# Бомба в сердце

Кучкар Наркабил

Сборник пронзительных рассказов о любви, войне, мире и вечных ценностях. Книга никого не оставит равнодушным. Каждый найдёт в ней ответы на сложные вопросы жизни и смерти.

Юнона Александровна Румянцева Редактор

© Кучкар Наркабил, 2024

ISBN 978-5-0062-8641-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## Бомба в сердце

Они встретились спустя тридцать лет в Санкт-Петербурге – военный врач в отставке и солдат.

– Господин… – немного колебался рядовой.

– Называй полковником, – улыбнулся старик. – Лучше пойдём в какое-нибудь тихое кафе. Ух, какой ты стал солидный, большой. А я вот постарел.

Они зашли в уютное кафе на окраине города. Как это обычно бывает, заказали еду и алкоголь. Вспомнили афганскую войну. Расстроились. Выпили…

– Помните, когда я выписывался из госпиталя, вы дали мне шесть маленьких осколков?

В правом боку солдата снова взбунтовалась щемящая боль, выпучились, краснея, шрамы на левой руке… как будто не было стольких лет позади.

– Помню, конечно же помню! Откровенно говоря, ты везунчик. Я же по кусочкам вынимал из тебя этот осколок…

…Времена идут. Всё меняется. В том числе и человек. Раненый рядовой может стать писателем, а военный врач в звании капитана – полковником. Неизменным остаётся только одно, что не стареет и не умирает. Это память. Не стереть из памяти войну. Хоть и вышел живым из пекла. Говорят, что смерть стирает память…

Несмотря на то, что полковнику было далеко за семьдесят, память его не подводила, наоборот, с каждым годом она становилась всё яснее, чётче. Жизнь его стала тише, событий – меньше, и на освободившееся место откуда-то из глубин памяти прорвалась наружу война, захватила всё больше души, оккупировала сердце. Иногда он чувствовал, что всё ещё находится там, в Афгане, и все мельчайшие детали всплывали в сознании.

Вот и сейчас перед глазами полковника стояла картина: вот он вытаскивает по крохотным кусочкам осколки снаряда из тела раненого. Он понимает, что сердце парня, потерявшего много крови, бьётся в последней надежде на жизнь. Он слышит свой голос: скальпель, тампон, ножницы… Вот наконец он вытаскивает из тела последний, шестой осколок снаряда. Металлическая чашка звякает в шестой раз. Это звук битвы за жизнь. Он отзывается ударом колокола в голове, набатом в его ушах стучит сердце бойца… Теперь всё… «Молодец, парень! Ты выдержал! Ты будешь жить!..»

– Молодец, парень! Ты выдержал! Ты будешь жить! – снова прошептал полковник. Он смотрел в одну точку.

– Вы что-то сказали, господин полковник?

Но полковник был где-то очень далеко – в пучине памяти о войне. Солдат повторил:

– Вы что-то сказали?

– А-а-а? Нет, я так… Задумался.

– Хочу у вас спросить…

– Да…

– Вы спасли мне жизнь, вынув из меня осколки снаряда. Но… но вот здесь, – он ударил себя кулаком в грудь, – в сердце что-то осталось, вернее, мне кажется, что там бомба. Я её чувствую… и боюсь, не взорвётся ли она однажды.

Полковник вздрогнул. Пристально посмотрел на рядового.

– Я тоже… боюсь… – его голос дрогнул.

– А вы чего боитесь?

– Мне тоже кажется. Кажется, что в моём сердце лежит неразорвавшаяся мина или бомба. Честно говоря, я думал, что такое ощущение только у меня, думал, что так воспоминания о войне мучают, не дают успокоиться. Значит, и ты такой же…

– Что, теперь так и будем жить?

– А у нас нет выбора, рядовой! Я смог достать острые осколки из твоего тела, но эту бомбу из сердца достать не могу. Ни один хирург в мире не сможет…

Они застыли, смотря друг другу в глаза. Как бойцы после тяжёлого боя, измотанные, с разбитым сердцем, растерянные, ошеломлённые. На глазах обоих выступили слёзы.

