Маргарита Макарова
Покер

Глава 1. Совещание

– Война!

– Что война?

Андрей ходил по комнате, нервно посмеиваясь. Платок военной раскраски, пятнистый, маскировочный, повязанный по-рокерски, прикрывал немногочисленные светлые волосы. Лысина не особенно его смущала. 38 лет – возраст, подходящий для беспечального расставания с частью волос.

– Да никто ничего не поймет! Понимаешь? И мы сразу убьем всех зайцев, – Бордуков опять нервно хохотнул и потер руки.

– Да успокойся ты. Каких зайцев? О чем ты?

– Война – это выход. Достойный! И мы еще патриотизма нагуляем. Державу вспомним!

– Какого патриотизма? Какую державу?

Алексей явно не хотел ничего понимать. Он благодушно и расслабленно сидел в кресле. За ним во всю стену растянулась карта бывшего советского союза.

Собственно, ему было все равно.

Лишь бы не исчезло то, что появилось недавно и так трепетно было ценимо им. Да всеми ими.

Комплекс нищеты преследовал их всех. Даже когда они осознавали его, ничего не могли поделать с желанием похвастаться, покрасоваться, попользоваться, тряхнуть мошной.

Он не был фанатом масонства, в отличие от своего брата. Просто обладал наследственным правом решающего голоса. И это право обязывало. Обязывало не то чтобы решать, но хотя бы присутствовать при решении насущных вопросов.

Он с тоской посмотрел в окно, потом перевел взгляд на охотничьи болотные сапоги Бордукова. Тяжелые отвороты оттягивали кожу вниз, манжет утяжелял фигуру, и Андрей казался еще меньше, чем он был на самом деле. Виллер про себя усмехнулся. Со своим ростом брат вечно комплексовал.

«Вот неймется человеку, – подумалось Алексею, – ну что так суетится-то. Все же нормально, все идет по плану, везде всё спокойно, все держится под контролем.» Думать, по какому именно плану он не стал. Виллер и не знал, есть ли вообще хоть какой-то план. Но Бордуков всегда находил выход из любого положения и придумывал такие развороты сценариев, какие ему лично и в голову бы никогда не пришли.

Он откинулся на спинку кресла и улыбнулся. Его ждала новая любовница. Не то чтобы новая, но и не старая… Все считали ее красивой. И умной. Хотя… На его личный вкус она была немного криклива. Не то что предыдущая гимнастка. Виллер хмыкнул, вспомнив как она радовалась фейерверкам под окнами. Крутанулся в кресле. Спинка угрожающе скрипнула.

– Ты бы хоть кресла тут поменял, – недовольно посмотрел он на родственника. – Того и гляди шею на них сломаем.

– Мы не сломаем шею, если начнем войну вблизи расположения сочинской олимпиады.

– Я не понимаю… Ты что, хочешь начать войну? А кто будет воевать? – Алексей явно никак не присутствовал и не мог включиться в происходящее и говорящееся в этом месте и в этом времени.

Рыбьи глаза Берипаски выпучились на суетящегося Андрея. Его надбровные дуги еще больше выдвинулись вперед. Казалось, он не слышит, или слышит, но тоже не понимает. Во всяком случае, фигура его ожила, он сделал полный поворот от карты, потер виски. Движение это было привычным, о чем свидетельствовали мелкие пупырышки-прыщи на коже и покраснение, с которым он время от времени боролся. Он даже двинулся было к бурно двигающемуся по комнате в маскировочном одеянии Андрею, но потом нерешительно остановился. Его голова зависла посреди движения, и покатый, резко уходящий назад лоб стал похожим на сдутый ветром череп школьного неандертальца.

– Да мы убиваем сразу кучу зайцев. – Сапоги скрипнули угрожающе. Азиатские глаза Бордукова посмотрели задорно. Выпуклые круглые щеки, как спутниковая круглая антенна-тарелка, повернулись в направлении начатого встречного движения и стали отражением таких же щек Берипаски.

– Зайцев… А что? Это же не охота с ружьями. Как мы все это провернем?

– А ты что хочешь? – Бордуков забегал по комнате, косынка, повязанная на макушке, съехала набок, и он стал похож на одноглазого пирата.

– Надо немедленно что-то решать с Сочи, Андрей прав, – Порохов, хоть и сидел тихо все это время, внимательно перелистывая каталог каких-то строений, но, как оказалось, прислушивался к разговору. – Иначе никто не сможет ничего сделать… Мы повисли над корзинкой с мячом…

Фраза была расплывчатой и незаконченной, она обволакивала вечерним туманом, выплывшим из хвойного леса на брошенное и заросшее ничейное поле болотистого Подмосковья.

– Ну почему вы так сразу, – самый старый сидел прямо на столе. Он выглядел моложаво и старался быть вполне на уровне этих новых для него парней. Брынвалов тянулся изо всех сил, – его жена была сестрой-близняшкой стоящего у карты Владимира. Возраст надо было маскировать под уверенностью, спортивностью и оптимизмом. – Давайте еще время потянем. Может, что и сварганим.

– Нет, там уже все слишком запущено, еще подтверждение не получили, а непонятно, куда что девалось.

Это было известно всем. Никто даже не вздохнул.

– Я вот что удивляюсь…

– А не надо удивляться… Нечему… Олимпиада нам нужна была давно – пора к цивилизации приобщаться! А то сидим тут, как дикие звери…

– Но ведь есть Англия…

– Какая на хер Англия! То, что вы детей туда поотправляли, только наркоманов у нас прибавило…

– А ты видел, что китайцы сделали? Ты проекты их видел?

– Ну что с Сочи ничего не получится – это даже не обсуждаемо…

– А как хорошо все начиналось… – Порохов улыбнулся. Нос немного навис над подбородком, говоря о том, что характер его был всегда слабым.

– Еще ничего не закончилось! – Скрип сапог усилился. Он стал воинственным, как будто это уже поперли военным маршем на окраины Сочи чьи-то ополченцы.

– Но как ты заставишь Грузию воевать?

– Электричество… Вспомни, когда пара ЛЭП была взорвана, как они сидели в темноте, какие были шелковые… Выключу на пару дней. Так они сами побегут винтовки просить! Лампочки ильича – это тебе не сыр в овце…

– Да грузин этим не удивишь. У них по неделе электричество в этом году выключается на пару месяцев. Как Жвания хапнул 70 млн, так и все пропало.

– Удивишь, не удивишь, а мы им даже и платить не будем. С рук едят, пусть и войнушку делают по заказу. Когда им надо, мы чиним, гоним, даем, а теперь надо нам. Обычный шантаж. Все надо возвращать! Долги надо платить.

– Неужели мы не можем сделать обычную канализацию… Но ведь сегодня не девятнадцатый век, – Брынвалов улыбнулся натужно, отчего морщины на красной шее стали заметнее и спортивнее.

– Да перестаньте вы барином тут рассуждать, – Порохов сделал меланхоличный жест, пытаясь поднять руку вверх, журнал, лежащий у него на коленях пополз вниз, он перехватил его другой рукой и замолчал, глаза снова приобрели задумчивое и тусклое выражение.

