Михаил Зарубин
На поле танки грохотали

Часть первая. О песне, войне и мире

На поле танки грохотали,

Солдаты шли в последний бой,

А молодого командира

Несли с пробитой головой…

Песня «На поле танки грохотали» переделана из старой шахтерской песни «Коногон», и впервые была исполнена в кинофильме Леонида Лукова «Большая жизнь». Фильм вышел в прокат в предвоенном 1940 году. Повторно песня прозвучала в фильме Виктора Трегубовича «На войне как на войне», снятому по одноименной повести писателя-фронтовика В. А. Курочкина. Песня про танкистов настолько полюбилась, что слова ее переделывали для себя артиллеристы, моряки, летчики, а в некоторых танковых частях она стала полуофициальным гимном. Песня стала поистине народной.

Помню, как во все горло эту замечательную песню орали мы, послевоенные пацаны, бегая по деревне и до изнеможения играя в войну. О танке, как о сложной боевой машине, мы тогда имели весьма смутное представление. Нас волновала романтика победы, суть подвига русских солдат, о чем мы узнавали из рассказов о войне самих ее участников, а также из воспоминаний земляков, отслуживших в танковых войсках послевоенной Советской Армии.

По танку вдарила болванка,
Прощай, родимый экипаж,
Четыре трупа возле танка
Дополнят утренний пейзаж.

Машина пламенем объята,
Вот-вот рванет боекомплект.
А жить так хочется, ребята,
И вылезать уж мочи нет.

Нас извлекут из-под обломков,
Поднимут на руки каркас,
И залпы башенных орудий
В последний путь проводят нас.

И полетят тут телеграммы
Родных и близких известить,
Что сын ваш больше не вернется,
И не приедет погостить.

В углу заплачет мать – старушка,
Смахнет слезу старик-отец,
И молодая не узнает,
Какой танкиста был конец.

И будет карточка пылиться,
На полке пожелтевших книг,
В военной форме, при погонах,
И о ней больше не жених…

Сейчас, оглядываясь на свою долгую жизнь я удивляюсь тому, что мое детство, прошедшее в глухом, действительно медвежьем углу на севере Иркутской области, по невероятному стечению обстоятельств было связано… с танками.

Нет, танковой дивизии вблизи моей деревни Погодаевой не было, и «вживую» ни одного танка мимо нашей деревни не проходило. Однако мальчишки – народ любопытный и вездесущий, они умудрялись добывать интересующую их информацию буквально из воздуха. Что-то мы вычитывали из книг, из газет, но основные знания получали от пришедших с военной службы парней. Не знаю почему, но большинство юношей, уходящих служить в армию из нашей деревни, попадали именно в танковые части. Что это? Возникшая на наших глазах сибирская традиция? Или случайность? Однако мы немало знали о своих героях-земляках, это знание сидело в нашей крови. Сибиряк – значит героический, непобедимый воин. В битвах Первой мировой, в сражениях Великой Отечественной войн сибиряки занимали особое место. Сибирские дивизии и полки сражались на всех участках громадного советско-германского фронта, участвовали в Московской, Сталинградской, Курской и других важнейших операциях.

И в послевоенной армии они отличались выдающимися воинскими способностями. И все-таки, почему в большинстве своем именно в танковые части направляли моих земляков? Скорей всего, причиной были физические и психологические особенности потомков илимских «чалдонов». Небольшого роста, коренастые, крепкорукие, обладающие исконными древними знаниями и навыками, сообразительные и выносливые – они умело управлялись с технически сложной и трудно «дрессируемой» машиной.

Мы, подростки, заслушивались рассказами о танках. Нам была известна не только знаменитая тридцатьчетверка. Мы знали марки и других танков, и не только отечественного производства. Подними любого из нас ночью и спроси:

– Отчего зависит броне пробиваемость танкового снаряда?

И каждый юнец без запинки мог ответить:

– От скорости снаряда, с которой он летит в цель, от его веса и качества металла.

При этом на школьных уроках ни в разделе истории, ни по программе физики о танках нам почти ничего не рассказывали. Тогда о войне, которая жила в душе у каждого фронтовика, говорили мало, уж очень тяжелыми и больными были эти воспоминания.

Наступала пора атомного противостояния. Понятно, что танк и атомная бомба – вещи несопоставимые. Однако мы знали, что танки Т-55, созданные после войны, могли работать и в зонах радиоактивного заражения.

Но танки ведь не с неба падали, их кто-то придумывал, собирал, вел в бой. Становясь постарше, мы с интересом узнавали о выдающихся людях, создававших эти легендарные машины.

Это сейчас просто: сел за стол, включил компьютер, и все, что тебя интересует, высветится на экране. А тогда в нашем деревенском доме – керосиновая лампа, и под ее сумеречный свет – рассказы бывалых людей. Рассказы не только о танках, об их мощи, скорости, скорострельности, но и об их знаменитых конструкторах.

Тогда-то впервые прозвучали для меня имена Кошкина, Кучеренко и Морозова – авторов легендарного танка «Т-34», ставшего самой популярной в мире бронемашиной. А Михаил Черемных, мой деревенский сосед, придя из армии, рассказал нам о работе с Котиным и Духовым. Работа эта заключалась в «прогоне» танков в различных режимах. Но главное, он видел и слышал Главного конструктора, что для сибирского паренька было пределом счастья. Говорил он о Котине восторженно, с придыханием, что то придумывал, конечно, для поднятия своего авторитета в глазах односельчан. Но для нас, подростков, важен был факт существования таких людей, как конструкторы советских танков, а также всевозможные технические подробности уникальной машины.

