# Хлеб по водам

Ирвин Шоу

Что такое любовь? Нет, не любовь поэзии и песен, а просто – чувство?
Что такое жизнь? Не жизнь в понимании философов и писателей, а просто – человеческая?
Что такое счастье? Что такое память? Кто знает? Кто скажет?
Каждый из нас – одинок, и каждый плывет по жребию своему, изо дня в день, из прошлого в будущее, – аки хлеб по водам…

> «Отпускай хлеб твой по водам, ибо по прошествии многих дней опять найдешь его».

> Екклезиаст, 11:1

Серия «Классическая и современная проза» основана в 2000 году


Irwin Shaw

BREAD UPON THE WATERS


Перевод с английского Н.В. Рейн

Оформление А.А. Кудрявцева

Компьютерный дизайн Ж.А. Якушевой


Печатается с разрешения наследников автора и литературного агентства The Marsh Agency Ltd.


© Irwin Shaw, 1981

© Перевод. Н.В. Рейн, 2000

© Издание на русском языке AST Publishers, 2010

## Часть первая

### Глава 1

Он лежал в постели в каком-то незнакомом месте. Вокруг шепот, шорохи, мелькание белого. Непонятные приборы. Отдаленный рокот морского прибоя. Или это приливы и отливы крови, пульсирующей в висках?.. Он плыл – неизвестно куда. Открыть глаза было трудно, веки страшно отяжелели. Потом вдруг появился человек. Он шагал в лучах весеннего солнца. У него возникло ощущение, что где-то он уже видел этого человека. А потом вдруг понял: да это же он сам…


Аллен Стрэнд ступил в зеленую благоухающую прохладу Центрального парка. Шум Пятой авеню стих у него за спиной. Двигался он лениво и медленно, праздной походкой. По будням он не ходил, скорее бегал вприпрыжку, длинными скачками – высокая худощавая фигура, увенчанная небольшой головой. Длинный острый нос напоминал бушприт корабля, овеваемый океанскими ветрами. Крылья серо-стальных волос то вздымались, то опускались в такт неровной походке. Как-то раз его дочь Элеонор случайно столкнулась с ним на улице и потом часто говорила, что не хватало только волн, которые отец рассекал бы на своем пути, проплывая в потоке движения.

Он с удовольствием подумал, что сегодня вечером увидит Элеонор. У девочки наблюдательный глаз, и на язычок она тоже остра. И хотя реплики, которые юная особа отпускала за столом, вовсе не всегда были уничижительны, ее присутствие придавало семейным обедам ощущение балансирования на острие ножа. Ему страшно захотелось поскорее увидеть дочь. Шагая по тропинке, вдоль которой стояли скамейки, Стрэнд вдруг подумал, что без Элеонор семейный обед превратился бы в тоскливый, утомительный ритуал.

Утро выдалось серенькое, да к тому же еще и ветреное. Выходя из школы, он решил, что неплохо бы сейчас сесть на автобус и поехать в Музей современного искусства, почетным членом совета которого он являлся – тоже одна из его причуд, – и посмотреть перед обедом какой-нибудь фильм. Кажется, сегодня там показывают «Форт апачей». Прелестный пересказ наивного героического американского мифа, настоящее противоядие для любого скептика. Стрэнд уже видел картину пару раз, но она ему вовсе не наскучила – наоборот, он прикипел к этой незамысловатой истории всей душой. Как ребенок, который требует, чтобы на ночь ему непременно рассказывали одну и ту же сказку.

Но к полудню ветер немного стих, небо прояснилось, и Стрэнд решил пожертвовать фильмом ради одной из любимейших своих прогулок: пройти по парку несколько миль к западу, по дороге от школы, где он преподавал, к дому.

Трава пахла сильно и незатейливо, как за городом, свежая листва деревьев отсвечивала под майским солнцем бледно-лимонным. Он брел ленивой походкой зеваки. Остановился и, усмехаясь, понаблюдал, как пудель гоняет голубя. Потом какое-то время смотрел, как мальчишки играют в мяч. Полюбовался парочкой – красивым молодым человеком и миловидной девушкой. Те брели, мечтательно и заговорщицки улыбаясь, лица светились чувственным предвкушением. Они шли по тропинке навстречу ему, но не замечали, не видели его.

«Вот она, плоть мая, – подумал Стрэнд. – Да благословен будь Господь – за то, что подарил нам весну и эту пятницу!..» Он никогда не считал себя таким уж праведным христианином, но в этот день душа пела и взывала к благодарности.

Сегодня он свободен. Дела сделаны. Проверены все контрольные на тему «Последствия Гражданской войны». А работы по Аппоматтоксу[1] и Реконструкции[2] оставлены в столе. На протяжении целых двух дней дети, которых он учил, будут предоставлены сами себе, и никакой ответственности он за них не несет. Наверняка носятся сейчас по школьной площадке, играют. А может, проводят сексуальные эксперименты где-нибудь на чердаке или прячутся по подворотням и покуривают марихуану. Или же наполняют шприцы только что купленным героином – так, во всяком случае, утверждал тот толстяк в кепке-бейсболке, что постоянно торчал на углу неподалеку от здания школы.

Руки у Стрэнда были ничем не заняты. Он наклонился, подобрал с земли маленький круглый камешек и некоторое время нес его, вертя в пальцах и с наслаждением ощупывая нагретую солнцем гладкую жесткую поверхность.

Обед у них подают поздно, ждут, пока соберется вся семья. И он решил, что вполне может позволить себе свернуть с дорожки и задержаться у теннисных кортов. Там должна была играть сегодня его младшая дочь, Кэролайн. Девочка росла заядлой спортсменкой. Никаких там марихуан или героина, с удовлетворением подумал он, от души сочувствуя менее удачливым родителям. Нет, весна, выходные и погода явно настраивали на мирный и благородный лад.

Даже издалека Стрэнд сразу узнал Кэролайн – по манере двигаться. Она играла резко, напористо, слегка подпрыгивая, решительно бросалась на мяч. И еще ее отличала какая-то мальчишеская привычка запускать пальцы в коротко остриженные светлые волосы и приглаживать их – всякий раз, когда удавалось отыграть очко.

Стройная, довольно высокая для своего возраста девушка в теннисных шортах. Крепкие, хорошо развитые груди, широкие плечи, длинные стройные ноги, которые всегда привлекали внимание зрителей. Как заметил Стрэнд, ими в данный момент любовался какой-то зевака. Молодой человек, с которым играла Кэролайн, выглядел в сравнении с ней хрупким и худосочным.

О марихуане и героине не может быть и речи, подумал Стрэнд. А вот как насчет секса?.. Семнадцать лет, в наши-то дни… Он покачал головой. А чем, интересно, занимался он сам, когда ему было семнадцать? Да что там, даже меньше! А сколько лет было тем девчонкам, с которыми он проделывал все это?.. Уж лучше не вспоминать. Как бы там ни было, но вопросы полового воспитания находились в ведении матери Кэролайн. И он был совершенно уверен, что та справлялась. Сам он уже успел откровенно обсудить эту тему с сыном и, надо сказать, не заметил у того какого-либо отвращения, страха или нездорового интереса.

Несмотря на то что молодой человек, партнер Кэролайн, показался Стрэнду довольно хилым, бил он по мячу сильно, и обмены ударами были резкими и частыми. Стрэнд дождался, пока дочь не ответит на высокий пас сокрушительным смэшем, и крикнул: «Браво!» Кэролайн обернулась, увидела отца, приветственно махнула ракеткой, подошла к изгороди, за которой он стоял, и послала ему воздушный поцелуй. Щеки девушки раскраснелись, волосы взмокли от пота, но Стрэнд нашел, что выглядит дочь восхитительно. Хотя и заметил, какое напряженное и осунувшееся у нее лицо. От этого нос, который, увы, являл собой уменьшенную копию его собственного, казался еще более длинным и острым, чем обычно.

– Привет, пап! – улыбнулась девушка. – Он меня просто убивает, этот Стив!.. Эй, Стив! – крикнула она. – Иди, поздоровайся с моим отцом.

– Не хочу вам мешать, – сказал Стрэнд.

– Зато я хотя бы смогу перевести дух, – отозвалась Кэролайн. – Грех не воспользоваться.

Стив подошел к изгороди, откидывая прилипшие ко лбу волосы.

– Рад познакомиться, сэр, – вежливо произнес он. – Кэролайн говорила, вы были ее первым учителем по теннису.

– О, она начала обыгрывать меня уже с девяти лет! Теперь только наблюдаю, – ответил Стрэнд.

– Меня она тоже обыгрывает, – сказал Стив и грустно улыбнулся краешками губ.

– Только в те дни, когда ты пребываешь в глубочайшей депрессии, – заметила Кэролайн.

– Мне не нравится, когда ты говоришь такие вещи, Кэролайн! – огрызнулся молодой человек. – Просто иногда бывает трудно собраться, вот и все… И никакая это не депрессия.

– Да перестань ты! – Кэролайн дружески хлопнула его по плечу. – Я ж не имела в виду ничего такого особенного. Не говорила, что, проиграв сет, ты потом всю ночь рыдаешь в подушку. Пошутила, и ладно.

– Не хочу, чтобы у людей складывалось обо мне превратное впечатление, – упрямо продолжал юноша.

– Слишком уж ты чувствительный. Не стоит лишний раз это демонстрировать, – рассердилась Кэролайн. – Вообще-то он не всегда такой, пап, – добавила она. – Просто не любит, когда за ним наблюдают во время игры.

– Что ж, можно понять, – дипломатично согласился Стрэнд. – Я бы и сам продолжал играть в теннис, если бы можно было изобрести способ делать это в полной темноте. Ладно, мне, пожалуй, пора…

– Был очень рад познакомиться, сэр. – И юноша двинулся на свое место по ту сторону сетки, нервно теребя прилипшие к шее волосы.

– Ты уж извини его, па, – сказала Кэролайн. – У него было трудное детство.

– Однако это, похоже, ничуть не помешало ему освоить теннис, – заметил Стрэнд. – Интересно знать, повлияло ли на тебя трудное детство?

– Ну, папа! – Кэролайн отмахнулась ракеткой. – Перестань дразниться!

– Увидимся дома. Смотри, не очень опаздывай!

Еще какое-то время он смотрел, как молодые люди обмениваются ударами. Металлические ракетки так и сверкали в воздухе. Сам он в их возрасте не был столь силен и скор. Зато быстро читал, подумал он, направляясь к дому. Но медленно бегал… Каждому свое. У всякого свой талант и свой выбор. Впрочем, не важно. Он нашел, чем компенсировать быстроту движений.


Александр, управляющий домом, стоял, прислонившись к стене, возле стеклянной входной двери, и курил сигару. То был довольно светлый мулат с шапочкой коротко подстриженных седых волос. Улыбался он крайне редко. Впрочем, это можно было понять, если учесть, в каком районе находился их дом. Дальним своим концом улица выходила на взывавшую к респектабельности Коламбус-авеню, а здесь, под окнами, частенько завывали полицейские сирены.

– Добрый вечер, Александр, – поздоровался Стрэнд.

– Добрый вечер, мистер Стрэнд, – ответил тот, не вынимая изо рта сигары. Он был, наверное, последним человеком в Нью-Йорке, до сих пор носившим мундир времен Второй мировой. Словно для него эта война еще не кончилась, а просто перешла в некую иную фазу.

– Славный нынче выдался денек, верно? – Стрэнду нравился этот человек. Он не переставал восхищаться тем, как удавалось Александру содержать их старый, постройки 1910 года, дом в относительно приличном состоянии.

– Да, денек хоть куда, – ворчливо отозвался старик. – А чего еще ждать после такой сучьей зимы?.. Хотя хорошая погода – это ненадолго. Завтра обещали дождь. – Оптимизм, как и улыбчивость, не были присущи Александру. – Ваша хозяйка уже дома, – вдруг сообщил он. – И сынишка тоже… – Таким образом управляющий как бы давал понять, что следит за тем, кто входит в его дом и кто выходит. Он во всем любил порядок и записывал все посещения по дням, часам и минутам. Очевидно, это помогало свести к минимуму разного рода неприятные неожиданности.

– Спасибо, – ответил Стрэнд. На Пасху он подарил Александру двадцать пять долларов и бутылку виски «Уайлд Терки». Жена было запротестовала при виде такой расточительности, на что Стрэнд возразил: «Мы в долгу у этого человека. Он тот страж, который защищает нас от хаоса». Александр коротко поблагодарил Стрэнда, но отношения к жильцу, во всяком случае внешне, не изменил.

Открыв дверь в квартиру, Стрэнд услышал музыку – звуки фортепиано из гостиной и тихое треньканье электрогитары. Из кухни пахло чем-то страшно аппетитным и вкусным. Он улыбнулся – его ждали и готовились встретить должным образом. Игра на пианино объяснялась просто: Лесли давала очередной урок музыки. В свое время жена поступила в Джуллиард[3] с намерением стать профессиональной пианисткой. Выучилась и играла хорошо, но, очевидно, недостаточно хорошо для того, чтобы концертировать. Теперь же она давала частные уроки на дому и еще три раза в неделю преподавала историю музыки в соседней школе, внося тем самым существенный вклад в семейный бюджет. Из этих денег частично оплачивалось обучение Кэролайн. Если учесть постоянно растущую плату за жилье, то без заработков Лесли они вряд ли смогли бы позволить себе содержать эту квартиру в старом доме с просторными комнатами и высокими потолками.