– Или опозориться хотите на весь мир?

– Кое-кто не учил историю в школе. Сочи – это субтропики, а зимняя олимпиада – это снег. – Вечный партнер, друг и враг Порохова – Фронтанин весело блеснул глазками, начиная забавляться разбросом тематических равнодуший этого совещания. Он с любопытством посмотрел на военизированного рок-пирата-Бордукова.

– Батюшка вы мой! Не вам, ох не вам, с вашим «снежкомом» в зоне вечной мерзлоты говорить об истории, образовании, культуре и здравым смысле!

– Брат, Москва – это не зона!

– Но холод тот же, да и изменений ноль. Новая брусчатка средних веков – это еще будущее, или уже прошлое?

– Кое – кто путает географию с историей…

– Давайте не будем хотя бы препираться!

– Не препираться надо, а выпутываться.

– А что тут выпутываться – надо просто перенести олимпиаду.

– Ты рассуждаешь как аутсайдер.

– И?

– Ты – инсайдер, иль кто? Что значит перенести, а легенда для… Так нельзя… Мы не овцы…

– Мы бараны…

– Мы шахтеры…

Все дружно рассмеялись.

– Мы что – песню сочиняем?

– Да верно – мы шахтеры – движущая сила цивилизации.

– На счет «движущей» я бы не стал торопиться…

– Главное – куда двигать!

– Главное – как!

– Главное – что!

– «Все выше, и выше, и выше»… – почему-то вспомнил и запел Веллер.

– Главное, чтобы все стояло…

– У кого?

– Для чего?

– А все лежат…

– А ты верёвку намыль.

– Придется, если не разработаем сейчас план.

– Ну хоть ругаться не надо…

– Да пусть воюют наёмники!

– Под видом грузин!

– Но грузины должны тоже воевать.

– За электричество и газ они сделают все… Даже по канату пройдут…

– Нам не надо по канату, нам нужен танец с саблями…

– И пойдем на осетин…

– А может, на Абхазию?

– Абхазия уже была. К тому же, там и так все раздолбано с той войны. Что показывать-то будем?

– А что ты хочешь показать?

– Как что, войну… Трупы, разрушенные дома…

– Да, да, точно, главное, чтоб новости не сходили с экранов, и, попутно, мы будем вести патриотическую пропаганду…

– Типа – Россия не сдает свои города, не предает своих граждан.

– Страна вздрогнет и оживится, народ ощутит дыхание…

– Главное, продержаться подольше, чтобы не сразу олимпийский комитет начал пересмотр… Надо, чтобы американцы это предложили.

– Ну кто догадается, что война идет, чтобы отказаться от зимней олимпиады в Сочи?

– Не смешите меня… Какая может быть зима в Сочи?

– Опять?

– Да, но некоторые об этом не знали…

– Зима есть везде.

– Главное, чтобы она не стала вечной…

– Чтоб стояло…

– Все…

– У нас?

– У них…

– У кого это?

– Ребята… А помните Брефа в белом галстуке? В Вашингтоне… Как мы пили там за Сочи…

– Теперь выпьем за победу в войне…

– На эти деньги мы могли бы…

– Тебе что денег мало? – Бордуков снова забегал, замельтешил. – Зато мы поднимем дух, мы заставим народ вспомнить, что они живут в великой стране… Что мы победили фашистов!

– Ты еще турок вспомни и французов…

– Может, тогда и футбол выиграть?

– Да, точно! – Андрей обернулся к Виллеру. – Надо футбол! Сделать победы… Пусть сценарий напишут, согласуют с командами, разыграют все по нотам… Тогда у нас будут и футбольные победы, и победы в войне… Все это заставит говорить в мажоре… А не в миноре… В позитивной энергичности…

– Бред… – белая футболка с пестрым рисунком появилась в дверях.

Вичваркин счастливо улыбался. Чашка кофе неожиданно была у него в руках.

– Ты еще не знаешь в чем дело…

– Какая разница – все равно берд… У кого сейчас наш лайнер? Я хочу на недельку с женой…

– Ой… Да какая у тебя жена, мы и так знаем.

– А вам какое дело… Своих жен посчитайте…

Из-за двери появился бородатый, чуть сутулящийся Робинович… Он виновато улыбнулся и снова исчез.

– У него все… – кивнул ему вслед Бордуков. – Робинович сегодня ключник.

– А снаряды?

– Что снаряды?

– Ты в своем уме, при чем здесь снаряды?

– Они будут настоящие?

– Нет, макаронные, из уховой лапши! Ну как ты думаешь? Игрушечные что ль? А трупы в театре закажем? Да что вы за детский сад такой!

– Да они и так на складах взрываются. А мы их все на город обрушим… Хоть немного меньше пожаров будет.

– Надо привлечь к этому делу Украину и американцев… Пусть нас поддержат Германия и Франция…

– Да, создадим общую шумиху… Потом они нам бойкот… Снятие и перенос олимпиады… И – вуаля… Мы чисты как младенцы, плюс уничтожение снарядов… Плюс… Возбуждение патриотизма… Плюс – мы молодцы… Уважение к власти, как проявившей силу, решимость и непрогибаемость… И спасти своих граждан это вообще… Да еще против всех…

Бордуков тараторил как заведенный.

– Слышь, а осетины?

– А осетины вырастут сами, – вдруг вспомнил старую сказку председатель. Он улыбнулся. – Народятся новые… И вообще, грузины, осетины, абхазцы, – это все один народ…

– Только они этого не знают….

Дружно смеясь, совещание стало выдвигаться в коридор.

– А что, председатель неплохо все придумал!

– Отстроим им их Цхинвале… иль как там его…

– Да глупости – сами отстроят… Чего еще строить… Народу надо будет чем-то заниматься… Мне вот домик лучше построить надо…

– Ещё?

– Не… Ну пообещать-то – пообещаем… А там пока то, да се…

– Лучше уж… Цхинвале, чем в Сочи канализацию строить…

– Больше не надо высовываться.

– Сам сказал, чтоб все стояло.

– Стояло. Но не стыдно.

– Это как?

– Культурно, вежливо…

– Как это?

– Да никак…

– Аааа… Понял, ты о размере?

– Берипаска, ты всегда учился как идиот…

– Да сам молчи – доктор физ.-мат. наук, – сам даже не знаешь, где это МГУ находится!

– Ребята не ссорьтесь… Главное, чтобы об этом знали другие.

Все снова дружно рассмеялись.

– А где наша сатир Рабинович?

– Обрабатывает, небось, секретаршу чью-то…

– Пора менять наш секретариат… А то никаких новеньких нет…

– Хорошая идея.

Коридор был пуст.

– Да! И войну надо начать в первый день олимпиады в Китае…

– Точно… И чтоб типа обиделись… Там… Типа надо будет снять наших спортсменов за… ээ…

– За допинг…

– Точно…

– Ну это мы доработаем.

– Послушай, председатель, ты это все на рыбалке придумал?

