Валерий Иванович Матисов
Было смешно… Показания очевидца

© В. И. Матисов, 2014

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2014

* * *

* * *

Звонит мне мой близкий друг, мнением которого я дорожу и соответственно считаюсь:

– Что делаешь?

– Да вот опять книжку пишу.

– Ты же в своей последней обещал больше книжек не писать. И, вообще, зачем тебе это надо? Ты же гонорар за них не получаешь. Кому это надо?

– Может быть, моим внукам, да и твоим тоже? Или еще вырастут какие любознательные ребята?

– Да ни хрена им не надо. Это другое поколение: у них другая жизнь, другие цели, другие ценностные ориентиры, другие интересы. Мир изменился, страна и люди тоже!

– Ильич, ты же поощрял меня, когда я писал «мемуары конформиста», подначивал и всячески подталкивал к написанию «воспоминаний современника», а сейчас обрубаешь мне руки и даешь по мозгам. А они у меня к старости и так враскоряку.

– Ну, тогда это было прикольно и даже рисково, а сейчас все уже сказано, всё всем обо всех известно, и на фиг это никому не надо!

– Лешка, ну ты хорош! Когда это было небезопасно, ты меня подзуживал, а сейчас, когда все можно, ты меня отговариваешь. А я не «моху молчать», как Толстой.

– Ну, пиши, пиши, графоман хренов.

Вот я и пишу.

Введение

Когда я учился в институте, а было это более полувека тому назад, нас заставляли изучать труды классиков марксизма-ленинизма по первоисточникам и не только в политизированном МГИМО, но и в технических вузах и даже в Пищевом институте. Кстати, изучал их и мой друг, с которым мы гоняли по двору пустую консервную банку, поскольку футбольный мяч был непозволительной роскошью. Он окончил Пищевой институт, и его дипломная работа называлась «Технология консервирования мозгов с сухарями». Без знания основ научного коммунизма вряд ли защитил бы.

Так вот с тех времен я и запомнил, что многие теоретические труды «большого ученого» и «в языкознании главного корифея» И.В.Сталина начинались с главы «Постановка вопроса» или «Введение в…». Темой же этой, надеюсь, все-таки последней книжки я избрал смех. Смех, как реакция нормального, здорового человеческого организма на не всегда нормальную, а иногда патологически ненормальную окружающую действительность. Не смейтесь: на протяжении всех веков тема эта была весьма щепетильной, опасной, подцензурной, а в XX веке стала расстрельной.

Смех – «своеобразное изменение дыхательных движений, при котором выдыхание происходит не сразу, а в несколько, быстро следующих друг за другом толчков, сопровождаясь более или менее сильным звуком, а вздох бывает глубок, несколько ускорен и протекает без перерыва; эти движения всегда связаны с сокращением известных мимических мышц лица, вызывающих расширение ротового отверстия и поднятие уголков рта. Если упомянутая игра мышц переходит известную меру, то получается судорожный или истерический смех, если, наоборот, она происходит в слабой степени, то получается улыбка; в последнем случае иногда совсем не наблюдается толчкообразных выдыхательных движений, или же они низведены до минимума.

Смех представляется обыкновенно актом более или менее непроизвольным и вызывается или известными представлениями, или же некоторым раздражением кожи (например, щекотанием или подошвы, или под мышкой), причем раздражение, передаваясь мозгу, распространяется в этом центральном органе на те нервы, которые заведуют сокращением мимических мышц, поэтому смех в большинстве случаев представляет собою рефлекторное движение и подобно всем рефлексам всего резче проявляется, когда наше внимание уклонено в сторону; наоборот, при известном усилии воли и самообладании мы можем подавить и задержать смех. У раздражительных лиц, которые вообще обнаруживают склонность к неправильности, несоразмерности двигательных и чувствительных реакций, рефлекс смеха легко переходит в нечто похожее на судорогу; это, так называемый, судорожный смех, к которому склонны истерические дамы и девицы».

Вот такая дефиниция. Нет, это не из монолога Задорнова или Жванецкого. Это Чарльз Дарвин «О выражении ощущений» (Берлин, 1873 г.). Так что вопрос, а что же такое «смех», волновал не только умы таких титанов мысли, как Жванецкий, Задорнов и я, но и создателя теории «Происхождения видов» Дарвина. Но то был чистопородный англичанин.

А вот русский ученый (шведского происхождения) В. И. Даль пишет в своем «Толковом словаре живого русского языка», что «смех» через «ять» – это «невольное, гласное проявление в человеке чувства веселости, потехи, взрыв веселого расположения духа». Однако есть в толковании и антитеза: «смех поругания, презрения и злобы». Владимир Иванович понимал, что смех – это палка о двух концах, поскольку дальше он приводит длинную череду русских народных пословиц, где добрый десяток раз рифмуются «смех» и «грех», или сопрягаются «смех» и «слезы» в одной упаковке.

Всем известно, что человек приходит в этот мир с громким плачем. И умирает он тоже, как правило, оплакиваемый родными и близкими, а иногда и целой страной.

Пишу вроде бы веселую книжку, но пока что-то веселого мало. Но ведь между рождением и смертью – целая жизнь; не все же время плакать и стонать, нужно выкроить минутку и чтобы посмеяться всласть и от души. «Пора, пора порадуемся на своем веку, красавице и кубку, счастливому клинку…», – пел на всю страну Миша Боярский, он же д'Артаньян. Насчет красавиц и кубка я, пожалуй, с ним согласен, а вот «клинку» как-то не очень рад…

«Праздника хочется», – мечтал герой шукшинской «Калины красной» Егор Прокудин. Немножко праздника ему, конечно, обломилось, но праздник, как вы помните, прервал даже и не клинок, а просто бандитский нож.

Когда мы, семилетние огольцы, в первом классе школы дружно хохотали от избытка энергии и жажды радости над чьей-нибудь шалостью, учителя строго говорили нам: «Смех без причины – признак дурачины!» И среди приводимых Далем пословиц есть и такая: «Из дурака и плач смехом прёт».

Но как заразительно смеялся Пушкин – об этом пишут его современники в своих воспоминаниях о поэте. А как искренне смеялся юный Моцарт! И вдруг Реквием «Lacrimoso». И ведь не дураки были – гении! Правда, среди ученых-психологов (Ломброзо, Эфраимсон и др.) существует мнение, что часто сознание гениев находится в пограничном с безумием состоянии и многие из них были полусумасшедшие (изобретатель «карданного вала» Дж. Кардано, Н. Гоголь, Мопассан и др.).