…Не всем дано это понять, не всем. Только солдатам, которые вышли живыми из пекла страшного боя, вырвались из костлявых рук смерти.

Что другие, кто не пережил войну? Возможно, они не знаю, что в сердцах всех выживших в войне остаются неразорвавшиеся бомбы, они живут с ними, носят страшную память о войне, в миллионах сердец лежат такие «бомбы». Если бы люди поняли это, то из всех словарей мира исчезло бы слово «война». За ненадобностью.

Каждый, кто прошёл войну, унесёт свою «бомбу» в могилу. Сотни миллионов не подверженных тлену «бомб» уже лежат в земле. Вот что делает война!

Если бы однажды главы государств, большие генералы, боевики, военные поняли это! В дулах всех орудий распустились бы цветы. Планета превратилась бы в цветник.

…Утром солдат простился с полковником. Полетел в Ташкент. Он смотрел из иллюминатора на землю далеко внизу и чувствовал, как сильно что-то сжимается в груди. Он думал о тех, кто на земле, сколько таких, как он вынуждены нести эту свою бомбу, как крест, до конца лет. Его губы прошептали:

– У них в сердце есть бомба. Помните об этом, когда говорите с ними, люди!

– Что, вы что-то сказали? – спросил с удивлением сидевший рядом с ним солидный мужчина.

– Говорю, что есть бомба!

– Где бомба?

– Оставьте, это я о своём…

Мужчина торопливо нажал на кнопку вызова. Подошла стюардесса.

В салоне самолёта началась суматоха.

– Наверно, это он во сне говорит!

Солдат спал крепким сном…

## Нина

– Какое же красивое село! – восхищался писатель.

Широкая река текла, переливаясь в лучах солнца. Вдоль берега в ряд выстроились деревянные дома. Среди красивых полевых цветов и трав тянулась тоненькой нитью тропинка. Прошли поле. Стёжка-дорожка вывела нас к сосновому пролеску. После недавнего дождя хрустальной чистоты воздух щекотал ноздри свежестью. Душа пела в ответ, ей было необыкновенно легко. «Светло на душе», – говорят. Неповторимое произведение природы! Тропинка и воздух приворожили двух путников. Вот и первые дома.

– Как же здесь красиво! Мне кажется, что это сон, – говорю Андрею, закрыв глаза. – Кричать хочется!

Андрей улыбается.

Мы подходим к избе на берегу. Открываем деревянную решётчатую калитку.

– Вот наш дворец! – показывает рукой мой спутник.

– Ух, здорово!

– Да, если не брать в расчёт дядю Игната, здесь всё хорошо! Он не всегда такой. Иногда его клинит. Никого у него нет. Старость.

Из дома выплывает высокая дородная женщина в годах. Лицо белое, доброе. Сразу видно, что она из тех, кто не любит сидеть сложа руки, в ней угадывается неуёмная воля к жизни.

– Ой, Андрюша! – она крепко обнимает Андрея, – хорошо доехал? Сколько лет, сколько зим! Пропади пропадом ваши телефоны! Сотовые узы вместо родственных. Эх, разве телефоном можно заменить живое общение? Ведь тётя не чужой человек! Я родная сестра твоей матери, царствия ей небесного! А ты-то забыл о нас. Эх, писатель! Да будь ты хоть Достоевским или Толстым – на всём белом свете нет для тебя роднее человека, чем я.

Женщина тараторила без умолку, слова вылетали из её уст, словно пулемётная очередь.

– Всё, тётушка, перестань! Неужели даже не поздороваешься с нами? Ведь здесь гость. Он всё это время тут стоит и не знает, куда себя деть, неудобно ему от твоей тирады.

