Олег Врайтов
Глоток кислорода

«Булгаков-II» вынырнул из гиперпространства, врубая маневровые двигатели сразу же после появления. Не помогло – слишком уж нестабильными были планеты, в нулевой точке гравитационных направляющих которых была эта зона перехода. Корабль колыхнуло, дернуло, поволокло. Очень сильно поволокло – рванув вверх, бросив вниз, начав мотать по сторонам, словно огромный ребенок вцепился в игрушку, похожую на звездолет, сграбастал ее, и с удовольствием стал проверять ее на прочность об углы мебели.

Вибрация выбивала из зубов стаккато.

– По местам стоять, дежурной смене – доложиться! – пронеслось по коридорам.

Вероника, вжимаясь вспотевшей спиной в кресло эрго-стабилизатора, глотая горлом, пытаясь убрать заложенность из ушей и игнорировать кислятину, хлынувшую из желудка к глотке, слышала, как отзываются вахтенные по интерпульс-связи.

Рядом, она знала, уже наготове малая эскадра, преграждающая доступ прибывшему к причальному модулю станции Юста-Вайетти – медицинские шаттлы, крио-боты, заливающие внутренности пострадавших судов замораживающим гелем, ксенобиологические вельботы с псиониками на борту, отстоящие от остальных подальше – с полным набором имплантированных знаний у указанных по анатомии и физиологии разных существ, которые могут пострадать. Ну, и зачищающие – тоже были, маленькие, неуклюжие, похожих на блоху, лишенную ножек, корабли, отягощенные с носа мощными красс-излучателями, разлагающими мгновенно до субатомного составляющего все, что попало в контур прицельной рамки.

Мимо проплыл пухлый, ребристый шар медицинского дроида, ярко-белый, подсвеченный неоновыми кабелями, выпирающими из-под титановых листов брони. На миг по ее лицу скользнул оранжевый просверк сканирующего излучения – скользнул и пропал, дроиды отрегулированы жестко, лишь на оказание помощи при неотложных состояниях. Тошнота, подобравшаяся к самому корню языка комком кислятины, за таковое считаться не могла.

– Первый раз, да? – осведомился молодой мужчина рядом. – Мутит, так понимаю?

Вероника стиснула зубы. Указанный мужчина еще на старт-пересадке «Земля-Третья» также назойливо выпытывал, есть ли у нее ухажер, не менее назойливо принялся рассказывать собственную биографию (с обязательным демонстрированием голопроекционных снимков непонятных людей, являющихся его родными, развертыванием проекционных же импульсий значимых для него воспоминаний), перед укладкой в эрго-стабилизатор показательно содрал с себя эластоволокло, демонстрируя мышцы торса и «кубики» пресса живота (настойчивое зырканье и ожидание комплиментов – прилагалось), в момент прохождения сфазированной призмы гиперперехода яростно пытался шутить, вываливая тонны древних, как первые бабушкины чулки, анекдотов….

Медицинский дроид убрался, его сменил дроид-стюард – длинный, поджарый, оснащенный гибкими шлангами манипуляторов. Они выстрелили из узкого, отливающего голубым, тела, распечатывая блокирующие клипсы капсул.

– Можете покинуть стабилизирующие кресла-а-а-а-а, – промурлыкал он, заедая на последней букве фразы. Дроид был старый, налетал уже огромное количество часов. – Высота-а-а-а-а-а – тридцать три тысячи киломе-е-е-е…

– Раньше дроидов делали лучше, – тут же откомментировал претендент на ее внимание, выбираясь из эрго-стабилизатора, мощным, явно рассчитанным, прыжком. – Быстрее были, точнее. Вы знаете?

Ника дождалась, пока последние эластоленты упадут на пол.

Подошла к сферическому окну, установленному напротив пассажирской ячейки. Невольно зажмурилась. Внизу, подсвеченная огнем выбрасываемых протуберанцев, плыла Аарана-Шестая.

Жидкий переливающийся огонь в темноте космоса. Бурлящее пламя в черной угольной яме.

– Мерзко, да? – раздалось рядом. – Тут работать – сущий ад, я гарантирую. Вы тут бывали?

Вероника обернулась. Еще трое выбирались из сберегающих жизнь капсул – седой по вискам, лысый на темени, бесконечно кашляющий экзофизик из Нью-Антверпена, угрюмая полная женщина, украшенная вторичными подбородками и жировыми отложениями, а также татуировками Церкви Первого Простившего, запеленанная в рубчатую серую ткань, обматывающую ее от щиколоток до глотки, и растерянно улыбающийся писатель-визуалист из новых, отряхивающийся от гасящего вибрацию геля, уже достающий проекционный планшет.

– Нет, не бывала.

– Я могу вам многое рассказать и показать! – ожил юный ухажер. Кажется – слишком юный, для своего энтузиазма и внешности, слишком показательно кичащийся сильным и мускулистым телом. Видимо, евгеническая программа «Добытчикам с Аараны – новую жизнь!» все же работает….

Ника даже сумела выдавить кривую ухмылку, одновременно пытаясь заставить желудок, бьющийся в судорогах после смены барического режима, оставаться в том же состоянии.

– Я – штатный медик на станции ОДС-35. Новый. Старого три стандартные недели назад как-то потеряли. Подробности не уточняли, кроме тех, что отсылать родным нечего, кроме личных вещей. Возможно, и меня скоро так же потеряют.

Парень ухмыльнулся, поиграл мышцами. Улыбка, на удивление, была располагающей к себе. Может быть, в первую очередь, потому, что его взгляд при этом не пытался забраться под эластоволокно ее комбинезона.

– Я все понимаю. Меня зовут Игвер Кнутссон, я тут уже восьмую вахту. Ищу жену.

– Свою или чью-то еще? – вежливо осведомилась девушка.

– Если чья-то еще жена станет моей, я не стану возражать, – старые глаза юноши Игвера сверкнули. – На орбите этой ср… нехорошей, скажем, планеты я сжег все, что любил. Давно сжег… думаю, вы уже поняли.

Вероника вдохнула и выдохнула. Посмотрела еще раз – на сферическое, явно фальшивое (какой дурак станет устанавливать обзорный экран на лобовой части корабля?) изображение полыхающей внизу огненной бездны.

– Давай так, дружок. Я законтрактована на три стандартных месяца. Если оба мы выживем – шли голоимп. Тогда и пообщаемся.

– То есть, – Игвер улыбнулся, – у вас пока постоянного друга сердца нет? Можно надеяться?

– Можно, можно. Надейся.

Мимо проплыл, подвывая заедающим модулем антиграва, дроид-стюард.

– Пассажиииииииии….. приготовиться к транспортировкееееееееееееееее…..

Игвер подмигнул, мотнул головой в сторону транспортировочного шлюза.

– Кстати, э-эм?

– Вероника.

– Кстати, Вероника – Булгаков-два – это кто?

Отряхивая с себя густеющие и шелушащиеся, словно отходящий эпидермис от ожога, пленки защитного геля, девушка направилась вслед за ним, скривившись от неправильно поставленного ударения.

– Врач был такой. Булгаков, Михаил Афанасьевич… не пытайся повторить, ладно? Людей лечил, потом книги стал писать. Романы, пьесы, рассказы, фельетоны… все такое.

– Что-то такое было вроде.… Это до открытия медицинских дроидов, так понимаю?

– Правильно понимаешь.

Зев шлюза зиял, как рана – переливался оттенками бордового, отекая каплями остаточного излучения по контуру ограничивающей рамы, усиленной дублиром – сфазированным каналом, направленным принимающей станцией.

Ряд портальных капсул – ядовито-красных, залитых непрерывно изливающимся плюс-гелем.

– Прошу вас раздеться, – устало, не глядя на вошедших, произнес одетый в желто-оранжевый комбинезон, усеянный серебряными пятнами реактиваторов, оператор портала. Или глядя – не понять. Лицо его было скрыто за мерцающим волокном блокирующей волны Эхельберга, ярко-голубой, отражающей излучение, обратным потоком изливающееся из канала нуль-транса. – И живее, если можно, коридор забит уже пятый час.

Игвер, молча, что удивительно – расстегнул комбинезон. Ника, поколебавшись – тоже.

– В капсулу, пожалуйста. Стан-пластину в зубы, руки и ноги в клипсы, биоотходный крепеж – к гениталиям, ваше барахло пришлют следом.

Капсула распахнулась – широко, словно пасть чудовища, истекая волнами ионизированной жидкости, положительно заряженной, заставляющей волоски на теле вставать дыбом.

– Увидимся, Вероника, – услышала она.

Напоминающая вставную бабушкину челюсть стан-пластина опустилась перед глазами на гибком щупальце. Девушка аккуратно вставила ее в рот, сжала зубами, пристегнула к поясу сложное приспособление, формой напоминающее двуххоботную лейку, закрепляемую липкими фрагментами на паховых складках, обхватывающую область таза полностью… улеглась в капсулу, чувствуя, как высокоионизированная плазма, наполовину жидкая, наполовину – воздушная, окутывает ее, щекочет тело, словно пузырьки в джакузи, захлестывает, топит… от зубов, и по всему лицу расплывается мягкий тупой удар онемения, разваливающий сознание надвое, гасящий реакцию, погружающий в какое-то дремотное, плывущее, ощутимо пахнущее мятой и гвоздикой, состояние…

Провал, толчок. Глухой удар.

Падение.

* * *

Сознание вернулось. Разом.

Волна затхлых запахов станции – именно волна, струей, давящей, ввинчивающейся в ноздри. Святой Сна, неужели с этим придется работать целых три земных месяца?

ГУУУУМП-ГУУУУУМП-ГУУУУУУМП.

Имплант в мозгу сразу определил – био-эрго-третис-генератор, систолический шум с эхо-отражением в ловушки тайя в степени двенадцать и три. Норма. Или что-то около нее.

Бородатый, жидковолосый, зачесанные назад волосы маскируют намечающуюся плешь – распахнул колпак капсулы. Просто до неприличия здоровый индивид.

– Вероника?

– Д-д-д… мм-м-мм…

– А, прости!

Короткий, резкий удар, ломающий корку, в которую превратился гель. Мощная рука, сгребающая, выдергивающая из стремительно остывающего ложа.

– Врач, да?

Ника отпрянула, отпихивая лапищу.

– У-б-бберри р-ру…к-ки!

Гора мышц зашевелилась, встряхнулась, завеселилась.

– Новенькая, вижу. Я Семен… это, Якшин Семен. За мной топай. Только за хомуты цепляй.