Но почему же многочисленные во все времена обитатели «бедламов» не оставили потомкам ни гениальных строк, ни симфоний, ни научных открытий. Нет, все-таки прав был классик, сказавший «Смеяться, право, не грешно над тем, что истинно смешно!» А веселый Пушкин прокомментировал смерть Екатерины II, умершей, как известно, на толчке, словами: «Жила матушка грешно и померла смешно!» Это к вопросу о свободе слова и совести в мрачные годы монархии в России.

До сей строки я сознательно избегал таких терминов, как «юмор», «ирония», «сатира», «сарказм», а ведь все эти понятия, так или иначе, относятся к смеху: от тонкой иронии до гомерического смеха или сардонического хохота. Но это дело литературоведов и филологов. А я всего лишь графоман. «Смейся, паяц!»

Мировая литература немыслима без древнегреческих комедий, без средневековых мираклей, без Рабле, Шекспира, Свифта, Сервантеса, Бокаччо, Гейне, Хайяма и многих-многих других столпов пера, избравших себе в качестве оружия в борьбе против страстей и пороков человеческих – смех.

Над чем и как смеялись? И с какими последствиями? Во все времена и во всем мире смеялись над глупостью, жадностью, трусостью, чревоугодием, властолюбием, похотью. Много есть чего в человеческой натуре, над чем «смеяться, право, не грешно».

Над этим же всем смеялись и русские люди. У них там на Западе были джокеры, пульчинеллы, арлекины, санчи-пансы, клоуны. А у нас были скоморохи, шуты гороховые, петрушка, балагуры, дураки и дурки – и не только среди простолюдинов, но и при вельможах и, конечно же, при царских дворах. Чтобы смешить, значит, их сиятельства, превосходительства и величества.

Прадед Мудищева, Порфирий,
Еще при Грозном службу нес,
И поднимая хуем гири,
Порой смешил царя до слез!

Это свидетельство Баркова, современника М. В. Ломоносова. Пушкин в молодости, говорят, был под большим влиянием этого пиита. Все знали, что смех для здоровья полезен.

Но были еще и Салтыков-Щедрин, Гоголь, М.Булгаков, Ильф и Петров и множество других. От их шуток хотелось плакать. Даже весельчак Пушкин, прочитав «Мертвые души», сказал: «Господи, до чего же грустна наша Россия!».

Да! Тему сатиры и юмора в мировой литературе мне не поднять. «Не объять необъятного», – предупреждал мудрый директор Пробирной Палаты. И если даже армия филологов-специалистов создаст энциклопедию «Юмор и сатира в мировой литературе», то в один том это не вместить. «Не впихнуть невпихуемое».

Надеюсь, что читатель догадался, если уже не выбросил книжку в мусоропровод, что я решил рассказать о том, над чем смеялись простые советские люди во второй половине XX века, в которой мне довелось посетить «сей мир благословенный». И писать буду только о том, чему был свидетелем сам и знаю это не понаслышке, хотя «слухами мир полнится».

Объяснительная записка

Граждане судьи! Нет. Товарищи читатели! Ой, оговорился!.. Господа читатели! Ой, простите, волнуюсь очень… Дорогой мой читатель! Будь снисходительным, – уж очень непростая и щекотливая тема, за которую я взялся: описать хронологически то, над чем смеялись в USSR. Да над всем, что выходило за рамки здравого смысла! Проехаться по этой теме так, чтобы одни не обвинили тебя в антикоммунизме, а другие, наоборот, – в пещерном коммунизме; одни – в антисемитизме, а другие – в сионизме; одни – в разжигании национальной розни, а другие – в космополитизме, – очень трудно. Почти так же как пройти гигантский слалом на лыжах, не напоровшись на камень под снегом, торчащую острую еловую ветку или на флажок, обозначающий параметры трассы, то есть меру дозволенного.

А ведь помимо политической тематики, остро стоял половой вопрос (стоял не у всех), то есть секса, или, как нонче наукообразно принято говорить, «гендерная» тематика! Тут уж не дремлют моралисты, эстеты, «интеллигенты» и прочие ханжи и чистоплюи. На Рабле и Боккаччо они вряд ли осмелятся тявкнуть, а на безвестного графомана – легко! Хотя в первые годы советской власти Н. К. Крупская, занимаясь вопросами нравственности и коммунистического воспитания молодежи, составила список запрещенной литературы в виде инструкции под названием «О пересмотре книжного состава библиотек к изъятию контрреволюционной и антихудожественной литературы».

В соответствии с этим списком из библиотек изымались философы Кант, Платон, Декарт, Ницше, Шопенгауэр, писатели Дюма, уже упомянутый мной Боккаччо, а также Лесков, Толстой, Загоскин, Тэффи. Всего 200 авторов. Детям категорически запрещались сказки «Котик-коток, серенький лобок», «Курочка ряба», а «Конек-Горбунок» вообще проходил по разряду «порнография». Не верите? Я тоже сомневаюсь, но об этом сообщается в сборнике «Исторические хроники с Николаем Сванидзе» (издательство «Амфора», 2008 г., стр. 233). Кому не лень – проверьте. Вся ответственность на них!

Смею утверждать, что, как ни в какой другой стране мира, притчи, байки, побасенки, частушки, шутки, каламбуры, превратившиеся в СССР в «анекдоты», не имели такого мощного политического и общественного звучания, не играли такой роли в трансформации общественного сознания, как в СССР. А какой анекдот без крепкого словца, без ненормативной лексики, да что там лукавить, без русского мата!

И не нужно сваливать на татаро-монгольское иго, что якобы именно оттуда пришла на Русь матерщина. В языках многочисленных славянских народов и племен испокон веков существовало около полдюжины всем известных праславянских корней, которые в XX веке, а особенно во второй его половине, распустились махровым матерным цветом, и особенно среди интеллигенции.

У разных народов нецензурные слова употреблялись в их «анекдотах», как правило, в определенных ситуациях: у немцев, например, чаще непристойно шутят по поводу всяких пищеварительных эксцессов; в строгих католических странах (как Италия, Испания) табуированная лексика звучит применительно к Богоматери и другим святым; а вот в России эта терминология активно применялась как к сюжетам гендерным, так и политическим. И то и другое чревато последствиями. А наше «всё» – Пушкин – и гениальный Лермонтов, не будем лукавить, были хорошо знакомы с «творчеством» Баркова, да и сами позволяли себе вплетать «простонародные» словечки в свои нетленные вирши. Цитировать не буду: любознательные или знают, или найдут сами.