Разумеется, все мальчишки мечтали о службе в армии. И это была не просто розовая мечта, мы готовились к призыву серьезно, закалялись, приобретали минимальные технические навыки в колхозной бригаде механизаторов. Малышня крутилась возле колхозной техники, намереваясь самовольно влезть в кабину трактора, но кое-кому все-таки повезло посидеть за рычагами «почти что танка!», и, хотя бы отдаленно, но все-таки ощутить неописуемый восторг, посетивший души будущих деревенских танкистов.

Разумеется, не все были влюблены в танки. Кто-то мечтал о небе и летном шлеме, кто то о штурвале морского корабля, но все-таки большинство моих деревенских сверстников видели себя танкистами.

Мальчишеские игры всегда были играми в войну. Мы горланили военные песни, цитировали фразы из военных фильмов. В деревне было много мужчин, покалеченных войной. Их увечья напоминали об ужасах войны, но мы гордились тем, что эти люди наши земляки, что они – солдаты Великой Победы. И радовались миру, в котором нам предстояло жить в светлом, как тогда утверждали, будущем.

Главным для нас была, конечно, школа. Она стояла в центре села, окруженная садом, М. ЗАРУБИН за которым любовно ухаживали несколько поколений учеников. В школе мы получали крепкие знания по основным наукам: арифметике, физике, русскому языку и литературе. Но о танках и главных конструкторах боевых машин узнавали сами, как сейчас говорят, самообучением. И это было нелегко, так как литературы на эту тему было мало, да еще и повышенная секретность не позволяла распространять сведения о новых машинах.

Танк – машина умная, крепкая, напористая, но без человека это просто устрашающая груда металла. Танкист – душа и сердце танка, характер которого зависит от характера и мастерства командира и каждого члена экипажа. В детстве мы знали некоторые имена прославленных танкистов, героев Великой Отечественной войны. Немного нам рассказывали в школе, мы встречались с ветеранами, которые смущенно вспоминали о войне, стесняясь говорить о своих личных успехах. Сегодня многие фамилии знакомых нам фронтовиков забылись, но некоторые военные подвиги, которые они совершили, еще помнятся.

Как же мы, послевоенные мальчишки, гордились своими соотечественниками, играя в войну! До драки доходило, когда решался вопрос, кому из нас быть танкистом Королевым, кому быть Хорошиловым, но более всего в нашей лихой компании набиралось Колобановых. И уж как беспощадно и победно, всей своей детской силой мы били условных фашистов, за которых никто из нас играть не хотел. Фашистов нам заменяли сосны и ели, растущие на опушке леса. Но наши то герои воевали против реальной немецкой силы, которую страшно представить даже сегодня, в век модернизированной армии и новых способов ведения войны.

Если бы жива была мама, я бы жил в деревне, и дождался того счастливого часа, когда в деревенском клубе весело, с шутками-прибаутками, с песнями и добрыми пожеланиями меня проводили бы на службу в Советскую Армию. И, без сомнения, я бы попал в танковую часть.

Но человек, как говорится, предполагает, а Господь располагает. И расположение это оказалось не в мою пользу. Мама умерла, когда мне было четырнадцать лет. Одновременно окончились мое детство и моя деревенская жизнь. Переезд к старшему брату в шахтерский городок, трудная жизнь среди заводской копоти и дыма, среди чужих для меня людей, надолго отогнали прежние мечты, воспоминания и, тем более, мысли о танках. Не до техники мне было со своим сиротством.

Но неожиданно этот интерес возобновился еще при моей допризывной жизни. Мне трудно представить, как сейчас готовят молодых людей к службе в армии. Не знаю этой стороны современной жизни. А в мое время этим делом активно занимался ДОСААФ, серьезная, огромная организация, государственная структура, подконтрольная Министерству обороны.

В ДОСААФ культивировались военно-технические виды спорта: прыжки с парашютом, планеры, самолетный спорт, радиодело, спортивное ориентирование. В стрелковых кружках учились поражать мишени не только из спортивного, но и из боевого оружия. Группы автодела являлись самым простым и распространенным способом получения прав на управление автомобилем.

Каждый год с января по март юноши семнадцатилетнего возраста проходили регистрацию в военных комиссариатах. Заводились личные дела. Иногда в них отмечалось, в каких войсках хотел бы служить допризывник. Так было и со мной.

Майор, внимательно просмотрев мои документы и сделав какие-то отметки, спросил:

– В каких войсках, Михаил, ты хотел бы служить?

Мне сразу вспомнилась родная деревня, мое детство, танковые игры, и, недолго думая, я бойко ответил:

– В танковых войсках!

– Где? – удивился майор.

– В танковых войсках, – повторил я, слегка выпятив грудь.

Майор удивился до такой степени, что, сняв очки, встал из-за стола и подошел ко мне, улыбаясь.

– Ты сейчас это придумал? Почему тебе туда захотелось? – спросил он меня с отцовскими интонациями в голосе.

– Нет, давно туда хотел, еще с детства.

– А почему сразу не сказал?

– Меня об этом никто не спрашивал. А сам попроситься я постеснялся. У нас в деревне почти всех отправляли служить в танковые. Я думал, и меня тоже отправят…

– Да, – протянул майор, вновь сел за стол и захлопнул мою папку. – Ну да ладно, танки от нас не убегут, а пока мы запишем тебя как пригодного для службы на флоте. Это высшая категория годности.

Потом посуровел и, не глядя на меня, назидательно добавил:

– Иногда наши желания не всегда совпадают с нашими возможностями. Согласен?

– Согласен, товарищ майор – отрапортовал я бодрым голосом.

– Кстати, танковые подразделения у нас имеются в любой армейской группировке. И потому «хочу в танковые войска» – слишком общее пожелание.

– Я знаю об этом. Ноу нас в вооруженных силах шесть танковых армий. Майор с любопытством взглянул на меня.

– Откуда тебе это известно?

