Ирэне Као
Я чувствую тебя

Посвящается моим подругам

Итальянская трилогия

«Я смотрю на тебя»

Бестселлер №1 в Италии! Первая книга восхитительной трилогии, которая отправит вас в путешествие, в мир чувственных удовольствий, любви, искусства и итальянской кухни.

Элена никогда не любила по-настоящему, мир для нее – это искусство, фрески, которые она реставрирует в старинных замках Венеции. Все меняется, когда в ее жизни появляется Леонардо, знаменитый шеф-повар, в чьих руках даже наслаждение приобретает форму, цвет, запах, вкус. Элена позволяет богатому красавцу с темным прошлым соблазнить себя и принимает его условие: «Не влюбляться». Теперь никто из них не должен нарушить это правило, что бы ни случилось…

«Я чувствую тебя»

Путешествие в поисках удовольствия продолжается! Итальянский темперамент, прекрасный Рим, вдохновляющее искусство, любовь, страсть – вот главные ингредиенты книги.

Элена начала жизнь с новой страницы. Дни страсти и безумства, проведенные с Леонардо, превратили ее в сильную женщину, позволили раскрыться и познать все стороны любви. Теперь она знает, чего хочет: ради Филиппо оставила Венецию и переехала в Рим. Кажется, что Элена счастлива в своей новой жизни, но достаточно случайной встречи, чтобы все разрушить. Леонардо вновь встает на ее пути, и она должна решить, какую цену готова заплатить за эту страсть…

Элена не знает, правильно ли поступает, она лишь следует за своими чувствами, слушает сердце и город, который говорит с ней. Эта девушка изменилась, она не боится жить, не боится любить и готова сделать свой выбор.

«Я люблю тебя»

Финальная часть итальянской трилогии, покорившей романтиков во всем мире!

Жизнь без любви, жизнь, полная свободных отношений, – вот новая мантра Элены, которая стала совсем другим человеком с тех пор, как отказалась от надежной любви Филиппо и всепоглощающей страсти Леонардо. У нее было все, теперь нет ничего. Каждую ночь Элена готова проводить с новым мужчиной, только чтобы заполнить пустоту и заглушить боль в груди.

В самый тяжелый момент, когда все отвернутся от Элены, Леонардо вновь окажется рядом и увезет девушку на свою родину – остров Стромболи. Сицилия, вулкан, море, глаза любимого мужчины способны исцелить ее, вернуть вкус к жизни, любви, искусству. Но впереди еще много препятствий: прошлая жизнь Леонардо встает на их пути, и кажется, что ничего уже нельзя изменить…

Глава 1

Легким поцелуем он касается моего лба, в то время как пальцы медленно исследуют округлость бедра, теряясь под рубашкой. На мне его рубашка. Открываю глаза и встречаюсь с этим светло-зеленым взглядом, который сразу же освещает мое утро. Касаюсь рукой его лица, гладкого, как у ребенка. Поначалу я думала, что он встает по ночам, чтобы втихую побриться, а потом поняла: у него действительно такая кожа – щетина настолько мягкая и невидимая, что даже утром, только проснувшись, он выглядит так, будто уже побрился.

Мы лежим на боку, друг напротив друга, касаясь ступнями. Наши тела хранят один и тот же запах. Вчера вечером мы занимались любовью, и каждый раз это все лучше – открытие с привкусом неудержимого удовольствия. Теперь его рука трогает меня более настойчиво и легонько трясет.

– Биби, просыпайся… – Его голос – легкое дуновение.

Закрываю глаза, чтобы украсть еще минутку сна, представляя под дрожащими веками грядущий день,всегрядущие дни вместе с Филиппо.

– Да, еще минутку, – бормочу, поворачиваясь на другой бок.

Он еще раз целует меня, поднимается и прикрывает дверь, оставляя одну в комнате отходить ото сна. Я еще не пришла в себя, но все же делаю неимоверное усилие и сажусь, прислонившись спиной к изголовью кровати. Из окна просачиваются солнечные лучи, они ласкают мое лицо. Сейчас восемь часов прекрасного майского утра, уже тепло, и свет снаружи почти ослепляющий.

Новый день моей новой жизни.

* * *

После того как я приехала в Рим и появилась на стройке три месяца назад, случилось то, о чем нельзя было даже мечтать:Филиппо не просто простил меня, он выслушал, понял и позволил ощутить себя еще более любимой. Да, я сбилась с пути, но в его объятиях почувствовала, что вернулась домой, нашла саму себя. Нам достаточно было посмотреть друг другу в глаза, чтобы понять, что мы хотим быть вместе. Поэтому я уехала из Венеции и перебралась сюда – в его римскую квартиру, которая уже стала нашей. Она расположена в уединенном, светлом лофте[1], выходящем на искусственный водоем, в квартале ЕУР[2]. Филиппо сам участвовал в проектировании этого квартала и лофта. Мне нравится все в этом гнездышке. И потом в каждом углу есть что-то родное – относящееся к нашему образу мыслей, нашим пристрастиям: стеллаж из синтетического агломерата, сконструированный Филиппо; светильники из рисовой бумаги, которые я расписала японскими идеограммами; плакаты, напоминающие о наших любимых фильмах. Обожаю окна без занавесок и даже страшный, вызывающий клаустрофобию лифт нашего дома, где каждый раз боюсь застрять. Но больше всего мне нравится, что это наша первая совместная квартира.

