Александр Липпиус
Тень, закрывшая край солнца

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Ровно в полдень в центральный офис банка “Миринвестбанк” вошел высокий худощавый мужчина пятидесяти с небольшим лет, во всем облике которого ощущался таинственный шик, замкнутый ум и несгибаемое достоинство. Банк входил в десятку крупнейших российских финансовых учреждений, поэтому посетителя, несмотря на его безукоризненный внешний вид, почти не заметили. Каждый день молчаливые двери банка впускали десятки роскошных господ, сопровождаемых сотнями вальяжных телохранителей, у которых были кейсы, оружие, навороченные телефоны, а главное у всех были бегающие, алчные, спешащие на заранее обусловленные встречи глаза.

У этого господина по фамилии Вышегорский ничего в руках не было, смотрел он совершенно спокойно и никуда не спешил; по всему получалось, что он как бы не принял игру этого неторопливого учреждения.

– Вам что-нибудь нужно? Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросил подошедший к нему сотрудник охраны, решивший, что человек или ошибся дверью, или зашел в банк без особого дела к кому-нибудь из своих друзей.

Вышегорский медленно повернул голову в сторону охранника, скользнул по нему оценивающим взглядом, как будто хотел понять, можно ли доверять этому человеку, и как бы мимо него, глядя в даль банковского коридора, произнес:

– Я хотел бы переговорить с президентом банка.

– Извините, он вам назначил встречу? – охранник отчеканил ту фразу, которую многократно пресным голосом вручал посетителям, и оттого еще выше поднимался над ними в собственном мнении.

– Нет.

– По общим правилам, вам необходимо обратиться в справочную службу или бюро пропусков, – подчеркнуто вежливо, но достаточно твердо, чтобы не вызывать возражений, произнес охранник.

– У меня очень важная секретная информация для президента, и я не могу сообщать ее посторонним лицам.

– Но вы мне можете сказать?

В ответ опять прозвучало неприятное и непонятное для службы безопасности слово “нет”, которое заставило сотрудника банка на секунду задуматься.

– У вас есть документы?

– Конечно.

Получив ответ на один из основных вопросов и не проявляя ни малейшего желания взять эти документы в руки, сотрудник службы безопасности попросил мужчину подождать в холле и быстро удалился в дежурную часть. Через несколько минут он вернулся с другим сотрудником, во всех чертах которого – от твердой осанки до дорогого костюма – угадывался руководитель. Опять состоялся вполне дежурный диалог с той лишь разницей, что начальник службы охраны попросил показать документы и более настойчиво пытался выяснить, о какой именно информации идет речь.

– Хорошо, вы видите меня и мои документы, – сказал Вышегорский. – Я понимаю, что президент такого крупного банка очень занятой человек, но я могу хотя бы переговорить с начальником службы безопасности, отвечающим за его жизнь? У меня самая серьезная информация.

Начальник охраны еще раз оценил посетителя, в котором отсутствовали всякие признаки душевной болезни, затем опять заглянул в документы на место постоянной прописки и подчеркнуто недовольно произнес: “Хорошо, подождите”.

Через десять минут в холл по главной лестнице спустился солидного вида мужчина. Ничего ни у кого не спрашивая, он подошел к Вышегорскому и сказал: “Я начальник службы безопасности. Слушаю вас”. Ему не хотелось спускаться. Долгие годы работы в спецслужбах приучили отставного генерала к тому, что часто внешне спокойные с деловой информацией посетители после проверки оказывались лицами, состоящими на учете в психиатрическом диспансере. Все они требовали к себе королей, царей, а вот теперь и президентов. Но этот посетитель проявил здоровую настойчивость, и с ним необходимо было переговорить. Он жестом предложил посетителю отойти в сторону, чтобы иметь возможность поговорить один на один.

– Президенту вашего банка грозит опасность. Его хотят убить.

– Кто? – как можно хладнокровнее спросил отставной генерал.

– Я не могу об этом сказать. Да это и не имеет большого значения в эту минуту. Важно, что я знаю: где и когда собираются совершить нападение. Это и есть предмет разговора с президентом банка.

– А почему вы мне не хотите сказать? – задал новый вопрос генерал. – Я начальник службы безопасности. Это моя непосредственная работа. Кроме того, почему вы не пошли в полицию?

– Понимаю, но в полиции могут быть информаторы мафии. Но главное состоит в том, что речь идет о гигантском финансовом проекте, – ответил посетитель, уже не сомневаясь, что ему будет организована встреча с первым лицом ведущего банка.

