвия.

У Ленки и Пашки увлажнились волосы – от брызг, от игры. Числа уже следуют без подготовительного вопроса «сколько?».

Заходы игры ускоряются.

– Три!

– Тридцать три!

Один взрывчик – прямо возле Пашкиного живота. «Камешек мог и попасть ему в живот под водой», – отмечает он про себя.

– Тридцать четыре!

– Восемнадцать!

Три взрывчика – возле Ленки.

– Четыре!

– Двадцать четыре!

И снова бросок, и снова брызги и хохот.

«Неужели не надоело? И неужели они еще ни разу не попали друг в друга ни одним камешком – они так неосторожно бросают!»

Позже числа пропадают – Ленка и Пашка просто начинают выкрикивать какие-то совершенно случайные слова и словосочетания.

И бросать камни.

– Черепаха!

– Облака!

– Улитка!

– Север!

– Черепаха!

– Север!

– Война!.. – Ленка швыряет горсть камней.

А потом вдруг как-то странно замирает. Кажется, на сей раз, один камешек все же угодил Пашке в руку – Пашка чуть хватается за мускул выше локтя, но инстинктивно, неболезненно. И замирает Ленка не поэтому – так кажется ему; с рыхлого, черного берега.

Ленка замерла, потому что… потому что он тоже замер… от «войны».

Он смотрит на «скорую помощь». Лезвийные отражения солнечного света на бамперах меркнут – от надвинувшейся по земле прозрачной тени. Откуда ни возьмись.

Прозрачное облако на небе.

Ледяные капли сереют.

Взгляд на Ленку.

Улыбка померкла на ее губах.

Пашка выкрикивает:

– Взрывы камней!

Смех. На сей раз, не такой громкий, слегка подуставший; он чувствует, игра подходит к концу.

Еще один-два захода.

Наконец, разгоняя воду руками перед собой, Пашка и Ленка вылезают на берег.

Он инстинктивно поднимается и делает пару неуверенных шажков назад, почти пятится, оставляя в земле округлые, луночные вмятины.

Пашка отдувается.

– Устала?

С губ Ленки срываются остатки восторга.

– О-о… ух… нет.

Вода каплет с их торсов так часто, что посеревшие капли иногда сливаются в непрестанные струи. Земля усеивается рубчиками.

Садясь на берегу, Пашка поднимает взгляд и что-то насмешливо спрашивает у него.

– Что?

– Ты вчера кидался камнями на пруду, – говорит дед.

– Что? – переспрашивает он.

Пораженно.

Потом проглатывает слюну.

– Я… не кидался… Это все Пашка. Он кидался, стоя в воде. Я даже в воду не залезал.

– Ты меня будешь запутывать, – дед говорит смешливо-грозяще, не всерьез; игриво подмигивает и поднимает вверх указательный палец. – Я все расскажу матери.

– Ну и расскажи, – отвечает он; тоже игриво, – она мне ничего не сделает. Она сказала сегодня утром, что ты к семидесяти годам так и не научился бриться как следует.

– Ах вот как!

Они смеются.

Но тут он еще раз смотрит на яму – на сей раз, не раздвигая ветвей малины, – в маленькие просветы между листьями, – и его веселость, как будто против воли, резко сходит на нет. Он замирает, как замер вчера на пруду вместе с Ленкой.

Вдруг он боковым зрением замечает, как дед поднимает руку к подбородку, – видно, дед почувствовал неприятно влажное перекрученное тельце комара и сейчас отлепит пальцем…

Он поворачивает голову.

…щелчком пустит на обочину дороги.

Но дед лишь принимается почесывать подбородок прямо возле раздавленного комара, не задевая пальцами.

Дед почему-то снова серьезен, снова смотрит куда-то чуть мимо.

Шершавый звук – комар подрагивает вместе с чешущейся кожей.

Глава 2

I

Родители Пашки купили в поселке участок минувшей весной – по соседству с его и Ленкиным.

Как только он почувствовал взаимопритяжение между Пашкой и Ленкой, как-то сразу сник, что, в целом, не было характерно для его натуры. (Да и с Ленкой он дружил уже девять лет – с трехлетнего возраста, с тех самых пор, как впервые приехал в поселок). Пашка, однако, быстро оттеснил его, ведя себя с Ленкой по-взрослому раскрепощенно. (Пашка был старше их на год).

В результате его роль естественным образом стала сопроводительной. Однако он, в какой-то мере, воспринимал это как борьбу: он старался не оставлять их наедине, когда это от него зависело.

Он, бывало, целый час мог просидеть в их компании, не произнося ни слова и смотря на свои колени. Пашка, конечно, воспринимал его как тюфяка, и в душе посмеивался над ним. Однако он иногда испытывал от этого тайное, утешающее удовольствие, воображая, что выжидает, и, в какой-то момент, совершит один-единственный ход, после которого ситуация перевернется с ног на голову – в его пользу.

Как только в его мозгу возникала мысль, что он должен отвоевать Ленку у Пашки как-то более активно, он чувствовал секундное воодушевление, даже запал, однако они почему-то мигом спадали. Это походило на перебитый вдох.

Раньше с ним такого никогда не было – он не отличался бесхребетностью.

В начале лета он случайно услышал репортаж по радио, в новостях – из «горячей точки». Он теперь не помнил, о чем именно был репортаж, даже, наверное, и не дослушал до конца… потому что это его не заинтересовало.

Но в памяти отложилось.

Волочась за Пашкой и Ленкой, он ревновал – конечно, ревновал и страшно, – но ревность не находила никакой реализации.

В результате время шло – прошел целый месяц, – эпизоды, в которых он сопровождал Ленку и Пашку сменяли один другой, – в каком-то смысле, он все пустил на самотек.

Но после того, как увидел яму в лесу, он как будто сосредоточился.

И он все время чувствовал это легкое беспокойство, которое не относилось к Пашке и Ленке; было чем-то посторонним.

Через неделю оно окрепло.

Это случилось, когда он играл возле заброшенных кроличьих клеток на своем участке.

Играл с огнем.

* * *

Спустя несколько дней после возвращения из леса, стоя на садовой дорожке, он слышит голоса Ленки и Пашки, доносящиеся с Ленкиного участка, из-за густо разросшегося боярышника, – по ту сторону ребристых штырей железного забора.

Сначала говорит Пашка:

– Неужели ты не смотрела эту игру? Она идет каждое воскресенье по второму каналу.

– Я слышала, но не смотрела.

– Ни разу? Не может быть! Там столько оригинальных состязаний… особенно мне нравится, когда участники игры соревнуются друг с другом на горящей бумаге. Они одновременно поджигают квадратные листы, и держат их перед собой – у кого медленнее догорит.

– У кого… медленнее?

– Ну да… Они держат листы до тех пор, пока огонь не начнет обжигать пальцы. Кто первый выронит лист, тот и проиграл. Я много думал и разработал целую стратегию игры – как держать лист бумаги, чтобы он горел как можно медленнее.

– А что тут разрабатывать – просто держишь его вертикально; так бумага горит медленнее – это же всем известно.

Пашка рассмеивается.

Он представляет скалозубую улыбку на Пашкином лице. Снова этот отверстый рот, – как недавно на пруду.

Остановившийся.

– А если оба будут держать вертикально? Кто выиграет? Кроме того, бумага в таком положении может погаснуть, а это автоматически означает поражение.

– Значит, надо наклонять ее каждый раз, когда видишь, что она погасает.

– Нет-нет, это слишком рискованно, а вдруг не успеешь? Или вдруг пламя – от того, что ты слишком быстро наклонишь бумагу, – сильно вспыхнет, и ты потеряешь все преимущество, которое обрел, пока держал бумагу вертикально. Нет! Я много думал обо всех вариантах, и понял, что единственно верный – это держать бумагу немного наклонено, градусов тридцать к вертикали, а потом, когда разгорится – но не сильно, – перевести ее в вертикальное положение. Я еще давно к этому пришел – полгода назад. Потом по этому способу обыграл в городе всех своих друзей.

– Паша, тебе нужно прекратить быть таким самоуверенным. Если тебя будет слишком заносить…

– Ну хорошо, прости… – Пашка смущается.

Тут следует пауза, после которой Пашка, как всегда по-взрослому раскрепощенно (однако немного слабее всегдашнего – он чувствует это по изменившемуся голосу), предлагает Ленке посостязаться.

– Не хочу, – настойчиво отвергает Ленка.

– У тебя получится, ты обыграешь меня…

– Я же сказала: не хочу.

Он чувствует, Ленка хочет наказать Пашку за самоуверенность этим отказом. Это, однако, означает, что они стали еще ближе друг к другу.

Еще чуть.

Ленка говорит, что ей пора идти в дом обедать. Поднимается и задевает несколько веток боярышника – он слышит шелест, не такой, с которым расцеплялись ветви малины в лесу; шелест уже более сильный, раскачивающийся; листья будто бы подхлопывают друг друга.

– Хорошо, – Пашка больше не удерживает.

Он не находит себе места – после подслушанного разговора. Он принимается расхаживать по садовой дорожке, сосредоточенно и напряженно; от дома до кроличьих клеток и обратно.

Что-то надо делать, в конце концов!

Он прекрасно знает передачу, о которой говорил Пашка, – это его любимая игра, он смотрит ее каждые выходные. Он помнит также и состязание на горящей бумаге – оно действительно одно из самых оригинальных, – и от того, что они с Пашкой так сошлись во вкусах, он распаляется еще больше.

Он и сам думал много раз, как именно следует держать горящую бумагу, – чтобы она горела как можно медленнее, но, в то же время, не погасла. Стратегия, предложенная Пашкой, представляется ему абсолютно неверной.