Ускользаю в ванную и в спешке привожу в порядок растрепанные волосы, закрепляя их на затылке заколкой, чтобы убрать с глаз. Каре моей последней венецианской осени кануло в Лету, теперь мои каштановые волосы отросли и в беспорядке мягко падают ниже плеч, хотя я иногда пытаюсь собрать их в хвост или другие импровизированные прически.

Натягиваю штаны от спортивного костюма и шаркая тапками, иду к Филиппо на кухню.

– Доброе утро, соня, – приветствует он меня, наливая стакан апельсинового сока. Мой друг уже готов к выходу, благоухающий и одетый в брюки из бежевого хлопка, голубую рубашку и галстук в оптических разводах. Галстук означает, что сегодня Филиппо пойдет в офис, а не на стройку, я уже усвоила это. Завидую его утренней собранности, по сравнению с ним по утрам я кажусь черепахой, ползающей по дому.

– Привет, – отвечаю, протирая глаза и чуть не вывихивая челюсть от зевка. Усаживаюсь на барный табурет и опираюсь локтями на цементный остров, все еще не в состоянии противостоять объятьям сна. Поднимаю взгляд на плиту, где уже кипит вода для моего чая. Филиппо трогательно заботится обо мне уже с первого утра, когда мы проснулись вместе. Такие вроде бы незначительные знаки внимания многое о нем говорят.

Филиппо выключает газ, прежде чем вода перельется. «Наркотик сама добавишь?» – спрашивает.

Улыбаюсь. Филиппо утверждает, что у меня зависимость от зеленого чая и травяных настоев, и возможно, он прав: в течение дня я пью их литрами, и мне нравится покупать всевозможные разновидности чая. Подхожу к полкам и беру одну из множества баночек, наполненных высушенными листьями. Сегодня мне хочется аюрведической смеси: зеленый чай, ароматизированный розой и ванилью.

– Хочешь? – спрашиваю.

Филиппо качает головой, смачно прихлебывая свой кофе.

– Он очень вкусный, правда! – протягиваю ему жестяную банку, чтобы он ощутил запах.

– Ага, конечно… ты теперь и рекламируешь? – комментирует, с осторожностью принюхиваясь. – Пахнет мертвыми кошками, – заключает, сморщив нос. Качаю головой – это уже заведомо проигранная битва – и сажусь обратно на барный стул с дымящейся чашкой в руках, стараясь не обжечься. С этого места с удовольствием рассматриваю Филиппо: худощавое, мускулистое тело, светлые волосы, чуть тронутые гелем.Он нравится мне все больше, приятно иметь общие ритуалы, ощущать знакомую вселенную совместных привычек. Наверное, каждая любовная история должна быть такой. И с течением времени я только более уверяюсь, что мы сможем провести вместе всю оставшуюся жизнь и рутина не разрушит наши отношения, как разрушила многие пары.

– Ты чего на меня уставилась? – спрашивает, вопросительно приподняв бровь.

– Смотрю на тебя, потому что ты красивый, – отвечаю, отпивая чай.

– Вот подлиза!

Он приближается и начинает щипать меня за бока, покрывая шею мелкими поцелуями. Потом усаживается на барный табурет рядом со мной и включает планшет, начиная пролистывать страницы газет, на которые он подписан. Привычный утренний обзор печати.

– Не понимаю, как ты можешь читать на этой штуке, – замечаю с недоумением.

– Это намного удобней обычных газет: они занимают чересчур много места и вдобавок неэкологичны. – Его пальцы стремительно движутся по экрану, будто он играет на пианино.

– Я предпочитаю бумагу, – утверждаю твердо.

– Потому что ты старомодная. – Филиппо одним глотком допивает кофе, и саркастическая улыбка появляется у него на губах. – В конце концов, ты же реставратор…

– На провокации я не поддаюсь! – отвечаю, стараясь казаться выше этого.Мы постоянно спорим, чья работа важнее: я сохраняю прошлое, а он, как архитектор, проектирует будущее. В общем, две противоположные профессии, так что спор на эту тему, наверное, нескончаем.

– Что будем делать вечером? – спрашиваю, обмакивая в чай рисовое печенье.

– Не знаю, любимая… я даже не могу тебе сказать, когда закончу в офисе, – отвечает Филиппо рассеянно, не отрывая глаз от планшета.

– Ох уж эти мне мечтатели-архитекторы, которые изобретают будущее, но не способны предвидеть собственный день позже семи вечера, – комментирую вполголоса, откусывая хрустящее печенье и подавляя ехидную улыбочку. (Да, я не поддаюсь на провокации, но сама не упускаю возможности кольнуть.)

Филиппо наконец-то отрывается от планшета.Touché[3].

Взлохмачиваю ему волосы, зная, что этот жест его взбесит. И действительно, он тянется ко мне, хватает за руку и блокирует ее за моей спиной:

– Ну хорошо, Биби, ты сама напросилась. – Другой рукой он щекочет меня под ребрами, и я начинаю хохотать и извиваться, как угорь. Не могу больше терпеть и умоляю сжалиться. Внезапно Филиппо оставляет меня и бросает взгляд на часы.

