Фаусто Грин
Книжные черви 3

Пролог. XX век начинается

Солоха сидела в прихожей на полу, привалившись спиной к стене, и курила. Вода стекала на пол с её мокрой одежды и распущенных запутавшихся волос. Во всей квартире было темно, и лишь маленький огонёк сигареты ярко горел в этой мгле.

Из просторной комнаты в коридор вышел высокий полноватый мужчина в очках и сел напротив Солохи на корточки. Ничего не говоря, женщина протянула ему металлический портсигар. Как только мужчина приложил сигарету к губам, она зажглась сама собой.

– Самоубийство. Как ты и предсказал, – бесцветным голосом произнесла ведьма.

– У него остался кто-то?.. – вопросительно поднял на Солоху глаза собеседник.

– Я не почувствовала.

– Значит, дело не в нас, – тихо проговорил мужчина.

– Разумеется не в нас, Пьер. Я тысячу раз говорила тебе, что твоя встреча со Львом и его скорая кончина – это просто совпадение. Хочешь ты или нет, но люди смертны. Наверное, и мы тоже. Но я не желаю проверять это здесь, в этом мире.

– Слышать от женщины, которой отсекли голову, что она сомневается в своём бессмертии, весьма забавно, – робко улыбнулся Пьер. – И всё же, какой бы бессмертной ты ни была, простуда ещё никого не щадила. Переоденься, пожалуйста, госпожа моя.

Женщина в последний раз затянулась дотлевающей сигаретой. Затем прикоснулась пальцами к латунной серёжке в левом ухе. Тут же от одежды и волос ведьмы в воздух стал подниматься пар. Пьер поморщился от шума. Через пару минут все вещи на Солохе были совершенно сухими.

– Если я сейчас не поем, я сожру Володю, – апатично проговорила ведьма.

– Ты его сначала найди, – усмехнулся Безухов. – Он взял Муму, ушёл утром и до сих пор не появлялся. Но я сварил похлёбку, так что у меня есть, чем тебя накормить.

Солоха улыбнулась. То, что эту нервную улыбку женщина буквально выдавила из себя, в темноте было сложно заметить, однако из всех призванных героев Пьер Безухов и Наташа Ростова были теми людьми, которых ни при каких обстоятельствах не следовало подпускать к плите. Готовка им категорически не давалась, и как Андрей и Муму выживали с ними двадцать лет, оставалось загадкой. Солоха уже десять лет пыталась научить своих друзей кулинарному искусству, но только зря тратила время: бывшие дворяне так и не смогли обучиться новым трюкам.

Дверь открылась, и в квартиру вошла молоденькая темноволосая девушка в эффектном пальто и шляпке с белой вуалью. Она заметила сидящих на полу Пьера и Солоху и спросила:

– Вы здесь беседку организовали?

– Литературный кружок. «Книжные Черви» называется, – парировал Пьер.

Наташа кивнула и включила свет.

– А мне нравится название. Хорошо описывает всех нас, – заметила она.

***

Через час Солоха накрыла на стол: героям предстояла борьба с похлёбкой, авторства Пьера. К счастью, до квартиры добрались совершенно счастливый Владимир Дубровский и не менее довольная Муму.

– И где же вы были? – поинтересовалась Солоха.

– Я водил Муму в зоосад, – радостно сообщил Владимир. А потом, улыбнувшись, добавил: – Снова.

Дело было в том, что, когда Муму узнала про существование зоосадов, она стала проситься туда сходить. Солоха и Наташа были заняты на работе, Пьеру не нравились животные, которые были заперты в клетках, Андрей редко выходил из квартиры, а вот Дубровский всегда был готов отлынивать от работы и шастать по городу. Хотя, возможно, частота хождений в зоопарк была связана с милой билетной кассиршей, с которой Владимир флиртовал.

– Слоны удивительные очень. И бегемоты. Бегемоты ещё, – довольно сказала Муму.

– А ты, Володя, там с собратьями общаешься, а потом к девушкам пристаёшь? – хихикнула Наташа.

– А чем тебе мишки не нравятся? – деланно обиделся Дубровский.

Наташа брезгливо сняла с солонки волос.

– Шерстью по всему дому. И звериным запахом. Ты опять превращался, когда никого дома не было?

– Ну как это – никого? Андрей же дома всегда, – парировал парень. – Да и голова моя в полном порядке, себя я контролирую.

Владимир Дубровский был не из тех, кто никогда не терял головы: каждое его превращение в медведя влияло на его поведение.

– Наташа, ну что ты накинулась на него? Ну нравится человеку медвежья шкура, ну пусть живёт в ней, что нам – жалко, что ли? – добродушно сказал Пьер.

– Я замечаю, Володя, что чем чаще ты превращаешься, тем больше ты хочешь вернуться к этому состоянию.

Вместо ответа голова Дубровского стала обрастать шерстью и увеличиваться в размерах. Через мгновение за столом сидел человек с медвежьей головой и недовольно смотрел на Наташу.

– Видишь? Всё под контролем, – прорычал оборотень.

Наташа хотела что-то возразить, но голова Дубровского уже трансформировалась обратно. Пьер открыл рот, чтобы возмутиться, но закрыл его, так и не проронив ни слова, так как вспомнил, что это бесполезно. Медвежья шерсть разлетелась по всей кухне.

– Приятного аппетита, – поморщилась Ростова и вышла из-за стола.

…Наташа зашла в дальнюю тёмную комнату с вечно задёрнутыми шторами. На кровати лежал мертвенно бледный мужчина. Он практически не дышал. Наташа аккуратно прилегла рядом с ним, взяла его за руку и сжалась в маленький комочек, пытаясь согреться. Её возлюбленный не реагировал. Руки его были холодны.

Большую часть своего существования Андрею Болконскому приходилось спать. Ему тяжелее всех было поддерживать не то что свои магические способности, но даже жизнь. Он мог прободрствовать пару дней, но затем погрузиться в беспробудный сон на несколько недель. Наташа привыкла жить в этом ожидании. Она искренне считала, что такая участь – не что иное, как наказание за её прошлую жизнь. И в этой Наташа злилась, но терпела. Терпела и ненавидела. В такие холодные ночи она часто говорила со спящим Андреем, делилась с ним тем, как сильно ненавидит их создателя и как сильно хочет изменить их судьбы в этом мире.

А Болконский молчал, и его блёклая улыбка была для девушки единственной поддержкой.

***

– Это правда, ты всё-таки решил вернуться? – Настасья Филипповна стояла в дверях Грачёвской усадьбы в Ховрино, и в её левой руке плясало синее пламя. Ей навстречу, опираясь на трость, шёл темноволосый мужчина, отдалённо напоминавший Наполеона, но чем ближе он подходил, тем больше изменений замечала в нём женщина. За полгода, что они не виделись, он состарился словно на двадцать лет.

Подойдя, мужчина нервно рассмеялся.

– Где он?! – рявкнул Германн. – Где, он, Настя? Посмотри, что со мной сделала чужая земля, посмотри! Я – старик, Настя, я старик… Там кто-то забрал мою жизнь. Кто-то забрал…

Настасья Филипповна, которая несколько минут назад собиралась испепелить своего сбежавшего любовника на месте, растерялась.

– Германн… – только и прошептала она, не в силах пошевелиться.

– Мы поговорим позже, – скривился старик и ушёл, стуча тростью.

***

В усадьбе кипела жизнь. Хотя по всему СССР искореняли пережитки крепостничества и царизма, в этом имении словно ничего не менялось. Варвара Петровна Лутовинова владела не только этой землёй. Положение обязывало её иногда менять место обитания – своё и своих подчинённых. Вместе с ними переезжала и их прислуга. Удивительные способности Андрия позволяли управлять людьми так, что те бросали всё, что им было дорого, и клялись в верности ему одному. Он управлял людьми, словно марионеточник.

Германн жадно осматривал комнаты, словно выискивал кого-то глазами. Неожиданно мимо с весёлым смехом пробежала девочка.

– Это ещё кто? – изумлённо спросил мужчина: штаб Непримиримых был не местом для детей.

– Катерина. Новенькая. И даже не думай дожидаться момента, когда она подрастёт, чтобы совратить, – ядовито ответила Настасья Филипповна.

– И в мыслях не было. А с каких пор мы призываем детей?

– Это эксперимент. Он пытался воплотить одного из нас в человеческое тело. По каким-то причинам во взрослые тела подселение не удаётся. Зато в детские – довольно успешно. Хотя далеко не все опыты удачны, – мрачно объяснила женщина.

По лестнице легко спустился Павел Петрович Кирсанов.

– Германн, с возвращением, – учтиво поприветствовал он. – Ты несколько… изменился.

– Павел, давайте без сантиментов, – поморщился Германн. – Мне есть что рассказать.

– Тебя уже ждут, – кивнул Кирсанов.

***

Варвара Петровна достала мундштук и сигарету и закурила, оглядывая всех присутствующих. Герасим безучастно ходил между столами и разливал чай. Германн сидел по другую сторону стола от Барыни и чувствовал себя не в своей тарелке. Позади него нависал Чёрный Человек. Он никак не проявлял себя, но Германн не мог отделаться от ощущения, что этот неприятный тип стоит сзади.

Кого-то из своих коллег мужчина видел впервые или лишь пару раз до этого. Тот же самый Молчалин раздражал одним своим существованием, этой льстивой улыбкой и полным отсутствием хоть какой-то логики. Говорил он всегда невпопад, лишь бы угодить присутствующим. Но видел его Германн не часто. А девочка – Катерина – вообще дико смотрелась среди всех этих взрослых людей.

– Мы очень рады видеть тебя здесь, Германн, – медово произнесла Барыня.

– Я тоже рад оказаться дома, – отстранённо ответил мужчина.

Он хотел закричать, напасть на Барыню прямо здесь, потребовать, чтобы она омолодила его, но вместо этого покорно делал вид, словно ничего не произошло и, натужно смеясь, рассказывал про Европу и свои приключения. Коллеги же вежливо кивали, делая вид, что им правда интересно, но все ждали только одного.

– У меня такое ощущение, что я видел там кого-то. Кого-то похожего на нас, – наконец произнёс Германн.

– Вот как? Расскажи, как это было, – оторвавшись от еды, оживленно попросил Андрий.

– Я посещал редакцию «Völkischer Beobachter», туда приехал этот коротышка-пропагандист. Видите ли, газета теперь без него ну никак не обойдётся. Так вот, с ним был очень интересный господин. Весь такой угловатый, острые черты лица, бородка-эспаньолка. И когда он посмотрел на меня, я увидел, что у него глаза разного цвета. Он словно пытался считать меня.

Барыня посмотрела вдаль. Чёрный Человек наконец-то проявился.

– Это явно не владелец ожерелья, он никогда не носит усы и бороду. Ты говоришь, он не отходил от пропагандиста?

– Знаешь, мне показалось, что разноглазый словно охранял коротышку. Будто ожидал, что я могу сделать что-то не то.

– Это его автор? – спросил Кирсанов.

– Нет, – спокойно прошипел Чёрный Человек, – это, безусловно, автор, и, вполне себе может быть, герой…

– Но ты же говорил, что жемчужины разбросаны только по России! – вспылила Настасья Филипповна. – Хочешь сказать, что нам нужно теперь искать их по всему миру?

– Это всего лишь предположение. К тому же, Германн просто приехал. Вот и этот угловатый незнакомец тоже мог.

Андрий с Настасьей переглянулись. Им не нравилось, что Чёрный Человек явно что-то недоговаривает.

***

Андрей открыл глаза. За окном барабанил дождь. В соседней комнате храпел Владимир. Наташи рядом не было.

Болконский попытался сесть на кровати. Каждое движение доставляло ему физическую боль. Его сила разрушала организм изнутри, и он очень хотел вернуться обратно в свою реальность и просто обрести покой. Он был рад находиться здесь с любимой девушкой и другом, но платить за это счастье такую цену князь был не готов.

Собрав все силы, Андрей встал с постели.

…За кухонным столом сидела Солоха и перебирала драгоценные камни и жемчужины. При виде Андрея она посмотрела на часы.

– С добрым утром, – усмехнулась она.

– Или с доброй ночью, – улыбнулся в ответ мужчина. – Работают?

– Ни в какую. Мои камни не могут заставить эти жемчужины заново напитаться магией. Видимо, на наше счастье, один камень – один призванный.

– Вы с Муму не обсуждали возможность кого-нибудь… – Андрей постепенно умолк, словно осознав ошибочность своих мыслей.

– Призвать? – шевельнула бровью Солоха. – Ты разве не ненавидишь свою жизнь здесь?

Андрей кивнул.

– Думали. В качестве эксперимента. Но это слишком бесчеловечно. Проще уж искать тех, кто похож на нас. И помогать им. А ещё стараться защищать тех, кто может создавать кого-то вроде нас.

– Всё-таки ты считаешь, что кому-то выгодно убивать наших авторов? – Болконский тяжело опустился на табурет напротив колдуньи.

– Не совсем убивать. – Солоха положила на стол колоду карт и задумчиво стала вытаскивать по одной, собирая причудливый пасьянс. Вскоре на столе лежали четыре дамы и ещё восемь карт: все масти пик. – Интриги и неприятности. Много неприятностей. Кто-то доводит их до смерти. Подталкивает.

– Женщины? – улыбнулся Андрей, на что получил неодобрительный взгляд Солохи.

– Кто-то, кто создаёт эту интригу. Но это не Барыня. И не её слуги.

– Хочешь сказать, за ней стоит кто-то ещё? Кто-то, про кого мы не знаем ничего?

Солоха кивнула.

– Давай найдём его во снах. Ты же можешь загипнотизировать Пьера, возможно, он может видеть не только вероятности, но и прошлое. Может быть, кто-то из наших создателей что-то знал или видел.

– Мы думали об этом, – медленно проговорила Солоха. – Нужно немного больше информации.

Андрей, пошатываясь, встал.

– Муму же помнит ту усадьбу, где она жила. Возьмём её, Пьера и пойдём туда. За ответами.

Солоха достала карту. Девятка червей. Это была неплохая идея.

***

Настасья Филипповна проснулась от стука в дверь. На пороге её спальни стояла Катерина. Она вытирала рукавом слёзы.

– Он опять водил меня в ту комнату, Настя. Он опять хотел, чтобы я что-то вспомнила, но у меня не получается. Я очень стараюсь, но у меня ничего не получается, – всхлипывала девочка.

Женщина вздохнула и кивнула несчастной гостье. Та вбежала в комнату и залезла на кровать, мгновенно укрывшись одеялом.

– Не вспоминаешь? – сочувственно спросила Настасья Филипповна.

– Совсем нет. Мост помню. И воду. И ничего больше. А он… Он страшно делает. У меня как будто дети есть, и они умирают. И я плачу.

Настасья Филипповна прошла по комнате и села рядом с девочкой.

– А что ты видишь в той комнате? – с любопытством спросила Катерина. Оказавшись в безопасности, она переключилась быстро, как и все дети.

Настасья не хотела вспоминать. Чёрный Человек умел убеждать. Чёрный Человек умел заставлять ненавидеть. Он заставлял вспоминать, как её создатель насмехался над ней, как убивал её, как придумывал ей страдания. Как бесчеловечно это было.

– Мы камушки соберём и уйти сможем, да? – не дождавшись ответа на первый вопрос, ребёнок уже задал другой.