Робкое бренчание гитары доносилось из-за закрытых дверей комнаты сына, Джимми. Мальчик унаследовал музыкальные способности от матери, чего нельзя было сказать о вкусах – их взгляды на достоинство того или иного композитора серьезно расходились.

Стрэнд не стал беспокоить музыкантов и направился в столовую. Звуки гитары сюда не проникали, зато он отчетливо слышал то игру ученика, то Лесли. Отличить было несложно, а исполняли они отрывок из этюда Шопена. По манере игры он тут же догадался, кто этот ученик: сценарист с телевидения, который почему-то питал особое пристрастие к Шопену. Заняться игрой на пианино этому человеку посоветовал психоаналитик – чтобы снять напряжение. Быть может, ему удалось снять это самое напряжение, подумал Стрэнд, прислушиваясь к аккордам, вот только бедняга Шопен ничуточки от этого не выиграл.

Ученики к Лесли ходили самые разнообразные. К примеру, некий полицейский с очень хорошим слухом и корявыми, непослушными пальцами – бедняга посвящал музицированию все свободное время. Ходила тринадцатилетняя девочка, родители которой вообразили, что у нее талант. Их мнения Лесли не разделяла. Посещал уроки некий адвокат – он уверял, что с большей радостью готов бренчать на фортепиано в борделе, нежели выступать в суде. У Лесли брали уроки и несколько преподавателей музыки, когда хотели получше подготовиться к занятиям. Словом, работа у жены была живой и интересной, к тому же на дому.

Сам Стрэнд любил музыку и, когда мог себе это позволить, возил Лесли в оперу. И хотя звуки, доносившиеся из гостиной и комнаты Джимми, порой заставляли его морщиться, ему нравилось, что дом их почти всегда наполнен музыкой. А когда надо было поработать, он запирался в своей спальне, где стоял письменный стол.

Тихонько мурлыкая мелодию, которую сейчас исполняла жена для нервного сценариста, Стрэнд устроился за старинным круглым дубовым столом в столовой, стены которой украшали пейзажи, написанные Лесли в свободное время. Взял свежий выпуск «Нью-Йорк таймс», лежавший на столе. Вот она, судьба, подумал он и достал яблоко из вазы с фруктами, стоявшей посередине. Надкусив, начал проглядывать заголовки статей – Лесли всегда оставляла ему газету, поскольку утром у него просто не было времени дочитать ее до конца. Он сжевал уже половину яблока, когда звуки пианино стихли, двери между столовой и гостиной растворились. Вошла Лесли, а следом за ней – сценарист. Стрэнд поднялся им навстречу.

– О, да ты уже дома! – Жена чмокнула его в щеку. – А я и не слышала, как ты вошел.

– Сидел и наслаждался концертом, – ответил Стрэнд. От жены исходил запах свежести. Длинные белокурые волосы, собранные в пучок на затылке, немного растрепались – она имела привычку энергично встряхивать головой во время игры. Как приятно приходить в дом, где тебя ждет такая славная женщина, подумал он. Он был ее преподавателем в старшем классе и, впервые увидев Лесли, скромно сидевшую в первом ряду, тут же подумал: вот на этой девушке я и женюсь. Школы в ту пору в Нью-Йорке были совсем не те, что теперь. Девушки носили платья и аккуратные прически, и никто не считал, что выглядеть скромно неуместно и глупо. Он узнал ее адрес и терпеливо ждал, пока девушка окончит школу. А потом вдруг заявился к ней домой – к изумлению Лесли и неудовольствию ее родителей, убежденных, что работа в школе – удел неудачников. Поженились они, когда Лесли окончила первый курс в Джуллиарде. Потом родилась Элеонор, и родители изменили мнение о нем – впрочем, не слишком кардинально. Как бы там ни было, теперь родители Лесли проживали в Палм-Спрингс, и он никогда не читал их писем к дочери.

– Надеюсь, мы не слишком вам помешали, – проговорил телевизионщик.

– О нет, напротив! – воскликнул Стрэнд. – У вас, надо сказать, очень неплохо получалось, мистер Кроувелл.

– Ну, вы, должно быть, имеете в виду игру жены, – возразил Кроувелл. Похоже, музыка ничуть не помогла ему снять стресс.

Стрэнд рассмеялся.

– Я всегда узнаю ее игру, мистер Кроувелл.

– Уверен в этом, – кивнул тот.

– Мы с мистером Кроувеллом собирались выпить по чашке чаю, – сказала Лесли. – Ты будешь, Аллен?

– С удовольствием.

– Тогда извините меня, я на минутку. Чайник уже на плите. – И Лесли направилась в кухню. Стрэнд любовался ее стройной фигурой, изящным изгибом шеи, синей юбкой и белой простенькой блузкой, точь-в-точь такой, какие носят школьницы. Сильные крепкие ноги, светлые волосы – старшая дочь была очень похожа на Лесли.

– Замечательная женщина… – пробормотал Кроувелл. – У нее просто ангельское терпение.

– А вы женаты, мистер Кроувелл?

– Был. Дважды, – мрачно ответил тот. – И сейчас собираюсь, в третий раз. По уши увяз в алиментах.

У него было одутловатое измученное лицо, напоминавшее несвежую очищенную картофелину. Лесли говорила мужу, что этот человек придумывает трюки и смешные шутки для комедий положений. Судя по выражению лица Кроувелла, то была изматывающая профессия. Он брал уроки дважды в неделю и платил за полчаса занятий по двадцать долларов. Его мучения, по всей видимости, были не напрасными, особенно с тех пор, как он по пять раз на неделе стал бегать к психоаналитику. Вот она, модель современной американской экономики в действии, подумал Стрэнд. Построчная оплата, визиты к психоаналитику и алименты.

– Как-нибудь, – говорил тем временем Кроувелл, – нам с вами надо посидеть, выпить. И вы откроете мне секрет: как это мужчине удалось сохранить брак в наши дни и в таком возрасте.

– Понятия не имею! – с улыбкой отозвался Стрэнд. – Просто везение, наверное. А может быть, лень. Консервативное неприятие каких-либо перемен.

– Да… – недоверчиво протянул Кроувелл. Затем покосился на газету, лежавшую на столе. – Неужели вы все еще можете читать эти ужасные газеты?!

– Порочная привычка.

– Лично меня они просто с ума сводят!

– Садитесь, садитесь, – вмешалась Лесли.

Она принесла из кухни поднос, на котором стояли чайный сервиз и блюдо с печеньем. Разлила чай – Стрэнд отметил, какая твердая у нее рука, – и стала предлагать печенье. Кроувелл печально покачал головой.

– Сижу на диете, – объяснил он. – Холестерин, давление. Масса болячек.

Стрэнд взял целую пригоршню печенья. Много он не пил, никогда не курил, но был страшным сладкоежкой. И несмотря на это, с двадцати лет не прибавил и фунта. Он заметил угрюмый взгляд гостя, устремленный на горку печенья. Кроувелл предпочитал чай с молоком, но, когда на его вопрос, обезжиренное ли это молоко, Лесли ответила «нет», решил выпить чай без молока и сахара.

Лесли, радушная хозяйка, исправно поддерживала беседу – спросила, нет ли у Кроувелла желания на время оставить Шопена и попробовать заняться Моцартом. Кроувелл ответил отрицательно. Нет, на его вкус, Моцарт был слишком уж самоуверенным типом.

– Однако конец его был трагичен, – напомнила Лесли. – Он умер таким молодым.

– Как бы там ни было, – заметил Кроувелл, – он всегда очень четко осознавал, что делает. В Шопене есть по крайней мере хоть какая-то меланхолия…

Лесли вздохнула.

– Как скажете, мистер Кроувелл. Тогда в следующий вторник продолжим работать над вальсом ми-бемоль мажор.

– Он у меня в голове, – сообщил Кроувелл. – Слышу ноту за нотой, все замечательно. А когда начинаю играть, почему-то не выходит.

– Практика, – тактично вставила Лесли. Голос у нее был мелодичный, низкий и напоминал тихий минорный аккорд. – Все получится, все придет.

– Вы это серьезно, миссис Стрэнд? – подозрительно спросил Кроувелл.

Лесли заколебалась.

– Нет, – ответила она наконец и улыбнулась.

Стрэнд, продолжая жевать печенье, тихо засмеялся. В конце концов Кроувелл не выдержал и тоже расхохотался.

Когда он ушел, Стрэнд помог жене отнести чайные чашки и блюдца на кухню. Когда Лесли стала надевать фартук, он подошел, обнял ее сзади и поцеловал в шею. А потом положил руку ей на грудь.

– Догадайся, чем мне хочется сейчас заняться? – спросил он.

– Тсс!.. – шикнула на него Лесли. – Джимми дома. Сам знаешь, у него привычка входить без стука.

– Я же не сказал, что займусь. Я сказал, что мне очень хотелось бы заняться…

– Должно быть, ты в чем-то провинился, раз так обхаживаешь меня сегодня, – улыбнулась Лесли. – Или просто день выдался удачный?

– Да. Прекрасно погулял по парку. Кругом все зеленеет. – Он отпустил жену. – Видел, как Кэролайн играет в теннис.

– Ох уж эта девчонка! – вздохнула Лесли. – Скоро ножищи у нее будут как у штангиста!

– Не преувеличивай. Похоже, пока такой опасности не предвидится.

– И с кем же она играла? – спросила Лесли, помешивая соус в низенькой кастрюльке.

– Новенький, – ответил Стрэнд. – Вообще удар у него неплохой, но на первый взгляд мальчик показался мне слишком тощим.

– Надеюсь, ты не стал смущать парня и изображать сурового старого отца дочери-девицы?

– О чем это ты?! – воскликнул Стрэнд, хотя прекрасно понимал, что имеет в виду жена. После двадцати трех лет совместной жизни им удалось выработать определенные стандарты поведения – особенно в том, что касалось отношения к детям. Эмоциональная, наделенная широким кругозором Лесли частенько говорила мужу – порой с улыбкой, порой без оной, – что, несмотря на семилетнюю разницу в возрасте, их на самом деле отделяли друг от друга целых три поколения.

– Ты отлично знаешь, о чем, – сказала она. – Я помню, как ты однажды уставился на того несчастного молодого человека, с которым у Элеонор завязался роман. Да ребята превратились в сталагмиты, еще и порога не успев переступить!

– Они должны быть мне благодарны, – возразил Стрэнд, испытывая странное удовольствие от этого спора. – Я сразу дал понять, чем может кончиться их дальнейшая совместная жизнь. А ты сама-то помнишь, какой климат царил в твоем доме, когда я там впервые появился?

Лесли хихикнула.

– Полярный, – ответила она. – А знаешь, что мне больше всего тогда в тебе нравилось? То, что ты словно и не обращал на все это внимания. Но с другой стороны, тогда ты был уже достаточно взрослым…

– Это твой отец помешал мне по-настоящему повзрослеть.

– Что ж, – кивнула Лесли, – думаю, тебе это только на пользу пошло.

– Спасибо, дорогая. – Стрэнд отвесил ей шутливый поклон.

– В любом случае, раз Кэролайн решила поиграть с парнем, который представляет собой достойного соперника, так ли уж важно, как он выглядит и чем занимается вне корта?.. К тому же, кажется, я его знаю. Она вас познакомила?

– Парня зовут Стив. Очевидно, дочь решила, что фамилию называть не стоит.

– Стив… Да. Точно, Стив! Он как-то пару раз заходил днем. Очень славный мальчик.

Стрэнд вздохнул.

– Думаю, ты бы изменила мнение о прекрасной и невинной молодежи, если бы тебе, как мне, приходилось воевать с этими чертенятами по пять дней на неделе.

– Попроси, чтобы тебя перевели в более приличную школу, – сказала Лесли. – Я тебе тысячу раз говорила…

– Лучше скажи это Совету по вопросам образования. – Стрэнд взял еще одно печенье. – По их мнению, такого понятия, как приличная школа, просто не существует. К тому же мне нравится принимать вызов. Да каждый дурак может преподавать в Сент-Поле[4] или Экзетере[5]. – Сам он был вовсе не уверен, что дело обстоит именно так, но голос звучал убедительно.

– Ты позволяешь помыкать собой всем и каждому! – сказала Лесли и гневно тряхнула головой.

Стрэнд снова вздохнул. Ну вот, завела свою песню…

– Знаешь, – буркнул он, – готов поспорить, что жена герцога Веллингтона тоже считала, что он позволяет собой помыкать.

Лесли хихикнула.

– Как только ты начинаешь засыпать меня именами разных исторических личностей, я тут же теряюсь, – призналась она. – А ну, прочь из кухни! Мне надо сосредоточиться на приготовлении обеда.

– Кстати, запах просто божественный!.. Что там у нас?

– Пикката из телятины и пиццайола. Правда, оставь меня в покое. Хочу настроиться на итальянский лад.

Выходя в столовую, Стрэнд обернулся и заметил:

– Надо все же попробовать убедить Джимми, чтоб не врывался в комнаты без стука. Особенно по выходным.

– Он твой сын. Вот и убеди, – ответила Лесли. И жестом показала: вон отсюда!

«Что ж, – подумал Стрэнд, снова усевшись за стол и взяв газету, – одно совершенно ясно: нам с женой всегда есть о чем поговорить».

Он читал, когда в комнату ленивой, разболтанной походкой вошел Джимми. Босиком, в джинсах и майке, на шею спадает волна густых кудрявых черных волос – некое генетическое отступление от семейной традиции, где все поголовно рождались блондинами. Хотя нос у сына, несомненно, был отцовский.

– Привет, папашка. – Джимми плюхнулся в кресло. – Ну что? Совсем тебя тут заклевали?