– Черт, уже поздно! – За минуту выключает планшет и бережно укладывает его обратно в чехол, как редкую реликвию.

– Я быстро переоденусь, – говорю, понимая, что я все еще в пижаме. – Если подождешь, выйдем вместе…

– Биби, не могу, – вздыхает он, разводя руками, – я должен быть в офисе через полчаса, встреча с клиентом. Это он так рано назначил, черт бы его побрал…

– Ок! – отвечаю, глядя на него грустным, покорным взглядом, как бывает всякий раз, когда я хочу вызвать в нем нежность. – Ну, иди тогда, а мне придется проделать весь путь самой, – жалостливо всхлипываю.

– Ну, ты ведь, наверное, разобралась уже, как ездить на метро, – усмехается он.

Филиппо прав, я плохо ориентируюсь. По правде говоря, у меня выдающаяся способность теряться и садиться не на тот автобус. Однако освоение римского водоворота после почти деревенских размеров Венеции по-моему служит смягчающим обстоятельством, не правда ли?

– Дурак! – сделав гримасу, притягиваю его к себе. – Хорошего дня, – шепчу, приближая губы.

– До вечера, Биби! – Его поцелуй оставляет у меня на губах восхитительный привкус кофе, смешанного с зубной пастой.

* * *

День начался хорошо, поэтому я направляюсь в сторону метро решительным шагом, будто на встречу с опасным соперником, хотя сияющее солнце располагает не спешить, а наслаждаться прогулкой. ЕУР – современный квартал. Живая зелень парков перемежается с асфальтом тротуаров и цементными конструкциями домов. Все это вместе порождает ощущение умиротворения, несмотря на хаотичность уличного движения. Здесь все внове для меня, привыкшей к абсолютно другому городскому пейзажу: полупустые площади Венеции, где главный транспорт – вапоретто[4]; ее мосты, заполоненные туристами. Я по-прежнему шагаю на работу, подняв нос кверху. Спускаюсь по ступеням в метро и уверенно иду к подземному переходу на Ребиббия. Я вечно боюсь ошибиться: здесь внизу мне все кажется таким запутанным! Несколько раз мне уже случалось потеряться, и я звонила Филиппо с просьбой о помощи: именно этот отчаянный SOS превратил меня в объект его насмешек на всю жизнь (надеюсь – на всю жизнь).

Сажусь на железную скамью вдоль путей в ожидании поезда. Оглядываю людей вокруг, пытаясь угадать, куда они едут и чем занимаются. Этой игрой мы с Гайей развлекались в детстве, возвращаясь из школы на вапоретто. Кто знает, что она там делает сейчас. Я представляю себе, как она рассекает по узеньким улочкам в туфляхJimmy Chooна двенадцатисантиметровых шпильках, в обтягивающем платье, сопровождая очередную японскую мультимиллионершу в изнуряющей сессии утреннего шопинга. Хотя мы часто созваниваемся, мне все равно не хватает Гайи: ее искренней улыбки, колоритных выражений, импульсивных объятий и даже ее диктата надо мной в отношении моды и стиля. Ее дружба – это, наверное, единственное из моей венецианской жизни, чего мне сейчас не хватает. Да, еще мои родители. В остальном я рада, что уехала оттуда.

Ровно через пять дней мне исполнится тридцать лет – не верится. Я задую свои тридцать свечек в Риме, и это повергает меня в эйфорию (меня – никогда не любившую дней рождения). Чувствую, что достигла некоего переломного момента. Покинуть прежние безопасные берега – это всегда не просто, даже драматично, ноя уверена, что сделала решающий шаг к моей взрослой жизни при наилучших обстоятельствах: новая любовь, новый город, новая жизнь. Если счастье существует, оно должно быть где-то совсем рядом.

Наконец-то подошел мой поезд. Сейчас час пик, но свободные места еще есть. С трудом вхожу, проталкиваясь в толпе, и втискиваюсь на сиденье между толстой синьорой и прыщавым подростком. Передо мной встает парень в легкой рубашке. Он стоит, повернувшись спиной, при этом своей массой закрывает мне весь обзор, так что я даже не вижу светящегося табло, где зажигаются названия остановок. Прежде чем я доеду до Колизея, их должно быть как минимум десять; смиряюсь с мыслью, что придется считать на пальцах, и надеюсь не ошибиться.

Внезапно понимаю, что мои глаза не отрываются от спины парня. Они захвачены чем-то знакомым: эта рубашка, эти плечи, эти темные волосы. Если бы он не был так молод, я бы решила, что это Леонардо. Воспоминание о нем молнией пронзает меня, и я чувствую, как внутри все погружается в тень. Все вокруг мутнеет. В мыслях материализуются воспоминания о мгновениях, проведенных вместе с ним. Эти черно-белые фотографии набрасываются на меня, словно назойливые насекомые. Я тут же отгоняю их, встряхнув головой. «В прошлом», – бормочу. Сейчас уже нет смысла спрашивать себя, где находится Леонардо и что, если между нами все закончилось бы иначе. И нет смысла оплакивать чувства, которые он вызывал во мне: пустота в желудке перед встречей с ним, чудо открытия и возбуждение от наших тайных встреч. Все это потеряно, закончилось навсегда.