Женщина молчала. Катерина задавала правильные вопросы. В ней не до конца проявилась её суть, и было что-то детское и человеческое. Она хотела уйти и смело говорила об этом. О том, о чём молчали другие призванные. Молчалин, Андрий и Кирсанов, казалось, были в восторге от этой жизни, им не приходилось ходить в комнату. Им не приходилось вспоминать про своих авторов. Их не пытались ломать. А Настасья была слишком гордой, чтобы искренне прогнуться и стать послушной марионеткой. Возможно, и Германн оказался таким же, за что и был наказан недавним старением.

Ночную тишину нарушил стук в дверь. Настасья посмотрела на девочку, та отвела глаза.

На этот раз на пороге стоял Германн. Не дожидаясь приглашения, он вошёл в комнату.

– Меня Катя позвала, – будто бы оправдываясь, пробормотал он.

Настасья сдалась.

– Я уже месяц здесь, и я всё ещё старик. Я вообще не понимаю, зачем мы всё это делаем. Какая награда? Какая выгода? – подойдя к окну и глядя куда-то в ночь, растерянно вопрошал он.

– Дядя Германн, ты в комнате тоже был. Я слышала, как ты плакал. – Катерина подошла к мужчине и взяла его за руку. – Дядя Германн, давай уедем в эту твою Германию. Ты рассказывал, там не грустно, как здесь.

Мужчина молчал. Он вспоминал Берлин и цветущие каштаны. Вспоминал, что там, хоть он и искал жемчужины, было совсем легко. Было так, словно он чувствовал себя полностью живым человеком. Это было ощущение комфорта и желания жить, которое напрочь пропадало, стоило ему вернуться в Москву.

– Я всё думаю про того незнакомца, которого ты видел… – задумчиво проговорила Настасья Филипповна. – Если такие, как мы, есть и там… Они ведь никому не служат, Германн. А мы их ищем? Не за тем ли, чтобы он их сломал? Может, мы не жемчужины ищем? Точнее, не только их…

– Тише! – взмолился Германн. – Я написал. Я написал ему. Я спросил: вы заметили меня, потому что мы похожи? Если да, что мне делать? И вот ответ.

Германн трясущейся рукой протянул женщине телеграмму. На скомканном клочке бумаги красовалась фраза: «Du darfst nicht sterben! LOS!» («Не смей умирать! Беги!»).

Настасья Филипповна тяжело вздохнула. Недоговорки Чёрного Человека. Очевидные попытки сломить их волю. Поиск жемчужин. Правда о том, есть ли за пределами страны кто-то такой же, как они. Эксперименты. Охота на чужих авторов. Странный витраж из загадок.

– Германн, может ли быть такое, что когда мы делаем… когда мы стараемся мешать новым авторам, может, они тогда ломают жизнь кому-то из нас? Это замкнутый круг?

– Такое может быть.

– Зачем? – спросила Катерина. – Зачем ему нужно, чтобы тем, кто нас создал, было больно? Разве они не вымещают свою боль и злость на нас? В тексты? Вы вообще уверены, что мы первые, кто ищет жемчужины? Может, до этого ожерелья было ещё какое-нибудь? И кто-то мешал тем, кто создавал нас. И нас сделали такими?

Германн и Настасья смотрели на девочку и боялись произнести хоть слово. Ведь в глубине души им казалось, что Катерина права.

***

Странная компания спешила по Остоженке. Одетые по последней моде трое молодых мужчин, молодая девушка с маленькой собачкой и женщина средних лет. Люди, проходившие мимо, с любопытством оглядывались.

– Зачем мы так разоделись? – спросил Дубровский. – Нам же просто нужно попасть в усадьбу, посидеть там и сделать так, чтобы Пьер или Муму что-то вспомнили.

– Для конспирации, – сказала Солоха. – Я сопровождаю иностранную группу. Туристы, приехали посмотреть на страну победившего социализма.

– Ты же знаешь, что та усадьба сейчас жилой дом.

– Да, именно поэтому для вас там есть небольшая комнатка, куда я вас заселю, – победоносно сказала Солоха.

В бывшей усадьбе суетились люди, пахло едой, не то супами, не то жареной картошкой. Практически ничего не напоминало о том, кто жил здесь до того, как это место стало коммунальной квартирой.

Солоха встретилась в холле с усатым мужчиной, сунула ему смятые рубли, он кивнул, хотя долго рассматривал собаку. Кажется, сомневался, можно ли пускать собаку в дом, но Солоха добавила ещё несколько купюр.

Компания вошла в комнату. Облезлые обои. Рисунки на стенах, пыль, грязь. Наташа встала возле подоконника и брезгливо провела по нему пальцем, который покрылся плотным слоем пыли и жира.

– Фу, – скривилась графиня.

Дубровский бесцеремонно приземлился на кровать. Андрей осмотрел состояние печки.

– Ну, нам здесь не жить, – заключил князь.

– И слава Богу! – выпалила Наташа.

Пьер всё ещё держал Муму на руках.

– Чувствуешь что-нибудь? – спросил он собачку.

– Ничего. Почти. Ночи дождаться надо.

…Чтобы никто не мешал их маленькому ритуалу, Солоха приготовила на кухне травяной чай, чудесный запах которого быстро распространился в каждую комнату, усыпляя жителей коммунальной квартиры. Конечно же, каждый из Книжных Червей получил противоядие от этого запаха. Время рассчитали идеальное: Вальпургиева ночь, Белтайн, когда даже те миры, в которых совсем нет магии, становятся немного волшебными.

На полу Солоха разложила травы и драгоценные камни. Очертила круг. Расставила свечи и в центре разложила жемчужины. Андрей коснулся рукой двери, и тонкие ветви укрепили дерево так, чтобы никто не мог помешать и войти в комнату. Пьер и Муму сели в круг и закрыли глаза. Огоньки плясали перед их лицами, погружая в забытье.

Пьеру казалось, что они бродят по дому вместе с Муму, открывают двери, но за ними лишь пустые комнаты и бесконечные старые коридоры, напоминающие лабиринт. Дом пах плесенью и старостью. Муму бежала вперёд по лестнице, в ту комнату, которая принадлежала Барыне, но в ней нашла лишь старое разбитое зеркало.

– Герасим! – крикнула собака.

Но лишь эхо разносило её лай по дому.

– Здесь ничего нет, – сказал Пьер. – Мы видим пустой дом, таким, каким его помнишь ты. Мы видим запахи или пустоту, мы не видим людей. Здесь нет никого, кто может что-то знать. Ты не можешь вспомнить то, чего уже не застала.

– Ещё. Поищем. Давай, – твёрдо сказала собака и бросилась вперёд по коридорам. Муму помнила, что её воспоминания начинаются с того момента, как она выплыла из реки. Пьер и Муму выбежали во двор. Все деревья казались засохшими, повсюду был туман, плотный, как молоко. В этом тумане Муму почувствовала запах. Такой, который нельзя было описать ни человечьим, ни собачьим языком. Таких запахов не существовало. И она бросилась на этот запах.

Посреди двора стояла железная изгородь. От её прутьев исходил этот запах.

– Ты чувствуешь? – спросила Муму. Но Пьер лишь покачал головой. Эта изгородь пугала его.

Муму вглядывалась в прутья. Она слышала, как капает на землю вода, сливаясь с каплями дождя. У этих капель был не только другой запах, но и звук был другой.

Капли падали на землю, впадали в маленькие ручейки, что образовывал дождь, вода стекала по улицам города. Вода стекала в реку.

«Ты подойдёшь. Расскажешь потом, чем эта история закончится, и принесёшь цацку», – прозвучал в голове у Муму голос. Бархатный. Очень высокомерный, игривый, презрительный и хитрый.

И Муму завыла от боли.

Солоха бросилась тормошить Пьера и Муму, но те не просыпались.

– Чёрт. Там что-то происходит! – выругалась ведьма. – Володя, воды!

Дубровский, ни секунды не думая, вылил на Пьера и Муму заранее приготовленное ведро воды, но те не проснулись. Оба бились в конвульсиях на полу. Они не издавали ни звука, но им явно было очень больно. Наташа вскочила в круг, достала небольшую бритву, которая висела у неё на чулке, и полоснула ей по руке Пьера, но кожа осталась нетронутой.

Андрей смотрел на ритуал, который пошёл не по плану, и понимал, что находится и в этой комнате и не в ней одновременно. А затем ему показалось, как чьи-то руки схватили его за плечи.

– Меня ищешь? – прозвучал в его ушах жуткий голос.

Реальность исказилась.

Андрей стоял как вкопанный. Он чётко видел всё, что было, есть и будет. Он видел лица разных людей. Они говорили на разных языках. Они умирали в мучениях. Сходили с ума. Выплёвывали лёгкие от туберкулёза, убивали себя: стрелялись, вешались, топились, пытались отравиться. Они умирали в бедности и от одиночества. Они умирали от инфарктов и инсультов. Молодыми. Стариками. Умирали. Умирали. Умирали. Умирали. Умирали.

Их сознание погружалось во тьму. Они пытались сказать, назвать его имя. Пытались запечатлеть. Рассказать. Но впервые в жизни им не хватало слов. И оставался последний выбор. Назвать его. Назвать. Вспомнить. Они кого-то звали. Звали в ужасе. Кого-то или что-то. Звали в поисках спасения. Кого-то или что-то.

– Что ты такое? – прошептал Андрей, пытаясь отмахнуться от всех умирающих.

– Я расскажу тебе. Приходи один. В подвалы Политехнического музея, – ответил пустой голос.

***

Когда Андрей пришёл в себя, он лежал на своей кровати. Рядом спала Наташа.

– Где Пьер? – спросил Андрей в ужасе, резко садясь на постели.

Наташа пробормотала что-то сквозь сон, а затем окончательно проснулась.

– Всё хорошо, любимый. Всё уже хорошо. С ними хорошо всё, – сбивчиво ответила девушка.

– Сколько я спал? – с облегчением выдохнул Андрей, вновь падая на подушку.

– Неделю или около того, – неуверенно проговорила Наташа.

Пробудившийся вскочил снова. Он знал, что хочет что-то рассказать, что-то, что он увидел в усадьбе, но в этот момент словно не помнил, или хуже – не мог сказать. Всё, что он знал – что ему нужно добраться до музея.

Андрей нежно поцеловал Наташу и посмотрел на неё усталыми глазами.

– Что-нибудь удалось выяснить? – спросил Болконский.

– Муму вспомнила, как ожила в этом мире. Её не призывали жемчужины. Она как-то связана с хозяином ожерелья.

– Вот как. Что-нибудь ещё удалось выяснить?

– Только то, что ему нужно вернуть всё ожерелье. Неясно как, но, видимо, нужно собрать и принести к тому месту, где он умер.

Андрей пожал плечами. Почему создатель ожерелья всё рассказал Муму, а с ним захотел встретиться? На это у князя не было ответов. Но он собирался их найти.

***

Совместные завтраки и ужины – то, что больше всего раздражало Германна во время жизни в поместье Варвары Петровны.

Сейчас все Непримиримые сидели за огромным столом, а Барыня и Павел Петрович сортировали листы бумаги.

– Курагины – хороший вариант. Мне нравится, – кивнула Варвара Петровна.

– Ставрогин? – Павел Петрович держал в руках несколько листов.

– Может оказаться очень своевольным. Да и у нас Настасья есть.

– Как вам Печорин? – спросил Андрий, поправляя усы.

– Не уверена. Мне нравится вариант с бедной Лизой. Можно попробовать получить её, как Катюшу.

Андрий нахмурился. Это означало, что нужно будет искать какую-то девчонку-беспризорницу.

– Я предлагаю найти человека, и пусть он призовёт, – вклинился Молчалин.

Барыня нахмурилась.

– Так мы ещё не пробовали. Я не уверен, что человек может призвать кого-то, – скептически заметил Кирсанов.

– Да, давайте попробуем. Мы же пробовали вселять, просто призывать. Мы находили кого-то, кого мы не призывали. Давайте экспериментировать, – настаивал юноша.

– Ну, тут у тебя полный карт-бланш, – пожал плечами Андрий. Его работой было доставать необходимое для призыва, а исследовали все возможности Молчалин и Кирсанов.

– Я хочу больше, больше призвать, верно Варвара Петровна? – не унимался юноша.

– Конечно, Лёшенька, конечно. Развлекайся, – медово ответила женщина. Желание Молчалина выслужиться было в этом деле очень кстати.

– Настя, возьми Германна да прогуляйтесь по одному адресу, – сказал вдруг Павел Петрович. – Тут есть большая вероятность, что найдём кое-что ценное.

– Почему Германна? – вспылила Настасья.

– И я тебя тоже люблю, – фыркнул мужчина.

– Потому что почти все заняты, – устало произнёс Андрий. Он бы с удовольствием отправился вместе с Настасьей Филипповной, но ему и так приходилось совмещать службу у Барыни и работу обычным человеком. А государственная служба не та работа, которую можно было пропускать.

– Жду не дождусь подробностей, – недовольно сказала женщина и закурила.

По требованию Барыни Настя и Германн должны были посетить Политехнический музей. В его архивах хранилось несколько интересных рукописей, в которых могли быть указания на то, по каким местам путешествовал владелец ожерелья, а значит, могли находиться и сами жемчужины.

По крайней мере, так им было сказано.

***

Катерина, которая только начала нормально вспоминать своё прошлое, всегда хотела свободы. Она не могла просто сидеть в поместье, а старалась исследовать каждый закоулочек. Её любимым местом была небольшая комната для прислуги, где она пряталась под кроватью и играла с игрушками. А под досками в полу хранила свои находки, дневник и прочие сокровища, которые было весьма сложно содержать в тайне от обитателей дома.

Вторым любимым местом Катерины был чердак. После комнаты, в которой ей приходилось бывать, где Чёрный Человек и Молчалин пытались научить девочку пользоваться способностями, а молнии, что срывались с её рук, причиняли боль только ей, она убегала плакать на чердак. Вскоре она поняла, что под крышей можно пролезть практически куда угодно и слушать разговоры обитателей дома.

В тот день она не могла не услышать и то, как после ухода Настасьи и Германна поспешно стал собираться куда-то Герасим, который никогда не покидал дома. Девочка почувствовала неладное. И бросилась по улицам города в поисках этого места.

***

Андрею не составило труда проникнуть в музей. Деревянные двери сами впустили его по одному жесту руки. Убедившись, что здание никто толком не охраняет, князь поспешил в подвалы.

Было темно. Андрей достал небольшую керосиновую лампу, припасённую заранее, зажёг и направился внутрь подземелий. Высокие кирпичные своды даже немного пугали своей монументальностью.

Андрей был наготове. Он понимал, что от создателя ожерелья можно ожидать чего угодно. Именно поэтому мужчина отправился один. На случай, если после применения сил ему станет плохо, он оставил письмо, в котором написал, где его искать.

***

Германн и Настасья Филипповна поднимались по лестнице из архива, когда вдруг заметили в глубине коридора огонёк. Настя отодвинула Германна в сторону и щёлкнула пальцами. В её ладони заплясало синее пламя.

– Охрана? – предположил Германн.

Женщина покачала головой, после чего бросилась в коридор.

– Настя, стой, куда ты?! – Германн на ходу вытащил колоду карт, которые засветились в его руках.