– Ничего. Пока держусь, – ответил Стрэнд. Джимми был единственным в семье, кто называл его папашкой. Прищурившись, он посмотрел на сына. – А вот ты меня беспокоишь. Ты давно последний раз смотрелся в зеркало, а?

– Я выше этих мелких приступов тщеславия, – отмахнулся Джимми.

– Ты превратился в настоящий скелет. Люди могут подумать, что мы тебя не кормим. Кстати, ты ел что-нибудь сегодня?

– Да я только пару часов назад поднялся… Ничего, воздам должное мамочкиному обеду.

– А во сколько ты лег?

Джимми пожал плечами:

– Какая разница? В четыре, пять… Разве упомнишь?

– Иногда, Джимми, – заметил Стрэнд с оттенком иронии в голосе, – ты все же должен рассказывать старику, чем занимаешься до пяти часов утра.

– Искал новый звук, папашка, – ответил Джимми. – Я или играю, или просто слушаю музыку.

– Насколько мне известно, трансляция концертов из «Карнеги-холла» прекращается задолго до пяти утра.

Джимми захихикал, а потом поскреб пятерней под майкой.

– В этом году «Карнеги-холл» у нас не котируется. Ты разве не знаешь?

– У тебя круги под глазами, скоро они до самых плеч будут сползать.

– Девчонкам это жутко нравится, – отмахнулся Джимми. – Я похож на изможденного гения, так сказала мне одна на днях. Разве ты не хочешь, чтобы твой сын походил на изможденного гения?

– Знаешь, как-то не очень.

Джимми извлек из кармана джинсов измятую пачку сигарет, достал одну, закурил. Стрэнд с неодобрением наблюдал за тем, как сын вдохнул дым, а потом выпустил через ноздри. Джимми был единственным в семье, кто курил.

– Джимми, – осторожно начал Стрэнд, – а тебе известно, что пишут ученые о связи между курением и раковыми заболеваниями?

– А ты когда-нибудь читал, что пишут ученые о радиоактивном загрязнении среды?

Стрэнд вздохнул – уже третий раз за вечер.

– О’кей, – пробормотал он. – Ты достаточно взрослый, чтобы решать самому.

Джимми было восемнадцать, и он подрабатывал на карманные расходы – где именно и чем, Стрэнд не знал, тем более что сын ни разу не попросил подыскать ему какую-нибудь работу. Год назад парень весьма успешно окончил среднюю школу, но когда отец спросил, не хочет ли он поступить в колледж, лишь рассмеялся в ответ.

– Скажи-ка мне вот что, Джимми, – не сдавался Стрэнд. – Я просто сгораю от любопытства. О каком таком новом звуке ты толкуешь?

– Да если б я знал, папашка, я бы, наверное, его не искал! – воскликнул Джимми.

– Ну а когда найдешь, скажешь мне?

– Весь наш дом просто пронизан сарказмом, скоро дышать будет нечем… – проворчал в ответ Джимми, впрочем, довольно беззлобно. – Ладно, так и быть. Тебе скажу. Если найду.

Стрэнд поднялся.

– Пойду приму душ и переоденусь к обеду, – сказал он. – И тебе советую.

– А-а… Сегодня, значит, пятница… – протянул Джимми и тоже поднялся. – Спасибо, что напомнил, папашка. Не волнуйся. – Он любовно обнял отца за плечи. – Буду сверкать и блестеть как новенький! – Он насмешливо фыркнул. – Смотрю, у мамы еще не кончился итальянский период. Если я и остаюсь, так только ради еды.

– Можно внести одно предложение? Тебе не мешало бы побриться.

– Предложение принято к сведению. – Джимми снял руку с плеча Стрэнда. – А знаешь, возникла грандиозная идея. Почему бы тебе не пойти со мной пошляться как-нибудь вечером, а? Представлю тебя как одного из основоположников новоорлеанского буги-вуги. Все девчонки так и попадают к твоим ногам!

– И перестанут обращать внимание на тебя.

– Ладно… Позволь мне тогда тоже задать один вопрос. – Голос Джимми звучал серьезно. – Ты когда-нибудь смотришься в зеркало?

– Время от времени.

– А тебе время от времени не кажется, что ты выглядишь не самым блестящим образом, а? – Теперь он был сама искренность, а в глазах светилась озабоченность. – Ты выглядишь усталым, папашка.

– Чувствую себя нормально, – коротко ответил Стрэнд.

– Знаешь, я тут скопил малость баксов, – сказал Джимми. – Скоро каникулы, у тебя отпуск. Почему бы вам с мамой не махнуть куда-нибудь к морю на пару недель? Я субсидирую.

– Спасибо, Джимми, – ответил Стрэнд. – Прибереги денежки для себя. И потом мне нравится в городе летом.

– Ну, дело твое. – Джимми пожал плечами. – Если передумаешь…

– Не передумаю.

– Вот упрямый старый пижон!.. – Джимми покачал головой, отпустил плечо Стрэнда и глубоко затянулся сигаретой. – Поступай как знаешь. А если сам найдешь какой-нибудь новый звук, не забудь поделиться. Мои двери для тебя всегда открыты. – Он двинулся к кухне. – Хочу посмотреть – что это так обалденно пахнет?..


В ванной комнате Стрэнд взглянул на себя в зеркало. Джимми прав. Он действительно выглядит неважно. Глаза какие-то тусклые, кожа бледная. Под глазами мешки. Стрэнд с трудом поборол искушение немедленно отправиться в спальню и вздремнуть. Если Лесли войдет и увидит его спящим, тут же забеспокоится – у Стрэнда никогда не было привычки спать днем. И ему вовсе не хотелось, чтобы жена начала твердить, что он переутомился и что следует обязательно показаться врачу.

Он довольно долго стоял под душем, а под конец включил совсем холодную, ледяную воду. И, начав переодеваться, почувствовал себя лучше, хоть в зеркале и отражалось все то же изможденное лицо. Но пятьдесят – это ведь еще не старость…

Вернувшись в столовую, он увидел там старшую дочь. Элеонор накрывала на стол.

– Привет, детка, – сказал Стрэнд и поцеловал ее. – Как жизнь?

– Делаю бешеную карьеру, взлетаю, как ракета, – усмехнулась она, раскладывая салфетки. – Босс говорит, лет через десять я смогу стать первой женщиной – вице-президентом компании. И еще говорит, что, работая вместе со мной, даже забывает, что я хорошенькая. Ну как тебе, а?

– Лично мне кажется, он с тобой просто заигрывает.

– Конечно! – весело согласилась Элеонор. – Причем на этом фронте ему абсолютно ничего не светит. Что ж, придется потерпеть. Через пару лет он все равно уйдет. На повышение.

Элеонор работала программистом в крупном концерне, главный офис которого находился на Парк-авеню. Она всегда отличалась блестящими математическими способностями, прошла в колледже курс компьютерной подготовки, была быстра, сообразительна и уверена в себе. Проработала она в концерне всего два года, но ей уже доверяли составление компьютерных баз данных для разного рода предприятий и учреждений как в самом Нью-Йорке, так и за его пределами. Ее любовь к работе была сравнима разве что с пристрастием Лесли к музыке. Элеонор пыталась объяснить это отцу, опасавшемуся, что его любимую дочь ждет всего лишь заурядная и скучная конторская работа в безликом технократическом мире. «Но это все равно, что делать из хаоса порядок, и здесь нужны и полет фантазии, и талант!.. Ну вот, к примеру, приходишь ты в больницу. Знаешь, сколько ошибок делают врачи? Сколько неверных диагнозов они ставят? А ведь это порой может стоить человеку жизни! Зато специальная диагностическая машина способна исправить все эти ошибки за считанные секунды. Врачи перестанут шуршать бумажками и займутся своими прямыми обязанностями. Стоит только установить такую систему – пожалуйста, все расставлено по своим местам, все работает. И ты – то есть я – твердо знаешь: тут есть и мой вклад, моя заслуга! То же самое в бизнесе. Простейшими средствами ты можешь освободить несчастных замученных чиновников от массы утомительной бумажной работы. Ты облегчаешь и улучшаешь им жизнь!.. Нет, пап, ты не прав. Компьютеры делают человека более человечным».

Стрэнд восхищался одержимостью дочери, но в том, что касается компьютеров, оставался при своем мнении. Дочери было мало считаться просто хорошенькой девушкой, и он радовался этому. Когда Элеонор поступила в колледж, то летом, на каникулах, подрабатывала и еще давала уроки – чтобы оплатить свое образование. И вот теперь живет в маленькой квартирке отдельно от родителей. В день получения диплома девушка объявила, что не желает больше жить с родителями и делить спальню с младшей сестрой. Стрэнд опечалился, однако ни он, ни Лесли не возражали. Они говорили друг другу, что Элеонор – дельная и разумная девушка, что она вполне способна о себе позаботиться. И что покидать родительское гнездо – явление вполне нормальное для молодых людей, твердо знающих, чего они хотят в этой жизни. Сама же Элеонор заявила: «Я ведь не в Лапландию или Перу переезжаю. Буду жить совсем рядом, через парк, и если что случится, подниму такой визг, что на другом конце города будет слышно». Визжать ей, слава Богу, пока не приходилось. Вскоре она устроилась на работу и сообщила отцу, какая у нее будет зарплата. Стрэнд поздравил ее, правда, не без оттенка горечи, поскольку девчонка, едва успевшая окончить колледж, получала больше, чем он, проработавший в системе среднего образования двадцать семь лет.

– Этим летом мне дали отпуск на целых три недели, – похвасталась Элеонор и, вооружившись штопором, начала открывать одну из двух бутылок кьянти, стоявших на буфете. – Две недели оплачиваются, одна за свой счет. И я хотела бы поехать в какое-нибудь новое, интересное место. Что посоветуешь, пап?

– Гм… – Стрэнд задумчиво потрогал мочку уха. – Ну, все зависит… Ты едешь одна?

Пробка с хлопком вылетела из бутылки, Элеонор поставила вино на стол. Потом подняла глаза на отца и ответила коротко и определенно:

– Нет.

– С молодым человеком, надо полагать…

– Надо полагать, – улыбнулась она.

– Ну а он-то куда хочет?

– Сам толком не знает. Но вообще начал молоть нечто на тему того, что здорово было бы отправиться на греческий остров, лежать на солнышке, плавать и загорать.

– Что ж, звучит совсем неплохо, – заметил Стрэнд.

– Он обещает, что на этом острове не будет никаких компьютеров. Даже пишущей машинки не будет. И уверяет, что потом я примусь за работу с утроенной энергией. – Элеонор взяла маленький букетик цветов, который принесла с собой, и поставила в вазочку в центре стола. – Просто он бывал там раньше. С другой дамой.

– Он сам тебе это сказал? – искренне изумился Стрэнд.

– Он вообще мне все рассказывает, – ответила дочь. – Он из таких.

– Другие времена… – растерянно пробормотал Стрэнд. – Совсем другие. В мое время… – Тут он спохватился и умолк. – Да ладно. Это не важно, как и что там было в мое время. А ты ему тоже все рассказываешь?

– Все, но избирательно, – рассмеялась Элеонор.

– Почему бы не пригласить его к нам как-нибудь вечером?

– Он не очень уверенно чувствует себя в семейной обстановке – так, во всяком случае, говорит. И вообще я пока не знаю, стоит ли… Пока. А там посмотрим. Посмотрим, как он пройдет трехнедельное испытание. Вполне возможно, что после этого мне придется расщепить его на атомы.

– Ладно, – сказал Стрэнд. – Пришлешь мне открытку. Я бы и сам с удовольствием съездил на какой-нибудь остров в Грецию. И не на какие-то там три недели. Может, когда выйду на пенсию…

Элеонор подошла к отцу, обняла за шею и озабоченно взглянула ему прямо в глаза. Она была ниже ростом и стройнее Кэролайн и унаследовала от матери аккуратный прямой носик и темно-синие глаза.

– Ужасно несправедливо, верно? – пробормотала девушка. – Проработав всего два года, я могу сорваться и махнуть в Грецию, а вы…

Стрэнд нежно похлопал ее по спине.

– Мы вовсе не страдаем, детка. Мы выбрали семью. А ты пока не обзавелась семьей…

– Аллилуйя! – шутливо заключила Элеонор.

Вошла Лесли, на ходу снимая фартук.

– Обед почти готов, – сказала она. – Миссис Кертис рвется подавать на стол.

Миссис Кертис была женой Александра и помогала по хозяйству три раза в неделю.

– Все в сборе? – спросила Лесли.

– Кэролайн еще не пришла, – ответила Элеонор и отошла от отца.

– Странно, – заметила Лесли. – Уже минут пятнадцать как стемнело. Не могут же они играть в теннис в темноте! И потом она знает, когда мы садимся за стол.

– Наверное, забежала куда-нибудь выпить содовой, – предположил Стрэнд. – Кстати, и нам не мешало бы выпить чего-нибудь. Вы как, девочки? – Он подошел к буфету, открыл дверцу и достал бутылку виски и бутылку хереса.

– Нет, спасибо, я ничего не буду, – ответила Элеонор. Стрэнд вообще никогда не видел, чтобы дочь пила, ну разве что изредка бокал сухого вина. А может, она ведет себя так только с родителями, подумал вдруг он. И совершенно по-другому, когда обедает где-нибудь со своим молодым человеком, который рассказывает ей все… Все, но избирательно – кажется, именно так она выразилась.

– А я выпью стаканчик хереса, – сказала Лесли.