ГУУУУМП.

Пол тряхнуло – ощутимо, сильно.

Узкий коридор, темный, ощутимо воняющий прогорклой смазкой, потом, техническими и органическими жидкостями, кажется – кишечными газами… дальше даже продолжать не хочется. По всей окружности коридора развешаны обязательные петли, за которые нужно цепляться. Некоторые даже целы. Некоторые, кажется, даже чисты от сального налипалова.

Семен легкими толчками ног, босых, не озабоченных носками и обувью, отпихиваясь от стен, цепляясь за петли, устремился куда-то вдаль – там, где коридор делал изгиб, и где, для разнообразия, наблюдался намек на свет.

Вероника встряхнулась, протянула руку, брезгливо сжимая петлю. Оттолкнулась, почувствовала, как тело поволокло по вектору приложенной силы, повинуясь крошечным величинам гравитации на ОДС-35. Петля. Еще одна. Третья, четвертая, толчок, рывок.

В плечи впились лапы оператора.

– Ну, славбогу! Ты, сестренка…

– ОТВЕРНИТЕСЬ! – взвизгнула Вероника.

– А… а, ну да.

Девушка, раскрыв капсульный выброс из пневмобокса, прибывшего вместе с ней, торопливо выдернула из вороха вещей длинный, мягкий и липнущий к коже эластокомбинезон.

– Надолго к нам? – спросил оператор Семен, здоровенный, целомудренно отвернутый.

Облепленная эластином, Вероника дождалась, пока на запястье вырастет пульт с ярко-алыми контроллерами, торопливо шлепнула по одному из них, заставляя комбинезон мутнеть, до чернильно-черного цвета, скрывающего наготу.

– Три стандартных. По типовому контракту. Вы должны знать, вы же посылали запрос.

– Да эт… ну, слал, просто не рвутся к нам. Даже на вахтовый… что уж там типовой.

ГУУУУУУУУМП.

Пол сильно толкнуло, стены заерзали – нулевая гравитация спасла, иначе оба бы попадали на пол, собственно – для этого она и поддерживалась. Из приборной панели управления дронами-разработчиками – большой, полукругом занимающей всю стену, дважды выстрелило искрами.

Семен помотал головой, заулыбался, после – сразу нахмурился, заиграл губами, в общем – повел себя так, как ведет человек, очень долгое время не видевший женщин. И, кажется – вообще не видевший людей.

– Орбита щас нестабильная, ядро снова проснулось, да еще аркунис пойдет скоро, аж шесть дней колбасить будет минимум, ты не это, не обессудь!

Ника промолчала, пытаясь понять, как бы тактичнее выбраться из управляющей рубки – в самом низу живота уже жгло огнем, накатывая волнами, просясь наружу. Видно же, что Семен настроен поговорить.

– Семен, а где у вас…?

– Вот! – он радостно, словно ждал, хватил по панели, вызывая в затхлый, многократно кондиционированный, воздух станции яркую, полыхнувшую оранжевым, голограмму.

Ника выдохнула.

– Я спросила…

– Да вот! – могучий палец оператора станции уперся в визуализированный бок нестабильной планеты, трясущийся, колыхающийся, то и дело распухающий гнойниками рвущих его плоть протуберанцев. – Вот же! Наш, смотри, тридцать пятый!

Многоугольник – один среди многих, замерцал, задергался, полетел вверх, потянув за собой всю виртуальную планетную территорию, усеянную флажками геологических маркеров.

– Выбросы – один к тридцати, просто шик! Дробы долбят почти пятнадцать, нуль держится больше семи минут, прикинь?

Улыбка – шире проекционной газеты, радость – как на картинке «Обвал моста Криза-Трета над покоренным континентом Криза».

– Выдергиваем через нуль до сорока кубов породы зараз! Выработка такая, что «четвертые» даже лавовым срут…!

Семен осекся. Даже смешно стало – бородатое лицо большого ребенка внезапно исказилось, ручища, способная переломить у основания небольшое деревце, уже метнулась вверх – шлепнуть по губам.

ГУУУУУУМП.

Удар, стены выплясывают, и очень кстати, что они оба висят в воздухе – пусть даже таком, затхлом, провонявшем потными подмышками, давно не стираными трусами и чем-то, о чем лучше не говорить.

– Круто, – искривила губы Вероника, невольно подхватывая его арго и ужасаясь внутренне – неужто переймет? – Семен, а где у вас тут, как это … гальюн?

Лоб дежурного оператора мгновенно рассекли три могучие морщины.

– Туалет, ну?

Семен оглушительно захохотал, шлепнув себя ладонями по плоскому, закрытому майкой невнятного цвета, животу, задергал ногами.

– Даешь, даешь! Вон, туда ныряй! Насадки девушковые там в боксе с кольцом на крестике, разберешься, да?

– Разберусь, – с некоторой натугой оттянув на себя дверь, Вероника нырнула в залитую тусклым светом люм-обивки комнатку, узкую, давящую на сознание своей малой величиной, украшенную лишь изогнутым изобретением сантехнического гения, горделиво выпирающим из стены – закрытому стерилизованным чехлом, хвала небесам. Многократно стерилизованным, не одноразовым – за что им же жирный минус.

Выругавшись вполголоса, девушка провела рукой по животу, заставляя комбинезон из эластина разойтись под влиянием управляющего эргопода на указательном пальце, прильнула бедрами к приемному кольцу, облепившему промежность присасывающим волокном. Выдохнула, расслабилась, чувствуя, как отпускает жжение. Неужели теперь все время, аж девяносто земных дней – придется так? Дышать ссаниной и потом мужских подмышек, общаться строго с дегенератом Семеном и справлять нужду в вакуумном приемнике, выдавливающем из тебя жидкость жадным хлопком? Зачем и для чего?

На миг она позволила себе слабость – укусила себя за губу, и стукнула кулаком по стене, благо пористый и пружинящий буттугсис, которым облицовывались все жилые поверхности на станциях класса ОДС, все равно гасил и звуки, и энергию ударов. Вопреки родителям и их прим-копиям, вопреки заранее составленной программе, оплаченной в Центре Евгенической Эскалации, вопреки юрким психологам, уговаривающим, что брак с юношей Алексисом-тертис Ямбуцким – это великолепное решение с точки зрения генетики, и в перспективе этот союз, через три поколения, родит идеального наследника аж шести фамилий, который, безусловно, прославит их все. Если не сторчится от инклюз-клея, которым сейчас балуется каждый первый сопляк, выбравшийся от родительской опеки на улицу – благо инклюзоры торгуют дешево, умело и грамотно. Скандал, ругань, слезы, попытка хлопнуть дверью (если бы двери до сих пор могли хлопать), такс-глайдер к Мийири, подруге-медичке, три месяца странной, хмельной, будоражащей сознание непривычной свободой, жизни. Потом, внезапно, поддавшись порыву – медицинский институт – тот самый, где до сих пор учат настоящие преподаватели, рисуя старорежимным проекционным стилом по активной грифельной доске, где препарационные мероприятия максимально достоверны, вплоть до запахов и привкуса во рту, а практика… Снова скандалы с родителями, угрозы вернуть ее силой, уплатив даже чудовищную неустойку тройственного договора обучения, принятое решение – и перегрузка, вдавившая перепонки в ушах куда-то глубоко внутрь, когда «Булгаков-II» рванулся в небо, отрываясь от стартового стола на Земле-Второй.

Вероника выдохнула, сжимая мышцы, заканчивая процесс.

«Если баранам с родной планеты нравится скрещиваться и размножаться во благо улучшения породы – их право. Щедрая кормушка, аккуратная стрижка, мягкая рука, что перебирает руно, и сладкие рулады, когда бараньей глотки касается нож резника – не это ли счастье?»

Никола Сна, изгнанный пророк Третьего исхода Сталлариев, запретные сочинения, разлетающиеся по голоимп-сети периодически.

Пусть лучше эта занюханная, болтающаяся на орбите полыхающей протуберанцами молодой планеты, станция – чем та судьба, что прим-родители обрисовали в совершеннолетие, торжественно разорвав сертификат выпуска из класс-группы юниуров. Даже непонятно, что противнее – быть биомассой для выведения новой биомассы, или родительская баранья радость от осознания и одобрения этого, голубоглазая, улыбчивая, пугающая. Ну, или, может, отворотило от вида генетически выверенного Алексиса Ямбуцкого – идеально набором генов, но безразмерно жирного, поддерживаемого над землей антиграв-креслом, усеянного бородавками по всех поверхности выпирающих щек, и даже залезающих на пухлые, слюнявые и оттопыренные вперед, губы. Лучше так – в космос, на станцию, в дальнюю разведку, куда угодно, хоть за пределы Гептагона, лишь бы не видеть тот кусок сала, обвешанный тестостероновыми контроллерами, блокирующими ароматизацию указанного в эстрадиол, поскольку генетический фавор не отказывает себе абсолютно во всем – ингаляция табаком, смоляром, тукк-тэ, алкоголь, бэлкош, инъекции три-ти, бенайшийрши, индукции двийда, пластыри с ц-цка…

Приемное кольцо завязло. Ника несколько раз его пихнула – и ойкнула, когда оно отодралось, вместе с некоторой частью волос. Оттолкнулась, застегивая комбинезон. Видимо, эпиляция здесь обязательна – и не только в районе рук. Мотнула головой. Все, хватит соплей, Вероника Стайяр. Пришла работать – работай. Подумаешь – вонючий напарник…

ГУУУ-ГУУ-УУУМММПП.

Округлый косяк переборки больно ударил ее в плечо.

Семен, раскинув босые лапы посреди комнаты, висел над пультом управления дронами. Борода задралась, светлые волосы растрепались и торчат в стороны. Над ним развернулся проекционный слайд – схематичная поверхность планеты, то и дело покрывающаяся порами, искорки парящих дронов, узкая воронка передающей станции нуль-транса, вбитая в дрожащую от страшного жара сожженную корку, синие и зеленые импульсы проколов, демонстрирующие выборку породы из мешанины на поверхности.

Рабочий момент. Активное ядро Аараны на короткий момент успокоилось – и на ее, чуть успевшую загустеть под холодом космической пустоты, поверхность кинулись дроны-разработчики, вгрызаясь бурящим лазером в спекшуюся оранжево-фиолетовую массу, выплескивая из нее расплавленные нити драгоценных металлов, втягивая их в приемную камеру, и после – сливая добычу в темноту толстостенной транспортировочной воронки. Где-то, в ее глубине, ворочается узкий, маленький, незаметный глазу, демон свертывающей постоянной – и порода, повинуясь его приказам, съеживается, мнется, отекает, и исчезает из горловины воронки – возникая дымящимися, шипящими, плюющимися ядовитыми газами, грудами в приемной камере станции ОДС-35. Надсадно воют генераторы охлаждения – нуль-транс жрет огромное количество энергии, да и груз в приемнике яростно дышит градусами, способными содрать кожу с любого белкового существа.