***

Крик Германна разрушил всю конспирацию, и Болконский понял, что он здесь не один. Он разбил лампу, пламя разгорелось ярче. Затем Андрей коснулся ладонью земли, и оттуда тут же вырвались тонкие побеги, которые охватил пожар. Однако огненная стена не могла остановить Настасью Филипповну. Та взмахнула руками, и пламя в несколько мгновений обуглило все ветки и, лишённое пищи, угасло. Коридор погрузился во мрак.

– Эй, покажись! – властно позвала женщина.

Болконский понял, что бежать не имеет смысла. Вместо этого он прислонился к стене и стал ждать.

Вскоре два небольших источника света, возникших на противоположном конце коридора, приблизились и оказались языками пламени, объявшими кисти рук молодой темноволосой женщины с красивым и решительным, но желчным лицом. В свете этого пламени князь и незнакомка наконец увидели друг друга.

– Я не планирую драться с женщиной, – сказал Андрей. – Мы можем поговорить.

К Настасье подбежал Германн.

– Да это, никак, сам князь Болконский, – улыбнулся мужчина, разглядывая Андрея. – Давно не виделись. Ты мне пальто испортил своими сорняками.

– Полагаю, новое тебе не нужно.

– Андрюха, пригнись! – вдруг раздался крик позади князя. Не успел тот спохватиться, как из тьмы прямо на Германна и Настасью бросился огромный бурый медведь.

– Володя, не надо! – Андрей кинулся оттаскивать своего друга, параллельно быстро создавая древесную стену между ним и потенциальными неприятелями.

Настасья собиралась прямо на месте спалить шкуру животного, но в этот момент по коридору разнёсся знакомый детский голос:

– Это ловушка! Бегите к выходу, все бегите сюда!

В выборе «сражаться или бежать» Германн однозначно выбрал бежать и бросился к лестнице. То же самое сделала и Настасья, но вдруг стены задрожали, и пыль поднялась клубами с земли.

***

Настасья открыла глаза в душном, заваленном камнями коридоре. Всё тело болело. Она щёлкнула пальцами, и в её руке вновь появился огонёк, осветивший кромешную тьму. Рядом лежала Катерина, в качестве подушки она использовала лапу огромного медведя. Поблизости Андрей перевязывал ногу Германну.

– А будут какие-то объяснения? – сипло поинтересовалась женщина.

Катерина тоже начала приходить в себя. Спросонья она не понимала, где они находятся.

– Я хотела предупредить, но не успела… – виновато пробормотала девочка.

– О чём? – мягко поинтересовалась Настасья Филипповна.

– Это ловушка, – заключил Андрей. – Вы оказались здесь в поисках документов, Володя получил моё письмо, что я иду сражаться с пособниками Барыни. Меня позвал сюда якобы создатель ожерелья. А на деле…

– Мы должны были все умереть под завалами, – закончила девочка.

– Или перебить друг друга, – добавил Дубровский.

– Вы уже обсудили, кому и зачем это нужно? – спросила женщина.

– Очевидно, что мы попали в опалу, и от нас решили избавиться, – хмыкнул Германн. – Вот их руками.

Дубровский аккуратно почесал лапой медвежью морду.

– А нас зачем? Допустим, вы бы избавились от нас… Что будет с нашими мирами, если мы умрём в этом? – спросил Дубровский.

– Ничего хорошего! – уверенно сказал Германн. В его голове вся картинка сложилась. И таинственное предупреждение в телеграмме идеально дополняло эту версию. – Убивать мы здесь друг друга не будем. Попробуем выбраться. Настя и Катя первые, остальные будут прикрывать.

– Кому нужны наши смерти? – раздражённо вопросила Настасья Филипповна, освещая всё подземелье огнём.

– Это часть какого-то действа, – прошептала Катерина. – Я за ним наблюдала всё это время. Он не такой, как мы. Зачем ему нужно ожерелье?

– Ему? – не понял Андрей.

– Чёрный Человек. Он призывает некоторых из нас. Он делает больно. Он заставляет нас служить Барыне, – сбивчиво пояснила девочка.

– Нет, ребёнок, подожди… Нас призывают жемчужины, – растерянно проговорил князь.

– Да. Рукопись. Камень. Призыватель. Знаю, – кивнула девочка.

– Жемчужин всё больше. Героев всё больше, – добавил Германн. – Кто-то хочет домой, кто-то нет; кто-то хочет изменить прошлое, кто-то нет. Готовые противоречия, и писать лишнее не нужно.

– Остаётся только начать эту войну… – прошептал Андрей. – Мы должны предупредить! Германн, обопрись на Володю, будем пытаться выбираться. Нет уж, никто никого убивать здесь не станет!.. Неизвестно, чем это закончится…

Андрей ударил кулаком по земле, и оттуда вырвалось несколько корней, пытаясь разбить завал.

– Я не смогу сжечь тут всё. Мы задохнёмся, – сказала Настасья.

– Спокойно. Выберемся, – не теряя хладнокровия, успокаивал всех Андрей.

– Потрясающая уверенность, – раздался пустой и насмешливый голос Чёрного Человека. Его тень была на каждой стене. Он был повсюду и нигде.

– Мы в ловушке, – прошептала Настасья Филипповна.

Катерина впилась маленькими ручками в подол платья женщины.

– Как давно я хотел начистить тебе твою картонную морду, – выругался Германн.

– Герасим, тут предатели. Разберись с ними, – скомандовал Чёрный Человек.

В следующий момент завал разлетелся в кирпичную крошку. В проходе, отделявшем всю компанию от выхода, стоял огромный мужчина. Его глаза были совершенно пусты.

– Мы задержим его, а вы бегите! – крикнул Дубровский девушкам и бросился на мужчину.

– Не убивай его! – крикнул Германн. – Скрутим и потом разберёмся.

Воспользовавшись суматохой, Настасья и Катерина прошмыгнули мимо сражающихся и бросились по коридору.

– Надо помочь им! Нельзя дать им умирать! – воскликнула Катерина, замедляясь.

– Мы не можем. Слушай меня. Не смей возвращаться. Бежим! Нельзя никого убивать. Он хочет, чтобы мы убили здесь друг друга. Этого нельзя делать, даже если захочется мстить. Бежим, Катюша, бежим!

С этими словами Настасья Филипповна потянула Катерину к выходу.

***

По всему коридору разнёсся медвежий рык, громкий мужской крик, треск, и всё стихло.

Дубровский лежал на тёплой от крови земле. Герасиму потребовался один сильный удар, чтобы буквально превратить в кровавое месиво все его внутренности. Владимиру казалось, что в него попало пушечное ядро. Да и зрелище было примерно такое же. Только сам мужчина уже ничего не мог видеть.

– Да что ты за тварь такая… – слабо прохрипел Владимир. У него уже не было сил обернуться обратно человеком.

Среди ветвей, созданных Андреем, наколотый, словно бабочка на булавки, теперь висел Германн. Он не шевелился. Смерть наступила мгновенно.

По полу ползал сам князь Андрей. Он ничего не видел. Расправившись с Дубровским, покорная кукла Чёрного Человека прижала мужчину к земле и выдавила ему глаза. Андрей отбивался как мог, из последних сил он создал острые ветви, которые пронзили насквозь всех. Его. Германна. Володю. Герасима.

Только, в отличие от всех, Герасиму это не причинило никакого вреда.

Расправившись с мужчинами, он двинулся дальше по коридору.

***

Коридор казался бесконечным. Настя и Катерина блуждали по нему и понимали, что это не что иное, как наваждение, которое нужно было преодолеть, но ни огонь, ни яркие молнии не могли прогнать морок.

– А из тебя бы получилась хорошая мама. Ты мне мою напомнила, – тихо сказала Катерина. Фраза эта была совсем ни к месту, совсем наивна, произнесена так искренне и совершенно обречённо.

Настасья Филипповна, которая успела привязаться к девочке, хотя сама не верила, что способна хоть к кому-то в этом мире относиться с теплотой, чуть не расплакалась.

– Выберемся – буду тебе мамой, – твёрдо сказала она.

– Вы правда думали, что можно убить меня или Герасима? – вновь засмеялся, появляясь из тени, Чёрный Человек. – Скоро вы присоединитесь к остальным.

Настасья собрала все силы и метнула столп пламени по коридору. За ней и Катерина послала электрический разряд такой силы, что во всём центре города погасли уличные фонари.

Но на Чёрном Человеке не было ни царапины.

– Я даже не буду предлагать вам вернуться. Я призову новых. И ещё. И ещё. Более покорных. Которые будут делать, что я говорю. Дружить с теми, с кем я скажу. Убивать тех, кого я скажу.

– Сукин ты сын! – выругалась Настасья Филипповна. – Но зачем тебе нужно, чтобы мы убивали друг друга?!

Чёрный Человек достал из-за пазухи белую шкатулку и поставил её на пол. Крышка приподнялась. Из шкатулки наружу вылезли несколько чёрных рук. Они трогали землю, стены, словно пытаясь что-то нащупать. А затем запульсировали, и на каждой руке стали проявляться глаза.

– Им пора навестить этот мир, – оскалил зубы Чёрный Человек. – А без ваших смертей им трудно сюда проникнуть. Несколько там, несколько тут, несколько ещё где-нибудь… Прошлой войны было мало. Нужна сцена побольше.

Катерина и Настасья Филипповна не знали, что за твари наблюдают за ними из шкатулки, но были уверены: их нужно остановить. Или хотя бы не дать ещё большему количеству прорваться сюда.

– Тогда обойдёшься без актёров, – жёстко сказала Настасья Филипповна, выставляя между ними с Катериной и Чёрным Человеком плотную стену огня.

Она посмотрела на Катерину. Та кивнула.

– Не мы, так кто-нибудь другой однажды всё поймёт, – всхлипывая, сказала Катерина.

А затем девочка крепко сжала руку Настасьи, и они шагнули в огонь.

***

Был летний воскресный полдень. Солоха сидела на небольшой кухне квартиры Книжных Червей. С момента смерти Андрея и Володи прошло одиннадцать лет. Наташа так и не смирилась. Пьер тоже хотел мести. Сколько бы они не пытались найти Барыню или кого-то из её свиты – ничего не получалось. Их словно и след простыл. (Книжным Червям было невдомёк, что год назад Барыня, Герасим и Павел Петрович в спешке покинули СССР и переехали в Швейцарию, а поисками жемчужин и войной с Книжными Червями занимались те немногие, кто решил остаться).

Солоха понимала, что вместо поиска жемчужин, вместо защиты авторов они который год занимались совсем не тем. Авторы умирали. Жемчужин удалось собрать не больше десятка. Им постоянно приходилось сражаться со слугами Барыни не на жизнь, а на смерть. Они все хотели мести. Самой Солохе хотелось бы верить, что, собрав всё ожерелье, можно будет попросить его создателя всё исправить. Будь он бог или дьявол, ему бы было по силам всё исправить… перечеркнуть этот лист взаимной ненависти и жажды мести, которой жили они, книжные создания.

Её думы прервал звук из громкоговорителей, который раздался на всю улицу:

«Внимание! Говорит Москва! Говорит Москва! Заявление Советского правительства. Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, двадцать второго июня, в четыре часа утра, без объявления войны германские войска напали на нашу страну…»

Глава 32

Родион вышел из поезда и закурил. Хоть начало октября в Екатеринбурге было дождливым и холодным, Раскольников любил Урал. В конце концов, именно здесь он начал свою новую жизнь. С 2013 года, когда Родион познакомился с Книжными Червями, он не возвращался в эти места. Он знал, что не сможет бороться с мыслями о том, что, не отправься он тогда в Северную столицу России, возможно, Сонечка была бы жива и они встретились бы позднее при лучшем стечении обстоятельств.

До улицы Бажова, где жил старый товарищ Раскольникова, Родион решил пойти пешком: поздороваться с любимой набережной, подышать тяжёлым уральским воздухом…

Впервые за долгое время Раскольников смог побыть один. Последние четыре месяца, по ощущениям молодого человека, тянулись, будто год. С момента гибели Остапа Книжных Червей преследовала череда неудач. Смерть той девочки – Виолетты – не прошла для них безболезненно. Под подозрением оказались трое: Мэл, Онегин, Владимир. И все трое как сквозь землю провалились. Маргарита, Чацкий и Тёркин бывали на допросах в последнее время чаще, чем дома, а вместе с ними и сам Раскольников, знакомый с судебной системой и единственный, кто на данный момент мог хоть как-то разруливать ситуацию юридически, ведь Марго, после увольнения из ФСБ, стёрла память всем бывшим коллегам.

Но никак нельзя было разрулить насильственную смерть Виолетты и пропажу Мэл. Полицию крайне заинтересовал случай с избиением Маши, в котором участвовала Ви. Мотив мести был налицо. А, судя по телу, месть эта совершалась группой лиц. Онегин и Мэл попали в федеральный розыск. Попал ли туда Ленский, невозможно было проверить, так как никто не знал, под своими ли настоящим именем и фамилией он жил.

Каким-то чудом Онегину удавалось скрываться несколько месяцев, избегая полиции, и лишь в конце сентября у Червей появилась информация, что человека, похожего на Евгения, видели в Екатеринбурге. Чтобы не привлекать ненужного внимания, Раскольников отправился в погоню за коллегой один, хотя Базаров и Чацкий были категорически против.

Следующей неудачей после стычки с Непримиримыми стало здоровье самого Родиона. Последняя трансформация не прошла бесследно: приступы кровавого кашля стали мучить его чаще. Если раньше они случались не чаще пары раз в год, теперь они настигали его раз в месяц. А это могло означать только одно: что времени оставалось всё меньше и он должен сделать всё возможное, чтобы помочь своим друзьям и выполнить обещание, которое он дал шесть лет назад Соне.

Интерлюдия Раскольникова

В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек пробирался сквозь лес где-то на Урале. Медленно, словно в нерешимости, направлялся он на звуки и шум, к голосам людей. Он и сам сознавал, что мысли его порою мешаются и что он очень слаб: он понятия не имел, сколько брёл по этому лесу. Изредка только бормотал что-то про себя.

Когда он вышел к людям, те поначалу по привычке ли или в суете не заметили его. И лишь большая дворовая собака, почуяв чужака, подняла лай.

– Эй, парень, парень! Ты как тут очутился? – замахав руками, побежал в его сторону бригадир, отгоняя собаку.

Шум, ужасный шум, сдавливал голову. Юноша осматривался вокруг и не понимал, где находится.

– Где я? – спросил растерянно молодой человек.

– На лесопилке, вестимо, – пожал плечами мужчина.

Юноша пытался вспомнить, кто он и как здесь оказался. Ничего. Пустота.

– В… воды… Дайте мне воды. Пожалуйста… – прошептал он и упал на колени. Запах земли и свежеспиленных деревьев бил в нос, это были совершенно незнакомые нотки, такие далёкие от запахов города, жёлтого вонючего города, который так осточертел ему.

Юноша не заметил, как стали стихать звуки на лесопилке. Как стягивались к нему рослые мужчины. И все разглядывали лохмотья, в которые он был одет.

– Мужики! Человеку плохо! – крикнул рослый мужчина с чёрными гнилыми зубами. Затем за плечи приподнял юношу в лохмотьях и потащил куда-то в сторону работающего трактора.

*

Родион пришёл в себя в строительном вагончике. Он лежал на раскладушке, рядом, на импровизированном столике из коробок, стоял чайник. Родион приподнялся на локте и принялся жадно пить воду прямо из носика. Казалось, он сейчас захлебнётся от жадности. Закончив пить, он облил свою голову остатками воды и только после этого осмотрелся. Он заметил множество вещей, непривычных глазу, но взгляд не фокусировался на них, внимание соскальзывало. Родион встал и побрел к выходу.