В какой-то момент этих упорных, усиленных хождений туда-сюда он принимает решение доказать несостоятельность Пашкиной стратегии.

Он заходит в дом и тихо, осторожно вытаскивает из стопок газет, косо сложенных между печью и стеной – на растопку, – несколько номеров. Затем подходит к газовой плите и принимается боязливо искать спички – в первый момент даже не решаясь шарить рукой, – а только вытягивает шею, встает на мысочки, стараясь высмотреть заветный коробок между алюминиевых кастрюль.

Он боится быть замеченным – матерью или дедом.

Заброшенные кроличьи клетки образуют на окраине участка вместе с сараем небольшой закуток. Он становится в закутке – напротив одной из клеток, почти свободной, в отличие от всех остальных клеток.

В клетке нет ничего, кроме старой пластмассовой куклы с продырявленным животом, которая сидит, прислонившись к задней стене клетки.

(В остальных лежат либо дрова, либо самый разнообразный старый хлам, вроде пустых железных банок из-под краски, прорванных бадминтонных ракеток, битой посуды и пр.)

Он кладет коробок со спичками на край клетки (прутья в ней отсутствуют) и чуть пододвигает его мизинцем – к кукле. Затем принимается разрывать газетные полосы на одинаковые квадраты – поначалу осторожно, боясь наделать шума, но чем дальше, тем смелее.

В его голове постукивает: «Доказать, доказать, доказать…» – все увереннее, настойчивее.

В середине каждого квадратного листа он делает двойной расходящийся сгиб, галочкой, – морщиня столбцы газетной хроники; затем снова чуть расправляет газету. (Именно таким образом и согнута бумага в передаче – игроки держат горящую бумагу за сгиб).

«Доказать, доказать… Я выиграю у Пашки. Докажу, что его способ…»

Он берет коробок, чиркает спичкой, поджигает газеты, держа их одной рукой, потом перекладывает одну газету в левую руку; левая рука – это «Пашка», она будет играть Пашкиным способом.

К остекленевшим глазам куклы притрагивается розовый блеск, слегка… потом начинает разгораться в оранжевый.

Глаза куклы остаются безжизненными.

* * *

«Пашка» проиграл в первое же «состязание» – он испытал несказанное удовольствие, когда почувствовал, как пальцы левой руки начинает все нестерпимее жечь от спускающегося вниз по газете пламени. И облегчение от этой первой победы, которую он ждал так долго.

Правая рука победила с преимуществом почти в половину квадратного листа.

Вслед за первым «состязанием» он тотчас приступил к следующему, все повторив в точности.

И снова выиграл.

В тот день игра продолжалась около полутора часов. Он выиграл у «Пашки» с общим счетом 18:4.

II

Он стал регулярно приносить газеты в закуток, разрывать полосы и сжигать их.

Стоя возле клетки, в которой лежала продырявленная кукла, он десятки раз устраивал это «состязание двух рук»; левая рука всегда принадлежала «Пашке».

К чести своей, он никогда не подыгрывал правой руке (если только совсем неосознанно) – напротив всегда старался «победить Пашку» в справедливом бою. Впрочем, по здравой логике, он никогда и не наделял левую руку своими собственными приемами и навыками игры, которыми он тут же быстро овладел на практике, – левая рука всегда играла одним-единственным способом – Пашкиным.

Примерно раз в десять состязаний «Пашка» выходил победителем. Все остальные, к удовлетворению, брала верх правая рука.

Обгорелые остатки газет он бросал к пластмассовым ногам куклы, которая неизменно созерцала каждое состязание остекленевшими глазами.

Когда «Пашка» за час-полтора был разгромлен и так, и эдак, и ему, наконец, надоедало втаптывать своего неприятеля, он собирал все обгорелые остатки газет и прятал их между сложенными в другой клетке дровами…

В щелочках дров застрял старый одуванчиковый пух, густой, остро похожий на стекловату…

* * *

С лихвой насладившись «полной Пашкиной несостоятельностью» (шел третий день «состязаний»), он стал уже просто сжигать газеты; но так и продолжая держать их перед собой в обеих руках.

«Состязание» превратилось в простую формальность – теперь ему, скорее, нравилось следить за процессом горения.

И все.

Более того, обгорелые остатки газет, – когда их набиралось уже много, – он стал дожигать – прямо в клетке, устраивая небольшой костерчик.

Остекленевшие глаза куклы в сотый раз наполнялись оранжевым огнем, но теперь в этом отражении как будто появился еще и сумасшедший оттенок… однако и это не оживляло глаза.

Однажды он как-то странно засмотрелся на них. В клетке, возле вытянутых пластмассовых ног догорал последний газетный лист, уже превратившийся в небольшой треугольничек, угнетаемый огнем. Щик – короткий, еле слышный звук; и в чернеющей стороне треугольника появилась новая трещина; через несколько секунд осыпется очередная порция золы…

Ему только теперь пришло в голову: он совершенно не помнит этой куклы. Он играл с нею, когда был совсем маленьким? Нет. Но откуда же она взялась? Он был единственным ребенком в семье. Мать свозила на дачу из города всякий старый хлам и складывала его в эти кроличьи клетки и в недостроенную комнату в доме. Стало быть, и эту куклу… нет, не может быть. Он не помнил, чтобы видел ее раньше, в городе. И в то же время, когда он увидел ее впервые – в клетке, еще пару лет назад, она совершенно не удивила его. Но и не показалась знакомой – странно, он воспринял ее абсолютно незначаще, хотя она выглядела колоритно.

А теперь вдруг необъяснимым образом в нем проснулись все эти соображения и удивление, которые должны были проснуться еще два года назад…

Эта безволосая кукла. Без одежды. С дырой в животе. С остекленевшими, не оживающими глазами…

Вдруг он поворачивает голову и… видит лицо деда. Широченные глаза смотрят прямо на него; рот чуть приоткрыт – в узкой, придавленной панике. Мышцы лица между щеками и краешками губ напряжены, – как и жилы по обеим сторонам кадыка; не трясутся, окаменели.

Гримаса на дедовом лице – смесь по-детски наивного испуга, искаженной ярости и изнеможения, будто бы от усиленных физических стараний.

– Что… что тут происходит? – голос деда натужно разрывается; почти в истерике.

Дед говорит, на каждом слове раскачиваясь телом из стороны в сторону, – конвульсивно, но без капли дрожи.

Он застыл. Ни слова не отвечает. В нос ударяет внезапный, нестерпимый запах дыма, от которого начинаются спазмы в горле, похожие на сухую икоту, будто бы саму выделяющую из горла этот дым.

Дед бросается к клетке, из которой неторопливо выбираются струйки дыма, отнюдь несильные, совсем тоненькие, – во все стороны. Дед тыкается головой туда-сюда, стараясь что-то разглядеть, однако и так все видно. Струйки дыма курятся возле самых ноздрей, но дед не кашляет.

Дед резко поворачивает лицо. Снова детский испуг, ярость. Но изнеможения больше, чем раньше.

– Что… – «тыкает» слово дед.

Затем, мелко шаркая ногами, бежит к дождевой бочке неподалеку, хватает ведро. Подбегая к клетке уже с наполненным ведром, дед со всего маху окатывает водой дымящуюся золу.

И куклу. Которая рефлекторно дергает рукой и ногой от наката воды.

Слышится остывающее шипение; зола, размываясь, посверкивает от воды; дым разряжается.

Тотчас дед, все так же ошалело шаркая ногами, снова бежит к бочке.

Дед так торопится, что на сей раз даже не успевает толком наполнить ведро.

В его памяти промелькивают брызги на пруду – двадцать четыре, север, взрывы камней…

На секунду дед задерживается и смотрит в клетку.

Потом в очередной раз бежит к бочке.

После третьей ходки дед роняет ведро себе под ноги, и оборачивается к нему. Резким движением руки стирает пот сначала с губ, потом со лба. Ярости на лице ни капли, испуга – совсем мало. Изнеможение. Крайнее.

Дед тыкает пальцем в клетку, с края которой струями стекает вода, – увлажняя землю.

Смотрит на него и выдыхает.

– Как там огонь появился?

Он ничего не отвечает. С краев дыры в животе куклы быстро капают капельки – внутрь туловища. Отворачивается.

Дед застыл. И вдруг:

– Ну-ка дай-ка я еще раз… – и снова бросается к бочке – так странно, с той же ошалелой скоростью, что и раньше; наполняет ведро бежит обратно к клетке и опять окатывает со всего маха.

Последняя порция воды – самая большая. А в клетке ведь нет уже и намека на огонь.

Кукла, захлестнутая резким накатом, впервые отрывается от пола; секунду-другую покачивается, как на гребне морской волны. Затем снова приземляется на пол.

Всколыхнутые ошметки золы, похожие на размякшие трупы земляных жуков, успевают подплыть под куклу – он не видит этого, но догадывается. И сразу чувствует щепки у себя на спине – как легкие, щекотливые покусывания.

Струи воды ошарашено бьют вниз, с края клетки.

Дед еще раз отирается рукой и сморкается.

– Что ты тут делал? – дед смотрит на него сумасшедшими глазами. – Как там огонь появился?..

На одной из дальних клеток он замечает бечевку, навитую на продавленные прутья, – так грубо, сильно, словно кто-то накручивал ее в ожесточении и без системы, как попадет. Бечевка коричневого цвета, но неестественно темного и влажного. Похоже на растянутую, исковерканную человеческую мышцу.

Даже после того, как вся вода уже вытекла из клетки, ему все еще кажется, что она колеблется внутри – туда-сюда, как в ударенном тазу. Вместе с безобразными черными ошметками золы и недогоревшими остатками газет, размякшими и орыхлившимися от влаги. С коричневой окаймой.