Генерал не мог терпеть разговор о связи мафии и полиции. Специфика предательства такова, что один хорошо укрытый предатель может нанести колоссальный ущерб любому хорошо работающему государственному организму. А в случае с полицией, да при сочной поддержке газет и кино создается апокалипсическая картина всеобщего предательства и развала. Но дело обстоит совершенно не так, но об этом генерал говорить не хотел. Его больше увлекли слова о гигантском финансовом проекте, в чем он мало чего понимал, поэтому пригласил посетителя пройти подождать в служебное помещение. С этой минуты мощная, скрытая от посторонних глаз служба безопасности пришла в движение: с паспорта сняли установочные данные, посетителя негласно сфотографировали, проверили окружение банка и за те пятнадцать минут, пока его угощали кофе, успели “прокрутить” по своей внутренней картотеке и по специальным учетам через своих людей в спецслужбах, к которым были подходы. Клиент был чист, вел себя уверенно и не было признаков, что он был подослан мафией или провокаторами из конкурирующей конторы. И данное обстоятельство особенно настораживало.

Еще в течение пяти минут с добровольного согласия посетителя его обыскали и произвели осмотр находящихся при нем вещей. Взрывных устройств или миниатюрных самострелов не было. Вместо них оказался записной блокнот, который демонстративно осматривать не стали, небольшое количество денег, связка ключей и носовой платок. Тем временем прошел доклад президенту банка. Подобная информация не могла остаться без внимания и с точки зрения безопасности, и с позиции обыкновенного любопытства, поэтому президент банка сделал в делах перерыв и дал согласие лично выслушать посетителя, но не один на один, а в присутствии начальника службы безопасности, который был его давним другом и которому он привык доверять.

За большим столом для совещаний, в просторном по европейски убранном кабинете сидели три господина: с одной стороны стола сидел президент, посетитель и начальник службы безопасности сидели рядом с другой стороны стола. Чай и кофе решено было не подавать: по мысли генерала, неизвестный мог неожиданно метнуть чашку в голову президента. Это мог быть простой и очень эффективный прием отчаянного террориста, который бы потом ловко прикинулся душевнобольным. Службе безопасности предстояла неприятная головоломка по самому факту прихода этого человека независимо от того, что он мог здесь рассказать, поэтому отставной генерал был несколько хмур. Посетитель оставался непроницаемым. А вот президент банка, который, казалось, был на грани жизни и смерти, находился в веселом расположении духа и постарался незамедлительно передать его таинственному незнакомцу. Шеф безопасности не мог понять, зачем надо было перед посетителем разыгрывать из себя храбреца. Маска хмурого властелина, по его мнению, была бы уместнее. Веселая игра могла быть следствием возбужденного нервного состояния. Но это было вне поля его понимания.

– Спасибо, что зашли. Мы внимательно слушаем вас, – быстро сказал банкир и посмотрел на своего охранника.

– Начну с того, что я не являюсь представителем или посланником преступного мира. Не спрашивайте меня о том, откуда мне известно о подготовленном преступлении.

– Но я хотя бы могу спросить, кто и когда на меня собирается нападать, – все также весело и беззаботно спросил президент банка.

– Завтра. Во время выезда из вашего пригородного дома из проезжающего мимо грузовика по вашей машине откроют огонь и даже бросят гранату. Сигнал по рации будет подан из соседнего дома.

– Какой сигнал? – теперь совсем хмуро спросил банкир, в упор глядя на посетителя.

– Сигнал о том, что в машину сели именно вы.

– И все-таки интересно, откуда вы так подробно осведомлены о покушении.

– Сейчас, как ни покажется странным, это не имеет значения. Я ваш друг, и хочу только одного, чтобы вы приняли меры по обеспечению собственной безопасности.

– Надеюсь, я не буду завтра убит? – деловито спросил банкир и переглянулся с шефом безопасности, как бы спрашивая: “Ты ведь лучше должен знать, что я не буду убит“.

– Безусловно, нет. Скажу больше, вы будете жить долго. Доживете до глубокой старости.