Неуклюжие, толстые, похожие на сардельки, пальцы Семена порхают по голокарте, координируя работу дронов. Чуть выше – температурная карта и прогноз активности ядра, и, опираясь на их изменчивые данные, дежурный оператор творит чудеса, манипулируя своими механическими питомцами. Рука взлетает вверх – и следом взлетают пять дронбуров, гася огненные жала, уходя от рвущегося из-под развороченной поверхности предсказанного протуберанца… вторая рука мягко опускается вниз, и другие три дрона, ждущие в резерве, начинают плавное скольжение, обрабатывая мощными белоснежными струями выбросов криогена.

– Дроб-третий – заходишь на шесть-шесть, дроб-второй – два, потом стоп, дроб-пятый – двигаешь, импульс три-девять, пятикратно.

Точки на проекционном экране смещались, отращивая огненные хоботки.

– Дроб-три – два стоп, выше метра, импульс девять, забор! Дроб-второй – отход, девять метров, откидывай! Дроб-пятый, максимально – до выгрева, выбор до аларма!

Вероника подобралась сзади, наблюдая.

– Дроб-третий, стоп… СТОП!

Экран перерезало оранжевым.

– Дроб-второй, перехватить канал!

От одной точки пунктирная линия заструилась к другой, отбирая ее добычу, выбрасывая ее в жерло нуль-транса.

– Дроб-пятый, бурим! Дроб-второй – стабильно, не дергай!

Чуть ниже – ярко-белое изображение емкости, заполняемое выработкой.

В принципе, голосовые команды были ни к чему – голоимп, гениальнейшее изобретение ныне покойного Юлия Тнагайца, улавливал биотоки мозговой активности и трансформировал их в устойчивый сигнал, на который дроны реагировали мгновенно… просто Семен наслаждался процессом, это было видно, и ничто не могло заставить его замолчать, потому что сейчас он был полководцем, бросающим в бой послушные малейшему жесту его мускулистых рук войска.

ГУУУУУУУУМП!

Станцию снова тряхнуло. Ощутимо тряхнуло.

Вероника пришла в себя, когда по комнате управления дронами мелькали яркие бело-желтые блики аварийной сигнализации. Панели искрили. А она – и Семен, лежали на полу.

Гравитация. Они падают на поверхность.

Она попыталась встать – и не смогла. Тело вдавило в мягкий буттугсис пола. Вдавив – распяло.

– Ш-шизх…

Орала сирена.

– Ш-ш… б-бл…

По стенам мелькали блики. Падение на поверхность – девять земных минут. Отталкивающие излучатели, что держат станцию над планетой, рассчитаны именно на это время, это – максимально безопасная высота орбиты для прохождения добывающей станции. Дальше – удар о еще мягкую, не успевшую затвердеть, поверхность, а потом…

Серое, едва заметное в своем молниеносном движении тело, метнулось по потолку, вобралось в узкий люк технологического коридора для дроидов обслуживания, исчезло.

Сирена замолчала, оборвав рев на полувыкрике. Тишина после ее ора казалась звенящей. Семен с натугой поднялся на карачки, сплюнул – неудачно, плевок расползся по бороде, невнятно выругался, потянулся к панели. Пальцы забегали по пульсирующим оранжевым клавишам аварийного пульта – отключая.

– Сволота, чтоб тебя! Обещал же, что три восьмых твой блок выдержит, ё…

К глотке подкатила тошнота – заработали генераторы антиграв-излучателя, отпихивая уже падающую станцию от ярости полыхающей планеты. На миг у Вероники замутнело в глазах, когда по станции снова разлилась антигравитация, оттолкнув ее от пола, заставив успевшее округлиться сердце бешено колотиться, кровь – натужно толкаться в артериях, а слезные железы – наполнить глаза жжением.

– Урод драный, лопать твою жижу! – орал Семен. Пальцы его снова порхали по проекционному экрану, выводя дроны из опасной, расползающейся опалесцирующим бардовым сиянием, зоны, на ближнюю орбиту. – Дроб-пятый, третьего стегани! Дроб-шесть, сброс, сброс, твою м-мать! А-а, н-на!!

По дрожащей в пространстве рубки голограмме сверкнуло ярко-оранжевым, и на пульте тут же ожил сигнал – сначала натужно заревел, потом – сменился раздражающим пищащим воркованием.

– Дроб-три, выводи остаток, аккуратно! Коридор вешаю, не дергай только!

Палец в эрго-перчатке вывел по голограмме ломаную линию, несколько раз замер, отмечая маркеры фарватера. Завершил маневр, дважды ткнув в карту, с едва слышным писком.

– На пятой – стоп, на третьей – ускор, ведем, ведем, шустрее!

Вероника, барахтаясь, неловко дернула ногами, пытаясь отплыть подальше от развернутого голо-пульта. Первый день. Первый. Из девяноста последующих. С уже почти разразившейся катастрофой.

Семен обернулся. Борода раззявилась широкой улыбкой.

– Перетрухала, сестренка? А, не дрейфь, это нормально, тут у нас с Шшизхом и не такое бывает.

Девушка замерла, изогнувшись в затхлом воздухе рубки контроля.

– Слушай… те, Семен, я…

К глотке окончательно подкатило – и Вероника скорчилась, сжимая ладони у лица, судорожно дергая мышцами живота, и ощущая, как сквозь судорожно стиснутые пальцы лупит горячее желудочное содержимое, растекающееся вокруг предательскими шариками.

Бог Преднебесный, какой позор…

– Молодая, Сём, неопытная, – раздалось сзади. Будь Ника в более нормальном состоянии – обратила бы внимание на то, что голос, произнесший эту фразу, был слегка неестественным – слишком ровным, слишком спокойным, слишком человеческим. А так – она в гневе развернулась, готовясь дать достойный отпор уроду-напарнику немытого мужлана Семена, завонявшего всю станцию своими подмышками и немытой промежностью…

На стене замер здоровенный серо-черный паук, распластавшийся по буттугсису, вцепившийся всеми своими восьмью лапами, покрытыми оттопыренной щетиной. Головогрудь задрана, мощные хелицеры раздались, растянув клейкие нити яда, черные выпуклые глаза без зрачков, тускло поблескивающие в свете люма, вытаращились, наблюдая, фиксируя каждое ее движение. Сбежать уже не получится.

Девушка дико заорала, дергаясь всем телом в предательской антигравитации рубки.

Педипальпы зашевелились. Паук напружинился.

– Девушка, а обязательно орать, а? – прозвучало из крохотного, но мощного динамика, вживленного в хитин.

Рвотные шарики плавали перед лицом. Низ живота до сих пор жгло не до конца доделанным актом мочеиспускания, виски сдавило чем-то мягким и тяжелым, а потом чья-то сильная рука схватила ее за пятки и вздернула вверх, меняя пол с потолком местами, снова и снова….

– Вот зараза! – толкнулось в уши. Кажется, это был не голос Семена.

Что-то ее дернуло и потащило. Вероника вяло попыталась отпихнуть это что-то – острое, колючее, нечеловеческое, щелкающее многочисленными суставами, тянущее ее куда-то в темноту – но темнота оказалась быстрее, напрыгнула сверху и мягко обняла.

* * *

Желатиновая еда была такая, какая и должна быть – напичканная витаминами, минералами, нужным балансом солей и микроэлементов, снабженная тщательно выверенными дозами стимуляторов, кардиоимпульсеров, гепатопротекторов и транквилизаторов. Богатая всем, кроме нормального вкуса.

Вероника лежала на койке в своей каюте – мягкие ленты удерживали ее тело, потому что малейшее шевеление, легкий жест, вплоть до движения пальцем ноги, затекшим в покое… даже попытка вздохнуть чуть глубже, откидывали ее к потолку. Девушка лежала, угрюмо созерцая бледно-розовую расцветку универсальной защитной обивки – буттугсиса, открытой, кажется, полсотни лет назад каким-то насквозь психованным ученым по фамилии (а может – имени) Буттугс… она крайне эффективно амортизирует, способна к свечению, к регенерации, имеет отличную теплоемкость и легко наносится на все виды поверхностей с помощью простейшего распылителя. Поэтому и используется везде, где только можно.

Арахноид… чтоб вашу душу жрали черви, уроды из «Тардис-Аарана», завербовавшие ее на типовой – полный – контракт! Ни слова о том, что на станции будет чужой! Ни намека, что чужой будет негуманоидной формы! А про то, что это – огромный мыслящий паучара, воплощающий все ее детские кошмары…!

Вероника заскрипела зубами. Девяносто дней, Стайяр. Целых девяносто дней, из которых минули всего три – уже показавшиеся вечностью.

«Много раз ты спросишь Бога – в своем месте ли ты? Много раз он не ответит. Почему, спросишь, да? А зачем повару, много раз готовящему обед, отвечать утке, которую он запекает с яблоками? И сможет ли он ответить достойно? И обрадует ли ответ утку?».

Никола Сна, третья книга Откровений, блок шестой степени по всем сетевым рассылкам голоимпа.

Инъекция аррависа подействовала – тошнота ушла, мысли обрели ясность, дрожь из конечностей ушла… почти ушла. Паук, черт бы его душу! Огромный паук, мерзкая многочленная тварь, щелкающая суставами, перемещающаяся по станции, цепляя непарными коготками ее обивку, оставляющая в затхлом многократно кондиционированном воздухе свою паучью вонь, и после – необходимость руками касаться тех мест, где пробегали его коленчатые лапы…

Ника повернулась – лента засуетилась, подстраиваясь под новое положение тела.

