# Чернотопский особняк

Артем Валерьевич Кравченко

Известный сыщик берется за дело об исчезновении нотариуса Ставропольской губернии. Тот уехал в языческое село Чернотопье для вступления в наследство своей тетушки Марфы, которая слыла знахаркой. Причитающийся нотариусу особняк расположен на окраине Чернотопской трясины, пользующейся дурной славой. Комнаты древнего дома Марфы хранят жуткие тайны. Сможет ли отважный сыщик разгадать тайну чернотопского особняка и найти нотариуса?

Существуют в мире нашем бренном, в углах пыльных, Божьим светом не озарённых, создания мерзкие, охочие до душ христианских. При всяком случае удобном стараются они завладеть душами и телами рабов Божьих.

Вьют логова твари нечистые в местах проклятых и предаются разгулу в ночи волчьи, осенние, когда зацветает Ведьмин цветок…


Из книги «Бич тьмы» клирика Белозара, непримиримого ревнителя веры


– На живот! На живот старайся лечь, Прокоп! – хрипло выкрикнул Герман, протягивая руку утопающему.

– Не могу, барин! Мочи нет! – Прокоп отчаянно бился в зловонной чёрной жиже болота, неумолимо засасывающей его.

– Всеволод, да что же вы стоите? – негодующе воскликнул Герман, метнув сверкающий взгляд на третьего из компании. – Найдите какую-нибудь палку.

Всеволод, помедлив, неспеша подошёл к сухому дереву и, с легкостью отломав длинный сук толщиною с крестьянскую руку, вернулся к месту разыгравшейся трагедии.

Прокоп уже скрылся по горло в болоте, когда Герман протянул ему спасительную ветку. Утопающий схватился за неё дрожащими руками и спустя несколько мгновений был вызволен из страшного плена трясины.

Крестясь, он отполз от смертельного омута и, стряхивая с себя бурые водоросли да жирных пиявок, забормотал:

– Барины, отпустите до хаты! Место проклятое, верно толкую вам! Я ведь всего лишь крестьянин! Мужик чернотопский.

– Ты не просто мужик! – возразил Герман. – На тебя возложена великая миссия по поиску знатного нотариуса Ставропольской губернии Нестора Неглицкого. И потом, – примирительно продолжил он, заботливо убирая пиявку, присосавшуюся к шее крестьянина, – ты наш проводник. Как мы найдем дорогу обратно?

– Полно вам, Герман, – вмешался третий, – вы хоть и знатный сыщик, но дело гиблое. Никто не выходил живым из Чернотопской трясины. Верно, нотариус наш кормит пиявок на дне.

Он медленно обвёл тяжелым взглядом просторы черно-бурого болота, подёрнутые зеленой дымкой зловонных испарений.

– Верно, верно барин толкует, – затараторил крестьянин. – Все, кто без проводника в особняк к старой Марфе хаживали, все сгинули!

– Даже старый извозчик в трактире за два золотых отказался везти нас в эту глушь, – критично заметил Всеволод. – Болото после дождей разлилось.

Герман помолчал, бросив оценивающий взгляд на Прокопа, напоминающего водяного из местного фольклора, потом на багровый диск солнца, садящегося за лиловые холмы, достал записную книжку и начал делать какие-то заметки.

– Идём в особняк, господа, – наконец сказал он. – Ночью все кошки серы.


Спустя час все трое сидели у потрескивающего камина. Герман, как всегда, делал какие-то пометки в своей записной книжке, Всеволод молча, словно загипнотизированный, смотрел на играющие всполохи огня в камине, а Прокоп потягивал дорогой коньяк, выданный ему сыщиком «для лечебных целей». Он сменил грязную, пропитанную болотной тиной одежду на дорогой шелковый халат, найденный в недрах особняка, и, качаясь в кресле-качалке, охмелевший, свысока посматривал на господ. Ни дать ни взять – аристократ!

– Итак, господа, – нарушил гробовую тишину сыщик, – я не имею никакого желания тратить ваше драгоценное время и задерживать вас в этом удалённом от цивилизации месте. Чем быстрее мы проясним ситуацию, тем быстрее попадём домой. Я вынужден ещё раз опросить вас и зафиксировать ваши показания. Всеволод, кем приходился вам пропавший нотариус?

– Никем, – Всеволод помолчал. В его виде, а особенно в аристократическом лице, кожа которого напоминала египетский папирус, было нечто замогильное. – Я – душеприказчик его покойной тетушки. Моей задачей было оповестить его о кончине родственницы, вручить завещание и показать особняк.

– То есть до этого вы не были знакомы с господином Неглицким?

– Я был наслышан о нём со слов его тетушки Марфы.

– И что это были за слова?

Герман испытующе смотрел на душеприказчика. Это был взгляд холодного профессионала, от которого не скроется ни одно движение души собеседника, ни одна потаённая мысль. Герман пытался уловить какие-либо эмоции на лице душеприказчика, но оно было непроницаемым, даже неживым, как показалось сыщику.