Лев Гумилев в своем интервью, подтверждает, что Анна Андреевна Ахматова тоже не чуралась некоторых выражений, которые можно найти в дореволюционных изданиях словаря Даля. Снимаю шляпу: большой поэт, да еще и женщина, а не ханжа, каковой ее пытался представить Жданов. Кто его сейчас вспомнит? Разве что в связке с Ахматовой. «Что это у вас такое на голове?» – спросили важного лысого дядю, у которого на лысине сидела жаба. А жаба и отвечает человеческим голосом: «Да какое-то дерьмо к жопе прилипло!»

Герои Юза Алешковского матерятся как дышат – органично. «Каждый пишет, как он дышит», – а это уже целомудренный Окуджава. Я лично уважаю обоих этих таких разных писателей за их честность. Ну, уж коль к слову пришлось еще И. Губермана и В. Вишневского, главное, что им есть, что сказать читателю; а уж как сказать – это их право на самовыражение.

Самого неподкупного поэта Франции Жоржа Брассенса (1921–1981) – наш современник! – в той же Франции одни считали матерщиником и порнографом, а члены Французской Академии предлагали ему высокую честь, стать академиком. (Для незнающих сообщу, что Французская Академия занимается лишь одним единственным делом: она составляет словарь современного французского языка. Стать ее членом можно только тогда, когда один из академиков (immortel – бессмертный) умрет и освободит место. Стать академиком по указу Президента или по желанию общественности невозможно.) Так вот «порнограф» Брассенс скромно отказался со словами «Le public de la-bas est trop bien h'abille» («Народец там слишком шикарно одевается»). У каждого «иммортеля» свой личный, в единственном экземпляре сшитый мундир с персональным позументом от самых известных кутюрье и шпага с рукоятью, выкованной самыми знаменитыми златокузнецами. Так Франция воздает должное сынам, которые посвятили свою жизнь служению «слову», французскому слову.

В нашей стране им тоже отдавали должное – Мандельштаму, Пастернаку, Солженицыну… Можете продолжить сами. И как им воздалось, тоже все знают.

А что касается языка, терминологии, которой выражены мысли (если они, конечно же, имеются), то здесь А. С. Пушкин мне как «нерушимая стена»: «Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности».

Если автор называет вещи своими именами, самый мудреный эвфемизм вряд ли полноценно заменит именно то русское слово или выражение, которое по своему смыслу и тону более всего соответствует сказанному. (А анекдоты ведь не пишут – их рассказывают.)

Поэтому пушкинский принцип – ты сам себе высший суд – мне будет оберегом. А уж он-то знал себе цену и был строг к себе как никто.

Знали себе цену и нашенские (Пастернак, Мандельштам, Высоцкий, Окуджава). Но они, увы, вынуждены были считаться с критиками, худсоветами, общественным мнением, партийными директивами, профкомом, общепринятыми нормами поведения, и т. д., и т. п.

Так что, дорогой читатель, за все, что ты узнаешь дальше, если, конечно, захочешь читать, ответственность несу я, и только я. Без ссылки ни на каких татар, которые засорили «великий и могучий» непристойной матерщиной, сквернословием, и без ссылки на «вражеские голоса из-за бугра», то есть на идеологических противников.

За чувство «меры, соразмерности, сообразности, целесообразности», за вкус или чудовищную безвкусицу при отборе фактов и анекдотов, за употребление тех или иных слов и выражений отвечает автор, и только автор, в данном случае – я. Меа culpa! Кому не понятно: «За базар отвечу!»

Глава 1. Кое-что о наших предках

Все, кто имел дело с переводами с языка на другие языки, знают, что во многих языках мира, и в русском особенно, один и тот же термин имеет два, а то и несколько смысловых значений. Например, «Окаянные дни» И. Бунина – фактически дневниковые записи большого русского писателя о событиях 1918 года, то есть «Хроника». А врач-пульмонолог, услышав хрипы и свист в бронхах пациента, обыденно скажет: «Запущенный кашель курильщика. Хроника!»

Что скажите вы, если осилите эту исповедь графомана, по ее прочтении, мне трудно судить. Воспримите ее как историю страны, предназначенную нам Всевышним в местопребывание, или как историю болезни, населявшего эту страну народа, – не мне знать. Но меньше всего хотелось, чтобы из-под моего пера вышел очередной сборник анекдотов, которые в годы холодной войны во множестве издавались на Западе и имели целью развал Советского Союза. Об этом чуть позже. А я хотел бы, чтобы хроника дней второй половины XX века совместилась в единое целое с хроникой многовековой социальной болезни россиян, а именно, выражаясь медицинским языком, – «сочетанной гениальности и идиотизма».

Одним из пяти признаков, характеризующих нацию, по Марксу (это я еще помню с институтских времен), является общность психологического склада. Ну, еще там общность языка, территории, исторических связей, социально-экономических условий.

Меня в данный момент интересует именно психологический склад, а точнее склонность русского человека к смешливости. Вот я и думаю, а с чего бы русскому человеку быть веселому. Погода не располагает, это не страна Мурлындия, где вечно пляшут и поют. Климат суровый даже в европейской части России, я уж не говорю про Сибирь, где и лето-то длится не более месяца. И вообще до Ермака эта огромная территория была заселена медведями и коренными народами Севера.

Для понимания глубинной сути характера русского народа очень не плохо ознакомиться с трудами настоящих русских историков (спасибо институтским профессорам, что заставляли учиться по первоисточникам; другое дело, что не все первоисточники были доступны).

Вот, например, что пишет о влиянии климатических условий на характер россиянина русский историк Василий Ключевский: «В одном уверен великоросс, что надобно дорожить ясным летним днем, что природа отпускает ему мало удобного времени для земледельческого труда и что короткое великорусское лето умеет еще укорачиваться безвременным ненадежным ненастьем. Это заставляет великорусского крестьянина спешить, усиленно работать, чтобы сделать много в короткое время и впору убраться с поля, а затем оставаться без дела осень и зиму.

Так великоросс приучился к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привык работать скоро. Лихорадочно и споро, а потом отдыхать в протяжении вынужденного осеннего и зимнего безделья.

Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс».

А вот свидетельство Джиласа Флетчера, английского посла в России с 1588 по 1589 годы. Великороссы «в большинстве своем вялы и недеятельны, что, как можно полагать, происходит частично от климата и сонливости, возбуждаемой зимним холодом, частью же от пищи, которая состоит преимущественно из кореньев, лука, чеснока, капусты.

У них хорошие умственные способности, однако нет тех средств, какие есть у других народов для развития их дарований воспитанием и наукой».

О воспитании, науке, образовании, обмене опытом и межчеловеческих отношениях чуть позже. А сейчас о влиянии климата на русский характер. Опять Ключевский:

«Невозможность рассчитать наперед, заранее сообщать план действий и идти прямо к намеченной цели заметно отразилась на складе ума великоросса, на манере его мышления.