Тётя Андрея будто очнулась: «Ой, простите меня, бога ради! Здравствуйте! Я Клавдия Сергеевна! Можно тётя Клава». Она протянула мне руку, прикрыв рукавом платья локоть. – Добро пожаловать, дорогой гость! Как вас зовут? Я представился.

– Ну-у, а как наш дед? Всё ещё в селе? – спросил Андрей, – что-то его не видно? И возле речки его не было.

– Ой, а я тебя увидела и растерялась… Старик пошёл в лес. Куда денется, появится небось сейчас… – Тётя всё ещё тараторила. – Прошу всех в дом.

Женщина была приятная, открытая, на лице сияла искренняя улыбка, голубые глаза излучали доброту.

Во дворе всё было из толстого бревна: баня, кухня, гараж и терраса, обвитая петлями алых роз, даже курятник и собачья конура. По стойкам террасы розы забрались на крышу и устлали её пунцовым ковром.

Под розами и накрыли на стол. С высоты берега на все четыре стороны можно было обозревать окрестности. Внизу бежала река. Тёплый ветерок пьянил запахами леса, который растянулся аж до самого горизонта. Слева виднелось поле и сосновый пролесок с едва видимой тропинкой, по которой они сюда пришли.

Тётя Клава оказалась простодушной женщиной. Она всё делала бойко. Мысли ясные. Она не стала церемониться с Андреем:

– Ну, что, так и будешь ходить бобылём и горевать о своей гулёне? Она же укатила с каким-то проходимцем. А ты сидишь в своей городской норе и грызёшь карандаши. Писатель! Сперва заведи семью, а потом делай что хочешь: хоть пиши, хоть рисуй… А без жены ты – бумагомаратель, а не писатель!

Я еле сдерживаюсь от смеха, смотрю на Андрея. Тот поджал губы. Но взял себя в руки и улыбнулся:

– Тётушка, ведь тут гость, неудобно…

– Ну и что, что гость! Здесь все свои!

– Ну, он тоже писатель, как вы там сказали… тоже из бумагомарателей…

– Ладно тебе. Он, похоже, не такой простак, как ты. Не мямля. Как ты с таким характером в Афгане воевал, не пойму. Или я не права? Скажи мне, дорогой гость, разве человек может быть таким мягкотелым?

– Вы совершенно правы, тётушка! Правы! Он неисправим, – ответил я.

– Вот, видишь? Даже твой товарищ на моей стороне. Настоящий друг говорит правду, хоть она и горька. Если не хочешь, чтобы мать твоя Анисия мучилась на том свете, женись, парень! И меня не мучь! Эта, твоя, как же её звали-то, забыла… – На минуту женщина замолкает. – Ну, в общем, эта падшая женщина. Ладно сама с каким-то хахалем ушла, так ведь и ребёнка с собой забрала. Отняла его у тебя. Где ж их теперь найдёшь? Правду говорю, дорогой гость?

– Совершенно правильно, тётя!

– Вот, видишь? Друг твой тоже согласен со мной. Вот настоящий писатель! Понятливый человек. Короче, если бы ты нашёл себе хорошую девушку здесь, в селе, было бы правильно. Вон Варвара. Симпатичная девка. И поёт хорошо. А Акулина? Она тоже ничего. Правда, не поёт, но зато красивая.

Или дочь глухого Ивана, Таисия? Крепкая. С горы бежит, ничего не трясётся! Нарожает тебе кучу детишек. Если хочешь, позову их сюда, домой. Пулей прилетят. Ждут не дождутся, когда их замуж позовут. Скажи, дорогой гость, правду говорю?

– Правда! Вы совершенно правы! – я еле сдерживал смех.

Не успел я закончить фразу, Андрей зыркнул на меня и шлёпнул ладонью по столу:

– Всё, хватит! Женюсь я! Есть одна очень хорошая женщина. В конце месяца сыграем свадьбу. Мы заявление подали. Я приехал пригласить тебя на свадьбу, а заодно показать вот этому бездельнику, – он шутя злится на меня, – настоящую русскую деревню, тихие места. А ты всё ругаешь меня! Эх, тёть Клав…

– Э-е-е-й, а чего сразу не сказал-то, милый ты мой! Что молчал столько времени? Начал бы с этого.