«А эти глаза, – подумал Герман, – они будто не человеческие… У кого я мог видеть такие глаза?.. У козы! Конечно, у козы!» Неприятное чувство овладело сыщиком. Будто послевкусие после сна дурного. Он поймал себя на том, что отвлёкся и слова душеприказчика доносятся до него, словно издалека.

– Вы слушаете? – прервал свою речь Всеволод, вглядываясь в лицо сыщика.

– Да-да, продолжайте.

– Марфа рассказывала, что он, нотариус, много работает, ей не пишет, и она уже не помнит, как он выглядит, – монотонно перечислял душеприказчик. – Не ровен час помрет, его не увидев. Так и случилось…

– А вы кем Марфе приходились? – неожиданно спросил Герман.

– Я заказывал у нее травы для лечения подагры, – после секундного молчания проговорил Всеволод. – Постоянный клиент, так сказать.

– Барин! Барин! – зашептал охмелевший Прокоп. – Я знаю, куды господин нотариус пропал.

Душеприказчик и сыщик изумленно воззрились на него. Убедившись, что добился желаемого внимания, Прокоп тихо начал:

– Его брыга утащила, али поминальная баба! Марфа-то чернокнижницей была!

– Замолчи, холоп! – гневно воскликнул Всеволод, замахнувшись на крестьянина перчаткой.

– Полноте, Всеволод, – невозмутимо произнёс сыщик. – Продолжай, Прокоп.

– Все на селе знали, что дружбу она с нечистым водит, – робко продолжал Прокоп. – Боялись её. Правда, помогала она односельчанам знахарством, когда в духе была. Кобылка у кого захворает, у коровы надой пропадёт, дитятя в горячке забьётся – все к Марфе шли и несли дары ей разные, лишь бы от напасти помогла. А вечерами двери в хаты затворят, ставни закроють, да при тусклом свете лучины перешёптываются, что якшается Марфа с бесами да анчуток прикармливает. А после смерти дух её тут остался, – Прокоп указал на старинные тёмные зеркала, развешанные по гостиной, – привечать нечисть всякую.

Некрас, пахарь, который травы у нее покупал от чахотки, сказывал, что в тоске чёрной Марфа пребывала, а ежели колдунья в тоске помирает, то народится брыга из тоски её. Некрас также слыхал плач бабы поминальной в вотчине, а это верный знак смерти скорой. Верно вам толкую, – разошёлся захмелевший крестьянин. – На селе было дело – справляли поминки по соседке усопшей, она травницей была, а из сеней плач скорбный бабий. Один мужик хотел было пойти глянуть, кто там воет, а старый лесничий сказывает: «Не хаживай, Архип, туды. Это баба поминальная по голубке нашей слёзы льёт…» Не прошло и недели, как все присутствующие на поминках померли.

Крестьянин замолчал. Его трясло, как в лихорадке.

– Господин! – Прокоп пришел в сильное возбуждение и, упав на колени, обхватил колени сыщика. – Отпусти до хаты! Негоже в этой обители сатаны быти!

Перспектива идти ночью через дикие Чернотопские болота, едва не погубившие его, была менее страшна, чем пребывание в особняке.

– Я даже деньги верну.

Он достал золотой, уплаченный сыщиком за услуги проводника, и дрожащей рукой протянул сыщику.

– Прокоп, дружище, – Герман положил руку на плечо крестьянина, – пока мы здесь, никакая поминальная баба тебя не тронет. Всеволод, надо найти свечи, – сыщик вновь стал серьёзен. – В этом особняке свет не особо жаловали. И надо ещё раз его обыскать. Как показывает сыскная практика, улики обнаруживают себя не с первого раза.

Задумавшись, Герман провёл пальцем по пыльному черному граниту камина.


– Нестор Неглицкий, наш пропавший нотариус, – Герман методично осматривал гостиную в поисках свечей, – говорил что-нибудь о своей личной жизни? Были ли у него враги? Или родственники, претендующие на наследство?

– Да почём мне знать? – внимательно следя за каждым движением сыщика, проговорил душеприказчик. – Он не посвящал меня в деликатные стороны своей жизни.

– Весь особняк перекрыт баррикадами из подручных предметов, – сыщик скорее вел монолог, чем обращался к Всеволоду. – Следов борьбы нет, вещи пропавшего на месте. А разлившееся после осенних дождей болото не особо располагает к прогулкам, – Герман помолчал и, засунув руку в узкий отдел письменного стола, извлёк несколько спермацетовых свечей. – Достаточно смелый поступок с вашей стороны – вернуться в такую погоду за бедным нотариусом.

– Я – человек слова и чести, – гордо проговорил душеприказчик. – Господин Неглицкий желал продать особняк в кратчайшие сроки и остался здесь для описи имущества. Мы условились, что вернусь за ним с проводником аккурат через неделю, и я выполнил своё слово. То, что он бесследно исчез – закономерный и справедливый исход для него.

– Что вы имеете ввиду? – сыщик вопросительно поднял брови.