Стрэнд налил жене хереса, затем себе виски с содовой, и тут вошел Джимми, побритый и чистенький, благоухающий туалетным мылом.

– Привет, Элеонор, – сказал он. – Как поживает краса и гордость семейства?

– Работает в поте лица, – ответила Элеонор. – Это надо же! Какой ты сегодня у нас сияющий!..

– Исключительно в твою честь, – ответил Джимми. – Когда ты решаешь почтить семейный очаг своим присутствием, самое малое, что я могу сделать, – это побриться.

– А знаешь, ты вообще-то симпатичный, – заметила Элеонор. – Особенно в вымытом виде. Маленько смахиваешь на корсиканского бандита, почистившего перышки перед мессой.

Джимми ухмыльнулся:

– У меня, между прочим, и фаны есть. Правда, пока их число ограниченно.

– Джимми, – вмешался Стрэнд, – мы тут решили немного выпить, мама и я. Присоединишься?

Джимми отрицательно помотал головой:

– Не могу. Готовлюсь к Олимпийским играм.

– Каким еще Олимпийским играм?! – удивленно воскликнула Элеонор.

– В шестьдесят шестом, – снова ухмыльнувшись, отозвался Джимми. – Планирую взять золотую медаль за немедленное удовлетворение.

– Ставлю на тебя, брат! – сказала Элеонор.

Они продолжили задирать друг друга, причем Элеонор не скрывала, что не одобряет образ жизни Джимми и его компании. Джимми, который был высокого мнения об уме и способностях сестры, поддразнивал ее тем, что она напрасно тратит лучшие годы жизни на, выражаясь его словами, «бессмысленное барахтанье в буржуазном компьютеризованном болоте». Эти, довольно, впрочем, редкие и бесцельные, выпады Джимми попахивали левизной, что сильно беспокоило Стрэнда, отличавшегося упорядоченными, прагматическими взглядами на суть и смысл общества, членами которого все они являлись. Однако он не пытался спорить с сыном. Задиристость, отрицание всего и вся присущи юности, твердил он про себя. К тому же Стрэнд прекрасно знал, что брат и сестра очень любят друг друга, просто иногда, начав спорить, они слишком увлекались.

Он откашлялся и поднял бокал.

– За… э-э… – Он покосился на Элеонор. – За Грецию!

Лесли удивилась:

– А при чем тут вдруг Греция?

– Я тебе после объясню, мам, – сказала Элеонор. – Так, чепуха.

– Ну вот! Повариха, которая торчит на кухне, всегда пропускает самое интересное!.. Все самые последние сплетни и новости, – пожаловалась Лесли, потягивая херес. – Что ж, если через пять минут Кэролайн не явится, садимся за стол без нее. А она не сказала, что задержится? Ну, когда ты ее видел, Аллен?

– Нет, – ответил Стрэнд. То был его первый глоток спиртного за неделю, и он с удовольствием перекатывал во рту пахучую дымную жидкость, как вдруг раздался звонок в дверь.

– Должно быть, Кэролайн, – сказала Лесли. – Хотя у нее есть ключ…

Звонок звонил не переставая, пронзительно, тревожно.

– О Господи! – воскликнула Лесли. – Она же знает, что мы не глухие!

Джимми быстро и вопросительно взглянул на отца. На лице Стрэнда читалась тревога, и она тут же передалась парню.

– Я пойду открою, – сказал Джимми и торопливо вышел из столовой. Стрэнд поставил бокал на стол и с напускным спокойствием последовал за сыном. Джимми как раз отпирал дверь, когда он вошел в прихожую. Спотыкаясь, почти что падая, в квартиру ввалилась Кэролайн. Одной рукой она поддерживала за плечи какого-то мужчину. Его голова безжизненно свисала ей на грудь. И оба были в крови.

### Глава 2

– Ему ровно столько же, сколько вам, – услышал он чей-то голос. Или показалось, что услышал. Знакомый голос…


Джимми рванулся вперед и пытался подхватить и сестру, и мужчину, которого поддерживала Кэролайн. Стрэнд поспешил ему на помощь. Мужчина застонал.

– Я в порядке, – задыхаясь, пробормотала девушка. – Его надо держать, не меня. Это его кровь… – В свободной руке она по-прежнему сжимала теннисную ракетку. Свитер и джинсы, надетые поверх теннисного костюма, были забрызганы кровью. Стрэнд подхватил мужчину за талию, и только тогда она его отпустила. Это был крупный человек; на совершенно лысой голове виднелся безобразно распухший порез, еще несколько глубоких царапин украшали висок и левую щеку. Куртка из тонкой кожи была в нескольких местах исполосована ножом. Он с трудом поднял голову и выпрямился.

– Все нормально… – пробормотал мужчина. – Пожалуйста, не беспокойтесь, сэр. Просто присяду на минутку и… – Он бессильно повис у Стрэнда на руках.

– Что тут происходит? – услышал Стрэнд голос жены за спиной. – О Господи!..

– Ничего серьезного, милая дама, – пробормотал мужчина и даже попытался выдавить улыбку. – Нет, честное слово…

– Элеонор, – сказала Лесли старшей дочери, – ступай, позвони доктору Принзу и попроси его приехать. Немедленно!

– Да нет, ей-богу, не нужно. – Голос мужчины звучал уже несколько бодрее. Он снова сделал над собой усилие и выпрямился. – У меня есть личный врач, он мной и займется. Не хочу доставлять излишних хлопот…

– Проводите его в гостиную, – скомандовала Лесли, – и уложите на диван. Элеонор, ну что ты стоишь как вкопанная? Кэролайн, а что с тобой?

– Беспокоиться совершенно не о чем, мама, – заявила Кэролайн. – Просто забрызгалась кровью, вот и все. Да отпусти ты меня, Джимми! Мне не нужны ни носилки, ни носильщики. – В голосе девушки звучали незнакомые Стрэнду жесткие нотки.

– Если позволите, я сам, сэр, – сказал мужчина. – Вот увидите, я вполне способен…

Стрэнд осторожно отступил, готовый в любую секунду подхватить раненого. Только тут он заметил, что рукав его собственного пиджака выпачкан кровью, сочившейся из разбитых костяшек пальцев незнакомца. И сразу же устыдился, что обратил на это внимание. Мужчина осторожно шагнул вперед.

– Вот видите? – сказал он с преувеличенным достоинством пьяного, старающегося показать полицейскому, что он трезв как стеклышко. Потом дотронулся до щеки, спокойно посмотрел на кровь на ладони. – Пара синяков. Сущие пустяки, уверяю вас.

И все они медленно вошли следом за ним в гостиную. Мужчина уселся на деревянный стул.

– Вы очень любезны, но, право, я не стою таких хлопот. – На вид пострадавшему было примерно столько же, сколько и хозяину дома. И роста они были примерно одинакового. Если незнакомец и испытывал боль, то на исцарапанном бледном лице это никак не отражалось.

– Джимми, – попросила Лесли, – ступай, принеси теплой воды и салфетки. – Она взглянула на залитое кровью лицо мужчины. Кровь капала на ковер. – Нет, полотенце. Два полотенца. Потом посмотри в аптечке, там должны быть бинты и пластырь. И еще захвати ведерко со льдом.

– Уверяю вас, не стоит так беспокоиться, – продолжал бормотать мужчина. – Какая-то царапина, не более того.

– Кэролайн, – Лесли обернулась к дочери, – ты выглядишь так, будто побывала на войне. Ты уверена, что с тобой все в порядке? Нечего храбриться. Давай выкладывай!

– Я же сказала, мама. – Голос Кэролайн предательски задрожал. – Со мной все в полном порядке. – Она все еще сжимала теннисную ракетку, словно готовилась к какой-то новой, очень важной игре. Стрэнд заметил, что металлическая часть ракетки тоже испачкана кровью.

– Что все-таки случилось? – спросил он. И пошатнулся – закружилась голова. Он никогда прежде не видел столько крови, и его слегка затошнило.

– Ну, на него напали и… – начала было Кэролайн.

Вошла Элеонор.

– Доктора Принза нет дома. Автоответчик говорит, что он вернется примерно через час.

Кэролайн тихо застонала.

Элеонор обняла младшую сестру и начала нежно утешать ее.

– Ну что ты, детка, будет, будет, – приговаривала она. – Все в порядке, все нормально. Ты уверена, что не поранилась? И нечего валять дурака и храбриться.

Тут девочка вдруг громко разрыдалась.

– Со мной… все… нормально, – плакала она. – Мне просто надо умыться и переодеться, вот и все. О, я так рада, что все вы дома!..

Вошел Джимми с тазом с теплой водой, полотенцами, бинтами и льдом в ведерке. Лесли намочила полотенце и начала осторожно промывать рану на голове мужчины. Он поднял на нее глаза.

– Вы так бесконечно добры… Простите за это малоприятное зрелище, за то, что доставил вам столько беспокойства. – Голос незнакомца звучал на удивление спокойно и ровно, точно он извинялся за то, что по ошибке позвонил не в ту дверь. У него был выговор как у выпускников хороших и дорогих школ на востоке. Он не дернулся, даже не поморщился, пока Лесли обрабатывала раны – полотенце тут же стало ржавым от крови. Лесли действовала умело и хладнокровно, без суеты, с таким видом, точно раненые незнакомцы вваливаются к ней в дом чуть ли не ежедневно.

– Боюсь, придется наложить несколько швов, – спокойно заметила она. – Ничего, доктор скоро придет. Надеюсь, я не делаю вам слишком больно?

– О нет, ничуточки, – ответил мужчина. – В свою очередь, надеюсь, что мой внешний вид не слишком вас шокирует. Вообще все раны выглядят куда страшнее, чем есть на самом деле. – И он умудрился изобразить улыбку, стараясь приободрить Лесли.

– Кэролайн, – спросил Стрэнд, – что все-таки произошло?

– Если позволите, я объясню, – вмешался мужчина. – Милая юная леди, – обратился он к Кэролайн, – уверен, вам хочется поскорее избавиться от этих окровавленных одежд.

– Элеонор, – обратилась Лесли к старшей дочери, – отведи ее в ванную, пусть примет теплый душ. – Лесли твердо веровала в целительную силу теплых душей в любых экстремальных обстоятельствах. – И скажи миссис Кертис, что с обедом придется подождать.

– О Господи! – простонал мужчина. – Я испортил вам семейный обед! Простите, простите меня! Я вполне в силах встать и добраться домой, уверяю!.. – И он начал было подниматься со стула.

– Сидите смирно, – скомандовала Лесли. Элеонор повела Кэролайн, все еще сжимавшую в руке ракетку, в ванную. Лесли принялась бинтовать мужчине голову, руки ее так и порхали. – Аллен, – попросила она, – насыпь в чистое полотенце льда, да побольше! Сделаем ему компресс.

Стрэнд принялся выполнять распоряжение жены, а та тем временем говорила мужчине:

– У вас сильно опухла щека. Надо прижать покрепче лед и подержать немного. Тогда опухоль спадет.

Мужчина покорно поднес полотенце со льдом к щеке. И вдруг этот незнакомец, его ровесник, показался Стрэнду немного смешным и жалким – точь-в-точь драчливый мальчишка, нехотя позволивший матери заняться своими шишками и ссадинами.

Джимми взирал на незнакомца с нескрываемым любопытством.

– А вам кто-то здорово навешал, мистер, – заметил он.

– Надо сказать, не впервые, – ответил мужчина. – Впрочем, могло быть и хуже. Много хуже. Если бы юная прелестная леди не пришла мне на помощь… Ангел мести!.. – Он тихо засмеялся. – Классическая ситуация с точностью до наоборот.

– И где это произошло? – спросил Стрэнд.

– В парке. Я задержался дольше обычного. Рабочие перегрузки, старая ловушка, ну, вы понимаете… – К этому времени Лесли смыла уже почти всю кровь, и он выглядел умиротворенным и уверенным в себе. Слегка апоплексичное лицо с правильными чертами напомнило Стрэнду портреты испанских конкистадоров, людей волевых и привыкших отдавать приказы. – Я совершал ежедневный моцион, поехал прокатиться по парку. Врач рекомендовал. Ну, вы знаете, сколько шума они поднимают, когда речь заходит о здоровье мужчины среднего возраста, ведущего к тому же сидячий образ жизни…

Лесли отступила на шаг – полюбоваться своей работой.

– На данный момент я сделала все, что могла, – заключила она. – Выглядит неплохо. Но это только поверхностная обработка. Теперь посмотрим, что с рукой. – И она начала бинтовать костяшки пальцев и запястье мужчины, с треском отрывая полоски пластыря.

– Где-то потерял шляпу… – заметил незнакомец. – Полагаю, что в ней выглядел бы куда более презентабельно.

– А чем вас били? – поинтересовался Стрэнд. – Может быть, стоит сделать противостолбнячный укол?

– Э-э… этот, с позволения сказать, инструмент, – отозвался мужчина, – выглядел, на мой взгляд, достаточно чистым, хотя возможности убедиться в этом у меня в тот момент не было. Уверен, мой врач сделает все необходимое.

– Какой инструмент? – с любопытством спросил Джимми.

– У меня сложилось впечатление, – ответил мужчина, – что то был кусок железной трубы… О, я непростительно небрежен!.. Позвольте представиться, Рассел Хейзен. – Он произнес свое имя таким тоном, точно само собой подразумевалось, что присутствующие должны его знать. Однако Стрэнду это имя ничего не говорило.

– Аллен Стрэнд, – представился он. – А это моя жена Лесли. И наш сын Джеймс.