Как работать теперь? Согласно контракту, она обязана оказывать все виды медицинской помощи персоналу добывающей станции ОДС-35. Без дифференциации по полу, возрасту и биологической принадлежности. Теперь понятно, почему та дама, неопределенных лет, зато определенных наклонностей, наклонившись ниже обязательного над ее ухом, подпихнула лоснящийся псевдопластик контракта – хихикнула, когда термостило скользнуло по его поверхности. Ладно, по человеческой физиологии она прошла полный курс, с обязательной сдачей экзаменов в виртуальной камере – в статусе «голоимп-три», когда из генерируемых невидимыми лучами пострадавших лупит вполне реальная струя крови, а спроецированный на несуществующем полу несуществующий больной орет, зовет маму или прим-маму, бьется в судорогах, плохо пахнет, роняет давление и перестает дышать внезапно, без предупреждения. Полный набор эмпатических составляющих – прилагается, это плата за голоимп. Когда умирает воображаемый пациент, ты получаешь страшный эмоциональный удар по всем органам чувств. Немногие доучиваются. И меньше из этого количества – выходят работать медиками, ибо – зачем, и так много паллиат-ботов, готовых предложить услуги по обезболиванию, снятию симптомов, отвлечению и успокоению, за куда более меньшие деньги. Она прошла, сдала и выпустилась, с гордостью провела ладонью по коже запястья, на которую невидимыми серебряными нитями легла спроецированная логограмма ее диплома и допуска, доступная для считывания равнодушными зрачками линз-нанимателей. Но – арахноид?!

ГУУУУУММП.

Стены задергались, где-то вдалеке раздался звук, похожий на тот, когда с небольшой высоты падает стеклянный сосуд с жидкостью и разлетается – и гулкий голос Семена, сопроводивший его, подтвердил опасения, что после очередного изменения формы ядра планеты Аараны, на станции расколотилось что-то ценное – слов было не различить, но интонация была вполне понятной. Станция довольно большая, так бы она его не услышала – но все коридоры снабжены системой дублирующего громкого вещания, в целях безопасности, предупреждения, предотвращения и прочих жутко важных мер, благодаря которым ты вынуждена, находясь в медпункте, слышать чужую отрыжку из отсека ремзоны…

Ответа того, кому ругань была адресована, Вероника не услышала, но невольно съежилась. Паук, будь он неладен. Огромный, страшный, щетинистый паук. Вместе с ней, здесь, на одной станции! И если, не приведи небо, его поранит что-то чем-то – ей придется оказывать ему медицинскую помощь! Ладно – обычные манипуляции с бинтовыми спреями или асептическими пластырями, а если что серьезнее, вроде малых хирургических операций, а? Прикасаться, слышать скрежет, дышать мерзким воздухом, в который его трахеи, открывающиеся на рыхлом брюшке, с влажным сопением выбрасывают его запах…

Девушку передернуло – сильно, до боли в суставах. Арахнофобия – она не смертельна, когда ты просто боишься, до визга, любых паукообразных, передвигающихся на тонких, ломких, несоразмерно длинных ножках, имеющих тело из сегментов… в какой-то мере это даже является плюсом, когда ты девушка, и тебе надо спровоцировать очередного изнеженного прим-матерью и комплементарным воспитанием, самца на решительные действия – лучше маленького паучка в углу, от которого ты шарахнешься с закатыванием глаз, ничего нет. Проверено многократно – даже самые дистиллированные, выпятив цыплячью грудку, и сжав кулак (щадя маникюр и вживленные в кутикулы игровые импланты), кидались в бой, сдирая паутину и растаптывая пытающегося сбежать многоногого, надуваясь героикой свершенного – и ожидая награды от спасенной, само собой. Но теперь – много ли из тех, с кем она сходилась достаточно близко, от псевдопоцелуев до альфа-коитуса, сейчас кинулись бы на защиту Вероники Стайяр от огромного серого паучары, обосновавшегося в недрах станции ОДС-35? Многие бы нырнули туда, в сумрак затхлых коридоров, насквозь провонявших потом дежурного оператора станции, чтобы оградить даму сердца от надвигающейся из темноты многоногой тени, зловеще прищелкивающей суставами и шевелящей вечно мокрыми от яда жвалами?

ГУУУ-ГУУУУМП.

В очередной раз уже стены шатнуло, лента напряглась, удерживая девушку на койке – она уже едва обратила на это внимание. Тут так всегда, значит – это норма, и впадать в истерику каждый раз, когда кажется, что скоро (а точнее, через девять стандартных минут) их размажет по жесткой корке планеты, чтобы потом, когда эта корка расплывется в огненные озера, спалить – признак дурного тона и профнепригодности. Терпеть и молчать – лучшая политика, наверное. Все равно, альтернативы никакой, кроме той, что ей предложили родители.

По щеке прошла прохладная волна – легкая, едва заметная, и перед глазами сфокусировался Семен – тяжело дышащий, с красным потным лицом, раскорячившийся где-то в темноте.

– Вероник, шустрей в дроновскую, тут порвало малость!

Эмпатограмма в голоимпе – это краткая прямая проекция мыслей, ощущений, эмоций, передает всю гамму перечисленного залпом, волной, интенсивность которой зависит лишь от индивидуально установленного ограничителя приема в бионодусе, вживляемом каждому новорожденному гражданину Зеленой Ветви, и имеющего три этапа для корректировки… Вероника мгновенно ощутила злость, усталость и боль – тихую в желудке, где до сих пор дремала недолеченная язва, и острую раздирающую – в правом колене, дергающую, липкую горячей мокренью растекающейся крови.

– Иду!

Содрав ленты и оттолкнувшись от койки, девушка кинулась к выпускному шлюзу двери, скрипя зубами, выждала необходимые пять секунд (блиц-скан соседнего помещения на наличие вакуума, отсутствие пригодного для дыхания воздуха, выброс ядовитых примесей в него), пока дверь с сопением ушла в потолок, вцепилась в ближайшую петлю на стене, рванула ее на себя, бросая тело по коридору. Люмовое покрытие тускло мерцало. Мелькали двери отсеков – комната управления (Семен упорно именовал ее рубкой), дверь из обычного металла, табличка лоснится, далее тяжелая, усиленная четырьмя мощными лапами амортизаторов, расписанная черно-желтыми полосами дверь отсека основного реактора, едва заметная узкая дверка реактора вспомогательного, тусклый проблеск открытой кают-компании, ярко освещенный мигающими переливами огней коридор причального шлюза… медицинский отсек. Девушка шлепнула запястьем по панели идентификатора – тот ожил, запестрел яркими огоньками считывающего излучения, изучающего данные серебристого плетения, невидимого обычному глазу, на запястье, проверяя допуск, стаж, пол, возраст и антропометрические параметры желающего войти… Вероника тихо зарычала. Там истекает кровью человек – тут бездушная машина тянет время формальностями, которые ровным счетом ничего не значат здесь и сейчас.

Дверь распахнулась, обдав ее мощной волной распыляемого в воздухе медотсека септицерия – уничтожающего практически все известные болезнетворные микроорганизмы. Вероника рывком распахнула настенный шкаф, на котором красовался ярко-алый крест, пробитый оранжевой молнией, замерла перед ним. Снова замурлыкал идентификатор – активировалась программа «Скорая помощь». Первая вспышка, белая – на эластокомбинезон легла едва заметная, фосфоресцирующая фиолетовым, сеть, туго обтянув фигуру девушки, раскидывая тонкие вибриссы улавливающих зондов. Вторая – синяя, на узлах сети активировались бактерицидные излучатели, невидимыми импульсами уничтожая любую флору, которая попадала под определение патогенной. Третья, финальная – ярко-алая, узлы сети стали расти, трансформируясь в емкости, заполненные разноцветными жидкостями, набухали нарывами, лопались, жидкости смешивались, а оживающий, выпирающий в районе живота, диагноблок торопливо считывал их состав, формируя лекарственную карту. Огибая лекарственный комплекс, растущий на спине, вытянулись два ствола кислородной ячейки, отращивая узкие, пока еще мокрые от антисептика, рыльца индукторов, автоматически принимающих при введении форму гортани и трахеи. Едва слышно зашипели синхронно два хирургических блока на предплечьях, диагностический и оперирующий – длинные, узкие, распаленные локально рожденным зерном ээйки, полные кипящего белого металла, в нужный момент выбрасывающие нужный инструмент, выплавляемый через узкое горлышко модификатора, украшенное криокольцом вечных хладоэлементов.

Снова коридор, короткий темный промежуток, узкое горло шлюза, ведущего в отсек консервации дронов. Стандартное желтое освещение, толстые капли рабочих единиц, обшарпанные, сожженные излучением и расписанные штрихами термовыбросов, зажатые в энергопетлях, вливающих жизнь в функциональные блоки эрго-эмпульсеров, штабелями уходящие вверх. Некоторые ячейки пусты – дроны погибли на очередном выходе. В дальнем углу идет бесконечная возня – монтаж новых «дробов» взамен расплавленным, сожженным, сбитым и «уснувшим» – что чаще всего, потерявшим сигнал, упавшим на поверхность Аараны, и покорно лежащим, ждущим своего часа, когда молодое ядро снова повернется, рванется в стороны, расшвыривая едва успевшую затвердеть поверхность, выливая огненные струи магмы в холод пространства…

Семен лежал под тощей ногой одного из дронов – длинной и выпуклой, сейчас – сломанной надвое. Тонкие поды дронбуров изготавливались из три-стабилизированного стекла, очень тонкого и крайне прочного, под ним, легким и гасящим яростный ультрафиолет, в узловатых утолщениях прекрасно умещались чувствительные локационные приборы, вылавливающие под спекшейся коркой поверхности Аараны драгоценные руды. Еще две ноги, на которых закреплялось бурящее оборудование – два заляпанных густой массой тяжелых лазера и один плазменный импульсер, сейчас упирались в пол, неловко подломившись. Под сломом стеклянной капсулы, рассыпавшей осколки в воздухе, было плохо – плыли красные шарики, и корчился дежурный оператор.

– Ве…

Не давая ему договорить, Вероника торопливо провела пальцем с эргоподом на кончике по панели на запястье – панель услужливо успела отрасти, раздаваясь в стороны эластином, расцветая огоньками основных узлов системы «Скорая помощь». Правый индуктор, буквально выстрелив собой, вбился Семену в рот, на лету выбрасывая два дублирующих отростка, ввинтившиеся в ноздри, слегка вспучился, вливая обогащенную кислородом и закисью азота смесь. Тонкие волоски диагностов ощупали лежащего, вобрались, передавая в узел на затылке диагноз. Впрочем, и так понятно, даже без всей этой возни с техникой – Семен пытался вручную запаять поврежденное колено дрона, не дожидаясь обязательных двенадцати часов, предписанных инструкцией – на ликвидацию перегрева, облучения, наличия сторонних угроз. Полез с плазменной горелкой, перегрел трансмиссию, сустав дернулся, и рванул дублирующий микрореактор, ломая трижды стабилизированное стекло, выворачивая ногу дрона, и вонзая осколки в колено не успевшего увернуться оператора.