– А то, – радостно потёр руки пират-азиат-Бордуков. – Наследственное масонство фурычит, это тебе не рестораны открывать и лекарства толкать наивным пенсионерам.

– Кто куда, а…

– А Виллер к Кикаладзе…

– Вам смешно, а как я ей объясню, что ее мама – Грузия будет воевать с нами?

– Разве ей можно что-то объяснить?

– А ты ее кузину на каком-нибудь конкурсе на первое место толкни.

– Ты ее тоже посадишь в думе?

– А что, отличный способ расплачиваться с любовницами.

– Скоро у нас не только секретариат, но и дума будет сбором девок…

– Ну и чем плохо? Феминизм…

– Так стоять не будет…

– В думе-то зачем?

– Что надо, то поставим…

– Кому?

– Себе!

– Пальцы веером?

– Страну с колен!

– Ничего нового, ничего…

– Ребята… А что… Завтра, может, махнем на рыбалку?

Бордуков был явно возбужден.

Все знали фатальную зацикленность председателя на походах, но никто не обратил внимания, что впервые с этим предложением он обратился ко всем.

– А что мы там делать будем? Избавляться от тел?

– Чьих? Осетин?

– Любовниц…

– Нет, я больше с девушками не связываюсь, – Виллер потер почему-то руки, повторив жест председателя. – Я теперь женатыми интересуюсь… Типа – взаимная симпатия…

– Да, любовь дело серьезное.

– Главное – бесплатное…

– Да мы всю Европу интегрируем с нашим газом… Они нам сейчас все подпоют, теперь мы короли, подомнем под себя всех, – Андрея распирало, глаза сверкали, щеки тряслись. – Что они будут делать без нашего газа…

– Это верно.

– А если там много погибнет?

– Кого это интересует… Тем лучше. Война есть война, она должна выглядеть убедительно… Мы еще тер. акты сделаем – типа Грузия… И вообще, ну не нравятся мне они…

– Делай что хочешь… только…

– Только делай сам.

– А красивая идея была – Красная поляна и все такое.

– Вот «такое» и осталось.

– И все нам.

– Разберемся.

– Масонство – братство – ребята – нас рать.

– Да, только срать надо компактно.

– Ну ты еще бога вспомни.

– И моральное самосовершенствование.

– Цинизм – двигатель прогресса.

– А подзагрузились мы классно.

– Это ты про что – про Сочи?

– Ну не судьба, что теперь поделать!

– Поляна-то осталась.

– Только накрылась.

– Осталась – не осталась – дело накрылось… Почему я всегда один выпутываться должен? Виллер возьми на себя футбол…

– Накрылось, иль нет, главное, чтобы все было шито-крыто.

Виллер вздрогнул.

– А ведь дети недовольны.

– Чем?

– Им нечего делать.

– А ты хочешь их на танках отправить?

– В тур по Европе…

– Да ладно…

– Пусть учатся, пока мы живы, как надо.

Здание погружалось во тьму. Тут не было ни сторожей, ни вахтеров. Все было на электронике и системе сигнального оповещения. Братья масоны не терпели вмешательства в их тайные тайны и не ждали гостей.

Прямо перед входом стоял золотистый ниссан.

– Дочка приехала, небось, опять собаку выгуливать здесь будет.

Виллер скривил губы и обнажил неровные зубы, часть из которых была вставной.

– Марина, ну что, сколько можно–то? Я же сказал тебе, – он заглянул в окно, девушка с распущенными белыми волосами занимала место у руля и даже не повернула головы.

– Вылезай.

Странная тишина ответила из темной машины. Участники совещания тоже настороженно замолчали сзади. Алексей схватился за дверцы, они не открывались. Небольшая щель в неплотно закрытом окне пропускала длинную тонкую антенну.

– Это у тебя что?

Виллер дернул за провод, и к его ногам прямо на асфальт упало длинное серое устройство. От удара оно сработало, и раздались голоса участников только что закончившегося собрания.

– Война! Вот что нас спасет, – бодрый голос председателя, размазанный по мокрому асфальту, заставил всех вздрогнуть.

Голова девушки медленно двинулась вслед за вытащенной антенной, всё больше и больше опускаясь на боковое стекло, и, наконец, кровь поползла по окну, не оставляя сомнений в ее подлинности и принадлежности.

– Ррррр, – вдруг раздалось с заднего сидения машины.

Огромная голова бордосского дога Барбоса злобно нацелилась прямо в смешно округлившиеся раскосые, азиатские глаза Бордукова. Виллер молчал.

– Нас кто-то слушал.

– И записывал.

Глава 2. Распиленное пианино

Странно, но во дворе, перед крыльцом ничего не было.

Ничегошеньки!

Ни щепки, ни подсвечников, ни клавиш, ни молоточка, ни педали, ни струны.

Ни одной части расквашенной, и раздолбанной, распиленной, и сломанной, вывороченной с корнем, и, наконец, брошенной тут, перед крыльцом, посреди двора, – ни единого куска старинного пианино, с которым она воевала последние три дня – не было. Она свалила остатки сломленного и побежденного врага перед домом холмиком разбитого мусора.

И вот эта куча исчезла.

Бесследно!

Распилить старое пианино, – мысль возникла внезапно, как молния, озарившая темный, погруженный в депрессию мозг, ярким, странноватым светом дармового небесного электричества.

Или это сносило крышу совсем?

Молния. Вспышка. Мысль.

Часто ли решение приходит так внезапно?

Всполох! И красное бесформенное пламя скачет у вас посреди комнаты. Алина недавно видела это во время грозы. Что это было? Попадание молнии в дом? Шаровая молния? Галлюцинация?

Но дом остался стоять, рождая сомнения в подлинности увиденного. Ничего не сгорело и не поджарилось. Все было на местах. Даже крыша. Лишь фантастическая картинка бесформенного красного пламени, возникшего вдруг, ниоткуда, посреди темной комнаты. Пламя существовало мгновение, как будто кто-то ставил эксперименты с природным электричеством, и раз, два, – пробки перегорели.

В эту ночь рухнул ноутбук. Он долго стоял горячим, не включался, хотя вентилятор жужжал. Экран был безмолвным. Темным. Черным. Безответным. По всей вероятности, это была цена за шоу шаровой молнии.

Бесформенная масса мысли о необходимости избавления от хлама, от ненужного ей старого инструмента, давно вышедшего из строя, – копошилась и извивалась в мозгу, пока не заполнила, как медуза, весь объем клеточек черепной коробки.

Ну, все, хватит, – сказала себе Алина.

Стоит, занимает место. Это место не в доме, это место во мне. Я буду дышать этим освободившимся местом. Свободным местом, которое сейчас занимает развалившийся инструмент в моей душе.

Пусть это не мой дом, но и не помойка. Не хочу жить на помойке, в куче хлама, пусть и антикварного. Хотя почему не мой дом? Так нельзя. Этот дом уже почти месяц как мой. Я въехала в него, купив у… Неважно…

Почему они оставили пианино? Не взяли. Да зачем тащить инструмент в Америку? Там своего хлама хватает.