Житейские неровности и случайности приучили его больше обсуждать пройденный путь, чем соображать дальнейший; более оглядываться назад, чем заглядывать вперед. В борьбе с неожиданными метелями и оттепелями, с неопределенными августовскими морозами и январской слякотью он стал больше осмотрителен, чем предупредителен, выучился больше замечать следствия, чем цели, воспитал в себе уменье подводить итоги, а не составлять сметы.

Это умение и есть то, что мы называем задним умом. Но задний ум не то же, что задняя мысль. Своей привычкой колебаться и лавировать между неровностями пути и случайностями жизни великоросс часто производит впечатление непрямоты, неискренности. Великоросс часто думает надвое, и это кажется двоедушием.

Он всегда идет к прямой цели, хотя часто и недостаточно обдуманной, но идет, оглядываясь по сторонам, и поэтому походка его кажется уклончивой и колеблющейся. „Ведь лбом стены не прошибешь, и только вороны летают прямо“, – говорит пословица. Природа и судьба вели великоросса так, что приучили его ходить окольными путями. Великоросс мыслит и действует, как ходит».

Понятно теперь, откуда происходит нерешительность, осторожность, а скорее опасливость или боязливость, подозрительность наших современников. А еще все эти черты русского человека усугубил целый ряд ставших генетическими признаков, доставшихся современникам от наших предков.

Феодальное, самодержавно-крепостническое прошлое России, рабский образ жизни ее населения запечатлелись навечно в генетическом коде, а, следовательно, и в психологическом складе русского, а затем и советского человека:

«В русском характере было мало искренности; дружба ценилась по выгодам; задушевные друзья расходились, коль не обязывала их взаимная польза, и часто задняя мысль таилась за изменениями дружественного расположения и радушным гостеприимством. Довольно было любимцу государя приобрести царскую немилость, чтобы все друзья и приятели, прежде низко кланявшиеся ему, не только прекратили с ним знакомство, но не хотели с ним говорить и даже причиняли ему оскорбления…

…В общении – смесь византийской напыщенности с татарской грубостью; в разговорах – церемонность и крайняя осторожность.

Невинное слово принимается слишком серьезно и порождает тяжбы, ссоры, неприличную брань. К XII веку все больше и во всех сословиях начинают мстить в форме доносов. Поданная на кого-то ябеда втягивает его в судебную тяжбу. Провоцируют ссоры, чтобы составить челобитную о драке, грабеже и обиде.

Наемные ябедники и доносчики предлагают свои услуги за деньги. Их преследуют и клеймят позором, однако власти всячески покровительствуют доносам там, где затрагиваются их интересы или идет речь о чьем-то уклонении от службы.

Какая уж тут дружба между служилыми людьми, если в любой момент могут обвинить в нерасположении к царю, подвергнуть пыткам и заставить наговорить на себя, даже если невиновен.

На свадьбах, похоронах и пирах, в церкви и в кабаке – повсюду были шпионы государевы. Доносительство становится профессией и чертой характера».

И хотя эти наблюдения русского историка Николая Костомарова (1817–1885) относятся к почти тысячелетнему прошлому нашей страны, до чего же злободневно они звучат в веке XX, да и в недавно начавшемся третьем тысячелетии.

Страшным катком по Руси прокатилось трехсотлетнее татарское иго. С появлением татар во многом изменились условия жизни, заставившие сплотиться удельные княжества для выживания, но, как ни странно, почти не изменились черты народного характера. Все мы знаем даже из советских учебников о диких набегах кочевников, о выплате русскими князьями огромной дани (ясак), о безжалостном угоне в неволю пленников – женщин и девушек. Сознание постоянной опасности довело до высшей степени свойственную русским людям недоверчивость и опасливость.

«Нравственное начало, несомненно, падало, – пишет Николай Карамзин. – Мы научились жутким хитростям рабства, заменяющим силу в слабых. Обманывая татар, еще более обманывали друг друга. Откупаясь деньгами от насилия варваров, сами стали корыстолюбивее и бесчувственнее к обидам, к стыду».

Карамзин, наверняка, был знаком с письмами иноземного дипломата Сигизмунда Герберштейна, посетившего Московию в 1517 и 1526 годах, в которых иноземец отмечает, что «москвичи считаются хитрее и ленивее всех остальных русских, и в особенности на них нельзя положиться в исполнении контрактов. Они сами знают об этом, и когда им случится иметь дело с иностранцами, то для возбуждения к себе большей доверенности они называют себя не москвичами, а приезжими».

Интересно, что бы написал этот «клеветник России», если бы попытался подписать контракт с какой-нибудь современной фирмой-однодневкой в одном из субъектов Российской Федерации в году, например, 1995 или 2000. Думаю, что москвичи XVI-гo столетия ему показались бы эталоном порядочности, оперативности и верности данному слову.

Теперь несколько слов о жестокости, которая стала, являясь повсюду свойством, необходимым для выживания индивида, после вынужденного совместного проживания русских с кочевниками (баскаки – наместники татарских ханов на Руси), неотъемлемой чертой россиянина.

«При врожденной доброте сердца вообще русские были в старину народ безжалостный! Помочь ближнему и заставить его страдать было для них одинаково легко. Первое было внушением врожденного качества. Второе, гораздо сильнее и чаще выступавшее наружу, было следствием ожесточения от скорби и лишений». А это пишет не какой-то залетный гость, а наш, свой, доморощенный страдалец за русский народ, писатель-демократ Николай Гаврилович Чернышевский, встряхнувший российское мыслящее общество в 40-е годы XIX столетия своим романом «Что делать?».

Упоминавшиеся мною иноземные наблюдатели (Герберштейн, Флетчер) оставили свои ценные наблюдения о характере наших предков, живших в XVI веке. Давненько это было.

Но вот свидетельство француза (кстати, современник Чернышевского), посетившего нашу страну в 1839 году, т. е каких-то полтора столетия тому назад. Книга маркиза Астольфа де Кюстина «Николаевская Россия» наделала много шума как в Европе, так и в самом нашем отечестве.

Убежденный монархист, дед и отец которого погибли на гильотине, приехал в Россию, чтобы своими глазами увидеть и понять эту огромную, неизвестную европейцам, загадочную страну. Он был принят самим Николаем I, обласкан царским двором, и (какой пассаж!) вместо того чтобы стать российским «агентом влияния» в Европе, искренне и честно описал то, что увидел на самом деле. Отвращение, вызванное увиденным в николаевской России (а потом России будет суждено стать и сталинской, и хрущевской, и брежневской, и т. д., и т. и.), было столь велико, что, заканчивая книгу, Кюстин обращался с призывом к своим соотечественникам: «Когда ваши дети вздумают роптать на Францию, прошу вас, воспользуйтесь моим рецептом, сказать им: поезжайте в Россию… Каждый познакомившийся с царской Россией будет рад жить в какой угодно другой стране. Всегда полезно знать, что существует на свете государство, в котором немыслимо счастье, ибо по самой своей природе человек не может быть счастлив без свободы». Пророческие слова!