Он представляет, как зола и газеты, медленно делятся на части в воде; и на части частей. Размножаются.

– Что ты тут делал?.. Я спра-ши-ва-ю.

Он вдруг с ужасом понял, что все эти дни каждый глаз куклы отражал только по одной руке с зажатой горящей газетой. Против всех законов. В конце каждого состязания, когда он ронял догоревшую газету, у куклы гас один глаз против; второй погасал, когда догорала другая, в руке-победительнице.

III

Дед, всегда флегматично спокойный, становился просто вне себя, когда где-нибудь возникал хотя бы малейший намек на неосторожное отношение с огнем. Как-то год назад мать развела костер возле участка, – чтобы спалить мусор, траву и обрезанные облепиховые ветки; целая гора, накопившаяся за полсезона, – мать разводила костры только по необходимости, редко, и он всегда с нетерпением поджидал это событие.

Причина того, что дед в тот вечер взвинтился, была в поднявшемся ветре. Опасности пожара, однако, не то, что не было ни малейшей, – мать вообще не сумела в тот вечер толком разжечь огонь. Разрезанные пополам молочные пакеты, только что освобожденные от рассады; контейнеры для яиц и мокрые сетки из-под картофеля; свежая сорная трава, сваленная в кучу поверх мусора и перемешанная с сырой землей; облепиховые ветки были обрезаны только вчера… потребовалось бы пара часов, чтобы это сначала прокоптело на дыму и подсохло и хоть как-то занялось. И сильный ветер в тот вечер только препятствовал огню.

Дед вышел из дома с гримасой боли и отчаяния на лице. Остановился вдалеке, не подходя к костру, и раздраженно позвал мать, которая во всю орудовала вилами, безуспешно стараясь поддержать постоянно гаснущий огонь.

На первый оклик деда она не отреагировала.

– Ты слышишь меня? – дед на каждом слове раскачивается из стороны в сторону.

Мать выпрямляется.

– Что такое?

– Немедленно прекращай это! Ты что, хочешь нас или кого-нибудь без жилья оставить? Огонь раз, раз перекинется – и все. Ага!!.. – дед разводит руки в стороны – красноречиво-нелепо.

Мать принимается успокаивать деда, поначалу мягко, затем все настойчивее; увещевает, чтобы он отправлялся обратно в дом, – никакой опасности нет.

Дед, в конце концов, подчиняется, однако совершенно не успокоившись, – разворачивается с так и не сходящей с лица гримасой.

Он примечает скворца на лоснящемся сливном желобе Ленкиного дома – птица порывисто взлетает вверх, к пасмурному небу, а затем как-то неестественно пикирует в гущу боярышника.

Слышатся хлопки листьев.

Ему показалось, что в момент взлета, лапки скворца, уже абсолютно выпрямленные, на секунду-полторы задержались на краю желоба, – будто прилепились к лоснящемуся блеску, – тогда как крылья уже взбудоражено, конвульсивно били по ветру.

Глава 3

I

Вода уже не барабанила с клетки. Только изредка с края срывались маленькие прозрачные капельки.

Кукла вся сырая, в сыром полумраке.

Он не смотрит на куклу и на полувымытые остатки золы.

Пустое ведро валялось возле дедовой ноги.

С огромным трудом он умолил деда ни слова не говорить матери.

– А если пожар? Если пожар? Ты об этом подумал? – все повторял дед.

Поначалу дед полуприседал – в ритм своих вопросов, – нелепо и истерично; потом стал успокаиваться.

– Бог с ними с клетками даже – на сарай раз, раз, перекинется. А потом и на соседний участок и на соседние дома. Чем ты думал, когда это делал?

Он прижался к деду.

– Так ты не скажешь?

Он только и повторял этот вопрос. Он ни слова не объяснил деду, с чем была связана затеянная им игра, да деда это и не интересовало.

– Ну хорошо, не скажу, – произнес, наконец, дед, – но имей в виду…

Нижняя половина лица деда освящена кроваво-медным закатом. Седые волоски на плохо выбритом подбородке, сверкая, походят на коротенькие свинцовые иголочки.

II

На следующий день он увидел Пашку – одного, без Ленки.

– Привет. Мне нужно поговорить с тобой. Это важно. Попросить кое о чем, – сказал Пашка.

– Что? – он насторожился.

– Видишь ли… это касается Лены.

Пауза. Он не смотрел на Пашку. Отвел взгляд.

– Что по поводу… Лены?

– Ты наверняка замечал, как легко задеть ее самолюбие?

– Что?

– Она очень самолюбивый человек.

Он смотрел на Пашку. Как всегда он уловил направленное на него лукавство и насмешку.

На секунду его охватил холод и страшная тоска. Он понял, что нисколько не победил Пашку – то, что он сотню раз выиграл на горящей бумаге возле кроличьих клеток не принесет пользы в реальной ситуации. Но разве он не понимал этого с самого начала? Он не понимал и понимал одновременно…

Он мгновенно спрятал все и, далее, непроницаемо стоял и слушал; а отвечал почти равнодушно.

Он заметил, что, на сей раз, кроме лукавства присутствует что-то еще. Пашка чего-то хотел от него – совершенно определенно, – и говорил то с напирающей интонацией, то с хитро завлекающей.

Следующие слова прозвучали напирающе:

– Если задеть ее самолюбие, она никогда этого не простит. Я это понял, а ты с ней так давно общаешься, так что и подавно должен знать. Я к тому говорю, что Лена все время проигрывает, когда мы играем в буркозла. Ей это неприятно… я чувствую.

– Ты хочешь… но я ведь не так часто выигрываю. Я могу вообще с вами больше не играть.

– Нет, что ты. Наоборот, я хотел бы, чтобы ты играл с нами. Если она выиграет у нас обоих, ей будет вдвойне приятно… Просто понимаешь, у нее столько проигрышей – я знаю, ее терпению скоро придет конец. И тогда нам не жить – она начнет нам мстить. Она очень мстительный человек.

– Не знаю… никогда не замечал за ней.

Пашка взял его за локоть.

– А я замечал.

«И надо так вытанцовываться? Можно же просто попросить меня продуть партию – и все. Напрямую. Да нет, он не так прост…»

– Ну хорошо.

– Хорошо? Послезавтра мой отец привезет из города новую колоду карт. Вот тогда.

«Новую колоду? Неужто с золотой и рубиновой лакировкой?..»

Некоторое время назад он услышал, как Ленка сказала, что у нее была замечательная колода юбилейных карт, совсем новая, которая потерялась; видимо, безвозвратно. Они ей, мол, так нравились, и она очень досадует.

Пашка сразу зачем-то принялся расспрашивать, как они выглядели. Ленка описала, что на рубашках карт были изображены скрещенные мраморные стрелы, а вся поверхность картона была покрыта золотым и рубиновым лаком – напополам; эти два цвета плавно переходили один в другой.

– Я их где-то в доме потеряла – не могу найти. А если у меня что-то в доме теряется, то всегда безвозвратно. Если бы на улице, и то больше было бы шансов отыскать – вот так. Я ведь даже не успела вынести их хоть раз и поиграть. Как приехала сюда, так сразу и потеряла.

«Теперь Пашка хочет сделать ей сюрприз – подарить новые карты, точно такие же».

Пашка – он вспомнил – как-то странно смотрел на Ленку, когда она описала карты.

«Вероятно, понял, о каких именно картах идет речь: где-то видел их – в городе, в магазине. И теперь… он даже подключил своего отца! Если Пашка преподнесет Ленке такой сюрприз, а потом еще Ленка и выиграет этими картами – она, конечно, будет счастлива вдвойне. За это она простит Пашке не только самоуверенность, но и вообще все на свете. Боже, как Пашка хитер!»

У него стало все переворачиваться внутри. Но внешне он сохранял на себе все ту же маску непроницаемости.

Он спросил у Пашки – медленно, чуть притупленным голосом:

– Речь идет о той самой колоде?

– Что?

– Ты собираешься купить такую же колоду? Ленка потеряла колоду с золотой и рубиновой лакировкой – помнишь, она говорила тебе?

Пашка тотчас отвел взгляд; деланно уставился в пространство.

– Что? Нет, я что-то не припомню такого. О чем идет речь? Такого не было.

Пауза.

– Так ты поможешь мне?

Он подумал, насколько это унизительно для него и что он будет в заговоре с врагом. И что это уже не просто бесхребетность, это что-то… он даже не мог подобрать подходящего слова.

Он вспомнил вчерашний эпизод с дедом – возле кроличьих клеток.

– Да, конечно.

Разговор происходил прямо возле его участка. Разговаривая с Пашкой, он стоял спиной к дому, но в какой-то момент обернулся. Это ощущение, что за ним наблюдают… Возле дома стоял дед и пристально смотрел на него. Почему-то очень недовольно. Дедов подбородок был как никогда чисто выбрит.

Он сделал кивок деду, который можно было перевести следующим образом: «Что случилось? В чем дело?»

Внезапно дед поджал губы и деланно покачал головой.

Он подошел к деду.

– Ты забыл? – грозно осведомился дед.

– Но я ничего не делал. Мы просто с Пашкой…

– Я тебя спрашиваю: ты забыл? – прервал его дед; уже менее грозно, но зато очень воспитательно.

Он стоял уже молча; состояние у него было пришибленное. Он устало смотрел на деда.

– Вот то-то я и вижу, что забыл.

Дед развернулся и направился в дом.

* * *

Теперь всюду, где бы он ни находился и что бы ни делал, его встречал недовольный взгляд деда и назидательное качание головой. Чаще всего, безо всякого повода.

Дед таким образом давал ему понять, что собирается рассказать матери об эпизоде возле кроличьих клеток.