Огромное, старинное.

19 век.

«Траутвейн».

Разноцветные клавиши были из настоящей кости. Желтоватые, розоватые, синеватые, – каждая имела свой оттенок. Как цветомузыка.

Расстроенное, и вряд ли уже настраиваемое, с провалившимися несколькими клавишами.

Дети наверняка были в восторге учиться на нем, – ноты запоминались еще и цветом. Оттенком. Не только по расположению в октаве.

Вот «фа» – она была оранжевой.

Не совсем оранжевой, как плитка на модной кухне.

Нет…

Она была цвета слоновой кости, и лишь чуть-чуть имела окрас в середине клавиши. Немного оранжевый.

А «ре» – была голубоватой. Немного… Но наблюдательному ребенку, сидящему днями за этим инструментом, этого вполне хватало бы, чтобы навек запомнить, – это «ре» – голубоватое.

Алина подумала, что нелегко было долбившему эти клавиши мальчику, или девочке играть потом на обычном, стандартном инструменте, где все клавиши были одинаковые, белые. Они для юного музыканта становились бесцветными, лишались ауры, запаха и настроения. Без всякого характера, они вдруг оказывались чужими, внешними, не принадлежащими к миру звуков, родных и любимых, домашних и теплых. Привыкнув к этому инструменту, ребенок, наверняка, становился музыкальным импотентом. Слишком радужная и теплая была тут музыка, со своим цветом, со своим настроением и временем года.

Клавиши с трудом поддавались. Надо было сильно стукнуть по каждой, чтобы услышать глухой звук струны, исходящий из внутренности деревянного гроба. Как будто покойник плакал и стонал, чудесным образом откликаясь на толчки молоточков, обшитых войлоком.

Алина не видела детей. Не видела и родителей. Дом она взяла через посредника. Недалеко от Москвы и сына. Вполне можно было доживать жизнь, и может быть, когда-нибудь понянчить внуков, если пошлет бог, тут на природе повозиться с малышами, угощая их свежей ягодой, выращенной на грядке без химического удобрения. Это была ее мечта. Внуки.

Зачем оно стояло тут, это пианино?

На этот вопрос она ответить не могла. Оно занимало место будущей детской кроватки. Вряд ли можно учиться на нем постигать музыку, – только испортить детям слух и пальцы. Да и кто будет долбить молоточками устаревшего фоно, когда лучше сразу сесть за компьютер и моделировать музыку без ломки пальцев.

Алина решила его распилить.

Вынести его – это дело не решаемое.

Как вообще сюда его затащили – оставалось загадкой.

Двери в доме были узкие. Наверное, крыльцо переделывали, или строили позже после того, как инструмент оказался в доме.

Да и дорого выносить.

Да и где сейчас было найти таких богатырей, что способны были не только поднять его, но и вытащить вон.

Темное дерево было красиво. Лишь крышка облупилась от времени и нефункционального использования. Круглые следы от чашек, или стаканов, щербинки и потрескавшийся лак свидетельствовали о долгой и неудачной истории умерших в недрах инструмента звуках.

Грусть о собственной зазря растраченной жизни всплывала при взгляде на эту крышку, потерявшую свой блеск, лоск, цвет и рисунок дерева.

Как крышка саркофага, – почему-то подумалось Алине.

Она тут же усмехнулась.

На крышку гроба не ставят стаканы с горячим чаем и кофе, не используют, как стол для тарелочек с мороженным и кусочками пирога. Вряд ли кто-то ест на крышке гроба.

Но, хотя, и такое нельзя исключать совсем.

В этой жизни чего только не бывает. К примеру, гробовщик, или бомж, регулярно захаживающий в чей-то семейный склеп, или потомок владельцев склепа…

Владельцы склепа…

Можно ли так сказать о покойниках? О тех покойниках, которые там лежат. Владельцы склепа – это, видимо, те, кто владеет этими покойниками. Хм, как можно владеть покойниками? Это же не мертвые души Гоголя. Вопрос, правда, интересный. Являются ли потомки умерших – владельцами тел своих предков?

Сама идея владения мертвыми телами показалась сейчас до безумия смешной.

Тогда чем распоряжаются владельцы склепов? И кто эти владельцы? Мертвые, или живые?

Царство мертвых обладает склепом, или мир живых командует покойниками? И то и другое звучало абсурдно…

Вот она, Алина, не могла ведь пойти и, просто так, захоронить себя в склепе английских королей.

Английские короли – это кто?

С этим пианино мысли разъезжались в разные стороны.

Но ведь, правда, чем её труп хуже трупа английского короля? Вдруг ей бы тоже понравилось лежать в Вестминстере?

Наверное, это не понравилось бы владельцам склепа.

Тьфу, ты, черт, опять эти владельцы. Ну не покойникам же. Живым родственникам, которые не хотят, чтобы рядом с их дядюшками лежало нечто из подмосковной деревни, решившее распилить к тому же старинное пианино. Английские короли столько веков чтут свои традиции, своих… ээ… Свое старое барахло, которое они называют антиквариатом.

Вот уж точно не смогла бы жить в Букингемском дворце, – снова почему-то вспомнилось Алине. Как в склепе.

Да и сами англичане цеплялись за свою королеву, как за фамильный, фирменный склеп. Народ-собственник целого склепа – Букингемского дворца. Сделать национальным брендом фамильный королевский склеп – неплохая идея. Идея пусть мертвая, но работает. Главное, – он приносит деньги, туристов. Люди любят смотреть антиквариат, ходить по музеям, смотреть на восковые фигуры мадам Тюссо.

Да что говорить об англичанах!

На нашей Красной площади стоит склеп. Интересно, кто его владельцы. Государство? Социум? Наследники? Родственники? Наверняка им не понравилось бы, что я заняла место мумии. Или же пристроилась бы в Вестминстерском аббатстве 19 склепом. Рядом с Генрихом 7 и Елизаветой.

А говорят, что мертвые равны. Если нет равенства после смерти, и королеву хоронят в Вестминстере, а её, Алину…

А пирамиды? Прошло три-четыре тысячи лет и владельцев этих склепов уже не сыскать. Покойников раздали по музеям. Значит, все же не они владельцы склепов.

Да разве это важно, где лежать мертвым?

Главное, жить не на помойке отбросов чьих-то ушедших жизней.

Вот это старое пианино ей не было нужно, и она не хотела рядом с ним находиться ни минуты лишней!

Пусть жизнь ушла, но что-то осталось, и все это – пусть будет её, Алинино!

Кто был владельцем музыкального склепа она не знала. Что ушло, то ушло. Этот гроб с клавишами она собиралась отправить на кладбище! И как можно дальше от себя! Вдруг, вместо этой рухляди в ее доме появится новый, живой, булькающий и курлыкающий маленький внук, или внучка, которые будут радостно носиться по дому и разваливать все остальное, заставляя ее забыть о количестве ошибок, о задолбаной жизни, которую она прожила не так, и не по правилам.