– Это не тайна, в специальной литературе написано, – мне казалось, что я на равных разговариваю с военным профессионалом.

– Ты читаешь специальную литературу?

– Про танки читаю, – осмелев, я решил блеснуть своими знаниями.

– Что, поди, отец воевал на танке?

– Нет, отец был снайпером.

– Так откуда такая страсть к танкам?

– Много читал, много слушал рассказов, вот и полюбилось.

– А кто рассказывал?

– Наши деревенские, они почти все служили и служат в танковых войсках.

– Да, дела. – неуверенно произнес майор и добавил смягченным тоном – Ничего обещать не буду; получится – отправлю в танковую часть, так и быть. Ты меня убедил. Молодец, парень. Люблю упорных и грамотных.

Часть вторая. Расскажи мне о Сталинграде
Рассказ

Деревня просыпалась медленно, хотя солнце уже давно вырвалось из колких объятий высоких елей, окунулось в бодрящие воды таежной речки и, сияющее и радостное, собралось одарить окрестности своими извечными солнечными милостями. Пусть еще лето, вернее, последние его августовские дни, но чувствуется приближение новой битвы времен года. Где-то за горами облаков и туч зима копит силы, точит свои морозные когти. А ее прислужница осень уже намерилась проложить путь владычице мертвого царства. То лужу льдом скует, то охапку листьев сорвет с макушки дерева и рассыплет по ветру. А сегодня поутру напустила ватный туман, окутавший и сияющее солнце, и искристую речку. Но все равно – по календарю еще лето. И в школу идти не надо, и Мишка, двенадцатилетний мальчишка, нежится на лежанке русской печки.

Разбудили его голоса. Разговор вели Мишкина мама и Павел Иванович. Павел Иванович, высокий крепкий мужик сорока лет, работал в колхозе трактористом. В деревне его, еще молодого, пришедшего с фронта в орденах и медалях, почти все уважительно величали Павлом Ивановичем. Исключением были одноклассники и близкие друзья, для которых он с детства был Пашкой, а сейчас стал Пашей или Павлом. Отчество опускали, дабы подчеркнуть льстившую им дружескую связь с фронтовиком-героем.

И Мишкина мама была из таковых – одноклассница Павла Ивановича.

– Анюта, буди Мишку, – не уменьшая силы голоса, пробасил Павел Иванович.

– Зачем, Паша? Что случилось-то? – взволнованно спросила Анна.

– Технику надо с Игнатьева перегнать сюда, на машинный двор.

– Так и гони. Причем здесь мой сын? Пошли во двор, поговорим, а то у тебя голос, как труба: батальон в атаку поднимет.

– Не пойду во двор. Буди, – настойчиво повторил гость.

– Паша, ему через несколько дней в школу, дай передохнуть мальцу. Пусть поспит. Он и так все лето у тебя прицепщиком отработал.

– Не у меня он работал, а в колхозе. Работал хорошо. Хорошо надо и закончить трудовую вахту. Осталось лишь технику перегнать. Не смогу я один это сделать.

– Так тебе же бригадир замену назначил, сама слышала.

– Назначил это точно: Витальку Седана. Только он сейчас на покосах в Дальней Тушаме, и когда вернется, никто не знает.

– Что он там делает?

– Он там не один, все покосное звено отправили.

– А что же так поздно?

– Да, зароды не огородили. Скошенное сено зверью подарили.

– Вот тебе и работники, – всплеснула руками Анна.

– Так ведь вся бригада – молодежь в основном. Бригадир Василий в конце сенокоса заболел, в район увезли, вот и получилось, что углядеть некому было.

Разговор затих. Анна, вздохнув и неодобрительно покачав головой, пошла к печке, отдернула ситцевую шторку и от неожиданности всем корпусом отпрянула назад. На нее в упор смотрел сын.

– Ты не спишь, Миша?

– Попробуй усни тут.

– Ты все слышал?

– Да, я встаю, Павел Иванович, – по-солдатски бодро отрапортовал мальчик.

– Молодец, Мишаня, встречаемся на берегу, у моей лодки, – скомандовал гость и стремительно вышел из дома.

– Хорошо – крикнул ему вслед Мишка. Мальчик как змейка соскользнул с лежанки, ловко натянул штаны и, на ходу обуваясь, выскочил в сени к умывальнику. Зябкий предосенний воздух сжал в своих объятьях жилистое мальчишечье тельце так крепко, что Мишке показалось, что он окунулся в холодную воду реки.

Вода из умывальника, оставшаяся там на ночь, обжигала тысячами ледяных игл. Бросив горсточку тающего ледка себе в лицо, фыркнув, как полагается мужику, он обтерся полотенцем и пулей влетел обратно в комнату.

– Миша, не торопись, я налью сейчас в умывальник теплой воды, – ласково-певуче сказала мама.

– Не надо, я уже умылся.

– Уже? – Мать, нахмурившись, выглянула из кути. – А зубы кто чистить будет?

– Мама, некогда, да и в сенях стоять невозможно, видимо, ночью заморозки были.

– Да, были, иди сюда, я тебе теплой водички дам и над тазиком почисти зубы.

Мишка вздохнул, но спорить не стал. Матери он повиновался всегда.

Улица встретила его клочками густого тумана, между которыми проглядывало ясное, как будто сопротивляющееся мутной напасти небо. А река сдалась без боя: туман через всю ее ныне невидимую зеркальную гладь раскатывался, как конькобежец по льду. От берега до берега – сплошная скользящая по реке белая масса тумана. Она плыла по течению, ударялась в лоб Красного Яра, поднималась вверх и, как ни в чем не бывало, плыла дальше, дальше.

Противоположного берега и домов было не видно за плотным молочным занавесом.