– Сама не дала ведь сказать! Тараторишь без передыха.

У тёти сразу поднялось настроение. Погладила Андрея по голове, налила в рюмки водку:

– Ну, за свадьбу!

Тётя побежала на кухню. Вернулась, неся поднос с запечённым гусем.

…Я стоял, опираясь на стойку террасы, и любовался видами. Бескрайний девственный лес под таким же бескрайним голубым небом, тихая река с прозрачной у берегов водой, деревянные дома под красными крышами, подружка-тропинка, вся в свежей траве и полевых цветах, – это было похоже на удивительную картину, созданную гениальным художником. Картину такую живую, без единого изъяна, что я не мог найти подходящие слова, чтобы описать это чудо! Вокруг всё было невыразимо прекрасно, аж сердце выскакивало из груди!

Тётя Клава возилась на кухне. Я распростёр руки, будто птица – крылья, закрыл глаза:

– Смотри, Андрей! Как красиво! Будто природа поёт прекрасную песню, божественную симфонию! И словами песни создаёт красоту! Сказала природа, и потекла река! Сказала – и зазеленел луг!

– Да, если не принимать во внимание ворчание тётки, – буркнул Андрей и сразу посмотрел в сторону кухни.

– А тётя твоя – золотая женщина! Она же о тебе печётся…

В это время скрипнула калитка и показался старик.

– Вот, пришёл наш дед Игнат, – Андрей изменился в лице, беспокоясь о чём-то.

Сгорбленный старик с седой бородой дошёл до середины двора, так и не обратив на нас внимания. Он подошёл к скамейке возле террасы и сел, уставившись в одну точку.

– Как дела, дед? – просто спросил Андрей.

Старик не обернулся, видно было, что ему всё равно, есть кто-то рядом или нет. Достал из кармана табак, скрутил в бумагу и закурил.

Тётя Клава принесла жареную рыбу:

– Рыба из нашей речки, дед Игнат ловил, – тётя Клава посмотрела в его сторону.

Андрей тоже молча наблюдал за стариком. Беспокойство не отпускало их обоих.

– Не позовёшь деда? – спросил я Андрея. – Неудобно…

– Не придёт. Если захочет, сам явится, если даже не позовёшь.

Старик обернулся в нашу сторону. Пристально посмотрел и поднялся с места. Тётя Клава быстро встала и накрыла полотенцем чёрный хлеб в тарелке. Старик заулыбался. Прошёл на середину двора, оглянулся и вдруг весь затрясся, закрыв лицо ладонями. Сел на землю и начал пальцами её царапать. Потом заплакал. Мне стало не по себе. Я вскочил с места. Тётя Клава, сойдя со ступеней террасы, крикнула в сторону соседского дома:

– Ни-на! Ни-ин-а-а! Ниночка! Где ты? Беги к нам, детка, быстро! Дед Игнат плачет! Беги-и!

В этот момент из соседского дома выбежала девчонка и побежала в нашу сторону, стуча босыми пятками по земле. Запыхавшись, достала из тарелки кусочек чёрного хлеба. Схватила с полки клочок бумаги и завернула в него хлеб. Потом побежала к старику. Села возле него на корточках и погладила его по голове. Протянула ему завёрнутый в бумажку хлеб:

– Вот, возьми! Не плачь! Я нашла! Смотри, вот, я нашла твою хлебную карточку! Она твоя! Возьми, вот! – Девочка протягивает ему и бумажку. Старик перестаёт плакать и протягивает к ней худые руки. Бумажку он осторожно кладёт в карман брюк. Немного сидит в той же позе. А потом встаёт с места. Улыбается. Шагает в сторону калитки. А девочка, будто ничего и не случилось, возвращается в соседний двор. Тётя Клава вытирает слёзы:

– Бедный старик… Живёт во-о-н в той избушке один. Но для него все двери в нашем селе открыты. Он в детстве блокаду Ленинграда пережил. Уже два года, как заболел вот такой болезнью. Говорят, в детстве он потерял хлебную карточку. Эх, что говорить, в мире столько разных болезней. Хорошо, что есть Нина. Только она может успокоить деда. Она уже привыкла. Даже из школы прибегает. Благо школа близко.