Столько ошибок…

Просраная жизнь…

Прошлое уже отступило, лишь возвращалось этим темным монументом, склепом, пирамидой, памятником умершей под крышкой музыке.

Бедный инструмент. Его жизнь вряд ли была лучше жизни самой Алины.

Гаммы, надоевшей чередой скакали по струнам, грустивших о божественном откровении, о прикосновениях гения, а не о физических упражнениях для рук. А пальцы все возвращались, и возвращались к не получившемуся месту, снова, и снова барабаня в том же самом порядке, дёргая одни и те же струны, пытаясь изобразить те же самые сочетания.

Мысли о гаммах тянули за собой воспоминания о затычках для ушей. Даже воображаемые, молотящие, бездарные звуки рождали страшные желания уничтожения.

Великолепное бронзовое литье украшало фасад инструмента. Подсвечники из зеленоватого металла еле – еле держались парами с двух сторон на фронтальной стенке. Шестигранные штативы прорезал извилистый узор, который прерывался посередине овалом с кривым перекрестком внутри. То ли это был крест, то ли крутящийся фейерверк циркового представления. Две лилии-короны обрамляли овал сверху и снизу. На концах штативов круглились тонкие бронзовые тарелки и маленькие изящные чашечки–рюмочки. В узких, с выпуклыми бочками ёмкостях навсегда запекся воск от давно сожженных свеч. Два штатива, изящной виньеткой искривляющиеся в своей середине, легко поворачивались на одном общем винте, распределяя свет.

В позапрошлом веке это блеклое мерцание свечей должно быть было актуально, и кто-то далекий и незнакомый, зажигая каждый вечер свечу, вовсе не думал о романтических свиданиях и отблесках живого пламени в глазах любимого и красном вине, а просто бренчал на разноцветных клавишах, шурша и перелистывая ноты в сафьяновых кожаных переплетах, рассматривая изящные портреты звезд шоубиза 19 века.

Бронзовые педали поблескивали, как модные штиблеты спрятавшегося в ящике щеголя. Резные боковушки, напоминая колонны афинских храмов, легко преломлялись, искажая стиль классицизма невнятной круглой бляхой, в которую, наверняка, любили играть маленькие дети, используя ее как окошко.

Всё вместе огромным крокодилом занимало половину большой комнаты крохотного домика.

– Пилить!

Эта мысль укоренилась как решение и день ото дня набирала энергетику, подпитываясь импульсами, поступающими из глаз.

День пришел.

Она выпилила внутренности и решительно вынесла их во двор, бросив прямо перед крыльцом.

Теперь только боковушки и задняя стенка с арфой все еще стояли у окна. Легче инструмент не стал. Его невозможно было даже сдвинуть с места, хотя внизу были колесики.

Топор вмешался в дело решительно. Оставшиеся стенки были сражены, и в этой битве старое немецкое пианино было повержено ниц в буквальном смысле слова, упав арфой на пол, и при этом, чуть не задавив саму Алину.

Она не ожидала, что оно так быстро сдастся.

Пальцы и локоть были в крови. Струны оставили свой след, когда она пыталась прислонить металлическую часть к стенке.

– Впрочем, ладно, если пилить дальше, то пусть лежит.

Арфа ударилась о пол с такой силой, что штыри впечатались в пол.

Струны срезонировали и раздался звук.

Это был печальный аккорд, стон покойника, так и не испытавшего экстаза от прикосновения гения, от исполнения своего предназначения. Этот звук, почти органной силы и пафоса – был слышен на всю деревню.

– Да, – подумала тогда Алина. И сказала это вслух. – Так и человек живет, живет, думает, – вот она, гениальная виньетка жизни, вот сейчас, сейчас на мне сыграет гений, я услышу, наконец, сакраментальное, увижу прекрасное, испытаю восторг экстаза, постигну истину бога…

Черт, какой высокий стиль, – прервала себя Алина и положила топор рядом на пол.

Но мысль, что человеческая жизнь так же бездарно и незаметно исчезает и уничтожается начала круговые движения.

– В чем я тут вижу сходство? – Алина вдруг поняла, что запуталась.

Жизнь. Человек. Пианино.

Ну да, берут пианино все кому не лень, усаживают детишек, не считаясь с возможностями, желаниями, талантами и даром божьим. И вот, пианино прожило зря, зря его делали столько людей, и потом таскали с места на место. Оно умерло, так и не услышав того, для чего было рождено. Не испытало. Потому что люди глупы, тупы, амбициозны и не слушают голос внутри себя. Не слушают себя и не любят себя.

Так и жизнь.

Человек…

А что человек?

Да притворяется всю жизнь, подстраивается под правду социума, начальника, мужа, детей, коллектива. Друга, подружек…

И вот.

А что – вот?

Все равно остается один.

Но из-за лжи он не прослушал, не услышал, потерял голос божественного предназначения.

Своего.

И не сделал того, для чего был рожден.

В погоне быть, как все, не стал собой.

Алина представила ту девочку, которую мама усаживает за инструмент – играй, дочка. И когда приходят гости, она снова усаживает, и гости просят, – а ты можешь песенку сыграть? И довольная мама кивает головой, да, мол, дочка может. И дочка вяло бренчит замороженными пальцами, не испытывая ни удовольствия, ни трепета. И потом, еще спустя годы, она приводит жениха, или просто знакомого молодого человека и садится за пианино, играя ему романс, спотыкаясь на неправильно взятых нотах, и снова проигрывая это же самое место.

Алина поморщилась.

А парень со скучающим видом и не отпуская улыбки кивал и ждал, когда же можно потрогать девушку за сиську.

На этом карьера инструмента заканчивается. Дочка выходит замуж. Гости к матери больше не приходят, самой девушке уже не до нот. Не до клавиш ей, правда, намного раньше. Когда еще начинается хождение по свиданиям, и смена декораций с мальчиками. И мать ходит встречать ее и искать, где, под каким кустом она стоит с очередным кавалером и целуется. Девушки, они такие глупые.

А нужно только одно…

Так, ну хватит.

Алина встала и подошла к поверженному врагу. Попыталась приподнять.

Оказалось, враг лишь притворился мертвым. Он и не собирался умирать. Оно лежало неподвижно, эхо от шагов разносилось по всему дому, но арфа и задняя стенка инструмента были неподъемны!

Алина открыла комод, достала деньги. Что же. Надо искать армию помощников.

Деревенский магазин был недалеко.

– А что это? – недоуменно спросил молодой, смуглый грузчик, вызванный продавщицами из подсобки.

Алина недоуменно уставилась, не понимая вопроса.

– Что» – в смысле – что? Вынести – что, или пианино – что? – спросила она парня.

– Ну помнишь, я тебе фотографии показывала, я сижу и играю музыку. Помнишь фотографии? – вмешалась продавщица. Она вглядывалась в его лицо, изображая руками фотографию и то, как она делает пальцами по клавишам.

Парень нерешительно кивнул. Видно было, что он так и не понимал, что надо будет тащить. Опасливо он посмотрел на Алину, потом на продавщицу. Да, картина жизни азиатских республик получила вдруг реальные, осязаемые краски.