Мишка сел на весла сам, зная, что от ранения одна рука у Павла Ивановича покалечена.

– Мишаня, остановись, в таком тумане лучше мне грести, а ты на корму сядь, – приказал Павел Иванович.

– А рука?

– Ну чего рука? Перетерпит, не впервой.

– А вы думаете, что я по течению поплыву?

– Нет, я ничего не думаю, просто хочу, чтобы ты поберег силы, впереди дел невпроворот.

– Ладно, вы здесь командир, – не сильно огорчившись, повиновался паренек.

Лодка медленно и плавно скользит по зеркальной глади. Молочная пелена не сдается, присутствует как участник в любом деле. Сейчас она мягко обнимает и лодку, и сидящих в ней людей, умягчая все окрестные шумы. Только слышно, как поскрипывают уключины, да иногда хлестнет по воде рыба. Но солнце – воин умелый и непобедимый. Видно, как первые его лучи взрыхлили туман, он заволновался, задвигался, клочками отрывается от воды, поднимается вверх. Пелена меняет цвет, становится лимонно-желтой, потом оранжевой, потом появляются алые краски. И вдруг – ослепительная густая синева: это река освободилась от своего ночного одеяла. Вот уже видны и берега. Только макушки прибрежных сосен еще окутаны белоснежной пушистой шалью. Когда лодка ударилась носом о берег, туман совершенно исчез, и высоченные сосны примеряли ослепительную корону из солнечных лучей.

– Ну вот, Миша, мы точно прибыли в порт назначения.

– В порт? Ну, это вы скажете, Павел Иванович. Это уж слишком.

– Да нет, не слишком. Именно порт, ведь сюда приплывают баркасы из других деревень, даже с Ангары, здесь через Илим ходит паром. Ну чем не порт, Мишаня?

Мишка понял, что предмета спора нет, что Павел Иванович опять прав, и, улыбнувшись, махнул рукой.

– Ну, раз насчет порта согласен, давай покурим и вперед, нам нужно три версты отмахать. Хоть и на тракторе, но по бездорожью.

– Я не курю, Павел Иванович.

– Я тоже, а говорю так по привычке. То есть – передохнем.

К четырем часам пополудни Павел Иванович с Мишкой добрались со всем своим хозяйством до паромной переправы. К их удивлению паром все еще стоял на противоположной стороне, хотя должен был ждать их здесь.

– Это что за чудеса, – вылезая из кабины трактора, проворчал Павел Иванович, – в это время он же здесь должен быть, – и указал рукой на близкий берег. Мишка, привыкший к тому, что Павел Иванович всегда прав, промолчал, вразвалочку подошел к воде, снял сапоги и, подвернув штаны, пошлепал по реке босыми ступнями. Отхлебнув из ладошек несколько глотков холодной речной воды, обтер губы и залюбовался своей родной деревенькой, отделенной от него рекой. Дома, казалось, составляли разноцветное ожерелье, бок о бок они стояли вдоль берега, все были выкрашены и ухожены. У лавниц к большим корягам привязаны лодки, на угорах, почти у каждого дома, красовались баньки. На речной глади не видно было ни морщинки, не заметно течение, бездонная глубина покрыта иссиня-черной водой.

Павел Иванович заглушил свой видавший виды «ДТ-54», и нахлынула такая тишина, что Мишка слышал биение своего сердца. Постепенно эта тишина стала заполняться звуками: лай собак, хлопки калиток, с другого берега доносится мерный разговор мужиков. У парома они чинили блок. То ли лопнул, то ли замяло под него трос, этого Мишка не понял.

– Давай Мишаня, все-таки передохнем, – повалившись на траву, сказал Павел Иванович. – От воды-то отойди, она уже не летняя, уже холодом дышит.

Мишка послушался и присел рядом со своим командиром.

– Сколько же они копаться будут со своим блоком? – неожиданно спросил Мишка, неизвестно к кому обращаясь.

– Да кто ж их знает? А ты посмотри, у тебя глаза повострее, кто там сегодня за главного.

– Я по голосу слышу, что это Володька Куклин, Назаровский сын, – особо не вглядываясь, ответил Мишка.

– Если Володька, значит, быстро справятся, парень рукастый и «сельсовет» работает.

Павел Иванович, улыбнувшись, постукал себя по виску.

– А ты, Мишка, куда торопишься, или тебя кто-то ждет?

– Кто ждет? Кроме мамани некому, – со вздохом ответил мальчик, выражая этим вздохом свое глубокое, не имеющее словесного эквивалента, почтение к матери.

Разговор прервался. Первым тишину нарушил Мишка.

– Павел Иванович, а сейчас какое поле пахать будете?

– Наверное, погадаевское. Оно у нас под зябь пойдет.

– Погодаевское поле большое, справится ли наш трактор?

– Справится, да и куда деваться, сильнее этого трактора нет.

– Вот бы танк сюда, Павел Иванович, он бы вмиг все сделал.

– Танк, конечно, хорошо, но он ведь для других дел предназначен, – нехотя отвечал тракторист.

– Но сейчас ведьмы не воюем. И танк стоит без дела – не унимался мальчишка, радуясь своей наивной мысли.

– Не воюем, это правда, но пахать нужно не танками, – глубоко вздохнув, ответил Павел Иванович.

Они молчали, глядя на реку, на родную деревню, на качающийся паромный трос, соединяющий берега.

– Павел Иванович, – не выдержал Мишка, – вы никогда не рассказывали про войну.

– А чего про нее рассказывать, – отмахнулся собеседник, зябко передернув плечами, поморщившись, как от тяжелого воспоминания.

– Вы же танкистом были! – выкрикнул удивленно мальчишка. – Это так здорово, не разбирая дороги мчаться на тридцать четверке и давить фрицев!