Административно-командная система в СССР возникла не на пустом месте. Наивно полагать, что она продукт одной лишь Октябрьской революции или следствие сталинской эпохи. Система эта имела глубокие корни в российском историческом прошлом.

Вот, например, случайная зарисовка из очень толстой книги Кюстина: «У русских больше тонкости, чем деликатности, больше добродушия, чем доброты, больше снисходительности, чем нежности, больше прозорливости, чем изобретательности, больше остроумия, чем воображения, больше наблюдательности, чем ума. Но больше всего в них расчетливости!» Ну что? «Клеветник России» попал не в бровь, а в глаз. А ведь написано-то полтора века тому назад. Узнают ли себя в этом портрете «новые русские» XXI века? Вот еще из той же книги: «Лет полтораста понадобится для того, чтобы привести в соответствие их нравы с современными европейскими идеями, и то лишь в том случае, если в течение этого длинного ряда лет русскими будут управлять просвещенные монархи и друзья прогресса».

В отличие от Кюстина мы знаем, кто и как управлял Россией. Чтобы меня не обвинили, как Маркиза, в клевете на русский характер, сразу же оговорюсь, что Кюстин совершил грубейшую ошибку, отождествив царский двор, среди которого он черпал свои наблюдения («элиту», как принято говорить сейчас) с народом. Эту же ошибку повторили и наши доморощенные демократы в 90-е годы прошлого века, когда отождествили «партократию» со всем советским народом и развалили СССР. Такие ошибки непростительны! Расплачивался за них всегда неповинный народ. Русский народ.

Пьянство. О, это нескончаемая тема! О пьянстве русского человека кто только не писал! А. К. Толстой, приближенный к Николаю I, поэт и писатель, известный моим современникам как автор слов к чудесному романсу «Колокольчики мои, цветики степные…», еще является и автором стихотворения «Богатырь», в котором приходит к выводу, что если кто и победит могучую Россию, так это только пьянство. Об этой напасти писали и Л. Толстой и А. Чехов. А в наши дни другой гигант русской мысли М. С. Горбачев, имевший в отличие от вышеупомянутых еще и огромную политическую власть, дал пьянству бой! Кто победил – все знают.

«Общественная нравственность Древней Руси исключала пьянство из числа пороков: оно было улегитимизировано общественным сознанием. Русский пьет и с горя, и с радости; и перед делом, чтобы дело живое кипело, и после дела, чтобы отдых был приятнее; и перед опасностью, чтобы море было по колено, и по избежании опасности, чтоб веселее было бахвалиться. У русского человека много пословиц в пользу пьянства: пьяный проспится – дурак никогда; пьян да умен – два угодья в нем, и т. п.». Это «неистовый Виссарион» – Белинский. Понятно и доходчиво объяснил классик, «но разве от этого легче», – подытожил наш современник В. Высоцкий.

Веками угнетаемые самодержавием, опричниками всех времен, крепостниками-помещиками, бюрократами всех времен, иноземными захватчиками всех времен и даже народов, русские люди формировали, взращивали и закаляли свой национальный характер, который и позволил им преодолеть порою, казалось бы, непреодолимые исторические зигзаги и сохранить свою неповторимую самобытность.

«Русский человек того времени, если имел достаток, то старался казаться беднее, чем был, – боялся пускать свои денежки в оборот, чтобы разбогатевши, не сделаться предметом доносов и не подвергнуться царской опале, за которую следовало отбирание всего его достояния на „государя“ и нищета семьи», – это Н. Костомаров о XVI веке.

А разве в наше время не так? Как будто политолог по НТВ изрек. У нас в XXI веке есть мощные СМИ, радио – «говорящая голова в ящике», и есть Интернет. Думать не надо, и понимать не надо; за тебя все поймут, разжуют и в мозги вложат.

Конечно же, научно-технический прогресс не остановить! Лично мне вполне хватало для понимания сути вещей книг, то есть печатного слова. А еще лучше непечатного. Так доходчивей. Как сказал мой современник, соотечественник и, видимо, единомышленник: «Давно пора, ебена мать, умом Россию понимать!» Жаль только, что не единоверец.

Теперь о просвещении, воспитании, образовании, международном обмене опытом. Уже упоминавшийся Д. Флейтчер, в том же письме доносит своему правительству, что для «развития своих природных способностей россияне могли бы заимствовать от поляков и других соседей своих, но уклоняются от них из тщеславия, предпочитая свои обычаи.

Отчасти причина этому заключается в том, что образ их воспитания (чуждый всякого основательного образования и гражданственности) признается их властями самым лучшим для государства и наиболее согласным с их образом правления, которое народ едва ли стал бы переносить, если бы получил какое-нибудь образование и лучшее понятие о Боге, равно как и хорошее устройство.

С этой целью цари уничтожают все средства к его улучшению и стараются не допускать ничего иноземного».

Напомню: это писалось во второй половине XVI века. Изоляционизм – явление не только русское, оно скорее азиатское. Вспомните Великую Поднебесную, Страну Восходящего Солнца и т. п. В конце XX века доморощенные российские демократы бросились перенимать западный опыт – европейский и особливо американский образ жизни. Опять крайности. А народ-то русский веками так и пребывал в раскоряченном состоянии между Европой и Азией: кто-то большую часть жизни проводил в Европе (дворянство), а кто-то (в основном рабы-крестьяне) – в Азии. Но жить-то надо! Вот они приспосабливались и выживали. С одной стороны – рабское смирение перед господами, а с другой стороны – упрямое, неистребимое желание сделать по-своему, «как хотца», то есть фига в кармане всегда была наготове.

Известен случай, очень точно характеризующий психологию русского крестьянина, его отношение к насильственным формам управления. Власть, встречая человека своевольного, пассионарного, как сказали бы сейчас, должна была принудить его к порядку строгими, насильственными методами.

В Петербурге весною таял лед на Неве, и переходить реку по льду было опасно. Градоначальник распорядился поставить полицейских на берегу Невы и запрещать переход по льду. Какой-то крестьянин, несмотря на крики городового, пошел по льду, провалился и стал тонуть. Городовой, рискуя своей жизнью, спас его от гибели, а крестьянин вместо благодарности стал еще упрекать его: «Чего смотрите!» Городовой говорит ему: «Я же тебе кричал». – «Кричал, кричал! Надо было в морду дать!» Это история из XIX века, напечатана была в «Петербургских ведомостях».