Он вытащил мобильник и стал звонить. Через полчаса у дома Алины собрались пять смуглых приезжих из когда-то братских республик. Они легко подняли труп и вынесли его во двор. Пять человек весело при этом щебетали на своем непонятном языке.

Резонансная стенка с бронзовой арфой легла у крыльца накрыв кучу пиленого и разрубленного благородного дерева. Мелкие белые и цветные клавиши оживляли эту мрачную картину, создавая эффект рассыпавшейся нитки жемчуга.

Утром перед крыльцом все было чисто. Алина даже застыла в проеме двери, забыв перекрыть вход для ускользающего из дома тепла.

Кому могло понадобиться распиленное пианино?

Что за дьявольщина?

Она спустилась с крыльца и открыла калитку. Забор был из рифленого железа и вряд ли кто-то, просто так, увидев свалку во дворе, залез и вытащил все это.

Дорожка, уныло протянувшаяся вдоль села, была пуста. Нерешительно она сделала несколько шагов к соседнему дому.

Спросить?

А что спрашивать?

Вы не видели, как исчезло мое распиленное пианино?

Звучит как-то не очень. Под сомнение ставились и здравый рассудок и здравый смысл, и существование самого пианино в распиленном виде. И уж, тем более, кому оно на фик нужно?

Она медленно пошла к магазину, раздумывая не столько об исчезновении мусорной кучи, сколько о том, почему ее это волнует?

Ну почему, почему… Как все непонятное волнует умы, так и она… Оправдание было найдено, Алина ускорила шаги.

Рядом с продовольственным были открыты ворота строительного склада. Не думая, она отправилась прямо к мужикам, что неторопливо играли своими новехонькими мобильниками у входа.

Было забавно видеть в узловатых руках деревенских мужиков новейшие модели гаджетов.

– У меня со двора пианино украли, – начал было Алина и тут же осеклась. Хоть это и звучало по сумасшедшему, но надо следовать истине. – Распиленное.

– Распиленное?!

Мужики подняли головы и уставились немного ослепшими от напряжения глазами.

– Да.

– А кто его распилил?

– Я.

– Ты что, клад искала? – почему-то сразу перешли на «ты» представители продвинутой деревни.

– Хэй, навоз мне кто привезет? – В воротах склада показалась дачница из соседнего поселка.

– Ну я. Куда вести? Адрес и телефон давайте.

Общество уменьшилось на одного.

– Нет. Оно было старое и расстроенное.

– Чем? – хмыкнул тот, что был повыше.

– Может, решили, что клад искала и утащили? Раз ты его распилила…

– Да не было там никакого клада!

– Так продала бы.

– Кому это развалина нужна? Его и задаром никто бы не взял бы.

– Задаром не взял, а утащить утащили, – ехидно заметил самый маленький с красными припухшими глазками.

– Да бомжи на дрова унесли. Чего ты волнуешься? Раз оно тебе не нужно…

– Нет, не нужно. Но залезть через забор, унести распиленное пианино…

– Ну?

– Зачем? Я бы его и так отдала.

– Точно тебе говорю, бомжи на дрова.

– Дрова рядом лежали, что пианино лучше горит что ль? Особенно арфа.

– И арфу тоже унесли? Сколько у тебя, тетка, инструментов дома!

– Арфа у пианины внутри! В коробке!

– Типа два в одном?

– Она и звучит, когда по клаве бьешь.

– Что пианино с клавиатурой было?

– Как компьютер, – огрызнулась женщина.

– Может, мусорщики? Послушай, тетка, может они тебя будить не хотели?

– А может, это тимуровцы? Ты же выбросить хотела этот мусор?

– Да.

– Вот они и помогли, забрали его.

– А звезда где? – включилась Алина в эту игру. Было ясно, что тут разгадку не найти.

– Какая звезда?

– Ну, звезда. Тимуровцы только людей со звездами обслуживали, заслуженных. Все Гайдары такие, они со шпаной не связываются.

– Ладно, мать, ты чего воду мутишь?

– Да интересно мне, куда пропало пианино.

– Распиленное?

– Да.

– В милицию сходи.

– Зачем? Оно не имеет ценности.

– Может, у кого-то трансинструментофилия? Анатомию пианины будет изучать на образце.

– Да нет, просто решили, что там клад, раз ты его распилила, и продолжили поиски.

– Да ну вас. Вам бы только хаханьки.

– Пианинный маньяк орудует в нашей деревне. Он похищает распиленные трупы пианин.

Громкий хохот раздался вслед Алине.

– Да чего ты суетисся, небось на цветные металлы твою арфу сдали! – вслед прокричал один из юмористов с мобильником.

– А щепки? – обернувшись, буркнула Алина.

Она двинулась обратно к дому.

Загадка, даже переварьированная кучкой мужиков, осталась загадкой. Распиленное пианино не могло, по идее, понадобиться никому. Ну арфу, арфу могли унести, но щепки, клавиши, пыльные молоточки… Это зачем? Может, правда, решили, что я искала клад. Раз распилила, значит что-то искала.

Осень шла в этом году с гнилыми листьями. Желтизна миновала это время года и осыпала старую листву коричневой и зеленой. Запах византийского нового года стал запахом тления, сырого тления умирающего хлорофилла.

Алина села на скамью перед своей калиткой. Загадка исчезновения ненужного хлама зацепила ее мозг, она не могла ни отключиться от нее, ни забыть.

Она снова встала и подошла к соседским воротам. Мастер по металлу, она, поселившаяся тут недавно, еще не видела его, но шум работы с железом слышен был почти постоянно. Он варил, пилил, заливал. Сильный прожектор горел, мигая, во дворе и ночью.

На звонок открыл невысокий седой человек. Зеленый комбинезон прикрывал более теплую одежду. Сомнительной чистоты берет смешно примостился на макушке. Длинные седые волосы, серые, лохмами, как у киношной бабы яги, свисали до плеч. Нет, даже длиннее.

Он и не подумал завязать их в хвост, или как-то собрать. Седая щетина опушила дряблые щеки. Острый нос, такой же, как и глаза, нацелились на Алину. Очки усиливали точность настройки.

В руках у него было ведро с замесом цемента. Пустое. Из-под замеса.

– Я ваша соседка, Алина. Вы ночью не слышали шум? Случайно не видели кого-нибудь?

– Что-то случилось? – по-еврейски, вопросом на вопрос ответил седовласый.

– Я распилила пианино.

Откровенно констатировала Алина. Она сказала это тихо, стараясь не смотреть в глаза очкарику. Звучало как диагноз. Она и сама вдруг ощутила ненормальность своего поступка. Пианино не пилят. А что с ним делают?

– И? – резко выдохнул он.

– Пропало.

– Так оно ведь вам не нужно было, раз вы его распилили.

– Да. Но странно. Почему? Зачем? Непонятно. Бомжи, дрова, но дрова рядом лежали.

– А вы давно тут?