Пожалуй, я еще не готова обернуться назад и отрешенно обдумать всю эту историю. Но в любом случае сейчас, вспоминая о Леонардо, уже не впадаю в отчаянье, парализованная болью в сердце и грузом подавленной страсти внутри, как три месяца назад.Я исцелилась, словно отошла от тяжелой болезни и начала все заново. Я научилась управлять этими чувствами, разбирая их на кусочки. Боль уменьшилась со временем, как это всегда бывает(даже если после травмы представляется невозможным). И теперь я могу представлять Леонардо тем, чем он был на самом деле – любовной историей той прежней, неправильной Элены, которая никогда уже не вернется. А еще я ощущаю себя более мудрой и уверенной в себе женщиной. Рядом с лучшим мужчиной – рядом с Филиппо.

* * *

Выхожу на станции «Колизей» и оказываюсь на Виа деи Фори Империали[5], где сажусь на нужный автобус до моей работы. Смотрю на Рим, пробегающий у меня перед глазами. Его потрясающая, неухоженная красота продолжает удивлять и завоевывать меня каждый день. Слои искусства и истории, хаотично наросшие друг на друга. Этот город похож на женщину, решившую надеть одновременно все наряды своего гардероба, смешивая эпохи и стили. И она не уверена, стоит ли спрятать или показать свою красоту.

Автобус шумно едет по мощеным улицам, медленно вливаясь в круговое движение на Пьяцца Венеция, где машины следуют в непрерывном вальсе, продолжающемся в любое время дня и ночи. Спускаюсь по Ларго Арджентина, оставляя за собой задворки Корсо Витторио Эммануэле, и перехожу в узкие улочки, ответвляющиеся по сторонам. Центр Рима – это лабиринт кривых переулков, которые запутывают вплоть до полной потери ориентации, но в конце концов всегда приводят к большой прекрасной площади, оставляя тебя в состоянии изумленного удивления. Я уже научилась не бояться их. И хотя продолжаю теряться и всякий раз проделываю новый маршрут, я знаю, что рано или поздно появится успокаивающая линия Пантеона[6] или удлиненная форма Пьяцца Навона[7], указывая мне, что я на правильном пути.

Вот наконец я дошла до площади Сан-Луиджи-деи-Франчези[8] – моего конечного пункта назначения, и всего лишь с десятиминутным опозданием. Мне объяснили, что в Риме считается нормальным и даже чуть ли не обязательным опаздывать на встречи на пятнадцать минут. В столь запутанном и задушенном пробками городе никто не ожидает от вас пунктуальности, и потому она выглядит здесь излишней мелочностью и даже недостатком вежливости.

Прохожу мимо группки молодых священников, среди которых узнаю отца Сержа – одного из священников, проводящих службы в Сан-Луиджи.

–Bounjour, mademoiselle Elenа[9], – приветствует он меня белоснежной улыбкой, которая контрастирует с его темной кожей.

Сан-Луиджи – церковь галликанского сообщества в Риме, а святой отец – француз, происхождением из Сенегала. Киваю ему головой в ответ и быстрым шагом иду ко входу. Если бы не мощный крест на крыше, фасад Сан-Луиджи с его коринфскими колоннами и каменными статуями в элегантных нишах, больше походил бы на светское здание неоклассического стиля, нежели на религиозное строение.

Толкаю деревянную дверь и переношусь из дневного света в полутень внутри. Каждое утро я думаю, какой необычайной привилегией я награждена, входя в это святилище искусства. Здесь хранятся три известных произведения Караваджо[10]: «Мученичество св. Матфея», «Св. Матфей и ангел» и «Призвание св. Матфея»[11]. Я часами изучала их по учебникам, но ни разу не видела вживую, прежде чем пришла работать сюда. И сейчас мне трудно поверить, что я прохожу мимо них каждый день – совсем рядом находится капелла, где я занимаюсь реставрацией. И поэтому, несмотря на влажность, пыль и растворители (губительные для моей чувствительной кожи), несмотря на мой клеенчатый комбинезон с его парниковым эффектом, а также несмотря на неустойчивые леса и дотошность отца Сержа (приходящего каждый час проверить мою работу), на непрестанный поток людей – я чувствую, что мне действительно повезло работать здесь.

Я получила эту работу благодаря рекомендации Борраччини, которая, будучи директором Института реставрации Венеции, располагает влиятельными знакомствами повсюду в отрасли культурных ценностей. Когда я позвонила ей с просьбой, не могла бы она посоветовать мне что-нибудь в Риме, она, не отходя от письменного стола в своем венецианском офисе, смогла найти мне этот проект с помощью пары телефонных звонков. «Я нашла именно то, что тебе нужно, – сообщила она менее чем через час после моего звонка, уверенным и решительным тоном. – Пожалуйста, не разочаруй меня, дорогая Элена, ты будешь работать вместе с Чеккарелли. Когда-то она была моей ученицей, а теперь – один из лучших реставраторов Рима.Обычно Чеккарелли предпочитает работать в одиночестве, но, если ты не позволишь ей с ее ужасным характеромзадавитьтебя, ты многому у нее научишься», – заключила Борраччини почти угрожающим тоном.