– На кой же черт, Якшин, можешь мне сказать? – прошипела девушка.

Из запястий проструились тонкие серебряные иглы, одна вонзилась в запястье пациента, одна – ушла под ключицу, находя глубокую прификсированную вену. Брызнули растворы – обезболивающие, кровезамещающие, противошоковые.

Вопрос был риторическим, и Семен лишь что-то промычал – говорить ему мешал гибкий ствол индуктора, дозировано вливающий в трахею смесь увлажненного кислорода и анальгетического спрея.

По поврежденному колену уже скользили гладкие тонкие лапки диагностеров, касаясь тканей, пробуя на вкус, впитывая, анализируя, передавая. Вероника, хмуря брови, смотрела на дисплей. Рубленая рана колена, налицо – разрыв связок, поврежденные мениски, распоротые заворотные пазухи, истекающие сейчас внутрисуставной жидкостью. Третий день, Стайяр. Только третий. Из последующих восьмидесяти семи.

Вероника нажатиями пальца отрегулировала подачу анальгетической смеси, вливая в ее состав наркотический компонент, погружая замершего под сломанным дроном Семена в сон. Преодолев дрожь, дотянулась тем же пальцем до коммуникатора на мочке уха.

– Эмм… Шшизх… слышишь меня?

– Да, – мгновенно отозвалось в слуховых косточках, передавая чистый и ничем не замутненный звук прямо в ухо. – Слышу, Вероника. Что случилось?

Голос обычного, самого обычного мужчины – каких много на Земле. Каковой и был взят за образец, дабы голос переводчика не вызывал раздражения.

– Семен… ранен, – девушка помолчала. – Нужно оттащить дронбур. Сейчас можешь прийти?

– Уже иду, – точно так же, мгновенно, без паузы. Арахноиды мыслят гораздо быстрее людей. И действуют – тоже, поэтому они так и ценны на станциях класса ОДС.

Где-то в глубине станции, из пустующей резервной парковочной дронбуров, из дальней ее части, той, что была увита концентрическими петлями паутины (арахноиды этого вида относились к паукам-кругопрядам), сорвалось серое тело, бросилось по коридору, цепляя когтями обивку, летя страшной многоногой тенью, мелькая в освещении люм-полосок словно призрак…

Вероника вздрогнула, зажмурилась. Через минуту буквально – овал косяка двери отсека консервации обхватили мощные, покрытые щетиной, лапы, скрипнув когтями. Тело арахноида пронеслось сверху, слышен был лишь легкий шлепок, когда его брюхо приземлилось на энергоблок дрона, шорох, когда он торопливо ввинчивался в технологический лаз, потом – тело дрона затряслось, завибрировало, вздыбилось.

– СТОЙ! – заорала Вероника. – Блок передней правой! Блок!

– Что? – в ухе, равнодушным голосом универсального переводчика.

– Ты ему сейчас ногу оторвешь, гадина! – с ненавистью выплюнула девушка. – Не дергай, чтоб тебя!

– Понял.

Дрон замер, сломанная конечность прекратила движение вперед, растирающее изувеченный сустав Семена, медленно потянулась вверх, отпуская зажатую ногу оператора. Вероника торопливо направила на обнажившуюся рану сопло гемостатического генератора – липкая лопающаяся пена заполнила развороченный коленный сустав, гася брызги крови из порванных сосудов; из хирургического блока вырос зонд, уткнулся вглубь размозженных тканей, из второго – заструились тонкие петли сосудистых жгутов.

Коагулирующий гель заливал сосуды, фиксационное желе стабилизировано сустав перед операцией, антисептическое излучение стало обстреливать пораженную зону пучками синих вспышек.

Сзади щелкнуло.

– Как он?

Вероника зажмурилась – так сильно, как только могла. До боли в сжатых веках.

– Шшизх, можно попросить?

– Да, – ровно прозвучало из-за спины. А еще там несколько раз щелкнуло снова – когда длинные суставчатые лапы приспосабливались к поверхности.

– Убирайся отсюда. И никогда больше не приближайся ко мне. Прошу.

Паук не ответил.

– Или меня вырвет. А мне еще Семена оперировать. Уйди, пожалуйста!

Пусто – или показалось?

Вероника, поборов себя, повернулась.

Ровные ряды заснувших в объятиях энергопетель дронов. Мерный гул наплывающей энергии. Пустота.

Девушку передернуло.

Она торопливо набрала комбинацию на запястье. Повинуясь коду отпечатков, в медпункте ожил оперблок, из пола вырастал крестообразный стол, над ним расплеталась похожая на огромную розу анестезиологическая установка, по полу змеились дублирующие проводники, если основная оперустановка, нависшая над столом – похожая на согнутый в фаланге большой палец, вдруг откажет. Пока же она была во всеоружии – ярко-розовая, наполненная лекарственными растворами, насыщенная электрическими разрядами для дефибрилляции, искрящаяся фиолетовыми импульсами экстренных консультативных запросов в банки памяти (опытная база по конкретной патологии считывалась с тонких слюдяных пластин тииргатского хрусталя и эмпатировалась на кору мозга запросившего), с пятью выпухающими горбами хирургических блоков (с тем же кипящим белым металлом внутри) замерла над столом.

Тело Семена, обездвиженное, закутанное в транспорт-гель, твердый снаружи и мягкий внутри, выплыло из-под оттянутой ноги замершего дрона. Рука Вероники обозначила шесть точек – и, повинуясь толчкам эргопода, в воздухе сконденсировались шесть ярко-желтых сфер, облепивших лежащего присосками, выстреливших едва слышными хлопками газа, начиная транспортировку.

Девушка провела рукой по лбу – точнее, по тонкой прозрачной капсуле, закрывающей лицо наглухо, блокирующей любую возможность инфицирования, чертыхнулась. Терпим, терпим, сейчас доберемся до оперблока, там уже все будет – полная нагота, стрим-душ, под напором и со всех сторон, густая пена первичной санобработки антисептиком, тридцатисекундная калейдоскопная пляска разноцветных детоксикационных лучей, холодная, пахнущая всегда почему-то апельсиновой цедрой, волна наплывающей медицинской гель-робы, торопливый выбор программы «Минимально-инвазивная хирургия коленного сустава», загрузка в диагноблок анатомических данных, схем операционных техник, данных по выравниванию, удалению или сшиванию травмированных частей мениска, хрящей и связок…

Коридор тянулся и тянулся. Девушка плыла следом за транспортными ботами, торопливо вспоминая то, что учила когда-то, столетия назад, в прошлом году, когда над головой светило нормальное солнце, а не чахлый люм, воздух пах фиалками и хвоей, а не потом нестиранной бессменной майки пострадавшего Семена, а вокруг были подруги, друзья и преподаватели, даже родители иногда – но не было жуткого сознания того, что единственное оставшееся живое существо на станции сейчас, кроме нее и оператора – это гигантский паук, воплощение всех ее детских кошмаров, с которым она не способна остаться наедине даже на несколько минут… И уж тем более, не сможет – на оставшиеся восемьдесят семь длинных, чудовищно длинных дней.

Вероника стиснула зубки. Нет, не в этот раз, чтоб вас трижды всех поперек хребта ржавой шпалой!

Боты плыли вперед, послушные, тупые, безмолвные, ни один не оглянулся удивленно – что за странные вещи говорит человек в белом эластокомбинезоне, облепленном крупноячеистой фиолетовой сетью, с нелепо оттопыривающимися блоками на спине, животе и запястьях?

Дверь медотсека, выждав дежурные пять секунд, зевнула навстречу, впуская. Входя, Вероника содрогнулась – сзади и сверху, с потолка, куда она не успела посмотреть, явственно прозвучали щелчки хитина, и что-то завозилось – что-то огромное, щетинистое, мерзкое и многоногое. Ждущее ее там, за дверью…

Выждав, пока колючая дрожь, вползающая по спине наверх, на затылок, стягивающая там кожу в пучок, уймется, девушка до боли укусила губу.

Боты деловито раскладывали пациента на операционном столе, дестабилизирующими растворами ломая превращающийся в труху транспортный гель, жужжали пылеприемниками, вытягивая эту труху в утилизирующие емкости.

Дверь схлопнулась, сращивая диафрагму сразу из нескольких направлений, и на ней загорелся ярко-алый маркер. Все, доступ в отсек теперь закрыт для всех, разве что станция начнет падать вниз.

В ухе торопливо замурлыкал индикатор программы оперблока, настойчиво предлагая начать процедуру предоперационной гигиенической обработки. Вероника провела пальцем с эргоподом от горла до паха – эластокомбинезон обмяк и расползся, стал таять, вместе с выросшим на нем комплексом экстренной помощи, эластин сползал с тела, неприятно скользя по коже, словно большая мокрая улитка, сворачивался в густые длинные тяжи и, извиваясь в воздухе, уходил в модуляционный блок на стене, большой, белый, мягко гудящий. Девушка закрыла глаза, расставила ноги и растопырила пальцы, пока по телу скользил эпилирующий луч, срезающий лишний с точки зрения асептики и гигиены волосяной покров – неприятно щекочущий под мышками и между ног. Первая самостоятельная операция – не на практике, не в голоимп-проекции, вживую, без ассистирующих дроидов, без коллегиальной эмпат-волновой конференции, лишь ты и лежащий в хирургическом сне пациент. И огромная пустая станция, равнодушный кусок металла, плывущий в ледяной пустоте орбиты склочной, беснующейся планеты.

«Боль – на что она, много раз ты спросил? Представь жизнь без боли. Представь ее без страха. Представь без страдания. Без врагов, без предателей, без обид и потерь. Представь. Не можешь? Никто не может. В боли ты рождаешься. В боли ты живешь».

Никола Сна, первая книга Откровений, жестко цензурированное издание по голоимп-сети, полный запрет через пять лет после издания.

Помещение оперблока залил яркий белый свет. Нарост хирургической установки вытянулся над лежащим Семеном – сильным, здоровенным, брутальным в своей потной вонючести, но сейчас – безумно жалким, как ребенок, вылетевший на транглайде на автостраду пятого уровня (глиссмобили, несущиеся со скоростью до 1000 километров в минуту, творят чудеса с человеческим телом – несмотря на обязательное стаб-поле первого класса и гель-защиту трансглайдеров). На травмированном колене красовался огромный, снежно-яркий нарост из пены, геля и желе, который сейчас полосовали сканирующие лучи.