До этого дед часто грозился рассказать о чем-нибудь матери, но он всегда отмахивался; в результате, все обращалось в шутку.

Но в этот раз нет. В этот раз был особый случай. Дед твердо решил не оставлять случившееся просто так, решил всерьез повоспитывать его – во всяком случае, настолько, насколько это позволял дедов флегматизм. Но главное все же, что он сам не на шутку забоялся (по крайней мере, в самый первый момент, еще возле клеток), и дед, почувствовав это, мигом взял его под контроль. А дальше все происходило по инерции. В результате он, как и в ситуации с Пашкой и Ленкой, оказался в угнетенном положении.

Он опасался материного наказания? Он знал, что если мать и накажет его, то не настолько сильно, чтобы этого так уж бояться. Его преследовало окрепнувшее беспокойство и воспоминания финальной сцены, которой закончилась игра возле клеток… сцены, в которой было что-то ненормальное…

Как и в воронковидной яме в лесу.

Поведение Пашки тоже изменилось. Раньше Пашка вел себя абсолютно уверенно и по-взрослому раскованно – с Ленкой. Теперь это, по большей части, заменилось смирением и полным спокойствием, иногда даже чуть-чуть прохладным. И, в то же время, Пашка, когда Ленка не видела, поворачивался к нему и хитро подмигивал, как бы напоминая об их недавнем разговоре.

Когда настал день игры в бур-козла, Пашка утром подошел к нему, подмигнул, что вошло уже в привычку, – и кивнул головой:

– Сегодня.

На соседнем участке он увидел машину Пашкиного отца.

– Твой отец… – он проглотил слюну, – привез карты, да?

Пашка, как раньше, уставился куда-то в сторону.

– О чем ты? Сегодня мы собираемся играть в карты, да…

Пашка запнулся на несколько секунд; потом как будто смягчился или даже смилостивился; принялся кивать головой.

– Ну ладно, ладно. Ты пойми, я просто не хочу, чтобы кто-нибудь узнал преждевременно. Вот и все.

Возвращаясь домой, он снова лицом к лицу столкнулся с дедом.

– Если ты это сделаешь, пеняй на себя, – твердо заявил дед.

– Что сделаю? Ты про…

– Да, именно. Я про игру в карты. Я все время вижу, как вы играете в эти карты… Ты забыл? – в очередной раз дед поджимает губы, назидательно качает головой. – Опять забыл, что было?

Он выдохнул.

– Но послушай, это же не…

– Вот я тебе говорю: если карты, то пеняй на себя.

Вот он, отличный предлог, чтобы улизнуть от Пашки и отказаться от сегодняшней игры; тем более, что сейчас Пашка, стоя позади, наверняка слышал, как дед отчитывает его. Лучше играть в дедову игру?

Он почувствовал усталость от того, насколько фальшиво и скучно она выглядит.

Через окно, распахнутое настежь, метрах в двух позади дедовой головы (дед опять надел синюю беретку), он расслышал работающее в доме радио. Навязчивый голос диктора, изо всех сил боровшийся со шкворчащими помехами, – голос то пробивал этот шип напористым надиктовыванием, то снова захлебывался – будто не в силах удержаться на плаву в паузах между предложениями.

Помехи, чем дальше, становились все ровнее и сплошнее; голос пробивался все реже.

III

– Крою! – выкрикивает Ленка.

– А вот так? – Пашка резко сбросил карту.

– И эту тоже.

– Ты лидируешь с отрывом в десять очков!

Ленка улыбнулась.

– Я знаю.

Пашка повернулся к нему.

– У тебя есть что-нибудь?

Он наградил отстраненным взглядом ненужную карту, которую мог бы скинуть.

– Нет, нет…

– Ого, да мне жутко везет сегодня! – Ленка рассмеялась.

Отыгранные карты, лежа друг на друге, посверкивали на солнце фрагментами рубашек, золотыми и рубиновыми лакировками; Ленка верно описала: два цветных лака очень тонко переходят один в другой, но сейчас ему казалось, что под косыми закатными лучами он ясно улавливает точную линию перехода. Она – в месте скрещения мраморных стрел. Эти пары скрещенных стрел – на каждой рубашке; и каждая рубашка перекрест другой – ломающиеся фрагменты.

Маленькое поле боя… опустевшее. И закат… будто бы медленно возрождает его миром.

Ленка воодушевлена. Хотя она ведет себя сдержанно, он чувствует, что внутри у нее бушует целый ураган восторга и благодарности: Пашка ошарашил, что сказать!

И все же апогей ревности был уже позади. Теперь он испытывал нечто иное. Непреодолимую, навязчивую боязнь. Он то и дело беспокойно озирался – в перерывах между сбрасыванием карт, – что совершенно не вязалось к этому тихому вечеру.

Беспокойство началось еще тогда, в лесу, однако сейчас его разрывала на части интрига. С одной стороны, он еще надеялся, дед не узнает, что он все же сел играть в карты… они сидели прямо перед его домом, но, может быть, дед как-то… не увидит?

С другой стороны, его тяготил этот заговор с Пашкой – до чего он докатился? Событие за событием – и вот, пожалуйста. И сейчас он уже не может бросить играть. Он только порывается в душе, но… и все. Ход игры безнадежно сильнее.

Партия подходила к концу. Его ход.

Мешкая секунду-другую, он сбросил неверную карту.

Червовой масти. Ему показалось, что после расжатия пальцев карта не сразу сорвалась с кончика указательного.

Остался еще один раз – еще одна червовая карта, – и он проиграл.

У него дрожала рука. Тут он, стараясь не смотреть на Пашку, случайно перевел взгляд на окно своего дома, и… у него екнуло в груди: он увидел деда. Произошло то, чего он боялся.

Дед стоял перед окном, отдернув занавеску. Смотрел на него. Как и все последнее время, пристально и недовольно. Сейчас он покачает головой.

Нет, вместо этого дед просто опустил занавеску – на поверхности стекла уплотнились отражения заката: алые, матово-оранжевые, малиновые (которые спустя час сгустятся к курящемуся фиолету), жидко пламенеющие…

Дед не покачал головой – значит, это уже не игра; дед и правда пошел рассказывать матери…

Но почему же он так боится, так беспокоится, если никакого серьезного наказания не будет?

Он весь как-то подобрался, втянул голову, но его взгляд был чрезвычайно остр в этот момент. И все его чувства обострились как никогда.

Он был напуган. Он вроде как ежился – в этой теплой погоде. У него все напряглось внутри.

– Что с тобой? – у Ленки померкла улыбка. – Что-то не так?

Он посмотрел на Ленку – Ленка почему-то уже смотрела не на него, чуть мимо. Он вспомнил, как дед смотрел чуть мимо него, когда они набрели на яму в лесу. Затем он на секунду перевел взгляд на Пашку. Затем снова посмотрел на Ленку.

Ленка сказала:

– Твой ход. Ходи.

Он взял карту из переливчатого веера, который держал перед собой. И все так и продолжая ежиться, собирался уже скинуть, но вдруг его рука зависла в воздухе…

В этом чистом, почти свободном от ветра воздухе.

Скворцы щебетали в боярышнике.

Пашка смотрел на него. В глазах Пашки скользнуло беспокойство. «Беспокоится, что я не проиграю партию… у Ленки уже двадцатиочковый отрыв, боже мой…»

Он опустил руку, прижав карту к колену, и прислушался – как будто к тому, что дед говорил сейчас в доме – матери.

Он боялся, боялся как никогда.

– Послушайте… война, – еле слышно шепнул он; как в забытьи.

– Что?

– Вы боитесь войны?

– Войны? Не знаю, – Ленка смутилась; и вдруг как-то непонятно покраснела; слегка, – какой войны?

– Настоящей. Мне кажется, она где-то рядом.

Ничто не говорило об этом – ни это безмятежное голубое небо, ни воздух, свободный от ветра. А эти застывшие травы на обочинах дороги, лениво оплавленные закатом? Оживленный щебет птиц? Разве все это предвещало какую-то угрозу? Ничто не говорило в пользу того, что он хоть каким-то малейшим образом может оказаться прав. Хоть в каком-то смысле или качестве.

– Не знаю. – повторила Ленка. – Давай играть.

– Да, сбрасывай карту, – тут же произнес и Пашка.

Но нерешительно.

Он посмотрел вправо, на линию горизонта, которая выходила из-за дальних поселковых домов. Из-за конька одной крыши выглядывал фрагмент клонящегося солнечного диска. Ему показалось, что где-то там, на горизонте появился движущийся объект, совсем маленький и утративший цвет, превратившийся в черную точку-тень от расстояния и полыхающего заката.

Появился – и тут же исчез.

Задержав дыхание, он поднял карту с колена, и по ее краю скользнул тонкий алый свет, – вниз, в глубину ладони.

Сказки о созвездиях

I

Эта история началась с одного очень странного совпадения. Я тогда учился в третьем классе: учительница задала нам прочитать книгу, недавно вышедшую в московском издательстве, в порядке внеклассного чтения.

Марья Олеговна всегда так делала – задавала читать книги, которые нельзя было достать в библиотеках, совершенно новые, – и это крайне возмущало мою мать, ведь их приходилось покупать – лишний удар по кошельку, и без того весьма тощему. Мать начинала причитать, что все потеряли совесть, что сейчас все и так подорожало, что, наконец, «у этой вашей Марьи Олеговны есть, конечно, супруг, и она не знает, что значит тянуть в одиночку десятилетнего сына».

– Ну в чем проблема, – говорил я, – это же внеклассное чтение – не хочешь, не покупай.