Так, благодаря вмешательству одного из моих венецианских преподавателей (и отнюдь не самого любимого), я и нахожусь здесь: взобравшись на шаткие леса, с губками, кистями и стирательными резинками в руках, работаю над «Поклонением волхвов» Джованни Бальоне[12] – римского художника, жившего на рубеже XVI–XVII веков. Хотя Бальоне был одним из основных биографов Караваджо, в конце концов они превратились в заклятых врагов. Бальоне даже вовлек Караваджо в судебный процесс. Причиной неприятностей стал, как обычно, непредсказуемый нрав ломбардского художника: Караваджо написал книжку сатирических стишков, где высмеивал Бальоне и даже обвинял его в плагиате. Тот подал на Караваджо в суд за оскорбление, и эта шутка стоила Меризи Караваджо месяца тюремного заключения. Однако в этой церкви, много веков спустя, произведения двух лютых врагов соседствуют друг с другом, разделенные только одной стеной. И если существует жизнь после смерти, то, думаю, Караваджо чувствует себя истинным победителем (принимая во внимание толпы посетителей, которые приходят восхититься его капеллой и удостаивают лишь рассеянным взглядом капеллу бедного Бальоне).

– Начнем или будем целый день собираться с мыслями?

Голос Чеккарелли – лучшая реставраторша и обладательница худшего в Риме характера (в чем я почти сразу же убедилась) пробуждает меня от мечтаний своим зычным окриком с типичным римским акцентом. Познакомившись с Чеккарелли, я до сих портеряюсь в догадках: Борраччини действительно желала оказать услугу или коварно уготовила мне миссию, ставящую под угрозу мои нервы.

Рывком поворачиваюсь и застываю под суровым взглядом Паолы Чеккарелли, полускрытым странными очками в салатовой оправе. Паола – высокая, нервная сорокалетняя женщина, ее светлые волосы с мелированием практически всегда собраны в хвост или небрежно забраны наверх заколкой, что, как ни странно, придает ей вид римской матроны. Чеккарелли скандальна и неуступчива, но при этом действительно гений в нашей области. Она как никто знает секреты цветовой палитры, может угадать тайную сущность любой фрески и представить каждую ее деталь в наилучшем виде. К сожалению, Паола прекрасно осознает величину своего таланта и использует любую возможность одернуть меня, если замечает, что я оплошала при смешивании красок или надолго застряла на какой-то детали фрески. Она молчалива, но когда говорит что-нибудь, то выражается в очень прямой и резкой манере. И это вызывает у меня нечто вроде благоговейного ужаса. Иногда мне кажется, что Паола на самом деле совсем не похожа на ту, какой хочет казаться.

– Элена, какого черта ты делаешь?

Ее голос – ударная волна за моей спиной. Я собиралась начать накладывать цвет на плащ Девы, но сразу же поворачиваюсь с застывшей в воздухе кистью и встречаюсь взглядом с этими глазами орехового тона, которые обжигают меня из-под очков, в то время как на ее щеках вокруг рта возникают две строгие линии.

– Попробуй сначала. Я не уверена, что цвет идентичен, – продолжает Паола, указывая подбородком на мою емкость с голубой краской.

– Хорошо, – отвечаю примирительным тоном, хотя я уже тысячу раз пробовала и подбирала. Делаю небольшой мазок на одеяниях Мадонны и замечаю: – По-моему, цвет не отличается…

И действительно, цвет сливается с оригиналом фрески.

Паола приближается, чтобы проверить. Сначала смотрит на образец, потом на меня, и спустя мгновение (которое кажется мне бесконечным), выражение ее лица становится… таким, как всегда: злым на весь мир, а заодно на меня.

– Не забудь указать в черновике точное количество пигмента, – говорит она, возвращаясь к своей фреске на другой стене капеллы, «Благовещение» Чарльза Меллина.

– Хорошо, потом отмечу.

Мне хотелось сказать ей, что мне нет нужды записывать пропорции всякий раз, что я все прекрасно помню, но решаю промолчать.

То, что Паола называет «черновиком», – это большая тетрадь в твердой картонной обложке с белыми неразлинованными листами, которую она блюдет с религиозным фанатизмом. Каждое утро, прежде чем приступить к работе, Паола пишет в начале страницы дату сегодняшнего дня, а потом ниже указывает (или заставляет меня) все пропорции пигментов, которые мы использовали в смеси красок.Раньше я считала, что только я олицетворяю собой клинический случай педантизма и мании совершенства в работе, но, встретив Чеккарелли, поняла, что не одинока. Поначалу ее сверхъестественная скрупулезность выводила меня из себя, потом я привыкла и наконец, охваченная стокгольмским синдромом[13], научилась ценить ее.

Вне работы у нас так и не было возможности познакомиться поближе. Я пыталась подружиться, приглашая ее перекусить вместе или прогуляться по центру во время перерыва, но Паола всегда отказывалась. Похоже, она предпочитает соблюдать дистанцию и оставить наши отношения в формальных, чисто профессиональных рамках. Но все же почему-то я уверена, что за этой железной маской скрывается чувствительная душа. Паолу выдает то, как она держит кисть в пальцах, и та деликатность, с которой она скользит ею по фреске – касается очертаний и теней движениями легче перышка.