Вопросы сыпались из трудяги как из рога.

– С месяц.

– А прежние куда делись? Вы их родственница?

– Нет.

– Хотите зайти, попить чая? – что-то в хитрых глазах волосатика показалось ей настораживающим. Он так смотрел, как будто знал все. И не только куда делось ее пианино.

Сосед молча посмотрел и двинулся от калитки в глубину двора. Ведро он поставил у ворот.

Весь двор был завален железом. Решетки, столбы, прутья. Большой бак со следами бетонного раствора был пуст. Видимо, то ведро было последним из этого замеса. Небольшой навес вмещал текущую работу. Сарай, полуразвалившийся, некрашеный, с трубой кирпичной печки призывно распахнул чуть покосившуюся дверь. У самого забора, в дальнем углу полыхал костер.

Он уверенно вошел внутрь, не оглядываясь и не делая приглашающих знаков. Вдоль стен были полки с инструментами. Среди топоров, пил, гвоздей и шурупов, непонятных для Алины приборов и прибамбасов, – агрегатов для сварки, стоял раскрытый ноутбук. Он работал. Экран светился голубоватым светом, на фронтальной странице были новости мэйла.

– Люди совершают иногда странные поступки. Но очень редко. В основном все очень просто. В 90% действий людей – мотивация поступков настолько тупа, что это делает уровень эволюционного развития людей идентичным уровню дворовых собак – пожрать, потрахаться, спрятаться, с****ить кость.

Алина застыла от такой отповеди. Ничего себе!

– Вы…

Она хотела что-то сказать, но не стала. Сама по себе ситуация вдруг предстала совсем в другом свете.

Сумасшедшая ищет сумасшедших.

Сумасшедшая дура, распилившая вдруг пианино, с чего, зачем, – ищет воров, которые украли распиленное в щепки пианино, с чего – зачем?

Он щелкнул по кнопке электрического чайника. Пододвинул табурет.

Зачем он привел её?

– Даже в детективах, если вы читаете эту литературу, мотивация преступлений не поднимается выше типа того – «Илья Степанов задумался. Он понимал, что сегодня Светлана дома одна, потому что Сергей попался на удочку и уехал в несуществующую командировку. Наконец-то он сможет получить то, что хотел! Его руки затряслись, и он нервно полез за сигаретами». Вы читали такое?

– А потом расписывается на трех страницах как он её… ээ… отымел, но она выжила и вызвала ментов. Да читала когда-то.

– Врага убили. Муж вернулся. Миру Мир, – подхватил сосед, и внезапно улыбнулся. – Я Игорь, – вдруг вспомнил он как его зовут. – Значит, вы распилили пианину?

Он достал с полки две чашки. Положил в них по пакетику липтона. Аккуратно налил кипяток. Чашки были разные. Одна с изображением мадонны, тускло поблескивала перламутром. Он взял ее себе. Вторую, – с копией гогеновских подсолнухов, – поставил перед Алиной. Сахарница была заварочной кружкой, китайской, с драконами. Он глотнул чая. Глаза забегали по столу в поисках сладкого. Он достал целлофановые пакеты с карамелью и вафлями. Алина тоже не могла пить чай без чего-то вприкуску. Пусть это даже был и кусочек сахара.

– Ну да, – повторил Игорь, – распиленное пианино. Творческое начало должно быть расчленено. Это тенденция последних лет. Тенденция конца света. Процент сумасшедших неуклонно растет. Люди едят людей. Теперь – это уже семейная норма.

Женщина не знала, что сказать. Вот как она выглядит в глаза других. Оправдываться она не собиралась. Распилила и распилила.

– Вы такой умный, – это было все, что она смогла выдавить из себя.

– Я не умный. Раб своих привычек и слабостей. Признаю это эври дэй. Перманентно. Минорно.

– Но кто все–таки мог украсть? Может бандиты? Бандиты!? – с надеждой в голосе повернулась к Игорю Алина. Она сидела спиной к окну и не видела, как солнце освещало оранжевые стволы сосен, привнося нужную гамму красок в эту гниющую осень.

– На хрена нужны тупонегативные персонажи?

– Ну а кто тогда? Кто?!

– Сумасшедший настройщик роялей. Весь в бинтах. Сосед.

Он снова сделал глоток, взял вафлю.

– Китайцы их стырили, чтобы сдать как цветные металлы. Или, опять же бомжи, или алкаш-сосед.

Алина снова посмотрела на свой чай. Заварка распускала цвет как дым. Пакетик можно было вытаскивать.

Все это она слышала у магазина. Напрасно она сюда пришла. Теперь придется разговаривать. Слушать. Всякий бред.

– Обломки рояля забрал себе студент, который собирал деньги на эксперимент по вивисекции над самим собой.

Игорь рассмеялся. Видимо, это была шутка.

– Вдруг бандиты?

Алине ничего не приходило в голову. Происшествие вывело, выбило ее из колеи настолько сильно, что существование этого пианино в ее домике стало несравнимо с его отсутствием.

– На фига все должны быть преступниками, следователями, или жертвами? Мир многограннее.

Игорь встал.

– Бандиты не воруют роялей.

– Пианин, – механически поправила женщина.

– Тем более, – сделал паузу сосед. – Распиленных. У них склад ума другой Стыбрить рояль проблемно. Сбыть его – еще проблемнее. Соотношение затрат сил и полученной пользы очень неравное. На такое может пойти человек, который решит украсть то, что ненужно. То есть человек боится закона. Как бы защищает себя на случай поимки, – ну я посмотрел и подумал, что вам же все равно не нужно. Бандиты просто войдут во двор и вынесут дверь. Деньги. Прочее. Стырить рояль проблема. Это машина, это шум. Следы покрышек и прочий шлак. Оно не стоит того. Он снова втянул в себя горячий чай и с сомнением впервые посмотрел на Алину с улыбкой.

– Я бы не стал, – продолжил он. – Это должен быть человек либо с отклонениями в психике…

– Либо? – прервала его убийца пианино.

С некоторых пор она не могла вынести, когда говорили про отклонения в психике.

– Либо имеющий болезненную привязанность к расчлененному Пэ.

Игорь назвал инструмент так привычно и по родному, – «ПЭ», – как будто он называл его так все детство. И юность. И большую часть жизни.

– Ну, скажем, он когда-то подарил его хозяевам, с условием, что те будут бережными, ну там детей учить. Ибо на этом Пэ играла давно почившая лав. А тут идет мимо и видит Пэ тупо распиленным. А это его память. А ее тупо распилили за ненужностью. Вот и забрал. И стал еще более одиноким, и стал еще более… Еще сильнее ненавидеть людей. Ибо они тупы.

Кажется, истина начинала проникать в мозг Алины. Она уже не боялась каждого следующего слова Игоря, что он снова назовет ее сумасшедшей. Смутная догадка, предположение, искра, слабая, как фонарик на последнем издыхании батарейки, рождались у нее в голове. Но, не может этого быть. Это было почти так же сумасшедше, как то, что она распилила пианино. Даже еще сумасшедшее.