Когда он отворил дверь на улицу, глазам его предстало небольшое поселение из таких же домов-вагончиков, полевой кухни и невиданных гремящих карет.

Заметив парня, к нему подошёл тот самый рослый мужчина с чёрными зубами, а с ним лысый жилистый мужичонка, чьё тело почти целиком покрывали татуировки.

– Очухался. Ну, давай, рассказывай: кто, откуда? Чё тут забыл? – сразу начал татуированный.

Родион нахмурился. Ему не понравился недоброжелательный и какой-то вызывающий тон этого человека.

– Из леса пришёл, – мрачно ответил Раскольников.

– Из колонии сбежал, наверное, – хмыкнул тип в татуировках.

– Так тут колоний и вообще людей на многие километры вокруг нет, – вмешался рослый и обернулся к Родиону: – Откуда шёл?

Раскольников честно попытался вспомнить, но в голове зияла пустота.

– Виталь, да он не отражает вообще. Нарик, наверное, – снова встрял лысый.

– А звать тебя как? – продолжал допытываться рослый.

– Я… я не знаю, – вырвалось у Родиона с каким-то отчаянием.

Мужчины переглянулись. Наконец чернозубый сказал:

– Значит, так. Во-первых, сейчас дуй в баню, а то как чувырла. Вон там у озерца стоит, не пропустишь. А потом… потом решим, как с тобой быть. И, парень. Бежать – крайне не рекомендую.

При виде незнакомых людей Родион ощущал что-то подобное страху и отвращению. Он не желал сталкиваться с ними взглядом. Он знал, что они перешёптываются за его спиной, что следят, того и гляди нападут…

Но, к его удивлению, никто не напал. Не потревожил. Изредка его омовение беспокоили то важно крякающие утки, обосновавшиеся на озере, то лягушки, которые так и норовили попасть под ноги.

Юноша нырнул. Спасительная прохлада. Знакомый холодок, отголосок какого-то города. Но он не мог вспомнить. Вокруг был только лес.

*

Виталий Шабудинов, рослый мужчина с отличительно чёрными зубами, являлся на лесоповале главным. Это была его бригада, и существовала она по понятиям, хорошо известным каждому из представленных работников. Бывшим зекам было не так легко обосноваться в миру и вернуться к нормальной жизни. Сам Виталий неоднократно пытался устроиться на работу, да только в родном Свердловске всюду получал отказ. Люди отводили глаза и пытались поскорее закончить разговор. Им было страшно. И этот страх раздражал Виталия. Он почти год пытался найти место и уже было думал совершить разбой какой да вернуться обратно на зону, но тут вмешалось провидение. Дедок, на которого планировал напасть отчаявшийся мужчина, оказался весьма проницательным гражданином. Накормил, напоил Виталия, разговорил, а потом и с работой помог, потому что считал, что все заслуживают второго шанса. И так Шабудинов проникся этим состраданием от незнакомого старика, что решил отбросить преступные помыслы да помогать таким же, как он. Так и собралась его трудовая команда. Поначалу все они видели друг в друге лишь номер статьи, эдакое клеймо: 105, 105 часть 2, 107, 108, 111, 159, 161, 162, 166, 210, 223, 334 и даже один был 359. Затем, не без прецедентов, но смогли начать видеть в сложившемся окружении не только «бродяг». Виталий пытался искоренить в коллективе тюремные привычки, особенно среди новых работников. Но, пока человек сам не осознавал, что на воле у него появился второй шанс, всё было без толку. Такой шанс решили дать и Раскольникову.

*

К Родиону долгое время присматривались. Он держался отстранённо, но пахал за десятерых. Не задавал вопросов, всё делал ладно. Никто даже не помнил, как его зовут. За взгляд, словно у зверя, и некую диковатость на лесоповале его прозвали «Маугли». Парень пожимал плечами да продолжал делать свою работу. Первые деньги, которые ему заплатили, он держал в руках, как настоящее сокровище. Когда юноша впервые услышал про заработанную тысячу рублей, казалось, он вот-вот расплачется. Ошарашенный, сидел он у озера и пересчитывал купюры.

– Это же втрое больше, чем я у неё забрал, – шептал Родион.

– Маугли, ты чего тут расселся? Не доволен лаве?

Раскольников сглотнул и покачал головой.

– Вот. Не всё ж тебе за еду работать. Вон пацаны сейчас в посёлок поедут, дык и ты съезди, купи себе чего-нибудь.

Но Родион сжал в кулаке купюры и вновь отрицательно качнул головой.

– Такие деньги людям нужнее.

– Брось, каким людям. Колбаски, хлеба с мазиком да водочки сейчас купишь, и ничё от тыщи не останется. Платят нам, один хрен, как лохам каким-то. А потом удивляются, что их побрили.

– Что же это, тысячи рублей мало?

– Рублей! Тут и тыщи баксов мало. Давай, одна нога здесь, другая там.

*

В магазине Родион испытал настоящий шок, увидев ценники с трёхзначными числами. Прикинул он, что тысяча рублей – это как рубль раньше. Почти столько же, сколько часы его стоили. И такая злость обуяла его, что аж в глазах потемнело. Тогда все деньги молодой человек в магазине и оставил, а сам накупил продуктов и пива на всю компанию.

Кто-то перешёптывался, что, дескать, Маугли подмазывается, а кто-то просто молча ел и пил за его здоровье.

Наконец Илья (высокий лысый татуированный лесоруб) задал вопрос:

– Маугли, ты вон какую поляну накрыл, а так добрым людям не раскололся. За что ходка? Мы там все, ясное дело, ни за что оказались.

– Ага, ни за что. Ты двустволку замокрил вместе с её любовничком. И глазом не повёл, – хихикнул один из бригады.

– И ещё раз бы это сделал, – вскочил Илья с явным желанием подраться. Но наперерез ему встал Виталий.

– Ша! Параши закрыли. Как бабы базарные. Сколько раз говорил: там всё осталось. Позади. Нет же, тащите с собой.

– Я хотел проверить свою теорию, – спокойно начал Родион, – и двух человек убил. Только бабку хотел…

Мужчины, которые до этого пытались слушать серьёзно, залились громким смехом.

– Так тебя не Маугли надо было назвать, а Раскольников! – заорал Илья.

Юношу как будто пронзило. Он схватился за голову, вскрикнул, потерял сознание и чуть не упал в костёр.

*

Пришёл в себя парень уже сильно за полночь. Большинство лесорубов давно спали. Ветер доносил едва уловимый горький запах, но Родион не мог понять его природу. А больше всего его насторожила дымка, которой не должно было быть в это время суток.

Грохот прокатился по лагерю. Раскольников увидел, как промчался напролом, сбивая железные вёдра, через весь лагерь огромный лось. Из вагончика на шум выбежал Виталий.

– Что тут?

– Тут лось. Туда побежал, – махнул Маугли в противоположную сторону.

Мужчина нахмурился.

– Да тут последние пару дней живность активизировалась. Туда-сюда бегает. Хоть на шашлык, – Виталий закурил, посмотрел на юношу. Затем на часы. – Сломались, по ходу. Светает.

Со стороны рассвета то и дело пролетали птицы, большие и малые.

– Чем-то не тем пахнет, – сказал Раскольников. – Запах… не знаю, что это.

Виталий принюхался.

– Сука, торф это долбаный, а не рассвет! – закричал мужчина и бросился заводить лесовоз. – Пожар! Пожар! Атас! Просыпайтесь! Минута на сборы, как в армии, нах! Бегом!

Родион забегал в вагончики и расталкивал самых сонных коллег.

Мужчины собирались впопыхах, пытались забросить в КамАЗ пожитки и инструменты.

– Соляру, соляру давай в железо! В железо переливай!

– Воду бери!

– Виталя, а грузить-то это всё?

– Жопу грузи! Надо в посёлок, там наверняка эвакуируют уже. Илюха, вы впятером грузитесь в КамАЗ. Мы в эту коробку упакуемся. Ходу, ходу!

*

Чем дальше от лесоповала уезжала машина, тем больше матерился бригадир Шабудинов и тем отчётливей становился запах горящего торфа. Родион видел, как становилось светлее. Словно они направляются в пожар, а не от него. А затем парень стал понимать, что огонь замыкался в кольцо. Это понимали и остальные рабочие.

– Спокуха, прорвёмся! – уверенно руля и куря сигарету, гарантировал Виталий. – Давай, ласточка, ты сможешь. Сука тупая, давай, моя хорошая… Вечно у нас всё в последний момент делают, хоть бы про эвакуацию что сказали бы…

Загудел грузовик. Водитель остановил машину, заглушил мотор.

– Нашёл время поговорить!

– Виталь, не в посёлок надо. К реке надо! Я Ленке звоню, она трубу не берёт. Их там наверняка вертолётами уже вывезли всех.

– Так успеем. И нас вывезут.

– Не успеем! Никто зеков ждать не будет! – крикнул Илья. – Дядя Виталь, они вчера нам всё могли сказать. А вместо этого, такие добрые: «это возьмите, то возьмите»… Знали же, мрази!

Родион часто слышал, что в посёлке рабочих сильно недолюбливали. Хоть те ничего неправомерного не совершали, да только люди всё равно их боялись.

Шабудинов заглушил мотор и спрыгнул из кабины.

– Пру-пу-пу-пу…

– Всё, как ёжики тут зажаримся, – сказал кто-то из лесорубов.

– А если к реке? – спросил Родион. – Часть леса же сплавляют. Там, может, что осталось. Далеко ли до реки?

– Часа два.

– Маугли дело говорит, – кивнул Илья. – Там плоты могли остаться. На крайняк соберём что-то. Течение там не злое должно быть.

*

До реки бригада добралась без приключений. На месте сплава оставались ещё связки брёвен, которые ждали паводка. Да только без паводка их в воду даже с помощью крана-манипулятора невозможно было спихнуть. Но и крана-манипулятора тоже не было. Ласточка проехала свой последний рейд и больше уже не заводилась. Мужики бросились мастерить плоты. Время ещё оставалось, но запах дыма был уже нестерпимым. Таким, что пришлось рвать одежду и делать маски.

«Почему кто-то посчитал, что правильно будет сгореть заживо всем этим людям? – думал про себя Родион Раскольников, остервенело таская брёвна с места к месту сбора новых плотов. – Значит, это справедливость? Почему? Разве их ТЫ не любишь? ТЫ же всех любишь. Не для страдания человек приходит в этот мир, а для любви». Юноша подбежал к одному дереву и взял из местных инструментов небольшой топорик с резным лезвием.

На долю секунды бывший студент словно оказался в другом месте и увидел девушку со светлой косой и тёплой улыбкой. Как разноцветные стёкла, вспыхивали в его сознании образы, и всё это в одно мгновение. В долю секунды, которая показалась вечностью.

«Не для страданий», – отозвался женский голос в его голове.

В следующий момент Раскольников обратил внимание на свою ладонь: она словно начала увеличиваться. Затряслось тело. Ему стало тесно в одежде. Кости ломило. И молодой человек закричал. В этой ярости он ощутил невиданную силу. И, будто ожидая, что наваждение вот-вот закончится, бросился к связке огромных брёвен, которые, думалось, останутся на этом берегу навечно. Родион упёрся ногами в землю и навалился на многотонную связку. Он не слышал и не видел ничего, чувствовал лишь привкус крови во рту, едкость дыма и этот момент силы и понимания, что он сейчас спасает людей. А затем парень услышал грохот, ноги его обдала ледяная вода. И всё вокруг погрузилось во тьму.

*

О том, что тогда на самом деле случилось, Раскольников узнал не сразу. Мужики решили, что видели то самое состояние аффекта, когда человек способен высвободить весь свой ресурс. Так ему и объяснили. По реке их несло весь следующий день, пока гарь и дым не остались далеко позади, а за горизонтом не стал различаться какой-то районный центр. Родион пришёл в себя лишь неделю спустя.

*

После этого случая в леса мужчины не вернулись. Все разъехались кто куда. Только Виталий и Родион остались в Екатеринбурге. Раскольников снял небольшую комнатку в частном деревянном домике неподалеку от Эльмаша. Из удобств – только койка да шкаф. Кухня и ванная были общие. Из соседей – одинокая женщина лет пятидесяти, с восемью кошками, пара студентов и жилец-алкоголик. Так-то вполне общительный малый, но иногда уходил в запой.

С документами пришлось повозиться. Заплатить штраф. Но теперь был Родион Раскольников при паспорте. Настоящим гражданином.

С момента превращения почти каждую ночь юноша видел сон из какой-то своей другой жизни. И всё время говорил он с девушкой по имени Соня. Она направляла его. Она молилась за него. В моменты, когда всё валилось из рук, молодой человек знал, что стоит только лечь спать, и он вновь увидит свою прекрасную хранительницу.

Он гулял с ней по набережной Екатеринбурга. Они болтали про музыку, про бездомных собак. Чтобы скрыться от бушующего ветра, Родион вместе с ней заходил в небольшую пельменную, и они брали одну порцию еды на двоих, ведь денег особо не было. Во время одной такой прогулки, когда они обсуждали, кто чем хочет заниматься в жизни, и парень рассказывал о том, как хочет помогать людям, Соня посоветовала ему выучиться на адвоката.

Когда юноша проснулся, он впервые за долгое время знал, что хочет делать дальше.

Во снах, где Родион и Соня встречались в Санкт-Петербурге, девушка рассказывала ему про их другую жизнь. Что мир этот на самом деле чужд им, что оба они создания пера автора и находятся в его мире. Что мир этот – ещё один шанс на искупление. Но рано или поздно это место нужно будет покинуть.

Сначала Родион не понимал, зачем его создатель так поступил с ним и Сонечкой, зачем обрёк их на такую жалкую жизнь, но эти сомнения вновь развеяла знакомая собеседница.

«Любовь. Он любил нас очень-очень сильно, Родя. Он не обрёк нас на страдания, но дал жизнь лучшую. И мы стали лучше. И люди благодаря нам лучше стали».

После видений про Санкт-Петербург Родион проштудировал как сам роман «Преступление и наказание», так и многие другие произведения Достоевского. Неужели все эти люди были здесь? Под чьими личинами скрывались? Зачем они были здесь?

А были и сны, где наш герой со своей подругой просто тихо спали в небольшом домике, а за окном шумел лес.

– Когда мы увидимся? – отчаянно спрашивал Родион и нежно целовал руки девушки.

– Пока не знаю. Что ты со всем справишься, я уверена. Но есть и те, кто без меня не смогут.

– Так давай вместе спасём их?

Светловолосая спутница обнимала Родиона крепче.

– Когда ты будешь готов, я позову тебя.

*

Так прошло несколько лет. Родион выучился на адвоката, нашёл работу. Ездил волонтёром по приютам для животных. Помогал тем, кто не мог сказать о своих проблемах. А те деньги, которые оставались, – откладывал. Сердце подсказывало ему, что скоро нужно будет отправиться в злополучный город. В Санкт-Петербург.

По ночам юноша всё так же встречался с Соней. Она рассказывала ему про свою жизнь, про приключения, про своих странных друзей, тоже персонажей книг, как позже понял парень. Как она устала от бессмысленной войны героев против героев и сбежала, сбежала в мир людей. Но и там стала встречать себе подобных. А затем она начала видеть лесопилку. Начала слышать голос Родиона. И даже видеть его глазами. А после поняла наконец, что и Раскольников в этом мире. Мире их автора.