* * *

Работаем все утро спиной друг к другу – каждая лицом к своей фреске. Единственные звуки здесь внутри – шаги посетителей вдоль галерей и звякание монеток в агрегате, который включает освещение над творениями Караваджо. Я останавливаюсь, чтобы освежить взгляд глазными каплями и проверить мобильный. Пришло сообщение от Филиппо.

После внимательного и углубленного анализа, ясновидящий проектировщик будущего предвидит вечер с аперитивом и кино. В «Фарнезе» показывают Тарантино. Увидимся у меня?

Офис Филиппо находится на Виа Джулия, в нескольких шагах отсюда. Нередко я захожу за ним после работы, и мы идем на аперитив в Кампо деи Фиори[14], а затем в кино на первый сеанс, таким образом нам потом удается еще вернуться домой на метро. Сейчас, когда вечера становятся все теплее, неохота сидеть взаперти дома, и, конечно, его предложение мне нравится.

Ок. До скорого. Чмок

Откладываю телефон и возвращаюсь к работе.

– Кто знает, может существует программа типа «Фотошоп» и для нас тоже, – размышляю вслух, растушевывая белый тон на облачениях Марии, – вот было бы здорово…

Паола улыбается:

– Ну не знаю. Мне бы не хватало ручной работы.

Потом приближается к участку, над которым я работаю, внимательно разглядывая его сантиметр за сантиметром.

– Советую тебе хорошо очистить пятнышки от брызг, – указывает она рукой в перчатке на одно место, – иначе когда будешь закрашивать, получится ужасно.

– Конечно.

Я прекрасно знаю, что делать, но Чеккарелли не теряет возможности поучать. Потом снимает перчатки и начинает приводить в порядок инструменты.

– Ты уже уходишь? – спрашиваю, вытаращившись. (Паола всегда покидает место работы после меня.)

– Да, ты забыла? – она встряхивает головой, высвобождая непослушные волосы от заколки, – Меня днем не будет.

– Ах, и правда.

Действительно, несколько дней назад она говорила мне, что будет занята сегодня во второй половине дня. Понятия не имею, о чем речь, и воздерживаюсь от расспросов.

– Тогда до завтра!

– До завтра! – Паола взмахивает рукой на прощание, неслышно удаляясь в своих кроссовках.

* * *

После обеда мне ничего особенного сделать не удалось. Наверно, потому, что в четыре отец Серж отслужил перед своими прихожанами длиннейшую службу на французском, которая меня отвлекала. А может быть, потому, что внимание рассеялось, а после этого глазам трудно сосредоточиться на деталях. Поэтому, в ожидании половины седьмого и встречи с Филиппо, делаю пока рутинную работу: заполняю внимательно черновик, готовлю пигменты на завтра и привожу в порядок все свои инструменты с особой тщательностью.

Время от времени пересекаюсь взглядом с парнем, который вот уже несколько дней приходит в церковь и часами простаивает перед картинами Караваджо, не обращая внимания на туристов, проходящих мимо.

Я заметила у него странный альбом для рисунков в ярко-синей обложке, который он использует для заметок или карандашных набросков. Потом вырывает страницы и складывает их в картонную папку на резинке. На вид ему от силы двадцать лет, а возможно и меньше. Сегодня на нем пара прямых джинсов, заправленных в клетчатые ботинки «All Star», и черная футболка без надписей. На запястье два веревочных браслета, в левой брови мерцает пирсинг. Он не очень высокий, но худощавый – классический тип нервного гениального студента: мышцы на руках едва намечены, бледная кожа, корпус слегка наклонен вперед.

Он только что улыбнулся мне. Застенчивая и почти незаметная улыбка, в знак приветствия. Это, наверное, означает: «Ведь мы уже можем здороваться… мы знакомы, поскольку встречаемся здесь уже пять дней подряд». Мне нравятся его большие темные глаза – они живые, светятся силой – и его густые брови, и копна слегка вьющихся каштановых волос. Большой рот с пухлыми губами придает его лицу слегка экзотический вид.

Может быть, он не студент, а начинающий художник.Сюда приходит много молодежи полюбоваться на произведения искусства, но он отличается от них: изучает картины с особой прилежностью, лихорадочно записывая что-то на своих листках, или часами читает учебники, подчеркивая фразы, будто хочет зафиксировать в памяти каждую строчку.

Уже четверть седьмого, он собирается уходить. Я тоже пойду: на сегодня я сделала достаточно, да и оставаться дольше нет смысла – я совсем вареная. Снимаю комбинезон, привожу в порядок волосы и иду к выходу вдоль галереи. Кожаные подметки моих босоножек создают отзвук на мраморных полах, и приходится идти на цыпочках, чтобы не шуметь.

Проходя мимо моего «знакомого», я внезапно замечаю, что из его папки выпал один листок с заметками. Поднимаю его и, прежде чем парень уйдет, спешу остановить, дотрагиваясь двумя пальцами до плеча. Он с удивлением оборачивается

– Извини, ты потерял вот это, – говорю, протягивая ему листок.