– Он, возможно, попытался составить его обратно. Поставить где-нибудь у себя. Иногда память у человека – это всё, что у него есть светлого в жизни.

Игорь наморщился.

– Патетически сказал. Цинизм сейчас модно и норма. Но некоторые вещи заворачивать в циничную форму – удел быдла.

Молчание повисло.

Алина не знала, что сказать, и надо ли спрашивать. Она лихорадочно соображала. Очевидно было только одно – человеку как-то не по себе. При этом ему не по себе больше, чем ей. Ей, распилившей пианино, как это ни странно звучит, и у которой распиленное пианино пропало со двора. Это было вообще из области фантастики.

– Я тут недавно смотрела передачу, там актер, ну уже и не актер, просто старый человек, крутит свой старый фильм, когда-то сто лет назад он сыграл рыцаря, или богатыря в сказке. Вот такие воспоминания? И он даже на пробы все ходит. Хотя прошла целая жизнь, семьи не сложились, дети отвернулись. Ничего не делает.

Она напряглась, изо всех сил пытаясь перевести разговор куда-то в сторону, в экран, в чужую жизнь.

– Ключевое слово в твоем примере – СВОЙ. Этот человек болезненно эгоцентричен. Он завязан на прошлом. Причем на СВОЁм собственном. «Я», которого уже нет. Оно уже не актуально, а ОН все носится с этим, с афишами, плакатами, газетными вырезками. У артистов это часто бывает.

Он замолчал.

– А бывают в жизни периоды, которые оставили после себя самое светлое внутри. Но ты их не можешь вернуть никакими усилиями.

– Но ведь нельзя жить воспоминаниями.

– Да никто и не живет воспоминаниями! – прервал Игорь попытавшуюся что-то сказать Алину. – Все люди просто живут. ЖИВУТ. А что-то из их памяти помогает им скрашивать серое.

– Я тоже долго хранила мои афиши. С моей выставки. Лишь когда сюда перебиралась, – все выбросила.

– Ключевое слово – МОИ. Вы понимаете, в каком русле тут надо думать?

– Хорошо, а вот если взглянуть с другой стороны. Почему этот человек отдал свои воспоминания, если они ему так дороги? Или – почему соседи просто не вернули ему пианино?

– Он отдал потому, что для него это означало что-то хорошее. Запросто соседи могут говорить, что вот детей учить хотим, а пианино везти издалека и дорого. И он отдает им инструмент.

– Может он и не хотел, чтобы вот так просто воспоминание было рядом, всегда перед глазами?

– Не знаю, – вдруг отступил сосед. – Может, этот инструмент играл музыку матери его? Кто знает…

– А тут поиграли детки и бросили инструмент. И не вернули, и с собой не взяли. А вдруг они были талантливы? А много ли сейчас талантов на сцене? Нет вообще.

Женщина чувствовала себя неловко. Настолько неловко, как будто она вошла в чужой, только что вымытый дом, вошла не одна, а со стаей грязных собак, и вот все они ходят и носятся по паркету, и пачкают шелковые дорогие ковры. Она вздохнула.

– Если бы ты была олигархом, ты бы стала, при наличии собственных чад, заниматься поисками каких-то талантливых детей?

– Наверное, нет. Думаю, нет. Стала бы своих пристраивать. Хотя пристраивать на сцену… Что там делать, если у тебя нет таланта?

– Все это разговоры. Россия сейчас – мощная сырьевая база. Человек, который управляет газом, – управляет и мясом. А город – всего лишь муравейник. Тут главная ценность – мясо и крыша. И то и другое продается за бабло.

– Но ведь это несправедливо.

Алину удивляло обилие определений, сыпавшихся из человека в комбинезоне – «унисекс». Но он не смущался. Вернее, смущался, но, чувствовалось, совсем не того, что он говорил. Может, он хотел что-то спросить, но разговор все никак не шел в том направлении, которое он бы хотел избрать.

– Глупо мерить все линейкой справедливости.

– Но ведь дети сильных мира сего, им ведь скучно, раз они лезут на сцену не имея способностей… Наверняка они хотят власти. А старики их не пускают. Думаю, там наверху зреет заговор. Заговор молодых против стариков. Скучно как все.

– А вы подожгите дом, – повеселитесь. А если все сгорит, – это позволит ощутить много эмоций, которые развеют скуку.

– Очень асоциальный ход. Я и так опаздываю. Опаздываю на целую жизнь.

– Опаздываете? Вы работаете? – Игорь с сомнением оглядел женщину.

– Нет.

– В синтаксическом наборе свободного человека очень странно слышать слово – «опаздываю».

– Но ведь … – Алина не знала, что сказать.

Разговор напоминал ток-шоу, где ставки были – распиленное пианино, просраная жизнь, растраченная на обманы и подстраивание под жизни и мнения других.

– Но ведь, может, они правы? И мы просто ленивые, жалкие обыватели, которые почесывают свои яйца у экранов телевизоров?

– У вас есть яйца?

– Ну, вот смотрите, что говорит Бибров. «Простолюдин с удовольствием прочтет какую-нибудь гадость, ведь он должен знать, что он худосочный, жиденький и жалкий не виноват в своих горестях, а виноват кто-то другой».

– Вас это реально волнует?

– Что?

– Ну, то, что говорит Бибров?

– Но ведь обидно. Люди, которые сидят… Верхние люди – ведь это все блатное, сыновья и дочки… Чьи-то… А может, они и правы? И жизнь – всего лишь игра, и они выиграли?

– Игра – это когда шансы равны. А когда не равны – это мошенничество.

Чай стоял давно остывший. Видно было, что то, что он вдруг говорил чужой, только что встретившейся ему женщине, было результатом долгих размышлений, напряженной внутренней работы над собой.

– Возможно, мы доживем до смены власти и заговора молодых.

– Молодежь, которая убьет старую власть, чтобы сделать новую, в итоге придет к тому же – управлению людьми, для которых самое важное – мясо и крыша. Грустно.

Он посмотрел в окно на дымящийся в дальнем углу сада костер.

– А ты распилила пианино…

– Но оно было мне не нужно.

– Матушка, есть триллионы и миллиарды вещей, о которых можно сказать, что они не нужны. К сожалению, человеку мало что нужно вообще. В основном, яркие игрушки, – опять тихо прозвучал его голос. Будто разговаривал он сам с собой.

– А что тогда реально надо? Вот человеку, что реально надо? Хотя бы одежда…

– Свобода! Свобода от рамок мнений окружающих о тебе. О тебе и твоей жизни. Человек не умеет любить себя. А если человек любит себя, он в любой одежде выглядит человеком.

– Что значит, любить себя?

– Любить себя далеко не каждый умеет. Кто в состоянии любить себя – тот в состоянии любить других и любить вообще. Но это умеет далеко не каждый.

– Игорь, ты думаешь, в этом счастье?

– Да. Поэтому и люди несчастливы. Они не могут любить свой дом, семью, близких, друзей, работу. Они не умеют правильно оценить себя, свое тело, дело, время…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.