– А кто понял, что его может успокоить девочка? – спрашиваю Андрея.

– Специалисты из психиатрической клиники в Питере, а потом работники научно-исследовательского института, – ответил Андрей.

…У меня комок в горле. Перед глазами встаёт страшная картина – война, разрушенный город, голод и снег, маленький мальчик плачет, он потерял хлебную карточку. Последнюю надежду на жизнь – и потерял. Из хлебного магазина выходит исхудалая девочка, она прячет кусок хлеба подо рваную старую фуфайку. Вот она отламывает ему половину и протягивает мальчику:

– На, бери, не плачь! Ты обязательно найдёшь свою карточку, только не плачь!

Мальчик смотрит на кусок хлеба в руках девочки и продолжает плакать.

– Меня зовут Нина, а тебя?

– Игнат… – всё ещё плачет мальчик.

…Я как будто там, я их вижу. Всё тело дрожит, в глазах помутнело от слёз. Я провожаю взглядом тихо идущего к берегу сгорбленного старика.

Андрей закуривает. Тётя Клава на кухне.

– Андрей…

– Что?

– Поехали, давай вернёмся в город, – говорю я.

– Ведь ты сам просил, хотел побыть в тихом красивом местечке. Тебе же понравилось здесь!

– Понравилось, здесь очень красивые места. Но надо обратно. Я не могу…

Места прекрасные, воздух, природа первозданная. Я подумал: почему именно в таком прекрасном уголке русской земли я так остро почувствовал, что война ещё не окончена, что она продолжается? Мне стало больно оттого, что эта красота в один миг пропала, будто растворилась в слезах маленького голодного мальчика, потерявшего хлебную карточку. Шрапнель осколков собственных воспоминаний о войне до боли царапала душу. Длинные глубокие борозды шрамов заныли, в моём теле продолжалась эта окопная война. Я понял, что во второй раз не выдержу того, что я увидел. Всю душу мою вывернуло наизнанку.

– Андрей, здесь, – я ударил себя кулаком в грудь, – здесь война ещё продолжается… Как у деда Игната…

Андрей внимательно посмотрел на меня.

– Знаешь, много лет назад дед Игнат переехал из Питера сюда. Думаешь, он случайно выбрал это место? По соседству с домом, в котором через много лет родилась девочка Нина…

Андрей продолжил:

– Дед Игнат рассказывал, что с первого взгляда полюбил это место, как только увидел эту реку, поля, лес, и сразу понял, что здесь он встретит старость. И красота ответила ему взаимностью – она спасает его во время приступов – руками девочки Нины спасает мир в его душе. И я знаю, что эта красота принесёт мир и в твою душу, друг!

Я стоял и молчал, поражённый.

## Ружьё зацвело

> Посвящаю себе

Воин вернулся с войны.

Он заскучал. Снял ружьё со стены отчего дома и направился в горы – на охоту! Срезал путь по крутой тропе, поднялся повыше. Затаился, ожидая добычу. Увидел мать-олениху, кормящую оленёнка на краю пропасти.

Воин застыл на месте в положении лёжа – глубокий вдох и выдох, чтобы не ошибиться в расчёте. Прицелился ровно в середину лба оленихи. Указательный палец правой руки – на курке.

Раз… два… три…

Коснулся пальцем курка, всем существом превратившись в патрон.

А изо рта оленёнка вытекало вспенившееся молоко. Что ему этот земной мир, когда он присасывается к тёплому вымени.