– Польщен. – Хейзен отвесил поклон, насколько позволяло сидячее положение. – Надеюсь встретиться с вами снова, в более благоприятных обстоятельствах.

Весь избит, подумал Стрэнд, а выражается витиевато, как какой-нибудь адвокат. «Достопочтенные коллеги, некто нанес мне удар по голове куском железной трубы…»

– Знаете, вам лучше поменьше говорить, – заметила Лесли. – Вы не в том состоянии и…

– Хотел бы заявить, – перебил ее Хейзен, игнорируя призывы к молчанию, – что у вас необыкновенно храбрая, мужественная дочь…

– А что она такого сделала? – спросил Джимми. Взгляд его был недоверчивым, словно из всех достоинств, которыми могла обладать его сестра, храбрость находилась на одном из последних мест.

– Как уже говорил, я совершал ежедневный моцион по парку…

– Моцион? – переспросил Джимми. – В чем он выражался, этот самый моцион?

У всех современных молодых людей, подумал Стрэнд, от души желая, чтобы Джимми наконец заткнулся, факты всегда на первом месте, а уж сострадание, если таковое вообще имеет место, потом. И еще Джимми словно подозревал Хейзена в чем-то. Будто хотел окончательно убедиться, что состояние сестры, кровь на ее одежде и истерические рыдания в объятиях Элеонор – именно его, Хейзена, вина.

– Я катался на велосипеде, – ответил Хейзен. – Весьма полезное упражнение. Тут не нужна команда, не нужен партнер. К тому же в чудесный весенний день, подобный сегодняшнему, можно наслаждаться всеми прелестями и красотами природы.

Должно быть, он осваивал искусство красноречия в восемнадцатом веке, подумал Стрэнд. Но виду не подал и продолжал внимательно слушать непрошеного гостя.

– Остановился немного передохнуть, – продолжал тот в своем занудливом стиле. – Сошел с тропинки, прислонился к дереву и закурил сигарету. Увы!.. Мой врач, узнав об этом, несомненно, заметил бы, что вся польза от моциона пошла насмарку. Но что поделать, укоренившаяся привычка. Привычка всей жизни, надо сказать, иногда очень успокаивает… Так вот. Я стоял, курил и размышлял об одной проблеме – той, которая и задержала меня на работе дольше обычного. Длилось это минут пять или около того, точно сказать трудно…

– Как вдруг они набросились на вас? – не выдержал Джимми.

– Уже смеркалось, – продолжал Хейзен как ни в чем не бывало. – Я стоял и любовался огоньками, которые загорались в домах на улице. Воздух был такой чистый и свежий, ни ветерка… – Тут он умолк и дотронулся до раны на щеке. – И вдруг, как вы совершенно справедливо заметили, Джеймс, они на меня набросились.

– Ублюдки, – проворчал юноша.

– Молодые, озлобленные лишениями люди с уродливыми расовыми предрассудками, – пожимая плечами, проговорил Хейзен. – Беззаконие для них порядок, чужая собственность вызывает раздражение, кажется незаслуженной привилегией…

Типичное выступление защитника в суде, подумал Стрэнд. «Ваша честь, позвольте ознакомить вас с некоторыми смягчающими обстоятельствами…»

– Вы хотите сказать, это были черные? – резко спросил Джимми.

Хейзен кивнул:

– Друзья время от времени меня предупреждали, что нельзя появляться там после наступления темноты.

– Черт!.. – буркнул Джимми и обернулся к родителям. – Сколько раз я предупреждал Кэролайн, что нечего шляться вечером по этому проклятому парку!

– Сколько раз я предупреждал тебя, Джимми, – сказал Стрэнд, – чтобы ты бросил курить и прекратил ложиться в пять утра!

– Прекратите дурацкие пререкания, – вмешалась Лесли. Потом обернулась к Хейзену: – Но как получилось, что моя дочь встряла во все это?

– Она возникла из ниоткуда, – ответил Хейзен. – Полагаю, из кустов. Те трое, мальчишки, лет по пятнадцать-шестнадцать, не больше, подкрались ко мне сзади. Первое, что я почувствовал, – это удар по голове. Я пошатнулся, но продолжал крепко держать велосипед, который, как я догадываюсь, и был целью этого нападения. Шляпа слетела с головы, потом меня ударили еще раз, по щеке, а затем один из них выхватил нож и начал полосовать мою куртку… – Он опустил глаза и провел кончиками пальцев по изрезанной коже. – Сомневаюсь, что они действительно хотели прикончить меня. Скорее, напугать, чтоб я отдал свою машину… Потом еще удар по голове… Я закричал, правда, крик получился слабый, поскольку один из них держал меня за горло. Поразительно сильный оказался мальчик – для своего возраста, разумеется.

– И все это время вы не выпускали из рук велосипед? – изумился Джимми.

– Но ведь то была моя собственность, Джеймс, – тихо ответил Хейзен.

– Бог мой!.. – простонал Джимми. – Из-за какого-то велосипеда!.. Ну сколько он может стоить? Сотню? Полторы?..

– Чуть больше, – ответил Хейзен. – Замечательная французская машина. Десять передач. Но дело не в деньгах. Я же сказал: то была моя собственность, а не их.

– И вы решили пойти на такой риск, оказать сопротивление? Ведь вас могли убить из-за какого-то паршивого велосипеда!

– Таковы мои принципы, и обсуждению они не подлежат, – с достоинством отозвался Хейзен.

– Так вы хотели, чтобы вас убили? – настаивал Джимми.

– Ну, в такие моменты человек просто не способен рассуждать спокойно, – ответил Хейзен. – Хотя, следует признать, подобная мысль меня посещала. К счастью, тут появилась ваша сестра, что привело в смятение юных негодяев. Она дико закричала, а уже потом нанесла удар, и те просто остолбенели от неожиданности. В этот момент – вообще все происходило так быстро, что я и опомниться не успел – она ударила одного из парней теннисной ракеткой. Ребром. О, это грозное оружие, доложу я вам! Острые края и все такое прочее. Первый удар она нанесла по руке – тому парню, который держал нож. И он взвыл и уронил этот самый нож. А следующий ее удар пришелся по лицу второму мальчишке, тому, что был с железной трубой, и, я боюсь, повредил ему глаза. Он выронил трубу, весь согнулся пополам от боли, а потом поплелся прочь, закрывая лицо руками. Потом она два раза ударила того, первого, что был с ножом, и он свалился на землю. Полагаю, вам и в голову не приходило, что теннисная ракетка может служить оружием, верно?.. А третий парнишка, завидев все это, просто убежал. И все это время ваша сестра кричала, хотя, похоже, никто из гулявших в парке не слышал ее. А если и слышал, не обратил внимания. А потом она сказала: «Держитесь за меня», – схватила велосипед за руль и мы побежали – так мне, во всяком случае, показалось, что побежали – вон из парка. Ну и вот, таким образом я оказался здесь. – Хейзен улыбнулся Стрэнду и Лесли.

Господи, подумал Стрэнд, эта маленькая девочка!..

– Знаете, – сказал он, – я очень рад. Рад, что купил Кэролайн именно стальную ракетку. – И он улыбнулся собственной не слишком удачной шутке, чтобы скрыть страх за дочь, охвативший его, когда он слушал рассказ Хейзена.

– Я тоже очень рад, – многозначительно и угрюмо произнес Хейзен. – Более чем рад. Думаю, не будет преувеличением сказать, что я обязан вашей дочери жизнью. Спросите у нее, как бы я мог выразить свою признательность, отблагодарить…

– Уверена, она счастлива уже тем фактом, что вы живы и здоровы, – ответила Лесли. – Последнее относительно, конечно. – Женщина позволила себе улыбнуться. – Это само по себе награда. – Она подняла на мужа глаза, в них стояли слезы. – Мы плохо знали нашу маленькую девочку, верно? – шепнула она.

– Да, за последние двадцать минут узнали куда лучше, – ответил Стрэнд. И обнял жену за плечи. Они слегка дрожали.

– А в полицию вы звонили? – спросил Джимми.

Хейзен сухо усмехнулся.

– В полицию? В этом городе?.. Я ведь адвокат, Джеймс. Да и потом, что они смогут сделать?

«Стало быть, моя догадка верна, – подумал Стрэнд. – Он юрист».

Хейзен начал подниматься со стула.

– Я и без того отнял у вас слишком много времени. Не хочу отрывать от обеда. Пожалуй, мне пора до… – Он пошатнулся и упал обратно на сиденье, на лице появилось выражение растерянности. – Возможно, минут через пять, – глухо проговорил он.

– Останьтесь, – сказала Лесли. – Дождитесь врача.

– Возможно, вы правы, – слабым голосом протянул Хейзен. – Если не возражаете, конечно.

– Хотите, я позвоню к вам домой? – спросил Стрэнд. – Успокою родных, скажу, что вы немного задерживаетесь.

– Не стоит, – ответил Хейзен. – Меня никто не ждет. На этот уик-энд я остался дома один. – Он произнес это как-то холодно и отстраненно.

А дома у него не все благополучно, подумал Стрэнд. Да еще этот случай в парке…

– Как раз собирался выпить перед обедом, – сказал он, – а тут появились вы. Не желаете ли присоединиться?

– Спасибо, не откажусь. Это пойдет на пользу.

– Чистое или с содовой? У нас только виски. – О хересе он решил не упоминать. После того, что довелось испытать Хейзену, от хереса вряд ли будет толк.

– Чистое, пожалуйста, – ответил Хейзен, откинул голову на спинку стула и закрыл глаза.

– Знаешь, и мне, пожалуй, тоже виски, – сказала Лесли. Стрэнд направился за виски.

Он разливал виски по бокалам, когда в холле зазвонил телефон. Оставив напитки на буфете, Стрэнд подошел. Звонил доктор Принз, он пребывал в крайне дурном настроении. Но раздражение улетучилось, как только Стрэнд вкратце поведал о том, что произошло, и попросил приехать – чем скорее, тем лучше. Оказалось, что у одного из пациентов доктора сердечный приступ и выехать к Стрэндам тотчас же он не мог.

Стрэнд вернулся в гостиную с бокалами. Лесли сказала:

– Джимми пошел вниз, к Александру. Возьмет у него ключ и запрет велосипед в подвале на ночь. – Стрэнд кивнул. Глупо, если бы велосипед пропал теперь.

Хейзен сидел все в той же позе, откинувшись на спинку и закрыв глаза.

– Вот, прошу вас, – сказал Стрэнд, от души надеясь, что голос его звучит энергично – во всяком случае, не отражает охватившего его уныния. – Немного солнечного напитка из Шотландии.

– Благодарю вас, сэр. – Хейзен открыл глаза и принял бокал здоровой рукой. Тостов никто не предлагал, и Хейзен двумя глотками выпил виски. Лесли тоже быстро проглотила свою порцию, словно только что осознала, насколько утомлена.

– Чувствую первые признаки пробуждения жизни… – пробормотал Хейзен.

– Еще? – предложил Стрэнд.

– Благодарю вас, нет. Это как раз то, что нужно.

Вошла миссис Кертис. Она дулась, как мышь на крупу, – именно так описывала Лесли состояние этой дамы, когда что-то было не по ней.

– Вы уж простите, мэм, – заявила она, сурово взирая на незнакомого перебинтованного мужчину, – но суп на огне, и вообще все испортится, если…

– Мы ждем врача, миссис Кертис, – пояснила Лесли. – Я вам скажу, когда можно будет пода…

– Если вы не возражаете, чтобы за столом у вас сидело эдакое пугало, – перебил ее Хейзен, – прошу вас, приступайте к обеду. А я просто посижу, пока вы…

– Думаю, будет лучше, если… – начала было Лесли.

– Возможно, мистер Хейзен голоден, – предположил Стрэнд. Сам он страшно хотел есть и с момента появления в доме с нетерпением ожидал обеда, вдыхая ароматы, доносившиеся из кухни.

– А знаете, действительно, я голоден, – сказал Хейзен. – Сжевал за ленчем в офисе всего один несчастный сандвич. С удовольствием съел бы тарелку горячего супа, если это, конечно, не доставит особых хлопот и…

– Да что вы, что вы, какие хлопоты, мистер Хейзен! – воскликнула Лесли. – Миссис Кертис, будьте добры, поставьте еще один прибор. И мы садимся за стол.

Миссис Кертис окинула Хейзена еще одним неодобрительным взглядом и отправилась обратно на кухню.

– Ну вот, нет худа без добра! – с напускным оживлением воскликнул Хейзен. – А я-то думал, придется обедать дома в полном одиночестве.

И хотя в голосе его не слышалось и тени жалости к самому себе, Стрэнду показалось, что, несмотря на цену, которую пришлось заплатить, Хейзен от души рад возможности побыть в этот вечер среди людей.

Хейзен оглядел просторную гостиную; взгляд его остановился на пианино, затем на кипе нот и полках с пластинками и кассетами. Потом посмотрел на стены, увешанные пейзажами Лесли.

– Какая славная комната, – заметил он. – Я так понимаю, семья у вас музыкальная.

– О нет, все мы по большей части просто слушатели, – возразил Стрэнд. – Только жену да еще сына можно назвать музыкантами.

– А моя мама играла мне на пианино, – сказал Хейзен и смешно взмахнул рукой. – Сто лет назад. Ваш сын играет на пианино?

– Нет, жена, – ответил Стрэнд. – Джимми играет на электрогитаре. Кантри-рок – кажется, именно так это называется.

– А пейзажи? – осведомился Хейзен. – Что-то мне не знакома рука художника.

– Тоже жена.

Хейзен кивнул, но ничего не сказал.