Слова этого странного человека были похожи на пророчества и, несмотря на их обнадеживающий смысл, пугали так страшно, как могли пугать прямые угрозы смерти. Было жутко слышать от постороннего человека рассказ о предстоящем свисте свирепых пуль, которым предстояло пролететь где-то над седеющей головой, об осколках гранаты, еще страшнее были слова о дороге жизни, которую предстояло пройти. А если бы он сказал, что послезавтра не будет, то есть завтра одна пуля или осколок гранаты скосит его, перечеркнув не просто жизнь, а жену, детей, наконец, деньги и все тысячи маленьких и больших радостей, которые они дают, и больше ничего не останется в этой единственной жизни. Банкир и охранник еще некоторое время задавали вопросы, пытаясь понять, кто конкретно готовится нападать, но всякий раз получали уклончивые ответы.

– Я все предельно понял, – сказал банкир и со свойственной только деловым людям сноровкой обозначил один из главных вопросов: – Сколько я вам должен за эту услугу?

– Я не беру предоплаты, – ответил Вышегорский.

– А я ее вам пока и не предлагаю, но завтра я уже должен знать цену вопроса. Ведь что-то ваша информация будет стоить, вы же что-то хотите получить?

– Больше не хотел бы вас отвлекать. Спасибо, что приняли. И до скорой встречи. Надеюсь, что мы еще будем сотрудничать, – сказал Вышегорский.

Обменявшись рукопожатиями, Вышегорский вышел из-за стола, оглядел кабинет и только сейчас заметил на стене в золоченой раме прекрасный пейзаж. В квадрате рамы все было тихо, зелено, солнечно, как будто картина не являлась зеркальным куском реального мира, где многое было холодно, грязно и страшно. Банкир заметил движение Вышегорского и сухо, без гордости, как будто речь шла о второстепенных предметах, сообщил, что это подлинник мастера прошлого века, а поймав одобрительную улыбку гостя, добавил, что банк собирает коллекцию мастеров масленой кисти и даже преуспел на этом попроще.

Когда Вышегорский вышел из банка и направился погулять по шумным московским улицам, он нисколько не сомневался, что за ним будут следить. Так оно и случилось. Около выхода он был взят под наблюдение специальной банковской группой. Десяток профессионалов целый день водили его по городу и к вечеру привели в адрес, который, впрочем, не расходился с тем, что был указан в паспорте. Одна машина наблюдения на всякий случай осталась под окнами дома, остальные вернулись в банк. По результатам наблюдения был составлен стандартный отчет, вобравший в себя хрестоматийные элементы: названия улиц, магазинов и даже один музей, но совершенно не было подозрительных связей, и это очередной раз настораживало и даже начинало раздражать всех, отвечавших за каждое слово служебной бумаги.

Одновременно секретная служба предприняла меры, чтобы сорвать покушение. Никто в сообщение не поверил, но не реагировать было нельзя, поэтому были проверены подходы к дому банкира и установлено дополнительное прикрытие.

Следующий день принес одни неприятности, если не сказать, полный провал. Машину банкира действительно обстреляли, и толстая броня “Мерседеса” спасла жизнь президенту банка. Перестрелка и погоня ничего не дали. Оставалось радоваться, что никто не был убит, ранения и волнения, головная боль по поиску нападавших, в серьезности намерений которых сомневаться не приходилось, теперь были не в счет. Все обошлось. И хотя по статистике дважды на одну жертву не нападали, тревога нарастала, и теперь единственным утешением мог быть человек, приходивший днем ранее сделать предупреждение, которому если не все, то многое было известно.

Руководитель службы безопасности, посоветовавшись с президентом банка, принял решение не сообщать следственным органам о визите странного человека. В его поступке, помимо тайны, была надежда. Контрразведка или прокуратура, взвалив на себя это гиблое дело, сразу бы арестовали его и стали страстно допрашивать. Но ему ничего нельзя предъявить. Запись беседы с банкиром? Но он бы ответил, что подслушал разговор в Сандуновских банях или привокзальном туалете, а людей не успел разглядеть. В этом случае банк ничего не приобретал. Но терял надежду. А тут была уверенность в том, что незнакомец стремился сказать несколько больше, чем успел рассказать. Желание выслушать тайного странника было подкреплено усиленным наблюдением за ним, его квартирой, хотя с самого начала было понятно, что преступной сходки нападавших застать не придется. Сводки наблюдения привычно пестрили названиями центральных улиц, опять попался музей и даже картинная галерея. И больше ничего настораживающего.