Сейчас век XXI-й. Сколько народу тонет на Москва-реке во время подледного лова. А по всей стране? Ведь порядок охраняют не городовые. А спасатели на моторных лодках, мотосанях со специальным оборудованием. А придурки как ходили 200 лет тому назад по льду, так и ходят сейчас. Утонут? Так ведь «рыбки захотелось!» Русское «авось» в наших людях заложено на генетическом уровне.

Особой отличительной чертой русского национального характера почти вся великая русская литература называет неразрывную связь с Богом (Гоголь, Достоевский, Толстой, в меньшей степени – Пушкин). Так, например, Достоевский находит синтез и завершение всех добрых свойств русского народа в его христианском духе. Нелепо, конечно же, отрицать такие черты русского характера, как доброту, человеколюбие, душевность, трудолюбие, искренность, стремление к «горнему», а не к «дольнему», многотерпение, и т. д., то есть те его качества, на которых зиждется практически вся русская классическая литература. И главное: если не пренебрежение, то отнюдь и не обожествление таких ценностных категорий, как частная собственность и власть. Я имею в виду не отдельных личностей, а русских людей в массе своей, как нацию.

Увы, времена русской святости неуклонно и неумолимо выветривались, а на определенных отрезках истории истреблялись насильственно. Сами же русские люди про себя сказали: «Гром не грянет, мужик не перекрестится». Лучше не скажешь, потому что русские пословицы и поговорки есть не что иное, как многовековая коллективная мудрость народа.

Во всяком случае, в связи с бурным развитием капитализма в России огромные массы крестьянства, жившего веками наедине с природой, то есть с Богом, если можно так сказать, хлынули в города; патриархальные устои и духовный настрой «славянской души» стали стремительно обмирщаться. В городах люди уже не были наедине с Богом, они очутились среди таких же, как и они сами, обездоленных, боровшихся за выживание людей.

Достоянием истории стали княжеские междоусобицы, татаро-монгольское иго, смутные времена, империалистические войны с турками, шведами и поляками и еще Бог весть с кем.

Его Препохабие Капитал, подмяв под себя Европу и Америку, властно утверждался в России. Время спрессовалось. Неумолимо накатывал XX век – век жестокий и лукавый.

На смену обломовым и раневским пришли штольцы и лопахины. Появились новые классы – буржуазия и пролетариат. Но это были все те же русские люди, все та же страна, все та же нация, с присущим только ей общим психологическим (а не культурным!) складом. Страна превратилась в химерическое образование, руководимое самодержцем с помощью высокообразованного правящего меньшинства, состоящего из представителей дворянства, купечества, военной элиты и духовенства, но населенное многомиллионным забитым, безграмотным, угнетенным народом. Химеры, как известно, не жизнеспособны. Химера должна была погибнуть. И она погибла в результате Октябрьского переворота. Но на смену одному чудовищу (Российской империи) пришло другое – Страна Советов. А народ, населявший эту страну, был все тот же, хотя и претерпевший очень большую трансформацию даже на генетическом уровне. Но быстро меняются только гены у мух-дрозофилл и белых мышей. А генофонд народа огромной страны тоже меняется, но для этого требуются века.

Хотя в эйфории революционных преобразований многим показалось, вот оно, наконец-то:

«Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ…»

О событиях первых двух десятилетий XX века, надеюсь, знают все, даже те, кому не довелось жить при советской власти. Другой вопрос, ЧТО они знают. А знают они то, что им вложили в головы. Историю России, на мой взгляд, удивительно точно и предельно кратко изложит, нет, не историк, а поэт Максимилиан Волошин:

Расплясались, разгулялись бесы
По Руси и вдоль и поперек,
Рвет и кружит снежные завесы
Выстуженный северо-восток.
В этом ветре гнёт веков свинцовых,

Русь Малют, Иванов, Годуновых,
Хищников, опричников, стрельцов,
Свежевателей живого мяса,
Чертогона, вихря, свистопляса:
Быль царей и явь большевиков.

Написано в 1920 году, в разгар гражданской войны. Шел уже век XX, в котором довелось жить мне и тому, кто читает эту грустную, по сути, историю, которую наши современники умудрились превратить в посмешище. Ведь при большевиках (а они рулили страной 70 лет) даже застольный тост был, который произносился шепотом: «Выпьем за то, благодаря чему мы, несмотря ни на что и вопреки всему, еще живы!». Думаю, что это «то» и есть смех, как доказательство жизнелюбия, жизнеспособности и жизнедеятельности моих предков и современников.

Глава 2. Широка страна моя…

СССР останется в памяти нескольких поколений американцев, да и в странах Западной Европы тоже, империей зла. Думаю, что и изрядная часть населения Советского Союза воспринимала свою страну так же.

И создал эту империю Иосиф Виссарионович Джугашвили (Сталин). Действительно, Союз Советских Социалистических Республик образовался в 1922 году, когда Ленин был уже не у дел и шла беспощадная, бескомпромиссная борьба за власть между Троцким и Сталиным. Последний одолел и начал социалистическое строительство: индустриализацию страны, коллективизацию сельского хозяйства, ликвидацию поголовной неграмотности, необходимую для того, чтобы воспитать нового человека, советского человека, homo sovieticus. И добился в этом деле таких результатов, что они потрясли весь мир.

Казавшийся шуткой прожект Козьмы Пруткова, «о введении единомыслия в России» успешно «претворен в жизнь», как говорили тогда, или полностью «реализован», как сказали бы сейчас.

А как же с инакомыслием? Также как и много веков тому назад, только с фигой за пазухой или в кармане.

Начало 20-х годов. Обыски, реквизиции, конфискации – в общем, экспроприация. Доносы, аресты, высылки, расстрелы.

Где-то в уездном городишке на юге России к единственному в местечке ювелиру (назовем его Гольдман) является четверо мужчин в черных кожаных куртках и таких же черных кожаных фуражках с красной звездой. Чекисты.

– Гражданин Гольдман, у нас имеются сведения, что вы прячете от Советской власти 5 кг золота.

– Ай-яй-яй, товарищи хорошие! Такая солидная организация и не знает, ч го у Гольдмана не 5, а 105 кг золота.

– Предъявите для изъятия!

Гольдман кричит в соседнюю комнату: «Сонечка, золотце мое, за тобой пришли!»