На что мать нисколько не успокаивалась: она принималась обвинять меня, что я таким способом (делая вид, что понимаю ее) просто решил уклониться от выполнения домашнего задания, что я вообще не хочу учиться и пр.

Читать я действительно несильно любил; но и книги, которые выбирала Марья Олеговна, почти всегда содержали яркие иллюстрации, – и более ничего запоминающегося в них не было.

Стало быть, моя мать была права – по крайней мере, по поводу Марьи Олеговны? – и что это впустую выброшенные деньги? Нет, мать, в то же время, никогда не интересовало, что именно было в книгах – она «твердо знала», что раз это задано в школе, значит, это и хорошо и это всегда пойдет на пользу. И сегодня я прекрасно понимаю, что все ее причитания и обвинения – были только свидетельством того, что на следующий день она пойдет в магазин и купит то, что сказали купить; «сделает то, что задали» – ничего более за этим не стояло…

И когда в квартире появлялась новая книга, мне в результате приходилось прочитать ее от корки до корки.

И все же однажды этот привычный порядок событий переменился. По непонятным причинам я как-то сразу проникся теплотой и глубокой симпатией к книге, которую в тот день «рекламировала» Марья Олеговна. Помню, как только я взглянул на «Сказки о созвездиях», мой взгляд сразу же просветлел – я испытал примерно те же ощущения, какие испытывает заспанный человек после первого глотка кофе с утра. (А кофе я пил с раннего возраста). Чем они были вызваны – не могу сказать. Быть может, какими-то особенными иллюстрациями? Они были неясными, цветными, приятными, но как бы чуть размытыми, а в некоторых фрагментах цвет вдруг наоборот резко граничил с другим. Резкими границами чаще всего изображались звезды на небе. А персонажи, и одежды, и постройки, и лестницы – лестницы, восходившие на небо, – с земли, – все было будто расштриховано… неясно…

Как сейчас помню Марью Олеговну, стоящую возле окна, против левого ряда парт, и держащую книгу на уровне головы: учительница раскрыла ее и наглядно перелистывает страницы, не спеша, чтобы мы рассмотрели каждую иллюстрацию.

– «Сказки о созвездиях»… вы знаете, это просто… – она чарующе остановилась; а у меня учащенно забилось сердце, – просто необыкновенная книга. Вышла меньше месяца назад. Я как увидела в магазине, сразу купила – истратила последние деньги, которые были в кошельке… не знаю, на меня прямо какая-то горячка нашла, я никогда так не делаю. Но в этот раз… Смотрите, какие необычные иллюстрации…

«Да… необычные, необычные…» – и я стал то и дело повторять про себя, заворожено, и мое сознание улетело на пару минут. А когда я снова «вернулся», Марья Олеговна уже рассказывала содержание одной из сказок – кажется, про созвездия Большой и Малой медведицы, этого я точно не помню.

Силуэт книги отражался в оконном стекле. Гераневая ветка почти касалась того места, где отражался нижний уголок мелованной страницы…

Никогда еще я не чувствовал себя так просветленно и приподнято…

Домой я, тем не менее, шел довольно понурый – я знал, что мать, разумеется, купит и эту книгу, как всегда – и я стану обладателем такой книги! – но, в то же время, мне было просто неприятно и печально, что даже теперь мать устроит будничный скандал о безденежье. (И еще она обязательно подчеркнет, что у нее все просчитано и выверено, – где и как выгадать каждый рубль. Например, на рынке молоко стоит на десять рублей дешевле, чем в магазине, но чтобы доехать до рынка надо потратить еще пять рублей на автобус – мать выгадывала всего пять рублей, потому что покупала только по одной пачке; рейд на автобусе, до рынка, через два дня на третий, после работы).

Я вошел в квартиру и стал снимать ботинки в прихожей. Позвал мать, но мне никто не ответил.

Едва я только открыл дверь в свою комнату и сделал шаг по направлению к столу, тотчас остановился, как вкопанный.

И мне показалось, что сердце мое тоже… затаилось. Я пялился во все глаза на книгу, которая лежала на самой середине полированного стола. Освещенная вечереющими лучами, косо падавшими из окна. Приглушенные цвета на обложке, еще более неясные из-за закатных отсветов, сумрачные тона неба, нагромождающиеся ступени лестницы… но снова этот четко переходящий цвет звезд.

Сказки о созвездиях.

– Сережа… Сереж, ты пришел?.. – послышался голос матери позади, из коридора, поначалу отдаленный, затем голос вдруг резко усилился – мать уже стояла прямо за моей спиной (будто перескочила через расстояние в два метра), – детка, ну наконец-то!

Мать ущипнула меня за щеку.

Очень бодрый голос – давно он у матери не был таким.

Я повернул голову, посмотрел вверх: щеки у нее чуть порозовели. Она выглядела как-то обновлено – или это мне просто померещилось?

– потому что у меня все, затаившись, бушевало внутри.

Я снова посмотрел на стол.

– A-а, увидел уже да? Посмотри, какую книгу я тебе купила в «А-Элите»!

– Я-я… вижу.

– Посмотри, посмотри, – мать даже подтолкнула меня к столу.

Нетерпеливо.

Я торопливо сел за стол и принялся перелистывать мелованные страницы. Кисти моих рук – точно до запястий – в зоне алеющего заката, – и ажурные тени штор нечеткой темнеющей паутиной скользили по пальцам.

Потом вдруг руки как-то резко дрогнули – от приятного, щекочущего озноба.

Я наклонился к большим граненым буквам первой сказки – еще не стараясь разобрать смысла написанного. Но я, слишком озаренный, пока еще и не сумел бы…

– «Сказки о созвездиях», – произнесла мать; позади.

– Да-да, сказки о созвездиях. Господи, откуда она взялась?

– В смысле? Я же говорю, зашла сегодня в книжный магазин и…

– Да нет, нет, я понял. Я просто…

– Посмотри, там чудесные иллюстрации.

– Вижу, – просипел я в ответ.

Пролистывая страницы, туда-сюда.

Никогда не забуду того вечера – как я сидел за столом и читал «Сказки о созвездиях». Я не успел удержаться и не начать читать, даже еще не закончив обедать, – эта книга словно притягивала мой взгляд: я читал, торопливо проглатывая картофелины. В другой бы раз это было «вопиющим хулиганством», и мать обязательно заставила бы меня сначала доесть, но в этот день (видимо, благодаря просветляющему действию книги), мать, странно подобрев, все оставляла без внимания.

Я теперь помню всего-навсего одну сказку, которую прочитал в тот день, – последнюю как раз перед тем, как отправиться на улицу, – видно, потому, что сказка имела отношение к случившемуся чуть позже. (Ну, если исключить то, что я помню: в конце каждой сказки главные герои – положительные или отрицательные, все равно, – поднимаясь на небо, превращались в созвездия). Речь в ней шла о двух королях, живших по соседству и постоянно о чем-нибудь споривших и ссорившихся, крайне недружных; чаще всего они конфликтовали из-за территорий и границ.

«Однажды один король поехал на охоту, а другой принялся объезжать свои владения. Случайно встретившись на границе владений, они как всегда принялись ссориться – первый король обвинил второго, что его колесница заехала на чужую территорию. Второй, напротив, обвинил первого, что нет, это его лошадь заступила копытом за границу. Короли спорили ожесточенно, яростно размахивая руками и тыкая друг в друга пальцами, нельзя было даже разобрать хотя бы одной цельной фразы, только два отчетливых слова вылетали из бесконечных перебиваний друг друга: „Лошадь! – колесница! – лошадь! – колесница! – лошадь!..“

Это было начало нового многолетнего спора, за время которого оба владения пришли в страшный упадок: всю силу и энергию короли отдавали теперь бесконечным пререканиям, а не управлению государствами. В конце концов, обедневшие крестьяне попросили небо разрешить этот ужасный спор между королями.

И вот однажды в одной из деревень появился некий старик, который, как он сам о себе обмолвился, раньше работал судьей.

Крестьяне решили позвать к старику своих королей – впрочем, все очень сомневались, что короли пойдут к нему, но, к удивлению, те не просто пришли, но примчались и принялись самым подробным образом рассказывать старику о своем споре. Но как всегда они перебивали друг друга и кричали, и старик, хотя и внимательно их слушал, как и все не смог разобрать ничего, кроме слов „лошадь“ и „колесница“. Когда короли выбились из сил, обвиняя друг друга, старик тихо вздохнул и сказал, что, видимо, ни рассудить, ни помирить их никак нельзя, „надо послать вас на небо – оно большое и бесконечное. Там будет вдоволь места и времени для ваших споров и пререканий“.

Он стукнул посохом, и короли, уже успевшие возобновить спор, под действием каких-то непонятных сил принялись подниматься на небо. И поднимаясь ввысь и так и продолжая спорить, не замечая даже странного феномена, который происходил с ними, короли постепенно превратились в созвездие. Стали частью бесконечного неба».

Каким созвездием стали два короля?

Этого я не могу вспомнить, как ни стараюсь. Быть может, я забыл в сказке какую-то важную деталь?

Закат померк – на моих руках, перелистывавших страницы, уже изредка.

Но окончательно стемнеть еще не успело.

Лошадь! – колесница! – лошадь! – колесница! – лошадь!..

Я сунул книгу за пояс, под рубаху, – чтобы ее не было видно, – и отправился в прихожую.

– Уходишь? – осведомилась мать, посмотрев на меня из кухни. Она, видно, стояла возле разделочной доски, – чтобы видеть меня, мать прогнулась назад.

Все та же воодушевленная улыбка на лице, выглядывающем из-за дверного косяка.

– Да, – ответил я.

– Ну иди, иди, проветрись.