– А я на тридцатьчетверке не воевал.

– Как так? Вы же танкист?

– Ты кроме Т-34 какие-нибудь другие танки знаешь, Мишаня?

– Нет. А разве были другие?

– Да, были. Вам в школе только о тридцатьчетверке рассказывали?

– В школе об этом ничего не рассказывали. Я кино люблю про войну, а там других машин не показывают. И книжки читаю про танки.

Павел Иванович, крутивший в пальцах сухую веточку, резко разломал ее на несколько частей и отшвырнул в сторону. Покачав головой, он начал свой рассказ.

– Я не люблю вспоминать и тем более рассказывать о войне, но учитывая, что ты мой напарник, что ты многого не знаешь, давай поговорим.

Призвали меня на войну в первый месяц, тогда я уже был женат. После школы решил остаться в родной деревне, курсы трактористов окончил. Поработать на тракторе не довелось. А повоевал вдоволь. Благополучно, то есть без раны-царапины почти до самого Берлина дошел. Там-то, в Германии, меня и хватануло.

Павел Иванович показал на руку. Мишка ничего не ответил, как будто замер, боясь вспугнуть рассказ солдата.

– Жив остался потому, что воевал на тяжелых танках. Сначала был «КВ» – Клим Ворошилов, а потом нас пересадили на «ИС» – Иосиф Сталин.

Тридцать четверкам всегда доставалось, они горели как свечки, так как все время в бою были, всегда под огнем. А наше дело было взламывать оборону немцев и штурмовать преграды. В экипаже нас пятеро. Я водителем всю войну прошел.

– Павел Иванович, а чем же танк «КВ» от «Т-34» отличался?

– О-хо-хо, отличался, говоришь? Проще сказать, чем похож был. Главное, броня, ее фашистские танки пробить не могли, это уже когда у них «Тигр» появился, полегче им стало. Ведь у «КВ» мощная пушка была, способная поражать любой тип немецких танков, ла и скорость неплохая. Правда, бед у нашего непробиваемого тоже хватало.

– Бед? У танка? Разве такое бывает? Он же не человек, – не понял техническую метафору Мишка.

– Как знать, Мишаня? Танк – конечно, не человек. Но он вместе с экипажем в бой идет, поэтому, можно сказать, оживает, приобретает человеческую душу, зоркость, смелость. А беды – это чисто технические характеристики. Ходовая. часть подводила, особенно на длинных маршах. Двигатель не выдерживал нагрузки и ломался. Помню, мне мешал плохой обзор и неудобное расположение люков для экипажа. С переправами также проблемы: тяжеловат был наш конь, иные мосты не выдерживали общего веса. Бывало, что своей машиной разваливали переправу и проваливались в воду.

– Как же из воды выбирались? – азартно спросил Мишка.

– Везло нам. А потом выбирали для переправ места неглубокие, выползали. Танки, как говорится, ни воды, ни грязи не боятся. Потому живой остался и сижу сейчас вот здесь, с тобой разговариваю, – широко улыбнувшись то ли своему собеседнику, то ли милостивой судьбе, пояснил бывший танкист.

– Мама говорила, что вы в Сталинграде воевали?

– Воевал, Миша, бился с фашистом не на жизнь, а насмерть… – уже посуровевшим тоном, медленно произнес тракторист.

– Там вы без танка были? – не унимался Мишка, пытаясь направить рассказ своего наставника к интересующей его теме.

– Почему без танка? Я же танкистом был.

– Там ведь не поля, где танки сражаются, а дома и улицы в завалах. Я видел в кинохронике.

– Что тебе ответить? – задумчиво произнес Павел Иванович, понимая абсолютную воинскую некомпетентность своего собеседника. Он снял кепку, потер лоб, поправил волосы и после минутного колебания начал говорить.

– Ты прав, Мишаня, сегодня и в книгах, и в кино битву за Сталинград показывают так, что у людей создается впечатление, будто у немцев и у нас воевали только пехотные полки. Но я, как механик-водитель, скажу, что это не так. Ведь сама Сталинградская битва – это не только битва за город. Это целый комплекс самых разных сражений и операций с участием различных родов войск и формирований.

– Я знаю, что только за город дрались, а что же там еще было? Ведь Сталинград – это только город, по его имени и битва названа, – не унимался Мишка.

– Да, я на своем танке город освобождал. Но битва проходила и в донских степях, и в руинах города. А самая мясорубка случилась в холмистой местности, севернее Сталинграда, там колхозные поля в излучине Дона. Огромная площадь, несколько армий бились – кто-то за поживу, за новые для себя земли, за личные блага, а кто-то за свою землю, за Родину, за тебя, Мишка.

Тракторист легонько похлопал мальчика по плечу и нежно прижал к груди. И снова заговорил: то возмущенно краснея, то бледнея от страшных воспоминаний, то смахивая слезу, то скорбно смолкая.

– Помню, как сейчас. Лето, жара, мы в танке, как вареная картошка. Уже воды в организме нет, все в пот ушло. Кровь до того загустела, что в ушах не шумит, а стучит молотком. В районе переправы Калача был организован контрудар по немецким соединениям, прорывающимся к Дону. Ноу нас, как всегда, часть танков переправилась, а большая часть отстала. Пришлось нам отдуваться за отставших.

Веду танк по полю на максимальной скорости, маневрирую то влево, то вправо, запутываю вражеских наводчиков, не даю гадам произвести прицельные выстрелы по моей машине. Но все равно достается, удары сыплются по обоим бортам.

Молю Бога, чтобы только в ходовую не попали, только бы дотянуть до немецких пушек. А уж там – мы погуляем!

Наши танки ведут огонь из пушек и пулеметов. Надеюсь, что и немцам радости было мало, когда на них перла лавина советских танков.