Связь Сони и Родиона во снах становилась всё крепче. В какие-то моменты, засыпая, и молодой человек стал видеть места и людей, которые окружали её, но всё обрывками. Сама же хранительница не просто могла лицезреть, что происходит с Раскольниковым, но и старалась контролировать его эмоции. Она понимала, что в ярости проявляется сила её давнего друга. Но способность эта без должного контроля разрушит его.

Больше всего девушке хотелось, чтобы Родион, как можно дольше оставался человеком. Чтобы адаптировался в этом мире, чтобы бесконечная бойня не коснулась его. Ведь однажды Раскольникова найдут. И ментальная подруга делала всё возможное, чтобы обнаружили Родиона, как можно позднее…

*

Самолёт приземлился в аэропорту Пулково. С собой у путешественника были только туристический рюкзак, набитый вещами, и ноутбук. Юноша понятия не имел, как искать свою знакомую в таком огромном городе. Но твёрдо верил, что найдёт её.

Соня не снилась ему уже две недели. Родион решил, что медлить нельзя и примчался в Санкт-Петербург так быстро, как только смог. Наспех устроившись в бытовом плане, он стал прочёсывать улицы, по которым гулял во снах, но Соня так и не встретилась ему. На пятую ночь он увидел какую-то старую облезлую квартиру. На полу, среди бутылок и шприцов, в луже собственной рвоты лежал бледный, как моль, пацан в грязной косухе и с маленькой косичкой, заплетённой за правым ухом.

Если можно было стать экспертом по наркопритонам Северной столицы России, то в те две недели января 2013 года Родион им стал. Из тех, кто не хотел рассказывать информацию добровольно, молодой адвокат выбивал её силой. Он описывал Соню, такую, как помнил в видениях, и паренька-наркомана. Но никто не встречал людей, подходящих под описание.

Удача улыбнулась Родиону тогда, когда он совсем не ждал. Почти возле своей квартирки на Васильевском острове, во дворе, он встретил пьющих неформалов, которые попросили у него сигарет. Родион завёл разговор, оценил косуху, рассказал про одного своего знакомого. И девица с яркими кислотно-салатовыми волосами и огромными тоннелями в ушах, скорчив недовольную мину, вдруг выпалила:

– Косичка… Был у меня перепихон с таким как-то раз. Он мало того, что меня всё время называл именем другой бабы, так ещё и полное бревно. Ну, я датая была… Мне, знаешь, надо было напряг сбросить. На лице посидела, и так сгодился.

– Помнишь, где ты его подцепила?

– Тебе он не понравится, – ухмыльнулась девица. – Давай со мной лучше.

Понимая, к чему клонит юная искательница приключений, Родион достал тысячную купюру и вручил ей.

– Лучше бухла и сигарет себе купи. А мне ещё разобраться с ним нужно.

Девушка одобрительно кивнула.

– Есть клубешник один на Некрасова, где с Маяковкой пересекается. Он там, в подвале для своих. Спросят от кого – скажи «от Долли». Спроси Анархиста, пацана опиши, он расскажет. Он там многим задолжал.

*

Добраться до злачного места не составило труда, как и проникнуть внутрь. Анархистом оказался мужик-карлик, который был барменом. Он в красках описывал, какой погром устроил мелкий звездюк, когда пришёл в этот бар в поисках тех, кто одолжил бы ему денег на дозу. После чего в клуб мальчишку больше не пускали. А самое главное, что жил малец где-то в районе дома Бака, что сужало круг поисков. Родион положился на удачу и снял себе комнату в этой округе, чтобы было проще прочёсывать местность. Словно наградой за долгие поиски ему приснилась Соня, но мельком. И она отчаянно звала Раскольникова.

*

После одиннадцати вечера Родион вышел из дома, чтобы пройтись до магазина, как вдруг ему стало неспокойно. Руки затряслись. Участился пульс. И он бросился во дворы.

Кровь в голове пульсировала. Он услышал всхлипывание.

В тёмном переулке, освещённом лишь тусклой жёлтой лампочкой одинокого фонаря, на снегу лежали два мужских тела, истекающих кровью. Рядом, прислонившись к стене, сидел мальчишка. На его плече подрёмывала девушка, одетая в розовую шубку, чулки и сапоги на шпильке. Волосы её волнами спадали на плечи.

– Соня! – крикнул Родион и бросился к спящей.

– Не подходи! – огрызнулся пацан, который был весь в слезах и крови. В нём можно было узнать того самого мальчишку из сна.

Родион попытался пошевелиться, но встал как вкопанный.

– Соня! – отчаянно закричал Раскольников.

Девушка открыла глаза. Она уже не могла различить своего дорогого друга, но точно слышала его голос.

– Родион… – прошептала она, – Родя… Саша, пусти его…

– Подойди, – рыдая, сказал малец, и тогда Раскольников сдвинулся с места. Он упал на колени перед Соней и увидел, что она вся в крови. Ни секунды не думая, он выхватил мобильный, чтобы позвонить в скорую, но девушка вцепилась в его руку.

– Не… надо. Не… успеют, – прошептала Мармеладова.

Родион ощупывал тело девушки, но не находил ран.

– Я силу потратила… Его… вытащила…

Мир Родиона разбился вдребезги. Долгожданный момент встречи. Девушка, что он любил. Девушка, которую он искал. Умирала. И он ничего не мог сделать. Раскольников буквально силой вырвал тело своей возлюбленной из объятий мальчишки.

– Поклянись… Поклянись мне, что защитишь Сашу, – проговорила Соня, и голос её на миг стал твёрдым и уверенным: – Спаси его!

– Я клянусь, – без промедления ответил молодой человек, и слова эти были полны решимости.

– Братик, – обратилась Соня к Чацкому, – слушай Родиона. Он всё тебе расскажет… Я всегда буду с тобой, – вцепившись в руку Раскольникова, сказала Мармеладова и в последний раз взглянула на старого друга.

Из уст Раскольникова так и не вырвалось: «Я тебя люблю» – он на миг онемел. А затем тело девушки рассыпалось в пыль. Увидев это, Чацкий закричал и бросился прочь из переулка.

Действуя только на инстинктах, Родион вскочил и устремился за мальчишкой. Он не помнил погони. Казалось, только что его возлюбленная умерла на его глазах, а вот он уже стоял на Литейном мосту. Редкие машины проезжали мимо. Холодный ветер буквально сбивал с ног. А через перила уже перелезал мальчишка. Всё произошло стремительно. Мальчик сделал шаг с моста. Родион бросился следом, успев ухватиться за перила.

– Она не хотела бы твоей смерти! – кричал Раскольников и пытался затащить подростка обратно на мост.

– Пусти меня, я больше не хочу жить! Какой смысл в этом всём! Я хочу вернуться домой! Я хочу вернуться домой!

Нева в тот ещё год не встала. Родион понимал, что если сейчас разожмёт руку – этот безумный юнец погибнет. Вокруг в эту морозную ночь, как на зло, не было никого.

– Не отпускай мою руку! – кричал Раскольников.

В этот самый момент Саша дрогнул, словно испугался дуновения ветра, и вдруг осознал, что боится неизвестности. Он ухватил крепче спасительную руку и попытался подтянуться, как вдруг сам Родион соскользнул. Рука ещё долю секунды держалась за ограду, он понимал всё бедственное их положение. Катастрофа была неминуема. Теперь они вдвоём висели над холодной разверзшейся бездной. Пальцы разжались сами собой, и они оба полетели в воду.

*

Чацкий открыл глаза. Он лежал на причале. Рядом неподвижно распластался Раскольников. Было холодно.

– Эй… ты живой? – осматриваясь, спросил паренёк.

Раскольников открыл глаза.

– Мы точно упали в воду. Но моя одежда сухая. Это было видение? – никак не унимался мальчишка.

Родион тоже не помнил, что произошло в последние несколько минут. Он заметил, что на берегу рядом с ними сидела собака. Пушистая, с умной мордой и короткими лапками. Она внимательно их слушала.

– Если вы будете лежать на холодных камнях, то точно себе что-нибудь отморозите, – донёсся мужской голос.

С набережной к ним спускался ещё один человек в чёрном пальто с капюшоном. Родион попробовал встать.

– Ты их знаешь? – спросил он у Саши.

Тот отрицательно помотал головой. Силуэт в пальто хмыкнул.

– Муму, ты объяснишь, или мне?

– А сам? – произнесла собака.

Раскольников перекрестился. Чацкий в упор уставился на животное, не произнося ни слова. Родион вскочил. В голове всё складывалось. Уж не те ли это существа, от которых Соня хотела защитить Чацкого, стояли перед ними?

– Вы убили Соню? – спросил Раскольников.

Мужчина в пальто посмотрел на свою четвероногую спутницу.

– Сони нет, значит, больше. Как давно? – неожиданно спросил пушистый зверёк у Родиона, потому что у Чацкого было спрашивать бесполезно: он сидел как пришибленный и переводил взгляд с реки на собаку, с собаки на Родиона и обратно.

– Недавно, – неопределённо ответил Родион.

Мужчина в капюшоне выругался.

– Тебя как звать? – обратился он к Раскольникову.

– Родион.

– Ищущий справедливости убийца старушек, значит. Кто второй?

Чацкий встал рядом с Раскольниковым. Ему казалось, что они попали в западню. Говорящая собака и этот человек не внушали доверия, Родион тоже, но его знала Соня.

– Забудь, что ты нас видел, и убирайся отсюда, – скомандовал Саша.

Животное попыталось лапками закрыть уши. Базаров стоял, не шелохнувшись. Воспользовавшись заминкой, Чацкий и Раскольников бросились бежать вверх по лестнице.

– Не верю, – донеслось ледяным тоном из уст незнакомца.

И беглецы оказались на том же месте, где и несколько секунд назад.

– Прости, мальчик, но я не тот противник, который тебе по зубам, – сказал человек в капюшоне.

– Что это было сейчас? – опешил Чацкий.

– Нигилизм, – ответила Муму. – Ни во что не верит он, в смерть даже вашу. А отпускать и подавно не желает он вас.

Родион вздохнул.

– Значит, вы – персонажи книг. У вас идёт какая-то война. И Соня очень не хотела меня вмешивать. Полагаю, и пацанёнка тоже.

Чацкий смотрел на всех как на идиотов.

– Да что за бред! Вы упоротые все? Какие книги?

– Бумажные, – съязвил Базаров. – Ты кто вообще?

– Саша, – представился мальчуган, а затем добавил: – Чацкий.

– То есть, свою фамилию ты знаешь, а кто ты – нет? – удивился Базаров.

– Тогда расскажи нам всё, – сказал Родион.

Конец интерлюдии

Родион сидел на подоконнике в подъезде. Напротив него на ступеньках сидел молодой человек лет тридцати и курил.

– Что тебе удалось отыскать? – спросил Раскольников, скрывая волнение.

Парень молча протянул конверт. Родион вынул несколько фотографий и принялся внимательно их рассматривать. На всех фото один и тот же мужчина, напоминающий какого-то заросшего маргинала.

– И за что его? – небрежно полюбопытствовал информатор.

– Убийство, в котором он не виноват, – невнимательно ответил Родион, не отрывая взгляда от изображений.

– Классика нашей системы. Не понимаю, как ты собираешься отмазывать этого гражданина от федерального розыска.

– Сначала найду, затем обжалуем.

– Скорее всего, твой товарищ пытается пробраться к одной очень интересной усадьбе, – задумчиво проговорил молодой человек.

Родион нахмурился.

– Что ещё за усадьба?

– Знаешь, из таких, которых нет ни на одной карте. И, могу тебя уверить, что, если он туда попадёт, то уже не выйдет оттуда.

Раскольников напрягся и всем телом подался вперёд, как сеттер, почуявший дичь.

– Расскажи-ка подробнее.

– Есть у нас тут одно, как это говорится, «секретное» место. Слухов о нём ходит очень много. Дескать, там дурачков каких-то содержат. То ли дурка, то ли опыты ставят, инвалидов каких-то привозят туда и родственников их. И охраны там в количестве. Может, мусора, а может, ещё кто. Может, конечно, это всё из серии «одна бабка сказала», но у нас тут, сам знаешь, такие вещи замалчивать не будут, как ни крути. Город бесов же.

– Допустим, я хочу посмотреть на эту усадебку, – медленно проговорил Родион.

– Сдурел, что ли? Я тебе о чём талдычу? Нет туда дороги. Ты, может, у нас и мутант из Чернобыля, да только подстрелят тебя там, как бесплатного.

Родион закатил глаза. Мужчина развёл руками.

– Ну, а если хорошенько подумать?

– Виталика спроси. Он в тех местах многих знает, может, что и подскажет. Но тебе никто ничего не говорил, и тебя мы не знаем, если что.

Раскольников вздохнул и принялся рыться во вкладке своих контактов.

***

В квартире на Патриарших было непривычно тихо. Даже монотонное тиканье часов, казалось, сейчас сольётся с тишиной, и всё пространство погрузится в зловещий покой.

– Попробуй поспать. – Базаров принёс Марго кружку чая.

Ведьма посмотрела на него с грустной благодарностью.

– Нигде ничего, – дрожащим голосом сказала она. – Как сквозь землю провалились. Мне не нужно было бросать работу.

– Никто не думал, что всё обернётся так. – Базаров будто говорил сам с собой. – Но ты теперь не одна. Мы теперь все здесь безработные. Проедаем квартиру Васи. Проедим её, продадим эту квартиру, переедем к Паше. Я знаю, что тебе не смешно. Но я ничем больше не могу тебе помочь.

После смерти Остапа, ухода Онегина и предательства Печорина, Книжные Черви и Ангелы Невы приняли тяжёлое решение отказаться от своих человеческих жизней и сосредоточиться на том, чтобы наконец закончить эту историю.

Вслед за Марго уволились Базаров и Чичиков, которые решили также переехать на время в Москву. Теперь, где бы они ни были, лучше было держаться вместе. А любой их адрес был под угрозой из-за знаний Печорина.

– Интересно, что случается, когда мы умираем? – неожиданно спросила Марго.

– Наверное, когда человек умирает, он разделяется на миллионы бессмертных атомов и уходит к звёздам… – Базаров говорил совсем отстранённо, с некой долей тоски.

– Нет, не люди, а мы? – повторила Ведьма.

– Марго, мы такие же люди. Мы так же чувствуем, как и те, кто нас создал. Мы смеёмся, мы плачем, мы любим и жертвуем. Те же самые процессы, что и во всех остальных людях. Было бы, наверное, здорово состоять из каких-нибудь чернил, не чувствовать боли или совсем не переживать…

Базаров присел на подлокотник дивана. Обычно Маргарита ругала его за эту привычку, но сейчас она просто не обратила внимания. Евгений смотрел на неё и понимал, насколько она устала за последнее время. Он хотел найти для неё лучшее лекарство, может быть, даже наивно полагал сам стать этим лекарством, однако, к своему неудовольствию, понимал, что всё, что могло бы ей помочь сейчас – это возвращение в её собственный мир. К Мастеру.

– Я… Я хочу… – запнулась Маргарита. Укутавшись в одеяло, с чашкой чая в руках, она была почти готова дать слабину и заплакать. От усталости. Оттого, что больше не могла быть сильной. Оттого, что хотела домой. Она хотела поделиться этим, не с Евгением, со всем миром. Кричать от бессилия… Но смогла совладать с собой и лишь добавила: – Я хочу, чтобы ты покормил котов, хорошо?