Упал колпак, брызнули отрывистые струйки дистиллированной воды, заерзали мягкие, но назойливые шелковые щетки, ударила жгучая струя фена, сжигая капли влаги на коже. Поползла снизу вверх огромная улитка, пахнущая цедрой.

– Наркоз даем, – услышала Вероника свой голос. Первая операция.

За дверью – паук.

Вокруг – пустота.

Почему-то, некстати, припомнился Игвер Кнутссон – красивый, несмотря на многократное омоложение, смешной в своем неловком ухаживании, сжирающий глазами, обещавший что-то более конкретное, чем обычный альфа-коитус от однокурсников…

– Наркоз дан.

Проекционная карта перед глазами расцвела – данные томографии лежащего, аналитические срезы органов, сосудов и даже тканей, бегущая полоска общего анализа крови, наслаивающиеся друг на друга снимки мыщелка бедренной кости, внутреннего мениска, распаханных крестообразных связок, расколотого надколенника и длинный зигзаг разлома большеберцовой кости – линия разлома размыкалась перед глазами девушки, костные отломки расходились, маркеры подсвечивали поврежденные сосуды, рисовали ярким пунктиром проекции протезирования, отмечали основные манипуляции по обнажению и удалению поврежденной ткани.

Вероника протянула руку – хирургический блок на запястье радостно загудел, через криокольцо, торопливо меняющее форму, выплавляя длинный хоботок артроскопа, наращивая в полости линзы и вытягивая нити люм-мультиволокон тонкой сетью вокруг. Она коснулась свободной рукой розовой громады оперблока, оживляя его, передавая информацию, активируя основные рабочие модули.

ГУУУУУУУМП!

Свет мигнул и вспыхнул снова. Слегка взвыл рециркулятор на потолке – запнувшись и снова начиная втягивать через бактерицидные фильтры воздух медицинского отсека. На миг задрожал толстый хобот оперблока, на короткий миг, но – завис, отключившись полностью.

К глотке на миг подкатило – и отпустило, оставив во рту и гортани ощущение жгучей кислятины.

Злая планета Аарана-Шестая напоминала соплячке, что прибыла на древнем «Булгакове-II», что она здесь и все видит. И ничего не забывает.

* * *

Дроны падали на замершую внизу планету – широкой россыпью, словно внезапно окаменевшие капли дождя, черные сверху, ярко сияющие всеми оттенками оранжевого снизу. Добывающие станции замерли на безопасной (относительно, конечно) ближней орбите, впившись в выброшенные хищные капли контролирующими и управляющими лучами. В холодной и вечной тишине, беззвучно, наращивая скорость, длинные каплеобразные тела неслись к запекшейся корке поверхности, тридцать километров им осталось, двадцать километров, первый тормозящий импульс, десять километров, обязательные алармы грядущего столкновения, второй тормозящий, и почти сразу – третий, корректирующий, напоминающий громкий чих, выкидывающий ярко-голубую тучку отработанных газов, следом включаются маневровые двигатели, несется серебристая трель, знакомая до зубной боли каждому дежурному оператору – та-ти-та-таааат-та-ти-та! Дрон у поверхности, готов к работе. Щелчок. Проекционный слайд в управляющей рубке последовательно расцветает зелеными точками, меняющими оранжевые.

Мятежная планета сейчас спит, ее черно-фиолетовая поверхность, пронизанная огненными прожилками, исходящая паровыми гейзерами, застыла уродливыми наростами прошлых выбросов, и в этой толстой, спекшейся от яростного жара, корке, невидимые лучи сканеров дронов торопливо ищут выходы драгоценных пород и чистых металлов, растаявших и застывших толстыми бесформенными медузами, заключенными в расплавы каменистой массы. Гулко воют антигравы, захлебываясь, выстреливают дублирующие реактивные двигатели (кислорода в атмосфере катастрофически мало), толстые каплеобразные тела, которые успели обзавестись многоколенными паучьими ногами, зависают над заживающей раной поверхности планеты, и настойчиво шарят по ней, выискивая слабое место.

Сигнал на пульт – дрон нащупал выход серебристо-голубоватой полоски родия. Толстая капля зависает над точкой разработки, другие начинают стягиваться, образовывая правильное кольцо, центр инъекции обозначается тонкими, почти невидимыми за непрерывно прущими сернистыми испарениями, маркерами лазерных указок. Где-то очень высоко, из ярко-белой точки, парящей далеко за границами атмосферы, отделяется маленькая крупинка, удлиненная спереди и расширяющаяся сзади, отделяется – и начинает разгон, подстегиваемая яростно полыхающими двигателями по краям большого закругления воронки, заставляющими ее в падении раскручиваться вокруг своей оси. Входя в густую, богатую углекислотой, аргоном и хлороводородом, атмосферу она начинает яростно шипеть, раскаляясь. Дроны танцуют в окружности, ожидая. Перед пределом внедрения – расчетное расстояние измеряется сотней метров, плюс-минус пару десятков – активируются основные двигатели (линейные и концентрические) по краям воронки и пробивающие пульсаторы на ее конусе. Здоровенное, раскаленное атмосферным трением, треугольное в разрезе тело с ревом пробивает корку и ввинчивается вглубь, выбрасывая вверх огромный фонтан пара и густое облако базальтовой пыли, мгновенно сносимой постоянно дующим ветром. И тут же оживают замершие в дрожащем полете, поддерживаемом гудящими антигравами, дроны – падают почти к самой поверхности, четыре тонкие, отражающие блики, ноги уходят наверх, ломаясь под невозможным для живого существа углом, зато еще две – вырастают из-под брюха, одна наливается ярко-голубым свечением, вторая – громко гудит, прогревая рубиновую сердцевину бурящего лазера.

Ни одно живое существо не выживет не поверхности этой планеты даже минуты – температура, атмосфера, давление, испарения… но металлические капли парят над мертвой коркой, впиваясь в нее мерцающими ярко-алыми и синими в неуловимом для обычного глаза ритме лучами добывающих установок. Порода рушится, металлические включения в нее плавятся, по краям воронки активированы металлодетекторы и мощные электромагниты, стягивающие кипящую выработку вглубь, где активирована одноразовая, стоящая шестьдесят девять миллионов аллюнтов, капсула свертывающей постоянной Агальцева, вырывающая из пространства клочки и образующая долгий коридор в не-пространстве, с поверхности в приемный отсек станции, где разваленная агрессивным излучением порода падает на длинный и широкий лоток, окатываемый мощными струями фреона.

У поверхности планеты – дикий рев ветра, несущегося с сумасшедшей скоростью с экватора к полюсам, чтобы там завиться в гигантские торнадо, выше же – гулкая тишина мертвого космоса, лишь ярко сияют шары добывающих станций, облепившие ближнюю орбиту Аараны, словно пчелы – цветок. Космос мертв. А вот эфир – нет.

– Тридцатая, слышишь меня? Я сейчас по твоим дробам влуплю, если не уберешь!

– Не принял, девять-девять, не проходит связь!

– Убрал своих дырокопов с А-Н-6693, ровно две минуты тебе даю, слышал? Дальше бахну грелкой, и сожгу к чертовой матери, браконьер хренов!

Смех на частоте.

– Девяносто девятая, вы чего там снова цапаетесь? Опять сектор не поделили?

– Не принимаю вас!

– Слышите его, этого козла?! – взревел оператор с ОДС, носящей последние цифры 99 в серийном номере. – Этот урод сидит на нашей частоте и льет все данные на своих сосунов! Только дронов спущу, его твари – уже тут, прут наше!

– Комиссара зови, чего скандалишь-то?

– Комиссар Йенсен на связи, ОСК-5! – голос ледяной, монотонный, эмоции почти сведены на ноль вживленным между полушариями ингибитором. – Назовитесь оба, позывные на контрольный канал, логи последней разработки!

– Дежурный оператор ОДС-99 Горбенко, личный код УО22993, – тут же отзывается «девяносто девятый». – Жалоба на внедрение в подконтрольный сектор дронбуров тридцатой! Прут на нашу выработку, потом…

– ОДС-30, – перебивает его голос комиссара, – ответ жду ровно тридцать секунд, потом активирую орбитальные зеркала!

– На связи! – тут же просыпается мнимо оглохшая «тридцатая». – Дежурный оператор Клаарэ, личный… кхм… код СМ12309, да… были проблемы со связью, в том числе с каналом управления дронами, полный отчет готов предоставить!

– Отчет жду, дронов убрать из сектора работы ОДС-99, – отчеканил контролирующий. – Вашей станции выставляется марка «предупреждение», вашему представителю в секторе направлена нота и копия жалобы. После второй марки ваша лицензия будет отозвана. При выдаче третьей марки в период действия второй – сожгу без предупреждения.

– Принято…

– ОДС-99, дежурный оператор Горбенко, принимали информацию?

– Да принимал, спа…

– Вашему представителю также направлена нота за нарушение правил обмена информацией в рабочем канале добывающих станций, штраф будет выставлен на ваш личный счет. Также направлен ряд рекомендаций по усилению мер контроля контрактной территории, и список санкций за необеспечение указанных. Принято?

Странный звук, словно что-то обо что-то заскрипело.

– Принято… спасибо, аная комиссар.

Ярко-белые шары плывут в пустоте, поднимаясь и опускаясь, в соответствии с работой отталкивающих излучателей, сканирующих эхолокаторами размеры и активность молодого, неспокойного и нестабильного ядра Аараны.

– Слышишь, Клаарэ, удод гнилорылый? – едва слышно, по выделенному каналу. – В бар «Юрба» лучше не заходи, похороню…

– Не принимаю, не проходит связь!

Где-то далеко наверху парят, поддерживаемые компактными а-двигателями, мощными, способными в одиночку сдвинуть с места небольшую луну, затянутые молекулярной тонирующей пленкой гигантские орбитальные зеркала, вогнутые, оборудованные системой собирающих линз, способные сфокусировать в течение нескольких минут свет Аараны-Первой, и направить луч на любой объект на орбите шестой планеты системы, сжигая его за доли секунды. Орбитальные станции контроля – ОСК, напоминающие серебряную спираль, закрученную в полтора оборота, скользят между огромных листов, готовые в любую минуту привести карающее тепло солнца в действие.

– Три-восемь, на связи?

– Да, Урмас, на связи, чего?

– Юль, в Д-Д—2845 аномалия какая-то, у меня два дроба там отмалчиваются уже… можешь глянуть?

– Минут пять терпит? У меня пик выработки сейчас, если что.

– Да, жду.

– Пять-девять, Ийта, держи левее, цепляешь кряж, там только гранит!