До пушек добрались, но и многие наши танки остались недвижимы в поле, полыхали огнем, заволакивали небо черными дымами.

– А почему наши то горели? Они ведь непобедимые, – с глубоким чувством выкрикнул Мишка.

– Потому и горели, что бой шел, а снаряд пути не выбирает, куда пошлют, туда и летит. Попал, и стоп машина.

– А наши танкисты тоже гибли, Павел Иванович? – огорченно спросил паренек.

Тракторист потрепал его по макушке, взъерошил волосы и печально сказал:

– Гибли, Миша. Погибали страшной смертью, заживо горели. А бывало, приходилось нам и в штыковую атаку вместе с пехотой ходить. Тоже страшно. Через ливень пуль идти, не сгибаясь, видя звериные оскалы и полные ненависти волчьи глаза фашистов. Все было. Вот сейчас модно говорить, что простой немецкий солдат не виноват, что его заставили с нами воевать. Ты бы видел этих «простых» завоевателей, с какой жестокостью они вырывали куски нашей земли, убивали без необходимости тысячи мирных людей, никогда не забуду их зверства.

Тракторист почему-то резко отвернулся. Мишке, воспитанному на киношной героике, на победных атаках, было невдомек, что его большой, сильный друг сейчас утирает слезу.

Но торопить рассказ тоже не стал. Дождался, когда Павел Иванович заговорил сам.

– Да, кругом война. Наши танки «КВ» – мощные махины горели порой, как огромные костры. После каждого боя друзей хоронили.

На этих словах не выдержал Мишка и уткнулся в плечо своего друга. Павел Иванович нежно гладил по голове своего юного, прижавшегося к нему собеседника, словно ищущего защиты от грядущих ужасов и бед. А потом ойкнул.

– Ой, Мишаня, ты придавил мою больную руку.

Мишка сразу отпрянул, быстро отодвинулся, застеснявшись своей слабости.

Павел Иванович улыбнулся. Но от последовавшего вопроса оторопел.

– Павел Иванович, а ты с моим отцом воевал?

– С твоим отцом? С чего ты взял?

– Но он тоже за Сталинград бился.

– Нет, вместе мы не воевали. Учились с Костей вместе в школе, но воевали в разных частях. Отец твой меткий стрелок был. Дед ему школу хорошую преподал, на охоте обучал сына этому делу. Из-за такой «школы» у Кости неприятностей в образовательной школе хватало. Из-за охоты пропускал он уроки. Но стрелком метким стал, потому на войну его снайпером и призвали. И немало фрицев положил. А я до войны уже сидел за штурвалом трактора, так что у меня прямая дорога была – в танковые войска.

Неожиданно Павел Иванович всплеснул руками, посмотрел вокруг, взглянул на небо и быстро встал.

– Слушай, Мишаня, ты покричи работничкам, чтобы поторопились, побыстрее свой паром ремонтировали. А то до ночи тут просидим.

Мишка подбежал к краю воды. Набрал в легкие воздуха, чтобы прокричать приказ своего командира, но его опередил сосед по дому, дородный мужчина лет сорока пяти, Василий Черемных, переплывший Илим на лодке.

– Не кричи, Мишка, вроде устранили неполадки, осталось зажимы на трос поставить. Минутное дело, говорят.

Мишка прикинул: зная их минуты, растягивающиеся как воздушные шарики, не меньше часа будут делать. Да еще надо доплыть машине. В общем, можно отдыхать.

– Вы обождите еще с Павлом Ивановичем – сказал, садясь в лодку Василий.

Павел Иванович тоже подошёл к лодке и слышал последние слова Черемных.

– Здорово, Василий.

– Здравствуй, здравствуй, я все ближайшие планы Мишке выложил. А ты куда детешку гонишь, да с плугами еще?

– Да и бороны не забываю. Иван Савельевич сказал, на погадаевское поле, оно под зябь пойдет.

– Под зябь? Погодаевское? Его же под пары хотели вспахать, – удивился Василий.

– Хотели да передумали.

– Во агрономы, Павел Иванович. Куда не кинь, нигде порядка нет.

– Ты чего, Вася, раскудахтался. Тебя кто по уху ударил? Откуда ты пары взял? Поле два года назад отдыхало. Может, ты с Кулигой попутал, там будут пары нынче точно.

– Да ну вас, я тороплюсь к жене, она у меня в больнице, – спешно перевел разговор Василий, добавив жаргонное: – Покедова.

– Покедова-то оно покедова, – незлобиво вслед Василию тихо повторил Павел Иванович. – Трепло деревенское. – И отвернувшись, стал смотреть на паром.

– Глянь, Мишаня, у тебя глаз вострее, вроде сдвинулся? – спросил Павел Иванович, показывая на паром.

– Сдвинулся, сдвинулся, пошел к нам.

– Ну, вот и хорошо.

«– Ты же про Сталинград не рассказал», – сказал Мишка.

– Завтра расскажу.

– Завтра?

– А когда? Уже темнеет, нам бы с нашей техникой переплыть.

– Но я же… Меня же бригадир… – попытался возразить Мишка.

– Знаю я все. Школа у вас. Первое сентября на носу. Так?

– Так.

– А завтра только двадцать седьмое, успеешь, да и Виталька с покоса еще не вернулся. Не дуйся, а про Сталинград я тебе расскажу обязательно. Выходи завтра на работу.

* * *

Лето заканчивалось. Об этом напоминал не только календарь, висевший на стене возле стола, но и холодные утренники. Мама достала из сарая красиво заштопанную телогрейку и велела Мишке ее надеть. Сначала он попытался отказаться, но с матерью, которую любил больше всех на свете, спорить не стал. Для него мать была божеством, олицетворением всего светлого, доброго, самого лучшего в жизни. Он готов был за нее идти в любое сражение, и в танковое, и в штыковую атаку. Мишка не раз в полусне представлял себя в роли отважного солдата-защитника. Этот образ грел его мальчишеское самолюбие, и заставлял соответствовать ему в реальной жизни.