Мать обычно отпускала меня на улицу только после того, как я сделал уроки, а сейчас даже ничего не спросила о них. И все же не смотря на то, что мать мне сегодня все благодушно позволяла, я разумно продолжал прятать книгу под рубахой – что-то мне подсказывало, что мать воспрепятствует, если только узнает, что я решил вынести книгу из дома. Я, впрочем, совершенно не мог объяснить себе, зачем беру ее – думаю, мною двигало какое-то неясное чутье… что эта книга все время должна быть со мной?

Может и так.

Мне казалось, что отсюда, из прихожей – в продолжение прочтенной сказки – я слышу спор королей на небе, которые, конечно, так и не помирились, до сих пор: бесконечное небо – бесконечный спор. Я слышал его, скорее, головой, не слухом – когда что-то соединял в своем мозгу, сосредотачивался, – и перемежение слов «лошадь! – колесница! – лошадь! – колесница!» представлялись мне только звуковыми уколами. И еще я представил себе, как рты королей, состоящие из четких (как на иллюстрациях в книге) звезд, резко и широко открываются друг на друга.

Я посмотрел на кухонное окно – на терявшее яркость небо. Никаких звезд еще не было видно.

– Знаешь, мам… сегодня… Марья Олеговна попросила купить одну книгу…

Спорят? – я снова что-то соединив в своем мозгу… Да, короли спорили.

Мать, между тем, никак не отреагировала на мои слова – просто промолчала. Хотя ей, по привычке, надо было бы возмутиться.

– …ту самую, которую ты купила.

– Да ты что! Не может быть!..

Мать удивилась, но (очень странно) безо всякой заинтересованности – этим необыкновенным совпадением.

Я хотел было начать расспрашивать ее (вряд ли, впрочем, надеясь получить ответ), как оно могло произойти, но… ее странная интонация вдруг заставила меня передумать.

Что-то происходило. Вероятно, и это же ощущение – что что-то происходит – заставило меня взять книгу с собой.

II

Я вышел во двор.

Небо над головой.

Спорят? – первый вопрос в голове. Я даже остановился…

Да, я услышал.

Я поднял рубаху, вытащил книгу из-за пояса и просто понес ее в руке.

Через дорогу, возле гаража, я увидел свою подругу Ленку Вачедину. Она была старше меня на целых семь лет, но нам каким-то образом удавалось находить общий язык. Думаю, все дело было в том, что ее вечно беспокоили какие-нибудь проблемы, и она искала, кто бы ее выслушал, – просто выслушал, и все.

– Люди, как правило, начинают раздавать советы в таких случаях, – объясняла Ленка, – а мне советы… ну не то, что не нужны – я просто им никогда не последую. Когда я что-то начинаю рассказывать, я, как правило, уже приняла решение. И большинство делает точно так же. И тем не менее, они выслушивают то, что им отвечают, они иногда даже обещают: да, я так и поступлю. Хотя знают, что поступят, как заранее решили. В этом обмане ничего такого особенного нет. Но меня просто сильно раздражает, когда люди советуют совершенно не то, что я собираюсь сделать; и еще больше – если как раз то, что я собираюсь сделать, потому что я тогда начинаю и впрямь испытывать неуверенность – а вдруг я приняла неверное решение? Ведь этот человек – который посоветовал то же самое – не испытал тех ощущений, которые я испытала – в этой конкретной ситуации. Как же он сумел попасть в самую точку? У него есть опыт? Нет, я не доверяю ничьему опыту… Короче говоря, лучше делиться с теми, кто ничего не посоветует в ответ. Понимаешь?

– Нет, – отвечал я.

– Вот и отлично. Поэтому я тебе доверяю.

Ленка сидела на небольшой деревянной скамейке. Мрачное, усталое лицо в неприятно оранжевом свете фонаря, придававшем ее коже чуть терракотовый оттенок. Круги под глазами – Ленка плохо спит. Ее как всегда что-то мучит? (Родители сократили ее карманные расходы на пару десятков рублей? Учитель по физике издевается над нею, то и дело повторяя перед всем классом, что она пользуется шпаргалками, и он до конца года собирается сажать ее на первую парту во время контрольных работ? – тогда, как шпаргалками пользуются все до единого. И он знает об этом, а просто сделал из нее козла отпущения, чтобы создать видимость справедливого учебного процесса?)

Сам не знаю, почему, я почувствовал, на сей раз, случилось что-то более серьезное.

Ленка не обратила никакого внимания на «Сказки о созвездиях» – просто поздоровалась, а потом, как раньше, принялась смотреть куда-то в сторону.

– Послушай, – я подсел к ней, – ты не представляешь, какая странная история случилась!

– Какая?

Ленкины руки были засунуты в узкие карманы облегающих джинсов – кажется, так трудно их там держать и так неудобно. Она заворочала руками в карманах, когда спросила «какая?», – как будто что-то ввинчивала.

«Мне задали в школе купить книгу, а потом, когда я пришел домой, выяснилось, что мать уже купила ее», – так я собирался сказать?

Я положил книгу рядом с собой, на скамейку – Ленка по-прежнему не реагировала на «Сказки о созвездиях».

– Какая? – повторила Ленка.

Они спорят? – вопрос в голове.

– Я…

Спорят?

Я не выдержал, встал со скамейки и запрокинул голову на темное небо. Звезд совсем мало: неясные точки, почти ничего. Частичка моего ума и слуха будто бы улетела туда. Небо большое и бесконечное. Там много времени для споров.

Снова я представил себе резко открывающиеся друг на друга рты королей – из четких звезд.

– Эй, Сереж!

– Что?

Я смотрю на Ленку.

– Ты куда улетел?

– Ты ничего не слышишь, Лен? Прислушайся… – я поднял указательный палец.

Лошадь! – колесница! – лошадь! – колесница! – лошадь! – они спорят?

– К чему? – Ленка недоуменно смотрела на меня.

Я ухмыльнулся, махнул рукой.

– У тебя неприятности?

– С чего ты взял?

– Да? Я так и понял сразу! Расскажи!

– Не буду, – Ленка качнула головой; один раз, отрешенно.

Я понял, что совершил ошибку – слишком поспешил. Теперь Ленка, наверное, ничего не расскажет – так было пару раз.

Я снова подсел к Ленке и положил пятерню на «Сказки о созвездиях». Прошло полминуты.

Я чувствовал – Ленка вся напряжена внутри. И в горле у нее застрял комок воздуха.

Она выдохнула.

– Это моя сестра… все из-за моей сестры… ты не представляешь, какая она стерва! – у Ленки увлажнились глаза.

– Твоя сестра Ира? – тихо спросил я.

– Да… знаешь, что она делает?

– Ты мало рассказываешь о ней.

– Так же мало она рассказывает о себе молодым людям, с которыми встречается, – мрачно сказала Ленка, – за счет этого ей удается быть чрезвычайно притягательной для них. За счет этого… боже, она заплела такую интригу, которая сведет в могилу их обоих…

Я удивленно покосился на Ленку.

– …она бросает своего молодого человека, когда ее друг – второй молодой человек – сдается и выполняет очередное ее условие, после которого, как она намекает ему, они должны объединиться. Уже не как друзья, как мужчина и женщина, понимаешь? Слава Богу, если нет. Бросает первого – но не уходит ко второму и не говорит ему – Леше – что бросила своего молодого человека. Она делает так, чтобы он только об этом догадывался, намеками – так же, как и выставляя ему очередное требование – о поиске более высокооплачиваемой работы. В будущем она собирается заставить его снимать квартиру – и все это, понятно, для того, чтобы им было, где жить. Но, в то же время, она – то, что происходит сейчас – называет сугубо дружескими отношениями; не раз это подчеркивала – в их бесконечных телефонных разговорах, ежедневных, – она всегда сама звонит Леше, чтобы он никуда не исчез. Леша понимает, что находится в позиции добивающегося человека… она еще любит напирать на него, что он, мол, слабый, и должен стать сильнее… преодолев все трудности, которые она же ему и создает… издевательства, я так это назову… на пути к тому, чтобы добиться ее. Это его, видимо, несколько заводит. Он любит ее… – эти три слова Ленка произнесла с горечью, – …чтобы выставить новое требование – Леше – она возвращается к своему молодому человеку. Тот тоже ее любит… а может быть, их обоих просто заманивает неизвестность? Они с Лешей знакомы, но почти не общаются. Леша не станет звонить ему и что-то спрашивать об Ире, потому что знает, что таким образом потеряет ее. Это будет равносильно тому, чтобы сдаться. А Ирин молодой человек… его зовут Влад… он понимает, что здесь что-то не то… и то, что Ира так себя ведет – то бросает его, то возвращается, тоже как-то связано с Лешей… да уж, это у нее прекрасно получается! – быть такой нежной, ласковой, чтобы втереться в доверие и снова расположить к себе Влада, – это она умеет!.. Но поскольку Ира – свои отношения с Лешей – называет исключительно дружескими и они действительно такие, если не считать этих намеков – о поиске работы, – которые она всегда сумеет отрицать, – тут ни к чему не подкопаешься; это нити, которые нельзя ухватить – ими можно быть только управляемым… Владу она говорит, что уходит от него, потому что он ее достал; что общежитие, в котором он живет, никуда не годится и что работа у него – полное фуфло. Таким образом, она и ему выставляет требования. И он понимает, что она врет ему… что здесь что-то не то, но поделать ничего не может… Они оба только чувствуют интригу, что что-то происходит, но им приходится подчиняться ей… Здесь все одна сплошная ложь… Боже, ты хоть что-нибудь понял – из того, что я сказала?

Я, конечно, не понимал всех вариаций и своеобразия расчетливости женщин – до меня только дошло, что Ира делает что-то очень плохое.