– Справедливый исход для человека, променявшего близкого человека на честолюбие, – пояснил Всеволод. – Марфа тосковала по нём люто. Не получая должного внимания с его стороны, захворала, слегла и скончалась, пока он карьеру в Ставрополе вершил.

– Барин! Барин! – раздался взволнованный голос Прокопа. – Гляди, что нашел!

Прокоп держал в руках небольшую книгу, напоминающую ежедневник.

– Эге, – протянул сыщик, листая находку, – да это дневник пропавшего нотариуса! Где нашёл, Прокоп?

– Полез в ведро мусорное. Може ценное что найду. Что барину сор, то мужику сокровище, а тама енто!

Крестьянин внимательно вглядывался в дневник.

– Молодец, Прокоп! – сыщик по-ребячески потрепал лохматую голову мужика. – Возьму тебя в помощники.

Лицо Прокопа от такой перспективы стало серьезным, какое подобает настоящему сыщику, и он, готовый немедленно приступить к обязанностям помощника, вытянулся по струнке.

Герман, сев за письменный стол, начал внимательно изучать дневник. Лицо его, сначала заинтересованное, по мере чтения становилось все более серьёзным.

## Дневник Нестора Неглицкого. 1 сентября 1865 года


Не знаю, почему я решился вести дневник. Видимо, в последнее время случается много событий, отражающихся на моей психике. Опий, который я периодически использую для эмоциональной разгрузки, уже не действует.

Доктор Стейнбаум говорит, что дневник поможет мне выплеснуть накопленные за день эмоции. Что ж, стоит попробовать, учитывая, что сегодня «подходящий день» для эмоциональной разгрузки.

Утром получил письмо грустного содержания: умерла тётя Марфа. Какое горе! Это стало для меня ударом. Она была моей единственной родственницей. Ей принадлежал старинный особняк. Он расположен недалеко от глухого села Чернотопье, посреди реликтового болота. Она жила в одиночестве и была нелюдима. Меня всегда интересовало: как она там с тоски не помирает? У неё, видимо, много слуг, содержащих особняк в чистоте, с ними и общается. Подумать только, за всю свою жизнь я ни разу не был у неё в гостях! Мы общались только в письмах, и то редко – работа занимает почти всё мое время. Да и тем для разговора у нас немного было. Она слыла знахаркой, а я юрист.

Но именно сейчас, когда тети Марфы не стало, я чувствую остроту потери. Так и бывает. Мы ощущаем ценность близких, когда они уходят от нас навеки. Что-то меня потянуло на философию.

Последнее письмо, которое я получал от неё, было в начале мая. Мне даже тяжело понимать её язык. Вот небольшая выдержка из этого письма:

«ОНО рыщет по дому, Нестор. Тёмное, нечистое, алчущее души моей.

Из тьмы оно соткано, не разглядят очи мои. Да вяче не зрить его. Не сдюжит душа человечья жуть эдакую. И баба, Нестор. Я слышу плач поминальной бабы. Тихий, как перезвон серебряных колокольчиков. Он доносится из глубин вотчины по ночам. Жутко мне и тоскливо без тебя, племянник мой ненаглядный…»

Чтобы понимать смысл её писем, мне пришлось купить словарь старославянских выражений.

Все письма – подобного содержания. О потусторонних явлениях и страхах.

О смерти меня уведомил её душеприказчик Всеволод. Как следует из письма, она скончалась в своей комнате при странных обстоятельствах, и хоронили её в закрытом гробу. На моё имя имеется завещание, по которому мне причитается особняк тетушки, все её имущество и двадцать тысяч рублей, поэтому я должен немедленно прибыть в Чернотопье.

Особняк, конечно, придётся продать – деньги мне сейчас нужны как никогда (дела конторы идут из рук вон плохо), и я ещё недостаточно стар, чтобы жить аскетом посреди болота. Но я не хочу, чтобы деньги достались мне такой ценой.


Позже

Видимо, события сегодняшнего дня наложили отпечаток на мою психику. Разбирая бумаги, услышал, как кто-то за спиной зовет меня по имени. В кабинете я был один. Не могу утверждать, мужской это голос или женский. Он был… как выразилась бы тетушка, потусторонний.

На сегодня хватит. Уже вечер, и сильно клонит в сон.

Завтра утром выезжаю в Чернотопье, поэтому нужно хорошенько выспаться.

## 2 сентября 1865 года


Утро

Спал как убитый. Без снов. Видимо, сказалось нервное перенапряжение накануне.

Непростое дело оказалось найти кучера, желающего отправиться в Чернотопье. Все как слышали про это место, так крестились да скорее уходили.

Нашёл одного в кабаке. Нетрезвого. Согласился ехать только после чарки медовухи и двойной оплаты. Старый пройдоха. Пришлось раскошелиться.


По дороге в Чернотопье

Дорога в село просто ужасна! Вся в ухабах да рытвинах. Ей вторит тоскливый пейзаж – всюду до самого горизонта тянутся унылые степи с грядой сизых холмов на горизонте. Над ними тяжелым свинцовым одеялом стелится хмурое небо с пробивающимися порой, подобно копьям, скупыми солнечными лучами.