«– Ты посмотри», – говорила мать, – вся трава покрылась инеем, заморозки каждую ночь, в рубахе можно ходить разве только в середине дня, когда солнце пригреет.

Мишка молча натягивал, слежавшуюся за лето телогрейку и беззлобно ворчал, показывая матери свое маленькое мужицкое самолюбие.

– Не зима ведь, увидят люди, смеяться будут.

– Не придумывай, роднулька моя. – Анна никогда не разговаривала с сыном приказным тоном, мягко убеждала, если он был не прав.

В машинный парк, расположенный у гумна, где стоял трактор с плугом, мальчик, стесняясь своего не по времени года наряда, пошел не по улице, а через огород. По тропинке он вышел на поскотину, а уж с нее свернул к гумну.

К его удивлению Павел Иванович тоже был одет в телогрейку. Мишка успокоился и повеселел.

– Привет, Мишаня, – громко закричал тракторист, перекрикивая ворчание трактора.

Мишка помахал рукой.

Пахоту они начали, разделив поле пополам. Часам к десяти треть этой половины отливала черными, искрящимися пластинами плодородной земли. Павел Иванович остановился. Мишка ладошками обтирал измазанное лицо. Густая едкая пыль покрыла его, забила ноздри и уши. Хорошо, что на голове кепка. Павел Иванович выглядел не лучше. Едкий пот оставлял черные борозды на покрытом слоем пыли лице.

– Давай чуточку отдохнем, Мишаня – пробасил командир трактора.

– Давай, – радостно согласился Мишка. Павел Иванович достал туесок, налил из него в кружку воду и передал Мишке, а сам начал пить напрямую из туеска.

Мишка воду выглотал быстро и протянул пустую кружку Павлу Ивановичу.

– Еще? – спросил тот.

– Нет. Спасибо.

– Тогда подержи кружку, налью воды лицо ополоснуть.

Ополоснув лицо, Павел Иванович скомандовал Мишке.

– Сложи ладони лодочкой, и тебе надо с лица пыль смыть.

Мишка с удовольствием умылся.

– Полегче стало?

– Да, Павел Иванович. Спасибо.

– Тогда чуток отдохнем. Видишь, как солнышко пригревать стало. И иней исчез, только роса серебрится. Красота. На мир полюбуемся, жизни порадуемся.

– Павел Иванович, вы же мне обещали…

– Не забыл, не забыл, Мишаня, помню, – перебил Мишку тракторист. – Сейчас, дай самому-то вспомнить, как там было. Давай устроимся поудобнее.

Мишка принес из стога солому, собранную после уборки хлебов. Они сняли телогрейки, расстелили их аккуратно на соломенной подстилке, и после минутного сосредоточенного молчания Павел Иванович начал:

– Насчет «вспомню», это я для красного словца сказал. Всю войну ведь прошел, ничего, конечно, не забыл. Бывали дни, как страшный сон.

На войне я был рядовым – механиком водителем тяжелого танка. Я совсем не знал планов битв, для этого были генералы, командиры. Но в каждом важном сражении я участвовал. Я твердо знал – надо победить. И вел танк прямо на врага. Руководствуясь таким принципом, на тяжелом танке «КВ-1», на котором я начал войну, мы с командой дошли до Сталинграда.

Всем была хороша машина. Крепкая броня, которую не могла подбить большая часть немецких орудий, маневренность. Но и этой машине, как я тебе рассказывал, доставалось жару.

До войны я нигде не бывал, ни в каких городах нашей Родины, что-то о них и о других странах читал, что-то в кинохронике видел. А во время войны пол России прошагал и пол Европы, но видел только разрушенные дома да одинокие печные трубы деревенских изб.

Сталинград, говоришь? Для меня это сплошная, покрытая пылью, гарью и кровью поверхность какого-то непостижимого пространства. И, как мне казалось из моего маленького окошечка, я один по ней веду танк. Под гусеницами скрежещут битые кирпичи, железная арматура, рассыпаются деревянные конструкции. Но от меня зависела жизнь всего моего экипажа. Во многом я нес на себе ответственность.

В той битве не было четкой разграничительной линии: вот там немцы, здесь – мы. А было так. Сегодня они взяли центральный вокзал, а завтра мы его отбили. Они вышли на окраину города, мы пошли в бой, и опять немцы пошли в наступление. В городе живого места не было. И нам приходилось воевать на улицах, выкуривая немцев из зданий и укрепленных позиций. Чтобы тебе понятно было, это примерно так, как известная русская игрушка «Мужик и медведь»: то один кувалдой колотит, то другой.

Помню, как однажды один экипаж из нашей роты тянул застрявшую машину, у нее заклинило гусеницу. Притаившиеся в подвальном помещении немцы неожиданно ударили фаустпатроном по буксировочному танку, и он мгновенно вспыхнул, как спичка. Спасся только механик-водитель. Остальные ребята сгорели на наших глазах, и мы ничем не могли помочь. Зато с фашистами посчитались, раздолбили весь подвал. От гадов, наверное, даже пуговиц не осталось.

Немцы наших «КВ» боялись. Немецкие танки не пробивали нашу броню, и мы использовали эту неуязвимость сполна.

Павел Иванович замолчал. Стал смотреть на свои руки, сжимая и разжимая пальцы. Затем поднялся, подошел к берегу Илима. Почуяв человека и опасность, исходившую от него, из десятков прибрежных гнезд-нор, вырытых в береговом обрыве, в небо поднялись стрижи. Они шумно хлопали своими крылышками, дружно кричали, пытаясь отпугнуть нежданного гостя.