Уже в 20-е годы страна стала покрываться исправительно-трудовыми лагерями, которые опутали ее в 30-е многочисленными метастазами, вошедшими в историю XX века под печально известным названием «Архипелаг Гулаг». Один из первых обитателей этих «райских» островов (Соловецких) академик Д.С.Лихачев оставил интересные свидетельства о жизни в этих местах. Первой волной зэков стали представители эксплуататорских классов: офицерство, царские военспецы, профессора, духовенство, предприниматели. По-интеллигентски сдержанно Лихачев пишет: «Жизнь на Соловках настолько фантастична, что теряется ощущение реальности. Среди настоящих каэров (то есть контрреволюционеров) принято было подчеркивать абсурдность, иллюзорность всей жизни на острове. Анекдоты, хохмы, прозвища сглаживали ужас. Офицер лейб-гвардии конно-гренадерского полка Георгий Михайлович Осоргин на вопрос „Как поживаете?“ отвечал: „А лагерь ком а лагерь“, переиначивая французское выражение „А la guerre comme a la guerre“, что означает „На войне, как на войне“.

Хорошим тоном было воспринимать лагерь как жизнь ненастоящую. Настоящая начнется после возвращения из лагеря. Заключенные образца 1928 года еще уверены, что выйдут. Георгий Михайлович Осоргин за независимость и бодрость духа пользовался особой ненавистью начальства и был расстрелян».

Ошибались первопроходцы Гулага: именно бодрых духом уничтожали в первую очередь. Но потребовалось несколько десятилетий, прежде чем мы узнали о том, что происходило на окраинах сталинской империи. Лишь в 70-е годы появились личные свидетельства первопроходцев и сидельцев: О. Волкова, Н. Мандельштам, А. Солженицына, В. Шаламова, В. Туманова и сотен других.

Шутки в сторону не только в лагерях, но и по другую сторону колючей проволоки. Тот же Д. С. Лихачев, когда его спросили, как он себя почувствовал, выйдя из СЛОНа (Соловецкий лагерь особого назначения), ответил: «Вышел из маленького лагеря, а оказалось, что попал в другой, только очень большой». За шутки, анекдоты и остроты теперь уже не только сажали, но и расстреливали (в зависимости от того насколько удачна и остроумна была шутка или анекдот).

«Веселых», если можно так их назвать, писателей (Ильф и Петров, Зощенко, Олеша, Бабель, Пильняк, Замятин, Булгаков) поставили на место: кого расстреляли, кого «выпустили» за границу, а тех, кому «повезло» просто перестали печатать.

Пресса и радио (телевидения и интернета тогда еще не было и в помине) вовсю формировали единомыслие, коммунистическое единомыслие. С утра до вечера в коммуналках и на улицах из репродукторов неслось: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек… Человек проходит как хозяин необъятной родины своей».

И вот уже на окраинах этой необъятной родины, где-нибудь в степях Казахстана или в пустынях Каракумов, местные акыны запели тоже: «Моя домра – два струна, я хозяин всей страна».

Особенно талантливых, как Джамбул Джабаев, Сулейман Стальский, приглашали в Москву, в Кремль, они выступали на торжественных концертах по случаю очередной годовщины Великого октября со сцены Большого театра и Дома Союзов (Кремлевский дворец съездов построили при Хрущеве в 60-е).

А партийная пресса (другой тогда не было) изощрялась в методах идеологической обработки населения огромной страны с одной только целью – создание человека коммунистического общества: «Советские люди смело смотрят в завтрашний день, потому что они вооружены чувством исторического оптимизма!»

А что же этот самый человек, над мозгами которого так усердно экспериментировали строители социализма? В начале 90-х, когда «перестройка» уже «почила в Бозе», а дикие экономические реформы только начинались, было можно все. Видел я по TV программу, которую вел Никита Михалков и довольно известный советский поэт Виктор Боков (отличный балалаечник!). Так вот он-то и рассказал историю о том, как в 30-е годы его односельчанин (тоже балалаечник) спел частушку:

Ой, ты калина, ой, ты малина!
Хуй большой у Сталина,
А вот еще у Рыкова,
Как у Петра Великого!

И, получив 10 лет лагерей, все возмущался: «За что? Я же проводил линию партии на восхваление вождей советского народа!» Чудак, нет бы радоваться, что жив остался. А восхвалять надо было вот как. Уже подрастали мальчики и девочки, которым было в 30-е годы лет по 13–15, и звали их Дипролен (диктатура пролетариата, организованная Лениным), Даздраперма (да здравствует Первое мая), Лендурш (Ленин, Дзержинский, Урицкий, Шаумян), Сталина (ну тут все ясно без расшифровки – Сталин женского пола), Нинель (а это Ленин, прочитанный через зад), Марлен (сокращение от Маркс и Ленин), Красарм (Красная армия), которая «всех сильней».

Мать моей подруги, которую называли Нетта, оказалась по паспорту «Авианеттой», а «Ким» – это не корейское имя и не сокращенное английское Кимболл, а всего-навсего «коммунистический интернационал молодежи». Идеалы революции, которые, как и всякие другие идеалы, не достижимы, в Стране Советов материализовались в конкретных советских людях, строителях коммунизма. Перед детьми с такими именами, как предполагали их глупые родители, открывались большие перспективы. Бедные дети! И родители тоже!

Безобидные частушки про тещу: «Мимо тещиного дома я без шуток не хожу…» (классика жанра) – петь было можно, не посадят, разве что теща ухватом огреет. А вот на производственную тему:

Птицеферма есть у нас
И другая строится,
А колхозник видит яйца,
Когда в бане моется…

было рискованно – 58 статья, очернение социалистического строя. Поэтому по радио хор им. Пятницкого (солистка Мордасова) бодро и задорно пел: «Возросшие культурные, колхозные потребности!», а в колхозах вечером под гармошку какая-нибудь лихая девка звонко выводила:

Я работала в колхозе,
Заработала пятак,
Пятаком прикрыла жопу,
А пи… да осталась так…

Или вот еще из сельской жизни 30-х годов. Один старик решил проверить, любит ли его старуха жена. Ну что мог придумать дед – притворился будто бы умер. Бабка его обмыла, как положено, и стала думать, во чтобы одеть покойника. Единственный приличный костюм жалко – сын еще доносит; ботинки новые тоже пригодятся кому-нибудь из внуков. Одела майку, трусы и тапочки. Положила в гроб, сидит, плачет-причитает: «И зачем же ты меня, родненький, оставил? Куда же ты от меня уходишь?» Дед выскочил из гроба: «На футбол!» Очень любили советские люди футбольные матчи, которые комментировал по радио Вадим Синявский. Имена футболистов: братьев Старостиных, Боброва, Бескова, Хомича – для жителей империи Сталина были намного дороже, чем какой-то там Пеле, Бекхэм или Зидан для современных российских фанатов. Но, тем не менее, притча о ревнивом деде тянула на статью: разве колхозники живут в нищете? Клевета на социалистический строй!