В гостиную вошли Элеонор и Кэролайн. Младшая сестра переоделась в чистые слаксы и свитер; лицо свежее, кожа блестела после душа – разве скажешь, что не далее как час назад она, можно считать, голыми руками одержала победу над тремя хулиганами, а потом истерически рыдала в объятиях сестры?.. С ракеткой она наконец рассталась. Девушка улыбалась и выглядела беззаботной, веселой и совсем молоденькой – снова на свои семнадцать лет.

– Ну, как наш пациент? – поинтересовалась она.

– Кое-как залатали, – сказал Хейзен. – Благодаря вашей матушке. А вы, мисс Кэролайн? Как вы себя чувствуете?

– О!.. – Кэролайн взмахнула руками. – Просто упоительно! Триумф, победа! В меня вселилась новая вера в свои силы. – Она хихикнула. – Хотя не уверена, что могла бы такое повторить. Впрочем, и сегодня я как-то не раздумывала. Просто времени не было.

– А как ты оказалась там одна? – спросил Стрэнд. – И куда девался тот мальчик, с которым ты играла?

– Но он живет в Ист-Сайде, – объяснила Кэролайн.

– А вы сможете пользоваться теперь этой ракеткой? – спросил Хейзен.

– Боюсь, что нет, – ответила девушка. – Немного погнулась. Лупить противников ею можно, а вот бить по мячу – вряд ли. – И она снова хихикнула.

– Скажите, а вы не испугались? – не отставал Хейзен.

– Только потом, когда все кончилось, – призналась Кэролайн. – Но ведь это же не в счет, правда?

Вошел Джимми и объявил:

– Велосипед заперт в подвале. Потом можете послать кого-нибудь за ним, мистер Хейзен. Да, доложу я вам, хороша машина. Просто шик!

– Утром пришлю за ним одного из своих секретарей, – сказал Хейзен. – Не думаю, что мне захочется воспользоваться велосипедом в ближайшие несколько дней. Разве что мисс Кэролайн согласится сопровождать меня в качестве телохранителя.

В дверях, грозно сверкая очами, возникла миссис Кертис.

– О Боже! – воскликнула Лесли. – Давайте наконец сядем за стол.

Стрэнд подошел помочь Хейзену подняться, но тот не обратил внимания на поданную ему руку, встал и твердой походкой зашагал вслед за Лесли в столовую.

– Какой красивый стол, – заметил Хейзен, когда все расселись и Лесли заняла место по правую руку от него. Слова он выговаривал немного невнятно, поскольку все еще прижимал к щеке полотенце со льдом. – Надеюсь, я не помешал какому-то важному семейному разговору?

– У нас есть правило, – начал Стрэнд, чувствуя, что к горлу подкатывает тошнота, до того он проголодался. – Самое важное, о чем мы говорим по пятницам на семейных обедах, – это о еде, и только о еде. – Конечно, это было неправдой, и сказал он так просто из вежливости. Не далее как в прошлую пятницу у них разгорелась бурная дискуссия на политические темы. Все кричали, а Элеонор сравнила взгляды отца с политикой Людовика XIV раннего периода. Надо сказать, все они получили огромное удовольствие от того вечера. Стрэнд взял бутылку кьянти.

– Вина? – спросил он.

– Благодарю, с удовольствием, – откликнулся Хейзен. – Только сейчас почувствовал страшную жажду.

– Наверное, от потери крови, – весело заметила Кэролайн.

– От страха, дорогая моя, – глядя на девушку, улыбнулся пострадавший. – От самого настоящего ужаса.

– А как вы считаете, чем сейчас занимаются те трое парней? – спросила Кэролайн и принялась за суп.

– Наверное, гадают, где можно украсть три теннисных ракетки. Нет, даже четыре, – сказал Хейзен и рассмеялся тихим крякающим смехом – болела челюсть. – И еще думают, где бы раздобыть такую девушку, которая помогла бы им осуществить очередной гнусный план.

Кэролайн громко захохотала:

– О, это им будет не так просто сделать!..

Стрэнд удивленно покачал головой. Подобная атмосфера, подумал он, царит, должно быть, в раздевалке футбольного клуба после трудной победы над противником.

Хейзен неловко ел суп, держа ложку в левой руке. Губы у него сильно распухли, но глаза оживились и, похоже, он искренне наслаждался.

– Чудесно, – пробормотал он, – просто великолепно. Мои комплименты повару.

– Это мама готовила, – сообщила Кэролайн. Сегодня она явно гордилась своей семьей, равно как и собой.

– У вас в семье сплошные таланты, – галантно заметил Хейзен. И обратился к Джимми: – А вы, молодой человек? Чем занимаетесь вы?

Джимми с вызовом оглядел присутствующих.

– Если верить моей сестре, то я позор семьи, – сказал он. – От меня одна головная боль и неприятности. Словом, шило в заднице.

– Джимми, – укоризненно заметила Лесли, – ну что за выражения!

Джимми ухмыльнулся:

– Ничего особенного. Обзывая меня, она просто выражает свою любовь. Она не всерьез. Правда, Элеонор?

– Это когда как, дорогой, – улыбнулась ему в ответ сестра.

Какое-то время Хейзен с любопытством взирал на Джимми, потом взглянул на Элеонор.

– Ну а вы, дорогая?

– Вкалываю как проклятая, делаю карьеру, – коротко отчиталась Элеонор. Вообще в этот вечер она была необычайно молчалива. И Стрэнд почувствовал, что ей, как и Джимми, по некой неведомой причине не нравится Хейзен. И подумал, что надо бы спросить детей, почему именно, после того как незваный гость уйдет.

Элеонор встала и помогла убрать тарелки из-под супа. Вошла миссис Кертис с главным блюдом и поставила его перед Лесли.

– Боюсь, суп – это все, что я могу пока себе позволить, – заметил Хейзен, увидев, что хозяйка потянулась за его тарелкой. – Хотя и выглядит, и пахнет чрезвычайно аппетитно. – И он отпил глоток вина.

– А какой сегодня день недели, а, мистер Хейзен? – спросил вдруг Джимми.

– Что это за вопрос такой? – Лесли подозрительно уставилась на сына.

– Просто хочу проверить, нет ли у него сотрясения мозга, – ответил Джимми. – Ведь если у него сотрясение, то надо лежать в темной комнате с закрытыми глазами.

– Сегодня пятница. – Хейзен криво улыбнулся. – Во всяком случае, пока еще вроде бы пятница. Может, мне и затруднительно сейчас жевать, но сотрясения мозга, уверен, нет. Благодарю за заботу.

Похоже, Джимми озабочен тем, как избавиться от Хейзена, а вовсе не состоянием его здоровья, подумал Стрэнд. Однако, взглянув на сына, увидел, что тот сидит, округлив глаза, – сама невинность и непосредственность.

– А вы, мистер Стрэнд, – не унимался Хейзен, – могу ли я поинтересоваться, кто вы по профессии?

Расследование, предшествующее судебным слушаниям, подумал Стрэнд. «Защитник должен знать все факты и подробности вашей жизни, чтобы вести ваше дело более эффективно». Нет, он мало похож на адвоката, тут же поправился Стрэнд, которого начал раздражать этот человек. Скорее – на генерала, инспектирующего войска. Генерала, который задает рядовым личные бытовые вопросы, чтобы доказать, что, несмотря на звезды на погонах, в душе он истинный демократ.

– Профессия… – Он откашлялся. – Сражаюсь с низменными и кровожадными инстинктами, присущими молодому поколению. – Стрэнд нарочно ответил неопределенно. Он решил, что Хейзен – весьма важная птица, скорее по манере держаться, а не по тому, что тот говорил. И что он отнесется к признанию его, Стрэнда, о том, что тот просто преподаватель в средней школе, примерно так же, как отец Лесли.

– Преподает в Ривер-Хай. – Похоже, Лесли уловила колебания мужа и произнесла эти слова с подкупающей простотой. – Заведует кафедрой истории.

– Ага!.. – Видно, на Хейзена это произвело благоприятное впечатление. – Знаете, в молодости я сам очень хотел стать учителем. Это куда благороднее, чем быть адвокатом, так я говорил отцу. Но он не разделял этого мнения. Так что пришлось получить диплом юриста. – Он грустно усмехнулся. – Все споры в доме моего отца заканчивались быстро.

– Зато у нас в доме спорам нет конца, – заметил Стрэнд. – Поверьте на слово.

– Что ж, это очень оживляет атмосферу. – Хейзен обернулся к Кэролайн. – Ну а вы, юная леди? Посещаете колледж?

Кэролайн засмеялась с набитым ртом.

– Если повезет, осенью поступлю. Через месяц оканчиваю среднюю школу. Хотя с моими отметками… – Она удрученно покачала головой.

– Так вы учитесь не в Ривер-Хай? – спросил Хейзен.

– О нет, это очень далеко. На другом конце города, – поспешно вставила Лесли.

– Папа говорит, там опасно. В ответ я всегда говорю ему: если не опасно для тебя, то и для меня тоже. – Девушка хихикнула. Вообще Кэролайн не отличалась особой смешливостью, просто в этот вечер на нее что-то нашло. Стрэнд решил, что сегодня дочери это простительно. – У нас состоялся всего один короткий спор. Я проиграла… после чего пришлось ходить в школу в десяти кварталах отсюда.

– Я, разумеется, читал обо всем таком, – сказал Хейзен. – О насилии и хулиганстве в школах, о том, как дети воруют друг у друга, об оружии и прочих подобных вещах. Но всегда воспринимал это с некоторой долей недоверия. Скажите, мистер Стрэнд, дела действительно… – Он умолк, не закончив фразы.

– Ну что вам сказать, – ответил Стрэнд, – на воскресную школу где-нибудь в Вермонте это мало похоже. Имеют место инциденты. Да, разные инциденты…

– И вы были… э-э… вовлечены? – подавшись вперед, спросил Хейзен. В голосе гостя звучал неподдельный интерес.

– Один или два раза, – сказал Стрэнд. – К примеру, в прошлом семестре один мальчик угрожал мне ножом. Обещал порезать, если я завалю его на экзамене. По сумме баллов он набирал всего тридцать два из ста возможных.

– И вы поставили ему хорошую оценку?

Стрэнд рассмеялся.

– Ну конечно! Раз уж он пошел на то, что угрожал учителю ножом, значит, она была очень ему нужна. Считаю, он ее заслужил. К тому же этот паренек не пытался украсть у меня велосипед.

Хейзен дотронулся до повязки на голове.

– Возможно, вы мудрее меня, – согласился он. – Скажите, работая среди всех этих злодеев, вы видите хотя бы проблеск какой-то надежды?

Стрэнд пожал плечами.

– Конечно. Хотя большинство из них обречены. Кончат плохо, причем случится это очень скоро. Но есть и другие. К примеру, учится у меня в старшем классе один пуэрториканец, мальчишка-недомерок, так он с раннего детства глотал книгу за книгой. Не далее как сегодня я прочел его работу. О Гражданской войне. И знаете, у него очень любопытная и оригинальная точка зрения на этот предмет…

– То есть? – спросил Хейзен. Похоже, он искренне заинтересовался.

– Ну, к примеру, он написал, что Гражданская война была большой ошибкой. – Заговорив о мальчике, Стрэнд тут же вспомнил круглое темное личико, всегда полуоткрытый рот, в котором сверкали белые зубы – то в радостной улыбке, то в дерзкой насмешке. – Он написал, что южанам надо было позволить идти своим путем. И что очень скоро они в любом случае дали бы свободу рабам, и, таким образом, были бы спасены миллионы жизней. Он считает, что Север и Юг были объединены искусственно, что Конфедерация являла собой довольно хлипкое образование и что все мы, и белые, и черные, лишь напрасно страдали целых сто лет. Эти взгляды, разумеется, расходятся с тем, чему его учили. И я буду вынужден предупредить его, что если он станет отвечать на вопросы перед советом попечителей таким же образом, то аттестата ему не видать.

– Ну и как, вы думаете, он отреагирует на это?

– Засмеется, и все. Ему плевать, пройдет он собеседование перед советом попечителей или нет. Ведь в колледж ему все равно не поступить. Единственное, что ему светит, – это работа мойщиком посуды или уборщиком улиц. Какая ему разница, что скажут члены совета попечителей?

– Прискорбно, не правда ли? – сказал Хейзен.

– Такова суровая правда жизни.

– А какую отметку вы поставили ему за это сочинение?

– «Отлично», – ответил Стрэнд.

– Вы, должно быть, не совсем обычный учитель…

– Это он не совсем обычный мальчик. А в другой работе он утверждал, что преподавание истории в школах есть не что иное, как полная ахинея. Любимое его словечко, «ахинея». Он написал, что причина и следствие во всех исторических процессах придуманы самими учеными-историками. Для того что было удобнее расфасовывать наше прошлое по аккуратным маленьким пакетикам в фальшивой обертке. Он вообще очень много читал, и по естественным наукам тоже, в частности по физике. Большой поклонник теории случайных событий… Полагаю, вы наслышаны о ней?

– Немного, – ответил Хейзен.

– По его мнению, все сводится к тому, что ничто в этой жизни не является или не являлось неизбежным. Всему виной чистая случайность – от столкновения частиц до процессов в политике и экономике. И совершенно не важно, где подобные «столкновения» происходят – в лабораторных пробирках или в дикой природе. Исходя из этой теории, считает он, промышленной революции никогда не случилось бы, если б на белый свет не родились десять человек. Второй мировой войны тоже не было бы, если бы Гитлера убили на фронте в семнадцатом году. Гражданской войны можно было бы избежать, если бы Линкольн решил продолжить карьеру юриста…

– Ну и какую же оценку вы поставили ему за это столь неортодоксальное философствование?