– Ты посмотри, Мишаня, стрижи.

– Еще не улетели, – удивился Мишка.

– А куда они улететь должны? – спросил тракторист.

– В Африку – с уверенностью ответил мальчик.

– Куда? – удивился Павел Иванович.

– Наш учитель говорил, что в Африку, и улетают они туда в первой половине августа. Что же их задержало?

– Наверное, потомство, – предположил Павел Иванович.

– Да, наверное, птенцы уму-разуму не набрались, – согласился Мишка.

Павел Иванович нежно посмотрел на подростка и улыбнулся.

– Это ты у нас, Мишаня, уже большой и умный. А птенцы, конечно, глупые. Но их для этого и учат взрослые птицы, чтобы в дальнейшем не было у них бел.

Павел Иванович поднялся и пошел к трактору. Мишка поспешил за ним.

– Люблю работать осенью, мошка и комары исчезают, спокойствие наступает, – как будто сам себе сказал тракторист.

– Павел Иванович, а про Сталинград на следующем перекуре расскажешь?

– Что рассказать тебе, Мишаня, я ведь не был генералом, даже до командира танка не дорос, в смотровую щель мало, что видно. То, что увидел, осталось в памяти моей навсегда. За войну пришлось уничтожать гусеницами и танки, и пулеметные гнезда, и людей. Это не только в Сталинграде, повсюду. Свою землю жалко, и топтать эту землю жалко, и дома русские, занятые фашистами, рушить. А в Германии – только в радость. Я не мстительный человек, но возмездие быть должно. И мы им всем отомстили, да так, что и правнуки их не забудут.

Павел Иванович тяжело вздохнул, подняв голову, расправил грудь. Мишке показалось, что этой своей героической головой он уперся в небо и стал выше, мощнее прежнего. Казалось, что это глубокое, чистое, не виденное Мишкой в такой красоте небо держится сейчас на могучих плечах этого славного воина, а своей грудью заслоняет он и поле, и деревню, и Мишку от чего-то страшного, не уничтоженного до конца. Но разве что-то плохое в мире может случиться, пока есть такие герои, как Павел Иванович.

– Да, у нас красота неописуемая. День чудесный, несмотря на то, что последние летние деньки на дворе. Но хватит, покалякали, пора за дело. Да ладно тебе, не дуйся, Мишаня, вот дело сделаем, наговоримся.

Мишка и не обиделся, он отвернулся от Павла Ивановича, чтобы сохранить в памяти только что виденный его богатырский образ. Тракторист пошел к плугу, потом обернулся к Мишке и здоровой рукой крепко прижал его к себе.

– Не обижайся Мишаня. Для меня ты дорогой человек. Это я ведь и за тебя бил фашистов, чтобы ты любовался нашим небом, рекой, полями. Зачем. тебе знать подробности? Они кровавы, отвратительны, бесчеловечны, Война – дело не романтическое. Да и танки теперь другие, лучше, крепче прежних. Читай книжки о войне, там все правильно написано. У войны ведь, кроме боевой части, есть другие стороны – политические, философские, экономические. А если говорить о танках, то это интереснейшая научно-техническая страница нашей истории. История о технических достижениях не менее интересна, чем тактически-боевая. Вот и наш с тобой трактор скоро в музей отправится, а на его месте появится новый, красивый, послушный, и ломаться он не будет никогда.

Голос Павла Ивановича завибрировал как будто от сильного волнения, или от вдохновения, или от понимания значимости своего дела – прежнего, танкового, и нынешнего – тракторного. Но он овладел волнением и напоследок сказал просто и ясно:

– Что я знаю про войну? Я же рядовым был. Им и остаюсь.

– Я тоже – прошептал Мишка.

Часть третья. Создатели танков

Так сложилось, что в армию при достижении восемнадцатилетнего возраста меня не взяли, помешала отсрочка по специальности. Иркутский техникум транспортного строительства, в котором я учился, направил нас почти на годовую практику в глухой угол, расположенный на стыке Горного Алтая, Саян и Кузнецкого Алатау.

Мне не забыть никогда Горную Шорию и ту свою труднейшую в жизни практику. Но к танкам это отношения не имеет. А позже, когда пришла повестка в армию, того доброго майора в военкомате уже не было, и никто не спрашивал, куда я хочу пойти служить. Но танки меня не отпустили, они все-таки оказались в моей судьбе.

Почти двадцать лет я занимался строительством различных объектов. Это были здания и сооружения для научных учреждений, жилые дома, животноводческие фермы, котельные и инженерные сети.

Специально танками я не интересовался, о новых машинах информация была крайне скудной. До простого человека практически ничего не доходило, по-прежнему все находилось под грифом «секретно».

И только после распада Советского Союза появилось много публикаций, рассказывающих об истории отечественного танкостроения в послевоенный период. Раскрыты были сведения и о новых танках – мы же тогда не имели секретов от своих заклятых западных «друзей», на словах, пообещавших нашим. глупым или алчным руководителям мир во всем мире. Понятно, если пообещали мир – то танки не нужны, и гостайна не нужна. Тогда меня эта излишняя открытость тревожила. Хотя почерпнул я из рассекреченных источников немало, и в дальнейшей жизни мне это пригодилось.

Сегодня мы знаем многое о танках «Т-64», «Т-72» и «Т-80». Откройте интернет, нажмите на «мышку», и все перед вами. А тогда я пополнял свои знания из газетных статей и устных рассказов «посвященных». И очень скоро понял, что все-таки танки – это моя судьба, на небесах мне начертано – если не конструировать эти грозные машины, не бороздить на танке равнины, то обеспечивать их появление на свет. Стал я кем-то вроде танковой повитухи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.