– Спасибо. Я не обратил внимание.

Он краснеет, слегка смущенный. Почесывает затылок одной рукой, затем берет листок, складывает его вдвое и подсовывает под резинку папки.

– Я заметила, что ты уже несколько дней сюда приходишь, – продолжаю, когда мы выходим из церкви. – Учишься?

– Да, я на первом курсе Академии искусств. (Он очень напряжен, это видно по беспрерывному движению глаз.) – Я провожу исследование цикла святого Матфея, – уточняет парень, прочищая горло.

– Я так и подумала. – Одариваю его дружелюбной улыбкой: он располагает к себе.

– А ты, значит, работаешь реставратором.

Он оглядывает меня с восхищением, вызывая чувство почти нежности. Потом подает руку и добавляет вежливо:

– Меня зовут Мартино, очень приятно познакомиться.

– Элена! – пожимаю его горячую руку.

– А этот акцент? Откуда ты?

– Из Венеции.

– Ну конечно… переехала по работе?

– Не только… – улыбаюсь ему, – еще поближе к моему парню.

– А-а, – он кивает головой и, кажется, выглядит слегка расстроенным.

На мгновение замолкаем, будто оба не находим, что сказать.

– Ну, думаю, что мы будем часто видеться в ближайшие дни, Мартино.

– Наверно да, – радостно отвечает он, блестя глазами.

– Я побегу, мне туда! – говорю, указывая направление.

– А мне – туда! – отвечает он, будто встряхнувшись.

– Тогда до встречи!

– До встречи!

Проходит два шага назад и удаляется с опущенным вниз взглядом и слегка разболтанной походкой, характерной для тех, кто носит «All Star». Провожаю парня взглядом и вижу, как он снова оглядывается, словно хочет увериться, что я действительно ушла. Я улыбаюсь ему, он улыбается в ответ, но, шагая с повернутой ко мне головой, сталкивается с идущим навстречу прохожим. Извиняется в замешательстве и продолжает свой путь понурившись, видимо умирая от стыда.

Его неуклюжесть вызывает у меня чувство нежности: застенчивые люди сразу узнают друг друга. До встречи, Мартино. Теперь у меня будет новый друг.

Глава 2

Сегодня Мартино появился рано, с маленьким кожаным кошельком, закрепленным на ремне джинсов. Каждые две минуты он достает монетку, и до меня доносится сухой стук металла о металл, потом щелчок включающейся лампочки, и вот, словно по волшебству, святой Матфей появляется из тьмы.

Мартино вглядывается, изучает, разбирает по деталям, потом присаживается на ступеньки, с трудом протиснувшись среди туристов, и начинает писать на разбросанных листках. С момента нашего личного знакомства прошло пять дней, и его присутствие уже стало для меня чем-то вроде приятного обычая, отвлекающего от постоянного давления Паолы.

Время от времени Мартино заходит в нашу капеллу, и мы с ним начинаем обсуждать технику реставрации и теорию цвета. При этом моя коллега и наставница пребывает в молчании сама по себе. Иногда Мартино очень внимательно смотрит на меня, словно на какую-то картину, но меня это не раздражает. Я понимаю, что его умные любопытные глаза просто пытаются понять все секреты мастерства. В нем есть что-то, что отличает его от сверстников, которые болтаются по мостовым Виа деи Корсо или нагло носятся по городу на переделанных мотороллерах. Мартино застенчивый, вызывающий в стиле одежды, но очень сдержанный в поведении.

– Я смотрю, ты сегодня наготове, – говорю, кивая подбородком на кошелек.

Он улыбается:

– Не понимаю, почему освещение длится так мало…

– А это ты у отца Сержа спроси, – говорю со смехом, который действует на нервы Паоле.

Игнорирую ее бормотание и начинаю смешивать пигмент красного оттенка для облачения Мадонны.

– Вот бы мне лампу, как у вас! – Мартино указывает на круглый галогенный фонарь, освещающий место реставрации, словно кинематографическую площадку.

– Я уверена, что отец Серж этого не одобрит.

Пока я говорю это, в мыслях возникает картинка: удовлетворенная улыбка священника, который перед закрытием церкви опустошает контейнер с монетками. Ясно, что картины Караваджо и система их освещения составляют добрую долю доходов церкви Сан-Луиджи-деи-Франчези.

– Да, но это же настоящий грабеж! – протестует Мартино, фыркая. – Эта курсовая влетит мне в копеечку, – говорит он, помахивая полупустым кошельком. – Будем надеяться, что усилия были ненапрасны и это хотя бы приведет к результату. Правда, моему профессору Бонфанте никогда не нравится ничего из моих работ!

– У меня тоже была такая преподавательница, ей было трудно угодить, – соглашаюсь со знающим видом, – Габриэлла Борраччини. Она славилась своим ужасным характером…

Паола резко поворачивается в мою сторону.

– В чем дело? – спрашиваю, опасаясь, что наша болтовня побеспокоила ее.

– Ничего, подай мне, пожалуйста, красный пигмент, – просит она с необычной вежливостью.