– «Отлично», – рассмеялся Стрэнд. – Возможно, потому, что его работа разительно отличалась от других. К тому же он довольно грамотен.

– А как вы считаете, он хотел бы поступить в колледж, если бы была такая возможность?

– Вряд ли. Как-то раз он признался мне по секрету, что и образование, на его взгляд, тоже полная ахинея. И хотя такие мальчики встречаются в нашей школе нечасто, именно благодаря им чувствуешь: дело того стоит.

– Понимаю, – кивнул Хейзен. На секунду он отнял холодный компресс от щеки, задумчиво и рассеянно оглядел его, снова прижал к лицу. – Много воды утекло с тех пор, как сам я учился. За это время, должно быть, многое изменилось. В самой системе образования, я имею в виду.

– А где вы получали образование? – спросил Стрэнд. Будучи главой семьи, он не мог позволить Хейзену все время задавать вопросы.

– Ну, как обычно, – небрежно ответил тот. – Йель, потом юридическое отделение Гарварда. Пошел по стопам моего уважаемого отца. Который, кстати говоря, и слыхом не слыхивал о теории случайных событий.

– Правящий класс, – вставил Джимми. – Колыбель правителей и политиканов. Могильщик Америки.

– Джимми! – одернула сына Лесли. – Не смей грубить и портить настроение людям.

– Возможно, Джимми прав куда больше, чем осознает, миссис Стрэнд, – заметил Хейзен.

А он, похоже, не столь уж уверен в себе, подумал Стрэнд. Да и вообще, если присмотреться, мало похож на человека, который хорошо спит по ночам. И дело тут вовсе не в повязке вокруг головы.

Раздался звонок в дверь, и Джимми пошел открывать.

– Наверное, доктор Принз, – сказала Лесли.

– Должно быть, он замечательный врач, – заметил Хейзен. – Визиты на дом в такой поздний час…

– Он мой старинный приятель, познакомились еще в колледже, – пояснил Стрэнд.

– У меня тоже есть несколько школьных друзей, которые стали врачами, – сказал Хейзен. – Но стоит захворать, и они либо приглашают к себе на прием, либо отправляют лечиться в больницу.

В комнату ворвался доктор Принз, худенький подвижный человечек в очках с толстыми стеклами и усталым взглядом. Он играл на скрипке – кстати, очень неплохо, – и раза три-четыре в год у них в доме устраивались музыкальные вечера, где он, Лесли и еще один врач-музыкант играли трио.

– Аллен, Лесли, привет, – сказал он. – Ну, что тут у вас на сей раз?

– На мистера Хейзена напали, – ответил Стрэнд. – Лесли оказала первую помощь.

– Нью-Йорк!.. – Доктор Принз издал нечто вроде неодобрительного фырканья. – Не могли бы вы пройти со мной в ванную, мистер Хейзен? Мне нужен яркий свет.

– Конечно, – ответил Хейзен.

Принз внимательно следил за тем, как Хейзен, поднявшись из-за стола, сделал несколько шагов по комнате. Увидев, что тот не шатается, одобрительно кивнул.

– Если вам нужна помощь… – начала было Лесли.

– Если понадобится, позову, – сказал Принз, бережно взял Хейзена под руку и вывел из комнаты.

– Надеюсь, Джерри не забыл захватить с собой обезболивающее, – встревожилась Лесли.

– Конечно, нет, – успокоил жену Стрэнд. – Я предупредил его по телефону. Сказал, что, возможно, придется наложить несколько швов.

– А он довольно храбрый, этот мистер Хейзен, – заметила Кэролайн. – Если б мне стали накладывать швы, я бы уже взвыла на всю квартиру.

– Может, ему просто не нравится звук собственного голоса, – съехидничал Джимми.

– Да тише вы! – шикнула на детей Лесли. – Он еще в ванную не успел зайти.

– Минимум сто тысяч долларов в год, – заметила Элеонор. – Видела таких у нас в конторе. Стоит попасть в эти сферы, и твой собственный голос кажется музыкой небес.

– Сколько бы он там ни зарабатывал и чем бы ни занимался, – заявил Стрэнд, – мне нравится, как держится этот человек.

– Вот что я вам скажу, – в очередной раз хихикнув, шепнула Кэролайн. – Одно мне нравится определенно: то, что я не лысая. Знаете, до сегодняшнего дня я просто не представляла, до чего украшают человека волосы.

– Да уж, ему здорово повезло, что ты оказалась под рукой, – сказал сестре Джимми. – Кстати, мог бы предложить тебе купить новую ракетку. Это как минимум.

– Все вы просто безнадежный народ, – вздохнула Лесли. – Нам одолжения не нужны. Ну что, подавать десерт?


Они уже допивали кофе, когда в гостиной появились Хейзен и доктор Принз. У Хейзена на голове красовалась новая повязка, похожая на тюрбан, левая щека была заклеена толстым белым пластырем. Он был бледен, и Стрэнд решил, что перевязка была не из легких. Тем не менее Хейзен улыбался – словно для того, чтобы убедить гостеприимных хозяев, что с ним все в полном порядке.

– Залатали, – объявил Принз. – По крайней мере на время. Предупреждаю: будет болеть голова. И скажите своему лечащему врачу, что неплохо было бы сделать рентген черепной коробки, прямо завтра. Убедитесь, что в доме есть запас аспирина. А на ночь обязательно примите снотворное. Одну таблетку. Вам это необходимо. И, – Принз мрачно усмехнулся, – не смотритесь утром в зеркало.

– Хотите чашечку кофе, Джерри? – спросила Лесли.

Принз покачал головой:

– Нет времени. Мой сердечник угодил в больницу, надо съездить и посмотреть, как он там.

– Кто-то из общих знакомых? – спросил Стрэнд.

– Нет. – Сквозь толстые стекла очков врач холодно взглянул на хозяина дома. – Но твой ровесник. Когда ты сам придешь на осмотр?

– В следующий раз, когда буду чувствовать себя абсолютно потрясающе, – рассмеялся Стрэнд. – Предпочитаю не знать о своих болячках – по крайней мере до тех пор, пока сам не догадаюсь, что и где не так.

– Ну, как хочешь, – буркнул Принз. – Я и без того слишком занят. Доброй ночи, господа.

Стрэнд проводил его до двери.

– Он как, в порядке, этот Хейзен?

– Ему чертовски повезло. – Принз надел черную фетровую шляпу с широкими полями, отчего сразу стал похож на раввина. – Он рассказал мне о Кэролайн. Идиот!.. Возможно, ей стоит поступить на службу в полицию. Присмотри за тем, чтобы девочка тоже приняла на ночь снотворное. И не выпускай на улицу сегодня. У нее в глазах какой-то нехороший огонек.

– Но она уверяет, что ничуть не пострадала.

– Физических повреждений вроде бы не наблюдается, – загадочно ответил доктор Принз. – И все же дай ей таблетку снотворного.

Стрэнд распахнул перед доктором дверь, и он отправился к своему больному-сердечнику. Которому было ровно столько же лет, сколько и ему, Стрэнду…

Затем он вернулся в гостиную и увидел, что Джимми наливает Хейзену неразбавленное виски. Бокал Хейзен держал твердо.

– Это поможет мне пережить ночь, – сказал он, обернувшись к Стрэнду. – Благодарю вас за то, что пригласили доктора Принза. У него очень умелые и ловкие руки.

– И сколько швов? – спросил Джимми.

– Пять или шесть, – беззаботно отмахнулся Хейзен. – Хороший врач. Сказал, что пришлет счет вам. Есть ручка? Давайте запишу вам свой адрес. Как только получите счет, можете выслать мне.

Джимми достал из кармана куртки ручку и клочок бумаги, Хейзен быстро написал несколько строк и протянул Стрэнду. Перед тем как сунуть записку в карман, Стрэнд успел заметить, что почерк у него твердый и разборчивый.

– Это прямо на углу Восемьдесят второй и Пятой авеню, – сказал Хейзен. – Точно напротив музея. Очень удобно. – Он допил виски и встал. Осторожно поставил пустой бокал на пепельницу, чтобы не оставить следа на скатерти. – Возможно, когда вы в следующий раз пойдете в музей, заодно заглянете навестить меня. Я должен отплатить за оказанное гостеприимство. А теперь мне пора. Я и без того доставил слишком много хлопот таким замечательным людям.

– Не думаю, что вас следует отпускать одного, – сказал Стрэнд. – Я вас провожу. Поймаем такси на углу.

– О, не стоит беспокоиться, право!..

– А у вас дома есть кто-нибудь, кто может за вами присмотреть? – озабоченно спросила Лесли. – Если нет, оставайтесь у нас. Джимми может поспать одну ночь на диване, ничего страшного…

– Я в полном порядке, – сказал Хейзен. Стрэнд заметил, что тот не ответил на вопрос, есть ли кто-нибудь у него дома. – Доктор Принз дал мне свой номер телефона, так, на всякий случай. Но уверен, это не понадобится.

– Я поеду на такси вместе с мистером Хейзеном, – предложила Элеонор. – Нам по пути. У меня свидание в Ист-Сайде.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал Хейзен.

– И тем не менее я все же провожу вас. Убедиться, что вы благополучно сели в такси, – настаивал Стрэнд. – Не хотелось бы, чтоб вас кто-нибудь снова ударил по голове…

– Как скажете, – кивнул Хейзен. – Но уверяю, инвалидом я, слава Богу, себя не чувствую. – Элеонор пошла за сумочкой и пальто, а он с улыбкой обернулся к Кэролайн и сказал: – Доброй ночи, мисс Спасительница! – Затем поклонился Лесли, пожал ей руку. – Не буду снова говорить, насколько я благодарен… всем вам… Надеюсь, увидимся снова… при более… э-э… благоприятных обстоятельствах. – Он дотронулся до тюрбана на голове, затем мрачно взглянул на исполосованную ножом куртку. – Мой домоправитель просто в обморок упадет при виде всего этого.

Оказавшись на улице, Стрэнд, Хейзен и Элеонор двинулись по направлению к Сентрал-Парк-Вест. Учитель поймал на себе пристальный взгляд Хейзена.

– Мне кажется, мистер Стрэнд, – сказал тот, – я где-то видел вас прежде.

– Вряд ли, – возразил Стрэнд. – Не припоминаю, чтобы мы встречались.

– Я не сказал, что мы встречались. – В голосе Хейзена зазвучало легкое раздражение. – Я прекрасно помню всех людей, с которыми доводилось встречаться. Просто ваше лицо мне почему-то кажется очень знакомым.

Стрэнд покачал головой:

– Простите, ничем не могу помочь.

– Я не виню вас в том, что вы меня не узнали. – Хейзен усмехнулся. – Да меня и мать родная не узнала бы после всего того, что сегодня произошло. Ничего!.. – воскликнул он и пожал плечами. – Рано или поздно обязательно вспомню.

Какое-то время они шли в молчании. Потом вдруг Хейзен дотронулся до руки Стрэнда и как-то очень серьезно и проникновенно произнес:

– Должен сказать вам кое-что, чего, пожалуй, не следовало бы говорить. У вас прекрасная семья. Я страшно завидую, сэр. Завидую сверх всякой меры.

Он опустил руку, и они снова пошли в молчании. Вскоре оказались на углу улицы и увидели свободное такси. Тут Хейзен глубоко вздохнул и заметил:

– Какая чудесная выдалась ночь!.. И еще скажу одну очень странную вещь. Я наслаждался каждой минутой…


Стрэнд лежал в постели. Было тихо, темно. Лесли спала рядом, уткнувшись головой ему в плечо, ее длинные волосы слегка щекотали щеку и шею. С первого дня брака Стрэнд не уставал восхищаться красотой жены, ее телом и теми изысканными наслаждениями, которые оно могло доставить ему. И сегодня, занимаясь с ней любовью, он прошептал: «Я обожаю тебя!..» С годами бешеное желание, которое он постоянно испытывал к ней, переросло в страсть, тихо и постоянно тлевшую в теле и в сердце. Умиротворение, которое он ощущал теперь, лежа в тишине и прислушиваясь к ее тихому дыханию, прервется с наступлением утра. Уик-энд…

Стрэнд удовлетворенно вздохнул.

– Ты проснулся? – сонно прошептала Лесли.

– Только что.

– А что это вы с Элеонор имели в виду, когда говорили о Греции?

– Ах, это!.. – с трудом вспоминая, протянул Стрэнд. – Да она призналась, что собирается в отпуск в Грецию, на какой-то остров. С молодым человеком.

– Вон оно что, – пробормотала Лесли. – Наверное, это она и имела в виду, когда обещала объяснить все после.

– Наверное.

Помолчав, Лесли спросила:

– А она говорила, кто этот молодой человек?

– Нет. Сказала только, что он бывал на том острове и раньше. – Стрэнд замялся, потом все же добавил: – С другой девушкой.

– Он ей прямо так и сказал? – изумилась Лесли и даже немного отодвинулась от мужа.

– Да, он ей все рассказывает. Так она, во всяком случае, утверждает.

Лесли покачала головой.

– Скверный признак, – заметила она. – Особенно если девочка верит, что это именно так.

– Лично я не стал бы слишком переживать по этому поводу.

– А почему бы ей не привести его в дом, не познакомить с нами? – В голосе Лесли появилось легкое раздражение.

– Пока еще Элеонор в нем не совсем уверена, так она сказала.