А вот якобы антисемитский анекдот: Рабинович несет домой бутылку с анализом собственной мочи. Его спрашивают: «А что же ты ее в лаборатории не оставил?» – «Говорят, сахар нашли». Лично я антисемитизма (хотя евреи бережливые) в этой истории не вижу, а вот то, что с обеспечением населения сахаром были проблемы – так это видно невооруженным глазом. И если бы рассказчика посадили бы, то срок намотали бы не за антисемитизм, а за клевету на социализм.

Или, например, квартирный вопрос, который и в 30-е годы, и в наше время очень портит москвичей, хотя они все те же. И одесситы тоже. Объявление в Одессе на столбе: «Одинокий мужчина снимет комнату». А дальше диалог квартиросъемщика, заявившегося с женой и кучей детей, с хозяином квартиры:

– Вы же говорили, что одинокий, а у вас вон жена!

– Да, но мне с ней так одиноко!

– А дети?

– Где вы видите детей? Это же не дети, а настоящие сволочи!

Аполитично, зато как точно! За это не сажали. Вообще-то, об анекдотах в 30-е лично мне известно немного: во-первых, я родился в 1940 году, а во-вторых, сами знаете, что это за годы были. Сажали и расстреливали не только за анекдоты, а даже за слово. Все как в Библии: сначала было Слово, потом была статья (как правило, 58-ая), а затем или расстреливали, в лучшем случае – срок, и немалый.

– Ты сколько отсидел?

– 10 лет.

– А за что?

– Да ни за что.

– А вот и врешь: «ни за что» давали 15!

А три-четыре десятилетия спустя, когда в моду вошли всякого рода конкурсы и литературные премии, рассказывали байку: «Объявлен конкурс на лучший политический анекдот. Первая премия – 20 лет; вторая – 15, и две утешительных – по 10 лет каждая».

В марте 1953 года вождь советского народа, отец и учитель, отправился в царство Харона. Народ осиротел. Не верите? Я сам ходил хоронить его, мне было уже 13 лет. Хорошо, что не дошел до Колонного зала Дома Союзов: раздавили бы скорбящие.

Но были и другие: шуты гороховые, злые языки, антисталинисты, «враги советского народа». Они-то и утверждали, что якобы правительство Израиля за то, что Сталин первым признал еврейское государство, предложили нашему правительству захоронить тело вождя там у них, на святой земле. Наши отказались: «У вас там Христос воскрес! Не дай Бог и этот оклемается!»

Но все эти хохмы стали в СССР достоянием гласности лишь десятилетия спустя, после смерти вождя, когда у многих языки развязались, да и то лишь на некоторое время, на время хрущевской «оттепели». А в Европе белая эмиграция, знавшая о прелестях сталинского режима не со слов «друзей советского народа» (Р. Роллана, А. Франса, Л. Фейхтвангера), а по собственному опыту, на своей шкуре, горько веселилась еще в довоенные годы. Политические карикатуры и анекдоты, публиковавшиеся во многих антисоветских газетах и журналах во Франции, Бельгии, Германии, камня на камне не оставляли от советской системы и ее лживых пропагандистских деклараций. Моим современникам, не жившим в то время, конечно же, трудно понять хлесткую иронию политической сатиры того времени, не погрузившись в исторический контекст. Но что делать, если я и сам узнал эти анекдоты лишь в 2012 году, спустя 60 лет после смерти тирана, когда уже в XXI веке, в наши дни, то тут, то там раздаются голоса, славящие Сталина. А вот как «шутили» мои соотечественники в конце 30-х, правда «из-за бугра».

Разговор между чекистами:

– Товарищ Вышинский заявляет, что государство не хочет больше кровопролития. Что это значит? Эволюцию вообще или эволюцию ЦК?

– А почему нет? Мы перестанем стрелять и начнем вешать.

Или вот как обыгрывали дружеский диалог Сталина с наркомом иностранных дел Литвиновым:

Сталин: «Я пообещал свободу, и меня назвали „гением“; я пообещал конституцию, и меня назвали „отцом народов“. Что бы мне еще пообещать?»

Литвинов: «Пообещайте религию. И вас назовут „Богом“».

(Потом все так и случилось.)

А вот и сообщение коминтерновского радио:

«Пролетарии всех стран! Народы России передают вам через меня, что им хорошо живется при советской власти!»

Конечно же, сейчас, через толщу десятилетий, эти шутки звучат несколько архаично. Но тогда это были акты гражданского мужества, за которые сажали в тюрьмы, а за хранение газет с такими «хохмочками» просто расстреливали.

Идут по лесу три мужика, грибы собирают. О чем-то переговариваются.

– Мы же даже фамилий не знаем друг друга.

Один говорит: «Моя фамилия образована от маленького, трусливого, ушастого зверька». Другой говорит: «А моя – от птицы, которая каркает». А третий говорит: «Первая половина моей фамилии образована от того, что нам обещали, а вторая – от того, что мы получили».

Вдруг из-за пенька выходит четвертый и говорит: «Вы, товарищи Зайцев и Воронов, идите дальше, а вы, гражданин Райхер, пройдемте со мной. Моя фамилия Пронин, майор КГБ».

Все, хватит о Сталине.

Страна медленно, не сразу, но стала вползать в «десятилетие» Хрущева. Потребовалось еще несколько лет, чтобы «разобраться» с Берия и прочими антипартийными группировками, а проще говоря, очухаться от сталинского морока и поделить власть. Но что значат каких-то несколько лет в сравнении с многовековой историей России! А в сравнении со среднестатистической продолжительностью человеческой жизни десяток лет – ой, какой большой срок! За это время можно влюбиться, жениться, родить детей, развестись и начать все снова, а можно их провести и за решеткой, где «дольше века длится день».

Глава 3. Оттепель

Десятилетие правления страной Хрущевым было отмечено как великим, так и смешным. Развенчан культ личности Сталина. Не сразу. Довольно медленно и с огромным сопротивлением партаппарата из-за страха, что придется отвечать за преступления сталинского режима. Но не это главное: ужасно то, что сам советский народ (за малым исключением) не понял этого грандиозного политического шага.

Как же так? Ведь с именем Сталина связаны почти четыре десятилетия жизни советского народа. С этим именем ложились грудью на амбразуры вражеских дотов, с этим именем водружали красный флаг над поверженным рейхстагом. Все великие стройки социализма венчались этим именем. Но все-таки осознали. Понадобилось два десятка лет, прежде чем с магнитофонной ленты под перебор гитары зазвучал охрипший надрывной голос, будоража душу и беспокоя разум:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.