Базаров кивнул. И удалился.

***

Родион подъехал на территорию частного сектора, к большому двухэтажному дому. По ту сторону двухметрового забора слышался громкий лай. Как только ворота отворились, на Родиона набросился огромный лохматый пёс. Раскольников не успел ничего сделать, как уже был повален наземь, и мощные лапы уже топтались по нему, а пушистая морда брызгала слюной и пыталась вылизать незваного гостя.

– Братишка, ну что ты за пёс! Братишка! Да что ж такое! – сокрушался выбежавший хозяин.

– Дядя Виталь, смотрю, отличного охранника взяли. Вся округа в ужасе, – смеясь и обнимая собаку, выдавил Родион, все ещё старающийся спихнуть с себя животное.

Тибетский мастиф Братишка совсем не собирался слезать, пока его хозяин не оттащил животное практически за хвост. Только после этого Родион смог наконец подняться с земли.

Мужчины пожали друг другу руки. Раскольников осмотрел себя, вздохнул и направился в дом.

Дядя Виталя уже пять лет не работал на лесопилке, а занимался постройкой своего дома. Завёл небольшое хозяйство, огород для жены, детей и внуков. Сейчас пытался выкопать бассейн. Все знали его как хорошего разнорабочего и обращались за помощью. А дядя Виталя благодаря этому знал многих разных полезных людей.

Кухня в доме была одновременно и столовой, и гостиной. Братишка, который вбежал в дом раньше всех, уже занял лучшее место прямиком на диване, напротив небольшого камина.

– Ну, вот что мне с ним делать? – взмолился мужчина.

– Понять и простить, – заключил Родион. Ему нравились собаки, и многолетний опыт волонтёрства в собачьих приютах эту любовь укрепил.

После неспешного ужина мужчины принялись за обсуждение насущных вопросов. Дяде Витале идея Раскольникова посмотреть на таинственную усадьбу не нравилась совсем, но он пообещал познакомить Родиона с местным егерем.

Встреча не заставила себя долго ждать. Уже на следующий вечер в дом приехал рослый старик лет шестидесяти и привёз несколько бутылок отменных настоек. Имени его Родион не запомнил, зато прозвище у деда было прямо говорящее – Друид.

Родион не очень любил вести пьяные разговоры, но именно в них люди расслаблялись, травили байки, готовы были называть едва знакомого собутыльника братом и сватом, предлагали помощь. Правда, по опыту самого Родиона, могло всё закончиться и поножовщиной из-за споров про «Бутырку» и Наговицына, но здесь, к счастью, обошлось.

Родион уже почти засыпал, когда мужчины начали спорить про браконьеров. Обсуждали, сколько эти живодёры постреляли зверей и сколько за это егеря по екатеринбургским лесам потом в оврагах прикопали самих нелегальных охотников. Всё это напоминало байки, в правдивость которых Родиону не очень-то хотелось лезть. Старик налил себе настойки, закусил яблоком и показал руку. На ней красовались чудовищные следы, как от капкана. И заплетающимся языком Друид выдал:

– Да я тебе говорю, если бы не молодой, добили бы они меня, как пить дать. Вот мужичонка стреляет! Эти меня там прям поймали, пытать начали, мрази, хотели за прошлогодних лосей отомстить, это когда депутат местный пострелять приехал, лосят пострелял с мамками, так, для радости, да мы тогда ему ноги-то и прострелили. Сука, я ж знал, что приедут, а расслабился!.. Малой как водяной там из болот вынырнул, да так юрко. Одного в плечо, одного в руку, одному прям в жопу выстрелил. Дальше-то я сам отбился. Хороший охотник. Хотя по людям так стрелял… Даже знаешь, Виталь, не хочу ничего знать…

– Я тебе говорю, ходка у него была, наверное, – уверенно заявил дядя Виталя.

– Да хоть и ходка. Нормальный он. Молчит много. В лес уйдёт со сторожки. Потом возвращается. Про звериков поговорим. И он опять молчать. Сына этого, который за магазином живёт, ну, как его, напоминает. Который в Африке там нигеров стрелял.

– Да не в Африке, а в Сирии.

– Да один хрен. Короче, военный или наёмник. Другие просто так по людям спокойно не стреляют. А он ещё и стрелял так, чтобы не насмерть.

– А где сейчас этот человек? – оживился Родион.

– Да за лосями присматривает, там, у нас. А ты чего заинтересовался? – насторожился в свою очередь Друид.

Ни слова не добавляя, Родион показал фотографию на телефоне.

– Этот?

Друид грозно нахмурился и привстал:

– Тебе чего от него надо? Ты из мусоров, что ли?

– Не из мусоров, – мрачно ответил Родион. – Его семья полгода его ищет. Думали, помер уже. С ног сбились.

Друид посмотрел на дядю Виталю. Тот кивнул, будто подтверждая, что Родиону можно верить.

– Расскажи старому человеку, чем его семья так достала, а я там решу, чиркнуть тебе адресок или нет.

В этот момент Родион пожалел, что с ним не было Чацкого, но и сам Раскольников умел убедительно врать. И пора было воспользоваться этим талантом.

***

Василий Тёркин вышел из магазина и сразу увидел толпу детей, окруживших Муму. Так было повсюду, куда они ходили вместе. Муму была слишком милой даже для корги, поэтому всегда привлекала внимание женщин и детей. Почуяв Васю, собака посмотрела на него такими глазами, будто молилась, чтобы он забрал её поскорее. Что Вася и сделал.

Они шли в сторону дома Марго, ветер подхватывал листву и бросал под ноги. Василий увидел небольшой дворик, в котором не было людей, кивнул Муму и они свернули. Устроившись на лавочке, Вася посмотрел по сторонам, нет ли рядом представителей правопорядка, и закурил.

– Ты сегодня даже улыбалась, – начал разговор Солдат.

– Не вечно же мне грустить. Найти не получается всё равно… – ответствовала собачка.

– Ты ведь это сейчас не про Мэл и Женю… – прозорливо заметил Тёркин. – Ты думаешь, что до него как-то получится достучаться?

– Не знаю я уже ничего… Вспомнил он почти меня. По глазам знаю, – уверенно сказала Муму.

– Или слушал приказы Чёрного Человека. Я после… после всего этого вообще ни во что и никому не верю и ничего не жду, как говорится. Но какой смысл обсасывать это…

– Ребята духом пали очень…

– Мы были в шаге от возвращения. Могу их понять.

Тёркин ещё раз бегло посмотрел по сторонам.

– Подавлены не поэтому. Не только лишь поэтому.

– Мы больше не можем не касаться этого мира. Мы виноваты, нам и исправлять. А потом уходить и больше не возвращаться. Пусть всё идёт своим чередом. Знаешь, я раньше ненавидел людей, теперь же я ненавижу и нас. Мы должны были быть эталонами, кем-то, на кого можно равняться. А кто в итоге? Подонки, каких поискать ещё нужно.

Собака кивнула.

– Думаешь задумали нас такими, или стали такими мы? – после недолгого молчания спросила Муму.

– Я думаю, что когда-то мы были голосами эпохи и её лицами. А теперь другая эпоха. И наши лица здесь превращаются в уродливые морды.

– Говори за себя. Милая я всё ещё, хоть и старуха столетняя.

Тёркин добродушно рассмеялся. В этот момент его телефон завибрировал. На экране появилось уведомление от Родиона: «Я его нашёл».

***

Онегин открыл глаза. За окном деревянной избы стояла ночь. Он лежал на узкой кровати, укутанный в несколько одеял. На стене висел советский ковёр, на полу лежали вязанные коврики. В печи рядом потрескивал огонь. Это место служило Стрелку убежищем последний месяц.

Неожиданно дверь отворилась. Держа в руках охапку хвороста, вошёл мужчина в кожаной куртке. Он бросил хворост рядом с печкой, снял шапку. Теперь при тусклом свете Евгений узнал в нём Родиона Раскольникова.

Онегин не понимал, зол он от этой встречи или, наоборот, рад ей. Родион был одним из тех, кто не хотел спасать Мэл, и, возможно, прими он другое решение, вся заваруха могла бы кончиться иначе.

– Зачем ты здесь? – резко спросил Онегин.

– И тебе доброй ночи, Стрелок. Я, конечно, знал, что ты отмороженный, но чтобы отправляться на поиски кого-то в лес промозглой осенью посреди Урала в одиночку – это, конечно, перебор. Ты мог написать хоть кому-то из нас, так поиски было бы проще вести!

– Не было времени, – буркнул Евгений.

Он всё так же лежал и смотрел в потолок. Потом сказал:

– Там есть ужин. Не ахти что, конечно, но это целое рагу из зайца. Вдруг ты есть хочешь.

Родион удивился тому, что Женя так быстро сменил гнев на милость.

– Как ты нашёл это место? – заинтересовался Онегин. – Магия?

– Ага, социальная, – фыркнул Родион. – Не так это сложно, как может показаться. И я нашёл тебя раньше уголовного розыска.

Стрелок недовольно цыкнул.

– Значит, он всё-таки заявил в полицию?

Родион поморщился. Он совсем не понимал, что Онегин имеет в виду. Евгений встал с кровати и подошёл к рукомойнику. Из небольшого зеркальца на него смотрел совсем незнакомый человек. Светлые волосы потемнели, борода отросла как у деревенского мужика. Весь грязный, в золе и земле. Лицо и руки огрубели. Но больше всего изменились его глаза. Такой же взгляд иногда бывал у Тёркина или Базарова.

Родион подкинул в печку дров и стал греть руки. Он ждал, что Женя что-то расскажет, но тот молчал. И Родион узнавал это молчание. Такое повисает в воздухе, когда ты хочешь и одновременно очень не хочешь что-либо рассказывать. Но эта тайна, этот секрет разъедает изнутри. Готовясь к худшему, Родион задал вопрос:

– Кого ты пытался убить?

Онегин обернулся. Он перебирал в голове события последних месяцев. С того самого момента, как он бросил всех и отправился по следу Непримиримых.

Июнь 2019

Очень поздним воскресным утром, около одиннадцати часов, Иван Карамазов в шёлковом чёрном халате переступил порог своего кабинета. В одной руке он держал фарфоровое блюдце со свежеразогретым круассаном, в другой – крошечную белоснежную чашечку обжигающего эспрессо, поэтому дверь ему пришлось толкать ногой. Инквизитор планировал начать день с неторопливого лёгкого завтрака под пролистывание новостной ленты в социальных сетях. Кого он совершенно никак не ожидал увидеть, войдя в комнату, так это Евгения Онегина, по обыкновению наряженного ковбоем.

Стрелок вполоборота восседал в проёме открытого окна в живописной, небрежно-расслабленной позе: одна нога согнута в колене и стоит на подоконнике, другая слегка покачивается над полом. Лежащая на согнутом колене рука сжимает револьвер, вне всякого сомнения, заряженный. Строительные леса на фоне не оставляли места глупым вопросам из серии: «как Онегин попал в квартиру?»

Поначалу Карамазов даже не испугался. Он аккуратно поставил посуду на свой рабочий стол возле ноутбука и спокойно, даже миролюбиво, сказал:

– Доброе утро. Извини, я не ждал сегодня гостей, поэтому завтрак приготовил только на одного.

Впрочем, садиться Иван не стал, остался стоять.

– Где она? – Не тратя времени на приветствия, предисловия и прочие реверансы, Онегин наставил на Карамазова револьвер.

– Кто? – включил дурачка Инквизитор. Хотя он и видел уже Онегина в деле, но воспоминания о том, как они вместе жили в этой квартире и были практически друзьями не давали Карамазову воспринимать Евгения как серьёзную угрозу.

Вместо ответа Онегин хладнокровно, даже не изменившись в лице, выстрелил Инквизитору в бедро. Движение его кисти с револьвером было таким стремительным, что Карамазов даже не успел понять, как это произошло. Вот он иронично и чуть снисходительно улыбается Стрелку – а в следующий миг ногу прожигает болью насквозь и пола халата окрашивается в алый цвет.

– Это чтобы ты понял, что я не расположен шутить, – холодно и спокойно пояснил Евгений.

Иван ругнулся сквозь зубы, ухватился за край стола и устоял, но в тот же миг с удивлением осознал, что не может ни обратиться, ни материализовать посох. Что-то случилось с его способностями, их будто бы выключили. И Карамазов впервые почувствовал что-то похожее на страх.

– Мне-то откуда знать? Они не посвящают меня во все свои планы, – морщась от боли, прошипел Иван. Он был уверен, что Евгений зол, но не до такой степени, чтобы убить его. А потому можно было продолжить беседу.

Стараясь не опираться на раненую ногу, Карамазов добрался до компьютерного кресла и рухнул в него.

– Ты меня предал! – зло выплюнул Евгений.

– Женя, как будто предательство – это что-то новое для тебя, – через силу усмехнулся Иван.

В один миг Онегин оказался рядом с ним и наотмашь ударил его по лицу рукоятью револьвера так, что у Инквизитора потемнело в глазах.

– Сука! – в ярости крикнул Иван.

Он вновь собрал все силы для перевоплощения, но ничего не произошло. Кровь рекой текла из его носа, заполнила его рот, и он сплюнул. Вместе с красными сгустками на пол вылетел выбитый зуб.

Онегин перевернул револьвер и вновь наставил его на бывшего товарища.

– Так будешь язвить или ответишь что-то по делу? – холодно спросил Онегин.

– Я уничтожу… – прошептал Иван.

– Опрометчиво, – пусто сказал Стрелок.

Выстрел. В этот раз пуля ожгла плечо, и левая рука тут же онемела до кончиков пальцев и повисла плетью. Карамазов снова издал нецензурный вопль.

– Не знаешь, где она, говори адреса, где живут твои друзья, – потребовал Евгений.

– У меня нет друзей, – простонал Карамазов.

– Мне всё равно. Твои сообщники. Подельники. Твои хозяева. Называй, как хочешь.

Онегин спустил курок ещё раз. Пуля вошла в стену, брызнув штукатуркой и оцарапав Карамазову щёку.

– Да в этом доме совсем, что ли, никто не живёт! – взмолился мужчина, который надеялся, что на звуки выстрелов соседи вызовут полицию. Но ничего не происходило. Иван понимал, что убить его Онегин не убьёт, но может покалечить и всё испортить. В глазах темнело от боли.

– Рублёвская улица… – простонал он. – Но твоей девки там нет.

– Куда её увезли?

– Ещё до стычки с вами. Ленский или Воробьянинов, она с кем-то из них…

– Где они живут?

– Я же сказал тебе: я не знаю!.. У Воробьянинова есть дача где-то в Саратове или на Урале… Я не знаю!.. – Иван был слишком горд, чтобы умолять, но боялся, что ещё немного и дело дойдёт до этого. – Я сказал тебе всё, что знал. Что тебе ещё нужно?

Онегин склонил голову набок.

– Ты задолжал мне зарплату, – слегка улыбнувшись, сказал он, и эта его реплика напугала Карамазова ещё больше.

Всё, чего Ивану хотелось, – чтобы этот буйный элемент свалил как можно быстрее, поэтому он был готов на всё.

– На столе телефон. Пароль 1516. Заходишь в банковскую приложуху, пароль тот же.