– Ну, цепляю, тебе-то чего?

– Пылишь, чего! Мой арахноид задрался фильтры чистить от тебя!

– Ладно, увожу, дроб-пятьдесят, дроб-три-три, уклон север-север-восток, три восьмых, увал в пять девятых! Кирик, кримпиво с тебя!

– Будет тебе пиво…

– Шесть-пять, срочно!!

– На связи шесть-пять! Чего ор..

– Арсен, гони дробов назад, у меня аварийный прогноз по эху!! Назад гони, кто есть, бросай все к черту!!

– Понял… дроб-общий, отзываю, выработку скинуть, уск…!

Дерущий уши взрыв… поверхность раскалывается, выбрасывая в чернильную тьму неба длинную струю газа, пыли и каменных отломков рванувшего протуберанца, огненные зеленые языки воспламененного метана взметаются и тут же гаснут в почти бескислородной атмосфере, яростная струя плазмы льется высоко в небо исполинским сияющим фонтаном, рассыпаясь в разные стороны сгорающими искрами, завиваемыми ветром в спирали. Исполинский удар выброса скручивает дроны, ломает, высоко выкидывает вверх, и отпускает – позволяя кускам расплавленного, искореженного и уже мертвого металла падать на поверхность, пропадая в густых волнах пара, вырывающегося из многочисленных трещин.

Длинная волна сочных ругательств, многоступенчатых, красочных, не всем понятных по содержанию, но вполне доступных по экспрессии изложения.

– Шесть-пять, ты как?

– Подожди!!

Долгие минуты, когда оператор терзает дисплей телеметрии, пытаясь поймать сигналы от всех дронов дежурной смены, пытаясь неоднократно и безуспешно. Долго матерится, видя многочисленные надписи: «Сигнал отсутствует», наблюдая значок расколотой молнии, символизирующий полный отказ технической единицы, уже понимает, как гибель основной добывающей партии скажется на его зарплате…

– Девять-шесть, восемнадцатой!

– Принимаю…

– Эльзан, ты забыл, нет?

Шипение, тишина.

– Эльзан?

– А? А-а, дьявольщ… Ярик, я уже вывожу!

– Просрочка сорок стандартных минут, девяносто шестая! Комиссара зовем?

– Да задрал, не суветись… суев… тись… сь… ты… договортимся….

– Эль?

– …мся, мна-мна-мна…

– Дебил, – комментирует оператор девяносто третьей. – Он давно под тукк-тэ сидит, не слышишь, что ли?

– Что я должен слышать?!

– …шать-шать-шать… шатьшать…

– Ну, примерно это! – хохочет «девяносто третий». – Он торчит уже пятую смену, если что.

– Так какого вы не говорили?!

– Или…или-илилилиллили!!!

– А ты спрашивал?

– Комиссар Хямяляйнен на связи, ОСК-28! Позывные на контрольный канал!

– Твою…

Дроны взмывают вверх, истязая развороченную рану на поверхности, исходящую паром и интенсивно излучающую во всех мыслимых спектрах, длинными плетями лазерных лучей и плазменных плевков. Выработка истощена, эхосканеры и металлодетекторы молчат, а на гигантский дисплей дежурного оператора вываливается неизбежный прогноз, два коротких слова, перечеркивающие график выработки: «АКТИВНОСТЬ ЯДРА!». Если оператор не даст команду сразу, она будет дана автоматикой, потому что стоимость каждого дрона – полтора миллиона аллюнтов плюс транспортировка, и компания никогда не будет платить за лопоухость того, что подставил это дорогое оборудование под слом в результате игнорирования прогноза. Паучьи ноги снова спадают вниз, расставляясь под определенным углом в «зонтик», торопливо раскрываются сопла, где-то под изрезанной шрамами стальной шкурой дронбуров активируется маленькое черное кольцо, запаянное в глухую сферу из тжаеэлли-6, начинает вращаться, в доли секунды набирая сумасшедшие обороты, мгновенно раскаляясь, мгновенно же разливая ярчайший свет, который сожжет глаза любого любопытного счастливца за доли секунды, на сверхчувствительный к этому свету псевдометалл, чьи частицы начинают под его влиянием вибрировать в частоте, недоступной пока достоверному измерению, передавая колебания на сложную систему трансмиссий, совокупно – активируя еще более сложную систему реактивных двигателей и антиграв-излучателей трех порядков.

Черно-фиолетовая равнина Аараны пока молчит – лишь воет бесконечный ветер, и исходят газами разворошенные язвы на ее теле. Но дроны, как комары, которых вспугнуло что-то – может, дрожь кожи огромного животного, в которую они только что вонзали свои стилеты, внезапно стаей рвутся вверх, оставляя мгновенно растворяющиеся в беснующейся атмосфере струйки выработки топлива стартовых двигателей, позволяющим энергии толчкового импульса направлять теряющее вес тело дронбура вертикально вверх под действием излучения антигравов. Гулко ворочается в распахнутой настежь яме тяжелая металлическая воронка, в черное жерло которой до сих пор сливаются тонкие ручейки расплавленной породы. Дико воет ветер, и его вой, кажется, единственное, что имеет голос на этом мертвом куске камня, застывшего у далекого солнца… кажется. На миг в голос несущегося потока вкрадывается новый звук – именно на миг, так всегда бывает, и не просто так дежурные операторы его называют «крак». Крак – именно с таким звуком лопается скорлупа яйца, и новорожденный цыпленок выбирается на свет божий. Крак – с точно таким же звуком раскрывается капсула-тибеоор, в которой пять стандартных лет выращивается потомок многих именитых фамилий, в чьем геноме сплелись полипептидные цепочки великих воинов, ученых, ораторов, политиков, шоуменов, чье наследие было своевременно залито в генный пул. И крак – это тот самый звук, с которым раскалывается спекшаяся корка большой полыхающей топки под названием Аарана-Шестая, когда молодое, на короткое время задремавшее, ядро планеты просыпается, и…

– Уводим, уводим, шестнадцатый, бля, не мельтеши в секторе!

– Вигго, не ори, у дробов наведение барахлит, регулирую!

– ОБЩАЯ ТРЕВОГА!! АКТИВНОСТЬ ЯДРА, АКТИВНОСТЬ ЯДРА, ЭВАКУАЦИЯ ДРОНБУРОВ!! АКТИВНОСТЬ ЯДРА, АКТ…!!

– Тридцать первый, прием! Захир, слышишь?

– Юннас, отвали, не до тебя!

– Захико, не тормози, твои сейчас подпалятся, я докину мощности три восьмых, если хочешь. Цены знаешь!

Пласты сплавленной породы приходят в движение, словно чешуйки на теле огромной змеи, начинают шевелиться, начинают исходить мелкой, гулкой дрожью, распуская в стороны струи базальтовой пыли.

– Выволоку без тебя, отвянь!

– Подумай.

– … ЩАЯ ТРЕВОГА, АКТИВНОСТЬ ЯДРА, ЭВАК…!

– Миленка, слышишь?! Милена!! Миль!!!!

– Пятьдесят девятый, не загаживай эфир! Лезь на личный, тут…

– Игорь, Милена упала!!! У них накрылся отталкиватель, она сейчас…

– Твою мать…!

– Пятьде… Игорь, Дью – Милка где?!

– Да хрен его знает, ее обрубило, она ни координат, ни маяка… вроде в Ш-П-99… куда-то туда…!

– Двадцать седьмой тут… Дьюл, ты уверен?!

– Да уверен!! Аларм орал – что, не слышали?! Парни, давайте уже, ну, не жуем сопли!

– Что давать?

– Скиньте дронов вниз, они подцепят! Она еще может быть в воздухе, до касания сможем вытянуть!

– Комиссар Ижешко на связи, ОСК-94! Операторы, предупреждение – пока вербальное. Упавшего не подбирают!

– Принято, Ижешко-94, хлопни мои уши… Таня, ты понимаешь, что она сейчас сгорит?!

– Двадцать седьмой, у вас проблемы с пониманием директивы?

– Таня, там Миленка сейчас на грунте, и ее сейчас плазма жрать будет, ты, сука чертова, после этого сегодня СПАТЬ СПОКОЙНО ПОЙДЕШЬ, ШЛЮХА ТВОЯ ДРАНАЯ МАМАША??!!!!!!

Длинная шипящая полоса помех.

Поверхность планеты пробуждается. Давящий гул, нарастающий из глубины, пробивается наверх мощным «ггГГГГДДДДДДУУУУМ!!!» – выбивающим огромные пылевые фонтаны на несколько километров вверх. Воронки, вколоченные в грунт, на миг захлебываются. Они еще не знают, что они брошены. До сих пор гудят электромагнитные уловители по краям, вытягивающие ручейки выплавленных работой бурящего лазера и плазмы металлов, до сих пор пытаются выволочь выработку вглубь воронки, не обращая внимания на то, что почва уже начинает ходить ходуном, что вся воронка начинает колотиться крупной дрожью, и на то, что датчики высокой температуры уже перестали голосить, отключившись. Дроны ушли вверх, отдав последний салют выстрелами реактивных двигателей (единственных, способных удерживать любое тело от падения так близко от поверхности), и сейчас толстостенная воронка, ерзающая в глубине начинающихся двигаться бесформенных плит – смертник. Вокруг вспучивается земля, и начинает рваться вверх выбивающаяся из канала прорыва магма – толстой, яркой, жгучей струей, обдавая производное человеческих рук волнами жара перед тем, как накрыть его окончательно и похоронить под булькающей, бормочущей и взрывающейся массой, которая через самое короткое время зальет всю планету…

Страшная жара рвется вверх, сдергивая тонкие точки из холодной темноты, раскаляя, сбрасывая назад.

– Захик, сэкономил?

– Не принимаю, сто-шестой.

– Парни, двадцать пятая тут, помощь кому нужна? Игорь, Дьюла, что там у вас был за шум?

– В ОЧКО СЕБЕ ЗАТОЛКАЙ СВОЮ ПОМОЩЬ, ПАДЛА!!

– Игвер, стоп, не лезь, он сейчас не в себе!

– Не л….

– Комиссар Ижешко, ОСК-94, повторное предупреждение: соблюдать порядок в эфире! Третьего предупреждения не будет!

– На связи ОДС-35, – говорит Вероника, сжимая зубки. Шлем голоимпа, достаточно старый, громоздкий, но передающий эмоции во всей красе, кое-как закреплен на голове, с торопливой перестройкой метрики Семена. – Станция выходит на ближнюю орбиту, работа в секторе А-У-34-39 по расписанию.