Передаю ей краску. Странно, она кажется взволнованной, но у меня нет времени, чтобы осознать это, потому что она снова отворачивается к своей стене. А я продолжаю разговаривать с Мартино.

– Правда, спустя многие месяцы, когда все мои вопросы она систематически игнорировала (хотя я проводила не один час в очереди перед ее кабинетом в приемные дни), в конце года я таки сдала ей курсовую по Джорджоне, над которой проводила дни и ночи, делая зарисовки в галереях Академии и нескончаемые исследования в самых отдаленных библиотеках Венето. И с того дня профессорша признала меня ученицей, оправдавшей ее ожидания.

– Надеюсь, что у меня будет так же. Бонфанте просто ужасен…

Мартино качает головой. Потом с любопытством смотрит, как я смешиваю пигмент с водой, наконец спашивает:

– А почему ты используешь именно этот кувшин?

– Его фильтр задерживает все примеси. – Приподнимаю крышку и показываю ему. – Известь губительна для цвета. Я выучила это в Венеции.

– Можно уже помолчать немного? – бурчит Паола с внезапным раздражением.

– И правда, извините, – пытается задобрить ее Мартино.

Я пожимаю плечами и подмигиваю ему, как бы говоря: «не обращай внимание, так уж она устроена».

Паола продолжает ворчать:

– От вас больше шума, чем от гусей в Кампидольо[15].

Когда она злится, ее римский акцент усиливается.

– Может, сделаем перерыв? – предлагаю (уже одиннадцать, и Паола еще не делала паузу). – Пойдем, кофе попьем? – спрашиваю, обращаясь к обоим и бросая заговорщический взгляд на Мартино.

– Иди ты с мальчишкой, – отвечает Паола с невозмутимым видом. – Мне надо закончить здесь, – добавляет раздраженным голосом, не отрывая взгляда от фрески.

– Ладно, тогда я пойду, скоро вернусь.

Снимаю клеенчатый комбинезон, беру сумку из кладовой за алтарем и вместе с Мартино на цыпочках выскальзываю из церкви.

* * *

– Мама мия, ну и зануда твоя коллега…

На выходе Мартино поправляет прядь волос, падающую на глаза и выжидательно смотрит на меня.

– Пойдем в «Сант-Евстахио»? – предлагаю. Это бар в нескольких шагах от Сан-Луиджи, одноименный с площадью, и, говорят, там подают лучший кофе в Риме.

Солнце уже высоко, и небо настолько чистое, что выглядит нарисованным. Погода в столице в это время года идеальна: не слишком жарко и с моря время от времени доносится легкий бриз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лофт – переоборудованное под жилье помещение заброшенной фабрики или другого здания промышленного назначения. Слово loft означает «чердак», в США так называют еще и верхний этаж торгового помещения либо склада.

Вернуться

2

ЕУР (итал. EUR) – урбанистический комплекс в тридцать втором квартале Рима, спроектированный в 30-х годах для Универсальной выставки.

Вернуться

3

Туше (от франц. touche) – удар, касание противника во время фехтования. В контексте спора означает, что замечание поразило оппонента.

Вернуться

4

Вапорйтто (итал. waporetto) – маршрутный водный трамвайчик, единственный вид общественного транспорта в островной Венеции.

Вернуться

5

Виа деи Фори Империали (итал. Via dei Fori Imperiali) – современная улица в Риме, пересекающая развалины античного Императорского форума.

Вернуться

6

Пантеон – храм, относящийся к периоду расцвета архитектуры Древнего Рима, построенный в 126 г. н.э.

Вернуться

7

Пьяцца Навона (итал. Piazza Navona) – площадь в центре Рима в форме вытянутого прямоугольника.

Вернуться

8

Церковь Сан-Луиджи-деи-Франчези (итал. San Luigi dei Francesi) – католическая церковь в центре Рима, недалеко от площади Навона, с 1589 г. – храм французской общины Рима.

Вернуться

9

Доброе утро, мадемуазель Эленб! (франц.)

Вернуться

10

Микеланджело Меризи да Караваджо (итал. Michelangelo Merisi da Caravaggio) – итальянский художник начала XVII века, основатель реализма в живописи, один из крупнейших мастеров барокко. Одним из первых применил манеру письма «кьяроскуро» – резкое противопоставление света и тени.

Вернуться

11

Цикл монументальных полотен, посвященных св. Матфею, признают началом творческой зрелости Караваджо (созд. 1599–1602).

Вернуться

12

Джованни Бальоне (итал. Giovanni Baglione) – итальянский художник и биограф, работавший преимущественно в Риме в конце XVI – первой половине XVII в.

Вернуться

13

Стокгольмский синдром – психологический термин, описывающий эмпатическую связь жертвы с агрессором.

Вернуться

14

Кампо деи Фиори (итал. Campo dei Fiori, цветущий луг) – площадь в Риме, современный центр ночной молодежной жизни. До начала XV века на ее месте была цветочная поляна, отсюда и название.

Вернуться

15

Согласно известной легенде, гуси (жившие в храме на Капитолийском холме, где располагается нынешняя площадь Пьяцца Кампидольо – в центре Рима) спасли римлян своим гоготанием в ночь атаки галлов.

Вернуться