Онегин одной рукой направил револьвер на Карамазова, другой вошёл в мобильное приложение. Сохраняя хладнокровие, он быстро совершил операцию. Затем швырнул телефон на пол и вновь выстрелил. Экран айфона разлетелся на мелкие осколки.

– Ты понимаешь, что по законам этого мира ты сядешь?.. – сквозь зубы процедил Карамазов, зажимая здоровой рукой раненое плечо.

– А я не собираюсь больше с вами обращаться по законам этого мира. Мы, Ваня, – набор букв на старой бумаге. И нам всем пора домой.

Онегин взвёл курок и отошёл к окну. Карамазов истекал кровью и шипел.

– Убьёшь меня и нарушишь баланс… – предпринял последнюю попытку Иван.

– А я и не думал тебя убивать. – Евгений пожал плечами. – Просто подождешь возвращения в свой мир, сидя дома.

В следующий момент Онегин выстрелил снова. Пуля раздробила Карамазову колено. Тот взвыл от боли. Онегин же легко перемахнул через подоконник и поспешил скрыться на строительных лесах.

***

Родион изобразил глубокий фейспалм. Онегин не изменился в лице.

– Насколько я понимаю, Карамазов либо умер, либо по какой-то причине не стал подавать на тебя заявление. Второе – сомнительно. Других объяснений, почему ещё и этот эпизод не добавился к твоему делу, у меня нет.

– Да о чём ты? – не понимал Евгений.

Родион взял кастрюлю и поставил её на печь.

– Присядь. Попробую объяснить. Вы с Мэл в розыске как подозреваемые в убийстве Виолетты. Там всех на уши подняли.

– А нельзя было что-нибудь наколдовать, чтобы меня все считали другом, или вообще не помнили про моё существование? С родителями Мэл на время же получилось!

– На время. Даже Саша особо не смог разрулить произошедшее. У меня есть пара идей, как попытаться вытащить вас из всего этого, но для этого нам понадобится живой Ленский или кто-то из Непримиримых.

– Живого Ленского ты не получишь, – отрезал Женя.

Родион изогнул бровь. Он недолго знал Онегина, но большую часть времени тот казался ему истеричной размазнёй. Сейчас это был либо очередной приступ истерики, либо за время скитаний в Стрелке что-то надломилось.

– Я слишком долго противился его смерти, и посмотри, к чему это привело. Я ужасный человек, Родион. Я виноват во всём, что случилось. Я потерял Машу, из-за меня погибли Виолетта и Остап, мы потеряли ожерелье, и всё из-за меня! Всё потому, что я не смог убить его. Что-то во мне противилось тому, что Владимир стал таким, я не верил в это. Он мог быть лучше. Но в нём не осталось ничего человеческого. Так что теперь лучше будет убить его.

– Убить… Нам нужен повод, Женя. Одних людей, которых хотим сохранить для себя, как любимую вещь, мы оправдываем, верим, что в них есть что-то хорошее. Других… напротив. Найдём сотни причин, почему они недостойны жизни.

Родион закашлялся. Приступы становились чаще. Он быстро вытер кровь с губ. Но Женя заметил.

– Это эта твоя болезнь?

– Вроде того. Это не совсем обычный туберкулёз. Неправильный призыв имеет ряд неприятных последствий. Я должен платить своим здоровьем за ту силу, которой владею. И чем чаще её использую, тем меньше мне остаётся жить. Я боюсь, что ещё пара-тройка раз, и всё кончится.

– Но ты можешь её не использовать! Продлить жизнь!

– Не могу, Женя. Моё тело уже разрушается. Обратного процесса нет. Док перепробовал много вариантов. Не помогло ничего. Это не страшно, если всё получится. Я вернусь обратно. Я вернусь к Сонечке.

– А если нет?

– Такова жизнь. Но, возвращаясь к вопросу о Ленском, я понимаю, что ты хочешь его смерти, но в нашем случае он может быть полезен живым. А когда разберёмся с ним, вернём ожерелье, мы все уйдём обратно, и его смерть не будет нести критичных последствий.

– Зачем сохранять ему жизнь?

– Мы заставим его признаться в убийстве. Не только Виолетты. Всех остальных творцов. Не важно, он ли убивал или его дружки. Серийный убийца. Полиция получит виновного, а вы – оправдательный приговор. Да, тебе он может и не нужен, но подумай о девочке.

Онегин ударил кулаком по стене.

– Я и так думаю. Ношусь здесь по округе, как бешеный пёс. По крупицам собираю информацию. Ищу её. А вы сидели всё это время в Москве сложа руки. Я, конечно, понимаю, что вы и до этого не очень-то хотели спасать её, и всё, что вас волновало – это чёртово ожерелье…

Раскольников равнодушно снял кастрюлю с рагу с печи и поставил на стол. Затем начал как ни в чём не бывало накрывать на стол.

– Оси больше нет, чтобы придумывать планы. Я посмотрел, над чем он работал. Что ему удалось найти. И он явно зашёл в тупик. Так что придётся действовать топорно и быстро. Но на холодную голову. – Родион попробовал варево и поморщился: холодное, надо ещё погреть.

– Я и не собирался врываться и всех стрелять в усадьбе. Это было бы безрассудно.

– А до этого тебя не смущало так делать, – непроизвольно вырвалось у Раскольникова. Но Онегин шутку не оценил. – Давай поедим, и ты мне расскажешь, что удалось разузнать.

…Онегин рассказывал долго. Как сначала он отправился в квартиру Остапа и забрал все записи, которые касались предположительных мест нахождения Непримиримых. Как искал по Москве, но каждый раз его ждала неудача. Как он пошёл на отчаянный шаг и выбил информацию у Карамазова. Как добирался сначала до Саратова, затем до Перми автостопом. Как не дал ограбить на дороге фуру. Как он учился думать, а потом говорить и действовать, как ставил себя на место Бендера и думал, как бы думал тот.

Наконец, как добрался до Екатеринбурга, бродил по местным кабакам в поисках «элиты», которая могла хоть что-то знать про усадьбу. Родион слушал и искренне удивлялся. Как же иначе начинало работать человеческое сознание в экстремальных ситуациях! По крайней мере, Раскольников искренне надеялся, что всё было так, как рассказывал Женя, а не так, что он каждого избивал, пытал и ранил, выбивая информацию.

– Ну, ты, конечно, и мамкин аутло!.. – полувосхищённо-полунасмешливо резюмировал он, когда Евгений закончил свой рассказ.

– Кто? – не понял Онегин.

– Вне закона. Бандит и разбойник. Устроил тут настоящий Дикий Запад, ковбой. Давай только не будем грабить поезда и банки.

– А как насчёт тех, кто сам грабит банки? Кажется, это справедливо – воровать у тех, кто сам ворует у людей и живёт нечестно, – медленно проговорил Онегин, накладывая остывшее рагу.

– А, ну так это уже не Дикий Запад, а Шервудский лес, – расплылся в улыбке Родион. – И тем не менее внимательно слушаю.

Глава 33

С момента столь внезапного визита Онегина постыдно полученные ранения Ивана всё ещё давали о себе знать. Трость, некогда бывшая красивым аксессуаром, превратилась в неприятный атрибут. Карамазов понимал, что, скорее всего, навсегда останется хромым.

Путь от кабинета до спальни Иван преодолевал без трости, однако более протяжённые расстояния были для него проблемой. Иван ненавидел, когда кто-то знал о его проблемах, Княжна же стала свидетелем его беспомощности практически с самого начала. В день визита Онегина она планировала серьёзно поговорить с Инквизитором на тему того, что произошло в Барвихе, в частности об улучшении качества командной работы Непримиримых. Однако вместо скандала наткнулась на Ивана, которого на носилках грузили в машину работники скорой помощи.

Мери бросилась следом. Представилась девушкой пострадавшего, и ей позволили ехать с ним до больницы. Трясясь в медицинской «Газели», Княжна только и выдала:

– Надо тебе ноги сломать, чтобы ты больше ни во что не вляпывался!

– Прости, милая, но тут тебя опередили, – горько рассмеялся в ответ Иван.

На огнестрельные ранения врачи обязаны были вызвать полицию. Немного поразмыслив, Иван дал показания, что нападавшего не знает и что из дома пропали деньги и ценные вещи. Разбираться с тем, что это мало того, что его знакомый, так ещё и его бывший сотрудник, у Карамазова не было никаких сил. А месть – это блюдо, которое нужно подавать холодным.

***

Мери позвонила в дверь. Какое-то время она ждала, пока хозяин квартиры выйдет к ней.

– Добрый вечер, Иван, – спокойно произнесла девушка.

– Рад тебя видеть, – буднично кивнул ей мужчина. – Всё взяла?

Мери сняла увесистый рюкзак и поставила его на пол в прихожей.

– Тогда проходи, – сказал Карамазов и похромал в зал.

Княжна появлялась здесь нечасто. Раз или два в месяц, не более того. Она пересказывала ему всё, что происходило у Непримиримых, жаловалась на Печорина и пыталась скрашивать однообразные будни мужчины, которые он проводил за работой или играя в компьютерные игры.

По привычке она принесла рюкзак на кухню, выставила на стол пакетированное вино и нарезку, после чего забилась в угол. Иван принялся изображать из себя гостеприимного хозяина: любезно предоставил пару кубков, и они начали трапезу.

Обычно Мери болтала без умолку, а он слушал, но в этот раз она была демонстративно молчалива, словно сама хотела, чтобы он спросил.

– Печорин? – предположил Карамазов.

– Да, Печорин. И не только, – чуть ли не залпом осушая кубок, сказала Княжна.

– Так в чём же дело, юная леди? – пытаясь бродить из стороны в сторону, спросил Иван.

– Ну, все вон уезжают на чемпионат мира, а я тут остаюсь, – насупилась гостья.

– Это с твоим фехтованием?

– Да. С моим фехтованием. Второй год буду наблюдать трансляцию из Швеции, давясь своими слезами зависти.

– Там нужно было пройти какие-нибудь отборы, и ты не прошла? – равнодушно поинтересовался Карамазов.

– Нет! – вспылила девушка. – Я одна из лучших в стране. А в некоторых номинациях, вроде меча с баклером, так и вовсе мне нет равных! Барыня запретила выезжать из страны. Ей нужно, чтобы мы все были в зоне её досягаемости.

Иван нахмурился.

– А почему я ничего об этом не знаю?

– Наверное, потому что какое тебе «из страны», ты дальше собственного дома выехать не можешь, – усмехнулась Мери.

– Справедливо, – Иван скривился. – Знаешь, влепить бы тебе хорошую пощёчину за твою дерзость, да каждый раз щажу тебя.

– Ну да, ну да. Пощёчину девушке отвесить – это мы можем, а отмахаться от человека с пистолетом – нет, – немедленно съязвила Княжна.

– Я тебе объяснил: я потерял свои силы. В тот момент я их потерял. Уж не знаю, связано ли это с ранением в Барвихе или ещё с чем-то. Но поверь, выкинуть тебя из квартиры прямо здесь и сейчас мне не составит никакого труда. Меня достало, что ты игнорируешь любые законы гостеприимства.

Княжна закатила глаза.

– Ну вот, говорю же, вы с Печориным просто два брата-акробата.

– Он тоже не понимает, что это у тебя флирт такой? – небрежно бросил Иван и увидел, как смутилась Мери. Он предполагал, конечно, такое развитие событий, но старался о нём не думать.

Девушка немедленно перевела тему:

– Как работа?

Иван залпом допил из бокала вино и посмотрел на девушку с видом полного непонимания и отчаяния. Затем покопался в телефоне и протянул ей.

– Просто прочитай вот это.

Мери, недолго думая, налила себе ещё один кубок вина, подтянула телефон поближе, бесцеремонно откусила кусок сыра и приступила к чтению.

«Это серия романов о детях-инвалидах, прирученных зверях и демоне-короле-фей. Когда дети-инвалиды спасаются от смерти, а помогают им их верные звери в этом, (но по дороге верные звери трагически гибнут), к детям спускается демон-король-фей. Дети никогда не видели солнца, потому что были слепыми, но демон-король-фей обещает излечить их и показать им рыжее светило. В дороге они ссорятся, мирятся, почти излечиваются от своего недуга, очень-очень верят словам демона-короля-фей, но потом в нём побеждает тёмная натура и он их всех жестоко убивает. Кроме одной девушки, которую полюбил. А потом он раскаивается в своём поступке и создаёт с этой героиней свою семью под холмом. Конец».

– Что за бред я только что прочитала?! – Мери залпом выпила ещё один кубок, как точно не подобало леди.

Иван с интересом наблюдал за реакцией девушки.

– Что это?! – повторила Княжна.

– Это, с позволения сказать, синопсис на серию книг одного популярного, прости господи, интернет-писателя. Наши на полном серьёзе планируют это издавать.

– Какой, сука, демон-король-фей, какие слепые дети, какое, к чёрту, солнце?! – продолжала недоумевать Мери.

– На полном серьёзе, это популярно, – наслаждаясь зрелищем её изумления, тонко улыбнулся Иван.

– Накрутка, Иван. Это не может быть популярно. За двести лет люди не могли настолько потерять вкус.

– К сожалению, могли. – Иван отобрал у собеседницы пакет вина, налил в кубок и снова выпил залпом.

– Смотри, там даже раскаяние есть, – не унималась Мери.

– Ага, трагедия, прям по Достоевскому, – уровень иронии и сарказма у Ивана, когда он говорил о Фёдоре Михайловиче, просто зашкаливал.

– Ты это читал? – жадно спросила Княжна.

– Нет, конечно! Я на одном синопсисе уже приговорил бутылку, а на самом тексте мне нужен ящик вина. Которого на этой квартире, кстати, нет.

– Ну, может, человек просто не умеет в сюжеты, может, там хороший язык… – Мери пыталась найти хоть что-то положительное.

Тогда Иван покопался в электронной почте, открыл рукопись и молча предоставил девушке возможность прочитать отрывок, а сам отправился заправлять кальян. Не успел уголь прогореть, как в кабинет вбежала Мери, которая, казалось, сейчас и сама вспыхнет, как уголёк.

– У меня вопрос! – размахивая руками, воскликнула она.

– Да, юная леди? – Иван победоносно ухмылялся.

– А мы, вот мы, вот Володя, или я, или ты, да кто угодно, мы вот не можем нанести визит этому автору и избавить будущую русскую литературу вот от этого?!

– Увы, – грустно вздохнул Инквизитор. – Мы все берём заказы на талантливых. Чистить страну от бездарей в наши обязанности не входит.

– А ты не думал, что мы совершаем ошибку? Вот те, от кого мы избавляемся, они, может быть, смогли бы написать что-то великое, создать кого-нибудь вроде…

– Ага.

– А вот это!..

– Видишь ли, в чём дело. Представь себе ситуацию. Вот бездарь пишет. Вот у него случается сердечный приступ. И вот тут толпа друзей-хомяков начинает кричать, что: «Ах, ох, не стало нашего гения!» И всё. Дальше пиар, реклама, посмертные публикации, а с хорошей мрачной историей, что, мол, писал-писал, был проклят королём-демоном-фей и умер, такое произведение не то что бестселлером станет, ещё и в веках останется. Сколько их таких после смерти прославилось. Вляпалось в историю. Так что, нет. Всё в мире конечно.

В этот момент Мери порывисто обняла мужчину со спины и прошептала, щекоча дыханием ухо:

– И всё позволено…

Иван с интересом посмотрел на тонкие руки, которые обнимали его. Затем хитро и вопросительно – на саму Княжну.