Лесли снова умолкла. А потом, после паузы, спросила:

– А как ты думаешь, может, они сейчас тоже в постели… ну, как мы?

– Ну, уж не как мы, это точно.

– Знаешь, она меня немного пугает, – продолжала Лесли. – Слишком уверена в себе.

– Как Моцарт.

– Что? – Лесли удивилась.

– Разве ты забыла, что мистеру Кроувеллу не нравится в Моцарте?

– Ах, ну да! А я в ответ сказала, что конец Моцарта был трагичен.

– Наша Элеонор вполне в состоянии о себе позаботиться.

– Не знаю… Вечно норовит сделать все по-своему. И если вдруг, не дай Бог, конечно, случится что-то плохое… ну, я не знаю что… она может оказаться вовсе и не такой сильной, как думает. И тогда трудно сказать, как она себя поведет. Может, мне стоит произвести небольшую разведку, узнать, что он собой представляет, этот молодой человек?

– Я бы на твоем месте не стал этого делать.

– Почему нет?

– Ты можешь обнаружить нечто неприятное. То, что тебе не понравится. И будешь потом переживать.

Лесли вздохнула:

– Наверное, ты прав. Мы не можем служить вечной броней нашим детям. Можем быть только поддержкой.

Стрэнд рассмеялся:

– Ты так говоришь, точно дни и ночи напролет просиживаешь в моей библиотеке и читаешь.

– Да я вообще делаю много такого, о чем другие и не догадываются! – развеселилась Лесли. – Спать хочешь?

– Так, немножко…

– Тогда спокойной ночи, милый. – Она придвинулась поближе к нему. Но через несколько секунд заговорила снова: – А она вроде бы не слишком одобрила нашего незваного гостя, как тебе показалось?

– Да, не особенно.

– И Джимми тоже. Ты заметил?

– Да.

– Хотя, судя по манерам, он джентльмен с головы до пят.

– Может, именно поэтому дети и восприняли его едва ли не в штыки, – сказал Стрэнд. – Знаешь, истинное джентльменство выглядит в наши дни как-то подозрительно. Молодые люди склонны приравнивать его к лицемерию. Между прочим, Хейзен думает, что где-то видел меня прежде.

– А где именно?

– Он не мог вспомнить.

– А ты?

– Понятия не имею.

– А знаешь, что Джимми сказал про него, когда вы пошли ловить такси?

– Что?

– Что он выражается в точности как те люди, которых попересажали в тюрьму по уотергейтскому делу. Сказал, что у мистера Хейзена губчатый словарь. Уж не знаю, что он имел в виду.

– Ровно в половине случаев я и сам не понимаю, что имеет в виду Джимми, когда говорит со мной, – заметил Стрэнд.

– Но он все равно очень хороший мальчик! – с вызовом произнесла Лесли.

– Я же не сказал, что он плохой. Просто использует совсем другие, непонятные нам выражения.

– А тебе не кажется, что и наши родители испытывали то же самое, когда мы были в возрасте Джимми, а?

– Ну вот, снова завела свою песню о поколениях, мать… – шутливо поддразнил жену Стрэнд. – О том, как они приходят и уходят…

– Можешь смеяться надо мной, если хочешь. Однако… – Лесли не закончила фразы. – Ладно, как бы там ни было, вечер выдался довольно интересный.

– Знаешь, на улице Хейзен сказал, что наслаждался каждой его минутой.

– Бедняга… – пробормотала Лесли и поцеловала Стрэнда в шею. – Ладно, давай-ка спать.

### Глава 3

«Я завидую вашей семье, сэр», – прозвучал чей-то голос из прошлого. Но когда? Несколько лет назад? Прошлой ночью?.. «Сверх всякой меры…» Кто говорил это? Кому? О какой семье шла речь?..


Стрэнд читал в спальне. Для Лесли субботнее утро обычно было связано с множеством хлопот. С восьми утра и до часу непрерывным потоком шли ученики, и Стрэнд закрылся в комнате, чтобы не слышать фальшивого и тупого бряканья клавишей. Читал он для собственного удовольствия. На тумбочке возле постели у него лежали две книги, к которым он любил прибегать в моменты, подобные этому, – «Завоевание Мексики» Прескотта и «Завоевание Перу». Он был по природе своей кабинетным ученым, и самые дальние вылазки за материалами сводились к походам в читальные залы публичной библиотеки на Сорок второй улице. А потому он особенно ценил красочные описания слепого ученого, заточившего себя в Кембридже, его пространные рассказы об отчаянных подвигах, которые совершали в дальних уголках планеты неукротимые смельчаки. Именно они изменили лицо планеты – всего-то с помощью нескольких шпаг да отряда кавалеристов. Эти мужчины ни на миг не задумывались о том, какой вердикт спустя столетия им вынесет история – вернее, обитатели континента, испытывающие вместо них чувство вины за все эти кровавые подвиги.

Совсем другое ценил Стрэнд в работах Сэмюэля Элиота Морисона, который принимал участие в морских сражениях, бороздил океаны по следам Колумба и Магеллана и с такой выразительностью и жестким натурализмом описывал плавания на примитивных суденышках и кровавые битвы. Будь Стрэнд по природе своей амбициозным, он бы обязательно стремился пойти по стопам Прескотта. Потому как, с грустью признавался он сам себе, жизнь человека, подобного Морисону, ему просто не по плечу.

В молодости он мечтал стать ученым с именем. И учился уже на последнем курсе колледжа, когда внезапно умер отец, оставив после себя жалкую мастерскую по ремонту электроприборов, постоянно болеющую жену и ничтожную сумму в страховых облигациях. Стрэнду пришлось проститься с мечтой о дальнейшем образовании. Он решил ограничиться малым – получить лицензию на право преподавания истории в старших классах школы. Там он по крайней мере мог работать в любимой им области и зарабатывать на жизнь себе и матери. К тому времени, когда мать умерла, он был уже женат на Лесли и у них родилась дочь. А потому он продолжал преподавать, читать книги по истории, но до сочинения их дело так и не дошло. И хотя порой Стрэнд сожалел о том, что карьера ученого у него не сложилась, выпадали и в его жизни счастливые моменты и в целом он был доволен жизнью. Перечитывание любимой книги тихим и спокойным субботним утром как раз принадлежало к числу таких моментов.

Он позавтракал рано в обществе Лесли и Кэролайн, краем уха прислушиваясь к их болтовне и просматривая за кофе «Таймс». Дочь заявила, что будто бы слышала, что Джимми вернулся в три. Дверь в его комнату была до сих пор закрыта, и Кэролайн считала, что братец поднимется не раньше двенадцати. Похоже, события вчерашней ночи никак не отразились на девочке. За завтраком она сидела уже в костюме для игры в теннис, а сразу же после него отправилась играть, прихватив старую деревянную ракетку и пообещав вернуться домой до наступления темноты.

Утром по субботам к ним приходила миссис Кертис – делать уборку в доме, отвечать на звонки и впускать детей, приходивших на уроки. Иногда Лесли зазывала Стрэнда в гостиную – послушать какого-нибудь маленького мальчика или девочку, которые обещали в будущем стать настоящими пианистами. Но сегодня Стрэнд не удостоился приглашения ни на один из таких импровизированных концертов, потому сделал вывод, что ни одного стоящего внимания таланта Лесли не выявила, а следовательно, за ленчем жена будет в дурном расположении духа.

Он уже, наверное, раз в пятнадцатый перечитывал описание битвы Кортеса за мощеную дорогу, открывавшую путь войскам на Мехико, как вдруг зазвонил телефон. Стрэнд спустился в холл и взял трубку. Это оказалась Элеонор.

– Как Кэролайн? – первым делом спросила она.

– Никаких видимых повреждений, – ответил Стрэнд.

– Я тут провела маленькое домашнее расследование, – сказала Элеонор. – Касательно мистера Рассела Ренна Хейзена. Заглянула в «Кто есть кто». Знаешь, нашей малышке удалось подцепить настоящего кита!

– Кита? Что-то не понял…

– Ну, большого и важного человека, – объяснила Элеонор. – Он глава одной из крупнейших адвокатских фирм на Уолл-стрит. Фирма основана его отцом, теперь уже покойным. Он состоит членом совета директоров примерно дюжины гигантских корпораций, начиная от нефтяных и кончая агропромышленными и химическими. Является профессионалом старой школы, имеет одну из богатейших в Америке коллекций импрессионистов и прочих шедевров современного искусства. Коллекцию начал собирать еще отец, и она неустанно пополняется его смышленым мальчиком. Хейзен также упоминается в связи с различными музеями, которые поддерживает, и оперой. Известен как меценат. В незапамятные времена играл в хоккей за команду Йельского университета, является членом Национального олимпийского комитета, а также членом множества клубов, в том числе таких престижных, как «Ракетка», «Сенчури» и «Юнион-клаб». Женат на леди, имя которой упоминается в «Светском альманахе»[6], в девичестве Кэтрин Вудбайн. Имеет троих детей, уже взрослых. Двух дочерей и сына. Продолжать или хватит?

– Думаю, достаточно, – ответил Стрэнд.

– Правда, в этом самом «Кто есть кто» ни слова о том, что он вечерами катается на велосипеде, – продолжала Элеонор. – Но думаю, об этом обязательно будет упомянуто в следующем выпуске. Я еще за обедом подумала: он не из тех полоумных, что ходят поправлять здоровье в Центральный парк.

– И я сразу понял, что он человек непростой, – сказал Стрэнд. – Правда, следует отдать ему должное, он не афиширует свое высокое положение.

– А ему и не надо. Скажи, есть у тебя хотя бы один знакомый, о ком упоминалось бы в «Кто есть кто»?

– Сразу и не вспомнишь, – ответил Стрэнд. – Кажется, имеется один. Старый профессор, из школы Джуллиард, где училась твоя мама… Вот, пожалуй, и все. А о чем вы говорили в такси?

– Он спросил, что я имела в виду, когда сказала, что вкалываю как проклятая. По его мнению, мы должны принадлежать к среднему классу.

– Ну и что ты ответила?

– Сказала, что это просто так, фигурально выражаясь. А еще он сказал, что очень бы хотел увидеть всех нас снова. Вообще он произвел на меня впечатление очень одинокого человека. Хотя после того, что я прочитала, вряд ли такое возможно…

– А у меня создалось впечатление, – заметил Стрэнд, – что он тебе не очень-то понравился.

– Не то чтобы так, – ответила Элеонор. Голос ее звучал несколько неуверенно, словно она сама никак не могла разобраться, какое впечатление произвел на нее Хейзен. – Просто между ним и нами пропасть. Да что там пропасть – самая настоящая бездна! Тебе не кажется?

Стрэнд рассмеялся.

– Ну, я не слишком большой специалист по безднам… Ладно, не важно. Лучше скажи, мы тебя увидим в следующий уик-энд?

– Боюсь, что нет, пап. Не сердись. Но я уезжаю в Коннектикут, насладиться природой и все такое прочее. В понедельник позвоню.

– Что ж, желаю приятно провести время. – И Стрэнд повесил трубку. Интересно, где это Элеонор раздобыла «Кто есть кто»? Не похоже, чтобы она успела побывать в библиотеке, а то, что в доме у дочери этой книги нет, Стрэнд знал точно. Возможно, она звонила из квартиры своего молодого человека. И Стрэнд тут же запретил себе думать о том, чем они занимались этой ночью, после того как Элеонор отвезла Хейзена. Удрученно покачав головой, он подумал: в конце концов, это ее жизнь.

Он вернулся в спальню и снова взялся за Прескотта. И, рассеянно листая страницы, размышлял – без малейшего, впрочем, чувства зависти, – почему это Хейзену удалось столь многого добиться в жизни, во всяком случае, по уверениям Элеонор. А вот ему – нет…

Наконец он снова сосредоточился на книге, но тут в дверь постучали. Это была миссис Кертис.

– Пришел тот самый человек, который обедал тут у вас вчера, – сообщила она. – Выглядит кошмарно, на лице все цвета радуги, но он принес букет для миссис Стрэнд. Спрашивает, не могли бы вы выйти к нему на минутку, если, конечно, не слишком заняты. И еще он хотел забрать свой велосипед, но Александра сегодня утром не будет.

– А когда вернется Александр? – спросил Стрэнд, надевая потрепанный твидовый пиджак, свою обычную воскресную одежду, и всовывая ноги в мокасины.

– Не раньше чем через час. Поехал в город, искать какую-то деталь для бойлера.

Стрэнд прошел по темному длинному коридору мимо закрытой двери в спальню Джимми, затем вышел в прихожую. На стенах висели литографии, какие-то старые афиши, а также натюрморт работы Лесли. Не упомянутой в «Кто есть кто», подумал Стрэнд. Хейзен держал в руках огромный букет цветов, завернутый в бумагу. На столике лежал еще какой-то продолговатый предмет, тоже в оберточной бумаге.

# Примечания

1

Небольшой город в штате Виргиния, где в 1865 г. генерал Ли, командующий армией Конфедерации, сдался генералу Гранту. –Здесь и далее примеч. пер.

2

Период в истории США в течение 10 лет после окончания Гражданской войны 1861–1865 гг.

3

Знаменитая музыкальная школа в Нью-Йорке, основана в 1946 г.

4

Имеется в виду колледж Макалестера в городе Сент-Пол, штат Миннесота.

5

Знаменитая школа-интернат в городе Экзетер, штат Нью-Джерси, основана в 1781 г.

6

Ежегодник, в котором приводятся имена и биографии лиц, принадлежащих к избранному обществу.