Ленка выпалила все это как на духу – особенно вторую половину. Короли, яростно размахивающие руками и тыкающие друг в друга пальцами.

Я вдруг спросил (совершенно просто так):

– Ты знаешь Лешу, да? – и попал в самую точку: Ленка вдруг покраснела.

– Видела пару раз. Мы гуляли втроем – Ира, я и он. Это тоже было одним из ее ходов. Чтобы удерживать его возле себя – после того, как он нашел работу, а она бросила Влада, – но не уходила к Леше. Она попросила меня составить ей компанию. Чтобы это выглядело – внешне – как какая-то дружеская прогулка, не более. Он такой бедный… она все силы из него высосала… Я все думаю, может встретиться с ним одной, открыть ему глаза, а потом понимаю, что открывать-то не на что: он и так все понимает. И Влад все понимает. Но сделать они ничего не могут.

Мы помолчали.

– Где сейчас твоя сестра?

– Дома. Готовится к очередному звонку.

– Кому? Леше?

– Да. Боже, я как подумаю: сколько сил она тратит на свою интригу. Она даже забросила учебу в биологическом институте.

– Может быть… мы зайдем к тебе?

– Зачем? Хочешь с ней познакомиться?

– Я никогда не видел ее.

– Не стоит.

Я положил пятерню на «Сказки о созвездиях».

– Ты обещала мне видеокассеты с фильмами.

– Ну хорошо.

Когда мы поднимались в лифте, Ленка сказала:

– Пару дней назад Леша нашел новую работу. До этого он работал официантом, но она заставила его устроиться в офис, – то, чего он жутко не хотел; то, что считал бездвижным и обездушивающим. Заставила, как и прежде, намеками – но он уже просто не может не идти у нее на поводу. Если ты уже в паутине, то… Как только он нашел работу, Ира снова (уже в третий раз) сказала Владу, что между ними все кончено… если она опять к нему вернется, я встречусь с Лешей и…

Она, наверное, хотела сказать: «все ему расскажу», – но ведь, как она сама до этого сказала, Леша и так все знал – по крайней мере, обо всем догадывался.

Она не договорила; произнесла сдавленно:

– Как же выпутаться из этой чертовой игры… я и сама в ней…

Спорят? – вопрос у меня в голове. Я никак не мог избавиться от этого постоянного вопроса и желания слышать спор на небе.

Да, я опять услышал.

– …в паутине, – закончила Ленка.

Двери лифта расползлись; она зазвенела ключами.

– Сейчас принесу, – сказала Ленка.

Я остался в темной прихожей, и когда Ленка отворила дверь в комнату, и на пол лег острый угол электрического света, я услышал голос девушки, разговаривающей по телефону.

– …чего делаешь сейчас? Только с работы вернулся? А-а… – голос у нее был очень приятный и глубокий, утробный. Он будто бы холил своей интонацией. – Да так, ничего, просто сейчас не занята – вот и решила позвонить. – утробность и глубина словно расцвели в простоте. – Да… ага… ну хорошо, хорошо, давай, ешь и потом обязательно перезвони мне, ладно?.. Ты уж извини, что я так взвилась позавчера… меня просто печень замучила, опять был приступ, ты ведь знаешь.

Я стиснул «Сказки о созвездиях», – чувствуя крадущееся напряжение внутри; стиснул обеими руками – мои пальцы наморщились и напряглись до красноты.

Я услышал, как положили трубку на рычаг.

– Что ты ищешь? – спросил утробный голос.

– Уже нашла, – ответила Ленка.

Спустя несколько мгновений она появилась на пороге комнаты, протягивая мне три видеокассеты в потертых картонных футлярах.

Я не взял их – я продолжал стискивать «Сказки о созвездиях» в течение всего эпизода в квартире.

Теперь я смотрел на девушку, которая возникла за Ленкиным плечом.

Ленка обернулась – следуя направлению моего взгляда.

– A-а… познакомься, это моя сестра Ира.

Я хорошо помню эти чуть затертые черты лица, которые, в то же время, я оценил бы сегодня, как в чем-то чрезвычайно притягательные. Если смотреть на красивое лицо через тонкий слой прозрачной бумаги… да, что-то в таком роде.

Притягательность – от того, что хочешь заглянуть за этот слой.

Никогда не получится.

– Привет, – поздоровалась Ира. Этот теплый утробный оттенок… даже захлебный – будто рот чуть наполнен водой.

Я тоже поздоровался.

Ира спросила у сестры, уходим ли мы.

– Может быть, останетесь? – она повернулась ко мне, – Знаешь, у меня есть великолепный крыс в пластмассовом манеже, очень умный, поддается обучению, хочешь посмотреть?

– С кем ты разговаривала по телефону? – спросила Ленка.

Так и продолжая протягивать видеокассеты – машинально; выглядело это довольно странно, – Ленка чуть отступила к отворенной в комнату двери. На ее лицо легла черная тень от узкого гардеробного козырька.

А Ира, наоборот, приблизилась ко мне.

– С Владом. А что?

Край тени полоснул по Ленкиному лицу, когда она резко шагнула ко мне, в свет. Словно стараясь оттеснить Иру.

– Ничего. Мы уходим.

Ленка сказала это не резко и не показательно – нет. Очень ровно и незначительно.

– Да нет, он еще нескоро позвонит, вы можете остаться – у меня уйма времени… ну ладно, как хотите.

III

– Ты… собираешься завтра встретиться с Лешей?

– Да, – сказала Ленка; а затем прибавила (сбивчиво, ее голос чуть изменил ей), – я ведь уже сказала тебе, что встречусь с ним.

– Послушай, мне кажется… знаешь, поговори с ним завтра о чем-нибудь отвлеченном, и все – не говори о своей сестре.

Ленка посмотрела на меня. Резко переспросила:

– Отвлеченном?

– Ну да. Ты встречалась с ним без Иры хоть раз?

– Нет… я же говорила тебе: мы гуляли все вместе втроем. Как я могу встретиться с ним и говорить о чем-то постороннем, если я как раз хочу…

– Может, в этом уже нет никакой необходимости.

Мы уже стояли во дворе. В лифте и потом – еще раз – когда вышли из подъезда, я постарался как раньше, пятнадцать минут назад, соединив что-то в своем мозгу, услышать спор, происходивший на небе: «Лошадь! – колесница! – лошадь! – колесница!» – нет, оба раза у меня ничего не вышло. Я ничего не услышал. Спор прекратился. Короли помирились.

И мне самому – еще до моих попыток, когда мы только вышли из квартиры, – стало вдруг очень хорошо и очень спокойно. Полное умиротворение и тихое торжество. Поначалу я сам удивился, что такое со мной произошло.

Потом я понял. Я, десятилетний ребенок, сумел самолично разрешить ситуацию, которую, как Ленка говорила, уже никто – никто – не в силах разрешить. Распутать паутину.

Я не просто верил – я знал умиротворенно точно. Всю силу книги, которая была со мной и сделала меня таким могущественным. Которая сделала и меня сильнее… и еще, наверное… взрослее?

А вот Ленке было здорово не по себе. Я видел, она страшно нервничает и злится. Она вообще всегда была склонна к вспыльчивости, а сейчас одно мое неосторожное слово – и она начнет выпускать пар, – я чувствовал. Но дело еще в том, что я разговаривал с ней, отвечая своему внутреннему состоянию – я не мог иначе; я расспрашивал ее о планах даже чуть свысока.

Она, разумеется, не могла этого не заметить.

– Как это – нет необходимости? – она смотрела на меня широко открытыми глазами; враждебно.

– Ну… вот так, – я вдруг понял, что не в силах изменить своего тона.

– Слушай, не раздавай мне советов, ладно? Я смотрю, ты что-то уж больно поумнел. Я же всегда тебе говорила, что терпеть не могу, когда мне дают советы. Я сама разберусь, ясно? А ты лучше иди домой и смотри фильмы, – она кивнула на кассеты в моей левой руке.

А в правой – я расслабленно держал «Сказки о созвездиях».

На следующий день благодушное поведение моей матери не изменилось. Все то же оживленное лицо, и в школу она меня поторапливала, но очень мягко, а не занудно, как раньше.

И все же после вчерашнего спора с Ленкой – во время нашего расставания…

Я решил оставить «Сказки о созвездиях» дома, но попросить мать проводить меня до школы, чтобы посмотреть, как она будет вести себя, когда книга в отдалении. И тут вдруг мать во время завтрака сама говорит мне:

– Я пойду с тобой, хорошо?

У меня екнуло сердце. Мне вдруг стало немного неуютно. Я резко глянул на нее.

– Мне же сегодня на работу с утра, – пояснила она. – Возьмешь «Сказки о созвездиях» с собой?

Я насторожился.

– Зачем?

– Чтобы ответить Марье Олеговне. Ты ведь сам сказал вчера, что…

– Я знаю, да. Нет, я не дочитал их еще.

Мне стало здорово легче, когда, выйдя с матерью на улицу, я увидел, что у нее нисколько не испортилось настроение. Она действительно изменилась – книга изменила ее, но и в отсутствие книги моя мать продолжала быть лучше, чем прежде.

Я видел, что ей стало лучше.

А теперь, много лет спустя я отмечаю себе, что уже на следующий день впервые расстался со «Сказками о созвездиях». «Выпустил их из рук».

Через несколько дней я узнал также от Ленки, что она встретилась с Лешей, но, как ни странно, действительно не стала ничего говорить ему об Ире.

– Почему? – спросил я.

– Не знаю. Я решила, что это гораздо разумнее – просто узнать его и окружить вниманием. Тогда, может быть, интрига распадется сама собой.