Мери считала, что в подпитом состоянии можно всё списывать на нетрезвость и ничего за это не будет, так что решила позволить себе ряд вольностей и понаблюдать за реакцией Карамазова.

Иван посмотрел на неё сверху вниз. Не успев высказать и слова протеста, почувствовал, как в его губы уже впились требовательным поцелуем. И он ответил.

С момента, как они познакомились. С момента, как их встречи становились чаще. С момента, как он стал единственным человеком, который был готов её слушать, Мери понимала, что находит в нём своё лекарство. Ей самой было интересно, когда же она наконец потеряет всяческий контроль над собой и её тело перехватит инициативу.

Княжна отстранилась, слизывая со своих искусанных губ капельки крови. Иван же демонстративно отвернулся и стал собирать кальян. Повисла неловкая и долгая пауза.

– Я сделала, что давно хотела, – словно пытаясь оправдаться, сказала Княжна.

– Тогда зачем оправдываешься? – пожал плечами Карамазов, уселся в своё кресло и стал раскуривать кальян.

Княжна сходила на кухню и принесла несколько новых пакетов вина. Сев на диван напротив, она осматривала кабинет. На полках среди книг – множество безделушек, весьма милых и необычных, привезённых со всех краёв света, где только этот человек успевал побывать. Не зная, кто хозяин квартиры, Мери скорее бы поверила в то, что им была Панночка. И почти все безделушки – склеены.

– Тут землетрясение прошло?

– Шлюхотрясение, – засмеялся Иван. – Бывшая моего бывшего решила разгромить квартиру. Теперь нет ни соседа-бывшего у меня, ни вещей.

– Я думала, твой бывший – это Ленский, – подколола Мери. И тихо добавила. – Он не объявлялся?

– Пару раз списывались в прошлом месяце. – Иван аккуратно передал трубку кальяна Княжне, так что их пальцы соприкоснулись на несколько секунд дольше положенного.

– Павел Петрович сказал, что Ленский кого-то убил и теперь должен скрыться.

– А ты знаешь, что не «кого-то», а девочку, которая обидела внука Барыни?

Мери закашлялась. Казалось, сейчас она задохнётся от злости. Иван знал, что эта новость Княжне понравится. Ведь она была именно той, кого пытал и ломал Чёрный Человек за то, что она то ли убила, то ли покалечила реального человека, не творца.

– Старая сука! Павел Петрович вскользь упоминал, что какая-то жемчужина пошла не туда…

– Видимо, на лечение. – Иван начал пить вино уже просто из пакета. Заметив взгляд девушки, сказал: – Сейчас допьём это, и я открою свои запасы. Порадую тебя чем-нибудь вкусненьким.

– Хочешь порадовать – убей меня, – грустно сказала Княжна.

– Упей? Это можно, – улыбнулся Инквизитор и достал из бара бутылку «Егермейстера».

– Ты больной – вино с егерем мешать? – стала открещиваться девушка. – Это же даже не по-немецки. А ещё ты пить не умеешь. Ты напиваешься быстрее меня.

Иван вновь затянулся кальяном. Мери, конечно же, была права. А напивался он сейчас, чтобы перестать себя контролировать и думать о последствиях. Последнее, чего ему хотелось – это признаваться себе в том, что Княжна не только развеивала его скуку, но и была странной родственной душой. Но мужчина не собирался ни с кем сближаться. Точнее, он боролся с собой, чтобы этого не делать.

– Зачем тебе смерть?

– Я не хочу жить в том рабстве, на которое меня обрекли.

– У этого рабства есть куча преимуществ. Мы можем делать в этом мире, что хотим. Да, иногда нужно заниматься грязной работой. Но это не так уж плохо, если это делается ради свободы.

– Это у тебя есть эта свобода, – сказала Княжна, выдыхая колечки дыма. – А у меня есть только грязная работа.

– У тебя есть приключения, – улыбнулся Иван.

– Есть, – задумчиво протянула девушка. Затем встала, приблизилась к мужчине и запустила руку в его волосы, требовательно оттягивая голову Карамазова назад.

Такого Иван простить ей не мог. Кончиками пальцев он коснулся запястья молодой особы, перехватывая инициативу. Поднялся из кресла. Княжна попятилась назад к дивану и плавно опустилась на подушки. Опираясь на здоровую ногу, Иван склонился над девушкой, нежно провёл рукой по скуле, переместился к шее и сильно, властно сжал руку. Не ожидая такого развития событий, Княжна рефлекторно влепила мужчине пощёчину. Иван ослабил хватку, Мери тут же сориентировалась, попытавшись ухватиться за Ивана и одновременно скатиться вниз. Через мгновение, лёжа на полу, Карамазов стонал от боли, неудачно задев больной ногой диван, а Княжна победоносно восседала на нём и пила из горла «Егермейстер».

– Никогда, слышишь, никогда так не делай. Это понятно? – в голосе девушки были и злоба, и азарт, и гордость собой.

Иван только недовольно пыхтел.

– А теперь, – передавая бутылку Ивану и снимая с себя майку и бюстгальтер, – как насчёт того, чтобы наконец потрахаться?

– У меня болит голова. И нога, – пробурчал Карамазов, слегка приподнимаясь и выпивая ликёр.

Княжна тут же стянула с него футболку и принялась расстёгивать ремень на штанах.

– Зато всё остальное не болит, – хохотнула пьяная Мери и принялась нежно ласкать вяло сопротивляющегося мужчину.

Княжну хотелось убить прямо на месте за всё, что она себе позволяла, за то, как она вообще не ставила ни во что Ивана и считала, что может его сломать. Однако, глядя на эти оленьи ресницы, огоньки в глазах, на то, как непринуждённо она умудряется раздевать себя, его и успевать запивать это всё алкоголем, Иван скорее развлекался. Очевидно, что за этот год между ними возникла не страсть, но химия. Что все встречи напоминали игру двух пауков, каждый из которых считает противника добычей. И, как назло, в голове Карамазова всплыли слова Володи: «Заводить отношения с Княжной – это всё равно, что разжигать костёр на торфянике».

Горящий торфяник в этот момент уже осталась совершенно без одежды и хитро облизывала губы. Понимая, что нужно хоть как-то оказаться победителем, Иван потянулся, положил обе руки себе под голову и сказал:

– Ладно, давай, удиви меня.

***

За что Чичиков не любил большие города, так это за то, что в них его слишком часто отвлекали потусторонние силы. Ему было жаль всех этих неупокоенных, и он старался как-то облегчить их участь: беседовал, объяснял, что нужно отпустить все планы, и тогда можно будет уйти спокойно. Работал эдаким психотерапевтом для привидений. Но из-за этой своей особенности он постоянно опаздывал на важные встречи и на занятия в институт.

Саша сидел в «Макдональдсе» на Тверской и грустно уплетал чизбургер, листая ленту новостей, когда к нему подсел запыхавшийся Чичиков.

– Что, опять бабулек через дорогу переводил на тот свет? – насмешливо поинтересовался парень.

– Типа того.

– А, ну понятно, – хмыкнул Чацкий и тут же перевёл тему: – Печорин не идиот. Он продал свою машину пару месяцев назад. Так что здесь след обрывается.

– Я сразу говорил, что влезать в голову к ДПС-никам, чтобы те подняли свои базы, было крайне нелепой затеей.

– Уж получше, чем спрашивать каждого встречного мертвяка: «Вы не видели этого человека?» – передразнил Чацкий.

– Саша, к делу. – Времени у Павла было не так много. Его совершенно не устраивала потеря работы, и поэтому он занялся репетиторством, чтобы хоть как-то получать деньги и занять голову какими-то мыслями, кроме депрессивных.

– До Марго он доезжал обычно где-то за двадцать минут. А до Остапа примерно за сорок или около часа. Это сужает круг поисков.

– Как ты узнал?

– Я поехал на бывшую квартиру Остапа. Ну, там, проверить ещё раз, всё ли мы забрали, прежде чем ключ хозяину отдавать… И тут я вдруг кое-что вспомнил. Ося однажды упоминал, что Печорину, когда тот едет к нему из дома, от двери до двери примерно сорок минут. Ну, это если без пробок. Не помню уже сейчас, к чему он мне это рассказывал…

– Хм-м-м… – протянул Чичиков. – Возможно, стоит спросить Васю, может быть, они вместе на машине тоже ехали… Или Вася его мог ждать… Марго живёт в центре, Вася – на северо-западе, Ося жил на юго-востоке… Да ну нафиг, чушь какая-то! Таким манером рассчитать, где жил Печорин, нереально.

– И что ты тогда предлагаешь? – слегка оскорбился за свой план Чацкий.

– Придётся прогуляться по всем кладбищам столицы. Подниму ребят, попрошу помочь. Вдруг кто-нибудь его видел, – задумчиво проговорил Павел.

– А что они все получают за то, что ты их призываешь и они тебе служат? – потрясая картошкой фри, спросил Малыш.

– Я их больше не беспокою, – сказал Паша и зловеще улыбнулся. Настолько зловеще, насколько мог с этим своим максимально безобидным выражением лица.

***

За окном завывал ветер, и, казалось, он пронизывает каждую комнату огромного поместья.

Мэл сидела за большим столом и грустно ковыряла вилкой овощи. Во главе стола находился Ипполит Матвеевич Воробьянинов, аккуратно разрезая стейк из мраморной говядины.

– Как прошёл твой день? – вежливо спросил мужчина. – Что сегодня изучала?

– Твоя репетиторша закошмарила меня дурацкими французскими словами. Мне не нравится французский. Зачем он мне? – капризно отозвалась Мэл.

– Затем, Марья, что всё твоё образование оставляет желать лучшего, – спокойно ответил мужчина.

– Просто верни меня домой, и тогда моё образование перестанет быть твоей заботой, – пробубнила девушка.

– Ты ежедневно об этом просишь, а я ежедневно говорю тебе «нет». Твой побег мы уже проходили, и твоё счастье, что тебя первыми нашли мы, а не местная фауна. Но я говорил тебе: если ты не будешь вести себя, как дурной подросток, я подумаю, как организовать твою встречу с родителями. И замять то, что ты, дорогуша, находишься в розыске. За убийство, напоминаю, лучшей подруги.

– Я и есть дурной подросток, – оскалилась Мэл. – И я не убивала Ви, это сделал Ленский, а значит, вся ваша шайка! А с полицией настоящего убийцу обязательно посадят… – девочка проглотила появившийся в горле ком.

– Однако за эти несколько месяцев ты слегка поумнела, – возразил Киса, пропуская мимо ушей финальные реплики девушки. – Пораскинула мозгами, поняла, что искать тебя никто и не собирается, и решила не буянить. Всяко лучше свободно перемещаться по поместью, чем сидеть взаперти. Мне тоже твоё присутствие здесь не очень-то нравится.

– Боишься, что наличие какого-то подростка в твоём поместье тебе всю репутацию испортит и подтвердит стереотип, что вы, депутаты, сплошь маньяки-педофилы-коррупционеры? – язвительно поинтересовалась Мэл.

– На внучку или дочку мою ты не очень тянешь, это правда, – ничуть не обиделся Воробьянинов. – Дети депутатов, они, знаешь ли, должны в Англии жить или в Италии. А ты взаперти на Урале отдыхаешь. На молодую любовницу тоже как-то не проходишь. Не балерина, не гимнастка, не фотомоделька. И, опять же, золотых яхт я тебе не дарил, как и квартир в Нью-Йорке.

– Очень смешно, – фыркнула девушка.

– Остаются гнусные инсинуации. Радость очередного оппозиционного журналюги, который надумает про меня расследование сделать. Но и это лишь в том случае, если кто-нибудь вообще узнает, что ты здесь.

Мэл потянулась к фруктам и со звоном опрокинула стоящий рядом бокал. Тут же к столу неслышно, как тень, приблизилась женщина в форменном платье и принялась ловко устранять последствия катастрофы, учинённой юной особой.

То, к чему Мэл так и не смогла привыкнуть, так это к тому, что весь обслуживающий персонал в этом поместье был глухонемым. У этих людей была своя жизнь на нижних этажах, все они, жухлые тихие человечки, не обращали никакого внимания на девочку и просто выполняли свои обязанности. Мэл насчитала, что слуг было около двадцати. Ремонтники, повара, уборщики, сантехники – все отличались железной дисциплиной. Девушка даже стала запоминать какие-то жесты, чтобы общаться с прислугой, но это не всегда получалось.

Что касается прислуги в поместье, Воробьянинов давал людям второй шанс. Он потратил какое-то время, чтобы найти бедных и одиноких лиц со всей России, которые готовы были начать другую жизнь. Весь его штат был безмерно благодарен мужчине. Охрана поместья преимущественно состояла из военных, чьи дети, родители или жены были тяжело больны, и лечение стоило баснословных денег. И не всегда должно было проходить в этой стране. Они отдавали верность за жизнь своих близких. Воробьянинова это полностью устраивало.

– Что там нового в Москве? В этих ваших правительствах? – поинтересовалась Мэл.

– Пытаются протащить очередные дурацкие законы. Меня беспокоит министерство образования, – как будто уже разговаривая сам с собой, сказал Киса.

– Что, вас хотят запретить?

– Зря смеёшься. Вы ничего не читаете. Нас постепенно забывают, ненавидят. Так рано или поздно мы перестанем существовать, и никакие жемчужины не смогут поддерживать нашу жизнь.

– Вас не будет, будет кто-то ещё, – легкомысленно пожала плечами Мэл.

– Ты не очень понимаешь. Твоему поколению не нужно думать. Такие, как я, всё решат за вас. Но, в отличие от них, я хочу что-то менять к лучшему.

– Ипполит Матвеевич, я поражаюсь. Вы – группа людей со сверхспособностями – не можете прижать к ногтю правительства всех стран мира и править как вам хочется? Чем вы вообще занимаетесь? Будь у меня хоть одна такая способность, я бы уже давно…

– Получила бы пулю. Была бы сдана в дурку, лежала бы овощем. Сидела бы в тюрьме. Мы сильны, но не бессмертны. Власть не даётся за сверхспособности. Власть не даётся за ум.

– И за что же даётся власть?

– Деньги. У Варвары Петровны нет никаких способностей, кроме долгой жизни. Но Барыня знает про всё, что планируется в этой стране. Ещё в Советском Союзе к ней приезжали партийные деятели. Посоветоваться? Как бы ни так. Вот валюту взять – это всегда пожалуйста. Девяностые? Все бандиты Москвы ходили к ней на поклон. Там вот да, она помогала не деньгами, но нашими силами. И деньги её множились.

– Почему же она не президент, например?

– Зачем? Официальный правитель всегда принимает решения. Решения, которые за него принимают люди с деньгами. Олигархи, корпорации. Всё просто. Деньги, Марья. Далеко ходить не нужно, посмотри на всех, кто работает в этом поместье. Я плачу им, и благодаря деньгам их жизнь становится лучше. А они делают то, что нужно мне.

– Они просто боятся!

– Нет, Марья. Вот давай представим. Я даю тебе столько денег, что ты можешь воплотить всё, что ты захочешь. Хоть метить во власть. Готова бы ты была за эти деньги втихаря убить любого из Книжных Червей?

– Ты прогадал, – Мэл нервно рассмеялась. – Твои деньги не могут вернуть мне Виолетту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.