– Кто выходит на связь? Почему данные телеметрии и код доступа другие?

– Штатный медик станции Вероника Стайяр. Дежурный оператор получил травму, сейчас находится в реабилитобоксе, поэ…

– Вы аттестованы на ведение добывающих работ, штатный медик Стайяр? – холодно, равнодушно прозвучало из спирального лоскута, скользящего у затененного орбитального зеркала.

– Нет. Не аттестована. Тут только я и пау… и арахноид …… Шши-шзха-акхш, он аттестован, может быть, не знаю. У меня директива от руководства, сегодня пришла.

– Жду от вас в течение девяти стандартных минут подтверждающий интерпульсии. До указанного срока – станция блокирована, выход на ближнюю орбиту запрещаю.

– Не жгите только, – не удержалась Вероника, сдергивая шлем – под впечатлением последних диалогов в эфире. Комиссары – те еще твари, кто еще пойдет на добровольную эмоциональную ингибицию, и на равнодушное уничтожение себе же подобных из-за малейших расхождений с длинным списком бесконечно множащихся правил. Обычно это либо латентные маньячины, либо – обиженные жизнью и противоположным полом личности, вообразившие, что уничтожение зла вполне эквивалентно построению добра. Кажется, в древние времена, еще до первого Испепеления, были им аналоги – в государстве по имени Европа… или Ервопа, что ли… от забытого уже святилища, поклонявшегося казненному сыну бога. Они сжигали себе подобных на кострах живьем, и верили, что тем самым насаждают общее добро и счастье везде и повсеместно… ну, или заставляли верить других, преследуя свои какие-то, загадочные цели. Вряд ли согласующиеся с целями того, ради кого они волокли очередную бледную, полуобморочную жертву к столбу с цепями, обложенному полусырым хворостом.

Стрельнула глазами – в дальнем углу ангара, у энергопетель, возилось многоногая тень, прыжками перемещаясь между опаленными капсулами дронбуров. Вышла из экранированной зоны связи, выдохнула, ощущая, как накатывает ощущение, что ты – здесь и сейчас, а не там, внизу, на яростно полыхающей поверхности беснующейся планеты, бьющей жестким излучением сейчас в гудящие энергощиты пятого класса.

Вероника прошла несколько шагов по ангару.

– Шшизх?

– Да? – мгновенно отозвалось в голове.

– Можешь подойти?

– Могу. Зачем?

Девушка стиснула кулаки.

– Просто подойди.

– Иду.

Ожидая, Вероника скрестила руки сзади, и впилась зубками в губу. Надо, Ник, надо, ты с ним еще долго будешь работать, надо привыкать, надо находить общий язык, станция должна работать, твой контракт подразумевает, что хотя бы одна рабочая единица должна поддерживать ее функционирование, и это точно не ты, а раз Семен слег – вот он, единственный вариант…

Долгий прыжок, слишком затяжной в условиях почти что нулевой гравитации, распахнутое в своей отвратительной грации многоногое тело, на миг замершее в пробивающихся через экран лучах Аараны-Первой, мягкое приземление на буттугсис пола. Страшная, вздыбившаяся суставами, фигура, замершая напротив, в сжимающей желудок холодом близости. Маленькая головогрудь, жирное шаровидное, удлиненное кзади, брюшко, украшенное толстыми волосками, распахнутые хелицеры и пухлые, словно раздутые, ногочелюсти, также лохматые от волосков, вживленный блок лингвоуни на одной из педипальп, расползающийся зигзагообразный серо-желтый узор по спине.

Первый раз она стоит перед этой тварью вот так – напротив, по собственной воле, без защиты.

– Шшизх, ты ведь меня понимаешь?

Замерший арахноид встрепенулся, волоски на брюхе зашелестели, затряслись хелицеры, завибрировали педипальпы.

– Отлично понимаю, Вероника. Ты меня позвала только для этого?

Четыре черных беззрачковых глаза на головогруди, два больших, выпуклых, два по краям, маленьких, украшенных странными, торчащими вверх, «ресницами» – куда они смотрят, что видят?

– Нам нужно вывести станцию в рабочий режим. Нужен допуск… Семен сказал, что у тебя он есть.

Вероника машинально отметила, как дрогнуло в глотке, когда она произнесла «у тебя». Словно это чудовище из ночных кошмаров могло считаться мыслящим, думающим и имеющим право на жизнь.

– Есть, Вероника. Сейчас залью идентификационный пакет на основной терминал, передай комиссару. У меня имеется дублирующий системокомплекс для управления дронбурами, я смогу осуществлять контроль ими с такой же эффективностью. Хотя, вообще-то – с большей эффективностью, только Сёма никогда это не признает.

Огромный ангар, длинные виноградные грозди зажатых в энергопетлях дронов, расписанных проплешинами ожогов, залитые пеной ккади, активно поглощающей изотопы, гулкое эхо от работы гравитационных подъемников, ротирующих добывающие аппараты в «мойке» – двух ярко-оранжевых кольцах, где безостановочно происходит деактивация опасного для персонала излучения. Обожженный каплями осадка пол. Две фигуры – хрупкая девичья, затянутая в голубой эластокомбинезон, и растопыренная паучья, напружиненная, словно изготовившаяся к прыжку.

– Скину, – Вероника сглотнула. – Шшизх.

– Да?

– Я очень боюсь пауков. Безумно. Ты должен понять…

– Если я скажу, что безумно боюсь людей, тебе станет легче?

Пауки не могут улыбаться – нет мимических мышц, не та структура лица… или что там у них? Все так же тускло блестят глаза, шевелятся мокрые от выделяемого яда паучьи челюсти-хелицеры.

– Немного станет…

– Вероника, если ты думаешь, что твое строение у меня вызывает дикий восторг – ты думаешь неправильно. Мы не станем друзьями. Но и врагами нам становиться незачем.

Чувствуя, как в голове что-то гудит, девушка сделала шаг, мысленно отдала команду – эластиновая перчатка на руке зашипела и растворилась, втянувшись каплями в запястье. Пальцы дрожали, когда они легли на жесткий хитин передней правой лапы… Она провела ими сверху вниз, потом поднесла к глазам, словно желая убедиться – не сгорели ли? Отдернула.

– Шшизх… просто мне очень противно, понимаешь?

– Надеюсь, люди от этого не умирают?

Толстые педипальпы зашевелились, стали колотиться одна о другую, издавая странный, скрежещущий звук. Девушка поняла – этот жест означал смех.

Против воли она улыбнулась – а был ли другой вариант?

– Дурак ты…

– Не дурнее прочих. Я – работать, идентификационный пакет скинь этой самке земного животного собаки женского рода Ижешко на линию, иначе загрызет.

Легкий скрип когтей – и паучье тело взмыло в воздухе ангара, устремляясь к входящим в «мойку» дронам. Вряд ли переводчик лингвоуни не смог адекватно перевести слово «сука» – следовательно, этот паук, среди прочих, перенятых у Семена привычек, научился и шутить. Надо же…

Вылетев в коридор, цепляясь за петли, направляясь комнату управления, девушка на миг поймала себя на том, что глупо улыбается неизвестно чему, и снова торопливо согнала улыбку с лица. Еще чего, Стайяр, обрадовалась, надо же, подружилась с пауком, вот счастье-то, в самый раз вечеринку закатить. Однако улыбка не слушалась, все равно лезла на лицо, и служебный терминал Вероника оживила лишь с третьей попытки, когда получилось создать на лице максимально серьезную сосредоточенность. Худая, изящная, с очень красивым, розовогубым и большеглазым, но пустым, в связи с полным отсутствием эмоций, лицом комиссар Ижешко выслушала ее доклад, мельком сверилась с переданной информаций, скупо рассказала о карательных санкциях, которые постигнут станцию, если будут нарушены правила, оставила длинный список контрольных отчетных меток, согласно которым надо отсылать интерпульсы на ОСК-94 в отведенные временные промежутки. Отключая связь, Вероника не могла отделаться от ощущения, что пустолицая Таня Ижешко, только что равнодушно позволившая незнакомой ей Милене сгореть на беснующейся сейчас поверхности Аараны, до сих пор смотрит и слушает – может, именно поэтому она вернулась в свою каюту молча, не разговаривая вслух, как привыкла в последнее время.

Лежа на гравитационной койке, на которой притяжение было выкручено на максимум (допущенный инструкцией максимум, разумеется), Ника обняла бока руками, запахнувшись в тонкое зеркальное стекло термоодеяла. Всего-то восемьдесят дней осталось, на десять меньше, чем было, когда она еще молодой и наивной прилетела сюда сотню лет тому назад… проклятье. Ведь летела именно ради того, чтобы забыть всю ту дрянь, от которой бежала… но уж точно не ради того, чтобы считать дни до возвращения к ней.

Девушка сильно укусила губу от досады. Может, закинуться? Между станциями торгуют – это даже почти легально, по крайней мере, комиссарьё на это смотрит относительно спокойно, пока соблюдаются правила работы станций. Через обменные каналы можно выдернуть все, что угодно – и сворачивающие реальность в спираль наклейки бэлкош, и расписывающие ее в ярко-небесно-радужные цвета бенайшийрши, тонкие, аккуратно обрезанные кромки когтей специально выращиваемых насекомых с Турона-Ти-Шестой, которыми надо лишь слегка царапают кожу… или можно продешевить и выдернуть смоляр, гадкое черно-фиолетовое варево, которое раздавливается в капли и заливается в глаза. Даже курительную гадость тукк-тэ можно найти, говорят… хотя надо быть совсем безмозглым – или очень богатым, чтобы вдыхать этот черный дым по собственной воле.

Все проще. Живут же как-то остальные.

По запястью потекло мягкое тепло, ввинчиваясь в мышцу – стандартный вызов голоимпа. Ника активировала его.

– Привет, девочка, – Игвер удачно выбрал и фон в виде мягко мерцающей спальни, раскрашенной розовыми тонами, и основную фигуру – свою, идеально собранную из кубиков и подтянутых округлостей, замерших в изящном сочетании всего перечисленного.

– Привет.

– Я слышал тебя сегодня на общем канале.

– Мило. А к чему вот это вот все?

– Что? – ненатурально удивился мужчина, обозревая задний фон так, словно видел его впервые.

– Игвер, ты не мальчик уже, хотя и пытаешься казаться, – Вероника приподнялась на койке. – Сексом тебя уже не удивить, и я, уверена, не первая, которую ты пытаешься затащить в постель. К чему вся вот эта вот пошлятина? Есть же, уверена, более простые варианты.