Ленка сказала «распадется», и, как выяснилось позже, к тому моменту интрига уже начала распадаться. Ленка просто не знала и не сразу поняла, что Ира сама – после своего третьего возвращения к Владу, – решила оставить Лешу в покое. Не звонить ему. Что касается Леши… он, конечно, еще продолжал звонить Ире некоторое время, по инерции, и они болтали, как раньше, но потом перестал это делать – общение с Ленкой заменило ему Иру.

Ленка впервые воспользовалась чужим советом, – моим, – хотя сказала мне, что решила все сама и что разговор со мной не оказал никакого влияния. Она, конечно, лукавила, не хотела признать моего превосходства.

Привычка возраста.

Привычка руководила и мной тоже: где теперь «Сказки о созвездиях»? Я не знаю. Но я не потерял их и с ними не случилось ничего такого, что случается с волшебными палочками.

Я уверен, ни один человек, даже если все в его руках и все зависит только от него (если есть книга, с которой всего только надо не расставаться), не может жить только положительными эпизодами и изменять реальность в лучшую сторону; бесконечно творить чудеса. Это и не нужно, не так ли? – но важнее то, что происходит внутри тебя. Рано или поздно хочется почувствовать естественность чуда, а для этого неизбежно приходится расстаться с его источником – один раз, второй, – очень быстро это становится привычкой, еще быстрее, нежели когда речь идет о чем-то обыденном.

И так ты теряешь вкус к чуду. И к его источнику.

По этим причинам, наверное, я совершенно не помню, где теперь «Сказки о созвездиях» и как они исчезли из моей жизни. Но думаю, я, дочитав и ответив на уроке Марье Олеговне, просто постепенно отложил их в сторону. Некоторое время книга еще будоражила мое воображение, я пролистывал сказки, ходил с ней, но потом… она стала для меня обычной. Как странно!..

Нисколько.

Может быть, все дело в моей слабости? Может быть, я просто потерял веру, усомнившись, что книга действительно помогает?

Чудеса теряют смысл, если ты не останавливаешься и не смотришь на человека, которому стало лучше.

Помню, Ленка стала мне гораздо дороже и ближе после этой истории, и мне приятно было слышать, что она снова и снова встречается с Лешей; что они сближаются, – мне лучше было осознавать, что я сумел помочь ей и что она теперь действительно счастлива, чем все время ходить со «Сказками о созвездиях» в руках.

Я, наверное, и сам в этом случае перестал бы быть в полном смысле человеком. И моя мать… разве я мог отвлекаться на книгу, если видел, как потеплели наши отношения и как она изменилась?

Я так долго ждал взаимопонимания с дорогими мне людьми.

И лишь теперь, когда многое стерлось из моей памяти, я снова вспоминаю «Сказки о созвездиях» и то, что испытал, когда впервые увидел их. То, как я потом уверовал, что все в моих руках; что я в силах что-то изменить к лучшему.

Мне хочется, чтобы книга снова была со мной.

Только это должно произойти как-то естественно. Я не должен искать ее. Я должен случайно натолкнуться где-то у себя в квартире, если стану разбирать обветшавшие ящики или стеллажи с книгами. Но и для этого должен быть хотя бы небольшой повод.

Иначе – если я найду ее специально – не наступит того особого просветления, которое наступило тогда. Я просто снова начну вспоминать прошлое, только и всего… быть может, более ярко, чем если бы книги не было, но это все равно будет только прошлое.

Натолкнуться… случайно. Я… внутренне настраиваюсь на это.

Думаю… я уже почти готов.

Самовнушение здоровья

I

С детства мой старший брат был крайне мнительным человеком. Любая случайно оброненная фраза или интонация в голосе, эпизод – что угодно, – могли вызвать в Алексее просто-таки параноидальную подозрительность, – мой брат начинал накручивать себя; а если ему подворачивался собеседник, он мог часами обсуждать, кто как к кому относится и пр.

Смешнее всего оказывались ситуации, в которые он в результате попадал, нелепейшие, чаще одного и того же рода – просто когда открывалось несовпадение его заключений с действительностью.

Вот простой пример из средней школы:

Мой брат сам загнал себя в ловушку – когда подумал, что всем каким-то образом стало известно, что он накануне тайком взял с учительского стола уже сданную работу, чтобы сделать в ней несколько исправлений. Он убирался в пустом классе после уроков, когда учитель истории уходил на обед, и никто не мог видеть, как мой брат копается в вещах на столе, но… издевательский пинок ногой под партой на следующий день – от недруга, – еще чья-то ехидная улыбка, затем очередной урок истории, где, как Алексею показалось, его вызвали специально, чтобы завалить, фраза учителя: «Если вы, молодой человек будете так делать я вызову ваших родителей», – после неудачного ответа; Алексей ломает руки, сидя за партой и слыша, как «все шушукаются за его спиной и обсуждают… что?» Он встает:

– Ну хватит уже! Зачем вы издеваетесь надо мной? Раз вы обо всем знаете, что я сделал, так почему бы не сказать об этом в открытую!

Тишина.

Тут уж моему брату было не отвертеться.

Учитель ответил совершенно спокойно:

– Что вы такое сделали, скажете после урока, – и просто продолжил читать из учебника.

Алексей всегда сам наказывал себя за грехи и одним и тем же способом – мнительностью. Из-за его странного характера я чаще оказывался для него старшим братом – во всяком случае, не советовать этому человеку «про жизнь» иногда было невозможно. Другое дело, он никогда не прислушивался к тому, что ему говорили… Относился ли я к нему свысока? Нет, скорее, усмехался про себя.

А наша мать – пока была жива – кое-как старалась мягко успокаивать его; по существу, с ее стороны все сводилось к непрестанным утешениям, поглаживаниям его по голове, которые, конечно, ничего в нем не меняли, а только укореняли. Мать еще любила повторять, что Леша, мол, очень умный – «у него все время мысли шевелятся», – и что с этим поделаешь!

Алексею всегда казалось, все вокруг только и делают, что обсуждают – его и то, что с ним связано. И уже позже, в институте и после его окончания, когда Алексей устроился на работу и женился, – все продолжалось одно и то же. Его ничто не меняло.

Занятно еще, что в его мнительности гораздо чаще отсутствовала агрессивность; даже когда Алексей говорил кому-нибудь: «Ты что-то не договариваешь, скрываешь… ну, скажи мне, кто за тобой стоит?» – он делал это чаще с нудным постоянством, а иногда и мудрым спокойствием. Позже, к двадцати восьми годам, он стал уже посмеиваться над собой, отмахиваться, говорить, чтобы на него не обращали внимания; это, однако, не означало, что он несерьезно относился к своей всегдашней подозрительности.

Когда-нибудь это должно было обернуться чем-то серьезным.

Эта история началась с того, что его уволили с работы. Он тогда работал в телевизионной компании, на ведущем канале, в информационной передаче – уже два года, он прочно обосновался на должности редактора и был на хорошем счету, чтобы, наконец, его перевели на должность диктора. Его должны были перевести с недели на неделю, как вдруг случилась совершенно нелепая история (как всегда): на какой-то внутренней презентации будущий начальник Алексея подал ему микрофон на сцене, – когда Алексей не ожидал этого. Мой брат не сразу сориентировался, не знал, что говорить (не такой уж и большой аудитории, сидевшей перед ним), перенервничал (а начальник как раз представил его как будущего диктора), стоял перед микрофоном, лепетал что-то невразумительное – в результате тот прервал его, забрал микрофон и со словами «ничего-ничего, не переживай, успокойся, ты неплохо выступил» продолжил презентацию.

Алексей не просто не успокоился – мало того, что он решил, что его подставили, – чтобы показать его некомпетентность в будущей должности, – каждое разуверение в этой версии, которое позже следовало от коллег (а также и слова начальника сразу после), он воспринимал, как обман и издевательство. Он так накручивал себя, что в результате написал ему электронное письмо, в котором говорилось, что «если вы решили таким образом избавиться от меня… должно быть, меня вообще хотят уволить с телевидения… то можно было бы просто сказать об этом в открытую, а не подстраивать такие эпизоды и саботировать меня». Еще он написал, что определенные люди, видимо, находятся в сговоре с начальником, потому что так же старались разубедить Алексея в том, что этот эпизод на презентации действительно имел какое-то значение: «По их улыбкам я понял, что они просто издеваются надо мной».

Все, разумеется, знали об Алексеевой мнительности, однако адресату письма это, так или иначе, пришлось не по вкусу. Алексей мог еще замять эту историю – вполне, – если бы когда его вызвали за объяснениями, настроил себя на положительный лад.

Однако на следующий день – когда начальник вызвал его – Алексей вел себя крайне недоброжелательно, – мне представляется этот его нудный взгляд, упорный, который я знал уже много лет, недоверчивая, пренебрежительная интонация: Алексей с раздражением выложил все, что крутилось в его голове.

– Я же сказал вам: это не было сделано с какой-то конкретной целью. Послушайте, я знаю, на вас здесь поглядывают с улыбкой из-за таких вот выдумок. Во всем остальном вы просто незаменимы. Я теперь вижу, что вы просто… навыдумывали себе. Так почему бы…

– С улыбкой? – раздраженно переспросил мой брат. – Это мне известно. Для вас нет ничего святого! Я работал здесь два года, а вам нужен только предлог, чтобы не пустить меня выше.

Он сказал, что сегодня же напишет заявление об уходе, встал, развернулся и вышел.

– Мне никогда не нравились эти люди, если честно, – говорил Алексей спустя пять дней, – я сейчас сделал важное открытие – так и должно было произойти. Хорошо, что еще полторы недели – и ноги моей там больше не будет.

– Ты же говорил, что тебе с ними хорошо. Что ты хорошо к ним относишься – по-настоящему! – это сказала его жена, Оля.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.