Раз… два… три…

Но – пальцы на курке не шелохнулись, вспотели, задрожали.

Воин зажмурил глаза. Тьма мгновения показалась вечной. Осмотрелся вокруг. Напротив нет ничего, кроме тонкой песчаной пыли, сбитой с камней копытами несущихся, как ветер, оленихи и оленёнка.

Воин вздохнул, задышал полной грудью. Затем улыбнулся, а потом… стал так хохотать, что, казалось, горы задрожат от смеха в унисон ему.

После стал спускаться по той самой круче, с которой, обгоняя ветер, неслись трепетные создания.

Воин возвратился с охоты ни с чем…

А на поле боя ни одна его цель не оставалась непоражённой: он был настоящим бойцом… Сегодня же впервые его оружие не поразило цель – не выстрелило.

На обратном пути он сорвал горный цветок и воткнул в дуло. Словно ружьё бойца дало рост растению, и оно расцвело.

Воин вернулся в кишлак с пустыми руками, но у него за спиной висело цветущее оружие, а в груди билось ожившее, да-да, ожившее сердце.

Это была его главная победа. Потому что он не оставил на фронте свою человечность, в его груди проснулись силы добра.

Он шёл и всю дорогу улыбался, но глаза были влажны: он плакал… Отчего?

Я пишу эти строки, и в глазах – слёзы.

Почему – не знаю.

## Первый день в Переделкине

С вами случалось такое?

Допустим, вдруг вспыхнула бродячая тревога, взялась неизвестно откуда. Вы боретесь с отчаянием. Но от прилипчивой мысли не избавиться…

Утро мы встретили в Переделкине.

Дождь… Прохладно. Воздух чист настолько, что, когда дышишь, из глаз слезу вышибает. Промокший лес пьянит запахами…

Да, природа всесильна. Будоражит. Просветляет тебя. Наполняет всё твоё существо силой высоченных сосен, мудростью вековых дубов. В душе, словно галькой, шуршат мишурой обыденности волны чувств. Необъяснимых порой.

Небо натягивает дождевые струны между собою и землёй, волнуя чьи-то трепетные сердца.

Именно в таком состоянии: я и моя супруга, прибыли в Переделкино…

Я чувствовал, что наши души ожили от зелёного буйства: благодарная радость в глазах жены воодушевляла меня. Но как бы вы высоко ни воспарили, как бы ни были обласканы природой, всё равно несущественные, мелкие заботы неожиданно возникают из ниоткуда и стараются вернуть наш дух из долгожданного полёта в привычные дрязги.

Итак, как я сказал, мы в Переделкине. От Москвы в восьми вёрстах, в тихой обители писателей и поэтов. Это место на карте зовётся городком писателей. Здесь, в святилище, где творили знаменитости, царствовал необъяснимая тишина и таинственность. Мы разместились в одном из здешних домиков. Оказалось, что в небольшой его части когда-то жил Фазиль Искандер. И надо же было случиться накануне, перед приездом сюда, я как раз прочитал цикл его рассказов и повесть «Поэт», а книжку «Сандро из Чегема» взял с собой. Мне очень нравились присущие писателю честность и простота, проникнутые ироничным духом, мастерски описанные отражения правды жизни в аллегорическом зеркале. И сам герой, всегда выходящий сухим из воды. Возможно, всё произошло под впечатлением от произведений Фазиля Искандера, образ которого часто возникал в моём воображении, хотя у меня и в мыслях не было, что я приеду в Москву и остановлюсь на даче, где он жил и творил. Эта компактная двухэтажная дача настолько слилась с природой, что казалось, будто выросла в лесу.

Я долго не мог оторвать глаз от двери, через которую входил и выходил писатель. Казалось, что его взоры чудесным образом отпечатались на окнах и дверях. Было такое чувство, будто они наблюдают за мной. Душа волновалась необъяснимыми чувствами.