В конце недели по согласованию с президентом банка шеф безопасности вышел на связь с незнакомцем. Он остановил его около дома и предложил прогуляться в теннисном сквере. Разговор он начал с того, что представился, назвал свое имя, должность, те же данные сообщил и о президенте банка, тем самым подчеркнув официальный характер беседы и начало прямого сотрудничества.

– А я, признаться, боялся, что вы меня не узнаете.

– Почему вы так решили? – искренне удивился Вышегорский, увидев за словами упрек и тень недоверия одновременно.

– Ну как же, произошло нападение на Болдина, а вы за день до этого рассказали сценарий.

Вышегорский остановился и, внимательно посмотрев на собеседника, спросил:

– Надеюсь, никого не задело? Все живы?

– Да, спасибо, как могли подготовились. Но времени было мало. По нашей линии шла информация, что господина Болдина хотят убить, – сказал Дугин, прямо глядя в глаза Вышегорскому. – Вы только нам подсказали точную дату и место. Не скрою, что мы и вас первое время подозревали. К счастью, автоматная очередь не достигла цели.

– Подозрение банкирам необходимо не меньше, чем сыщикам, потому что у них возникают более ощутимые потери. Но вы что-то не договариваете, – загадочно улыбаясь, сказал Вышегорский.

– Сказать откровенно, мы вам не поверили. Я за тридцать лет работы в органах госбезопасности многое повидал. Всякая шла информация. Но такое от вас слышал впервые.

Руководитель службы безопасности говорил в эту минуту правду, что по роду службы делал исключительно редко. Именно неправда, легендированная информация, преподносимая всем, кто его окружал: начальству в рапортах, агентам на встречах, сотрудникам на совещаниях и инструктажах, – и была правдой. Он впервые столкнулся с фактом, когда было совершено опасное преступление и был человек, знавший о его подготовке, но нельзя было трогать этого человека во имя раскрытия преступления, которое тот не совершал и причину которого он не знал.

– Хорошо вас понимаю. На бандита я не похож. Но я знаю о преступлении столько же, если не больше. Вы заметили, что я заранее сообщил президенту вашего банка, что он останется жив. Вы, наверное, думаете, что это был акт запугивания.

– Теряюсь в догадках, хотя так не думаю. Гранату для запугивания не бросают.

– Вот именно. Метатель гранаты, наверное, места себе не находит, ведь Болдин отделался царапиной и легким испугом. Царапина была даже не от гранаты – так неудачно задел ручку автомобиля.

На следующий день они опять сидели втроем: банкир Болдин, отставной генерал Дугин и уже известный им человек по имени Вышегорский. Теперь на столе были чай и кофе, и хозяин просторного кабинета уже не опасался гостя, а животный беспричинный страх, исчезнувший, как ни странно, только после нападения, заменили вопросы и здоровое опасение. Болдин достал из ящика стола внушительный сверток и протянул его Вышегорскому: “Это вам“. Вышегорский прекрасно понимал, что в нем находится, однако рамки приличия требовали спросить о содержимом, что он и сделал с известной долей театральности.

– Здесь 200 тысяч долларов за ваши услуги. Мы заплатим больше, если вы нам еще поможете.

– Что вы хотите? – сказал Вышегорский, так и не притронувшись к деньгам.

– Нас интересует, кто это сделал? – сказал Болдин.

– Спасибо, мне не нужны деньги, – сказал Вышегорский и передвинул сверток в исходное положение, как бы желая вернуть к стартовой точке их отношения.

– Вы нас не поняли. Это деньги за уже выполненную работу, ведь вы нам помогли, – напряженно улыбаясь, сказал Дугин. – Мы хотим с вами сотрудничать и в дальнейшем.

– Я не отказываюсь иметь с вами дело. И пусть наш первый контакт явится актом благотворительности, жестом доброй воли с моей стороны, – улыбаясь какой-то мало уловимой улыбкой, сказал Вышегорский. А дальше произнес то, что заставило собеседников напрячь все свои нервы. – Безусловно, мне нужны деньги. Но я эти деньги получу с бандитов, которые на вас напали.

– То есть как? – открыл рот Болдин.

– Вы собираетесь к ним идти? – удивился генерал Дугин.

– А почему бы и нет? Они нападали и должны заплатить за это. Почему за них должны платить вы? И потом, я с них возьму гораздо больше.

– Они вам ничего не дадут и убьют за такие деньги, – сказал Болдин, знавший толк в подобных делах.

– Убийцы никогда не возьмут верх над сознанием, над пространственным интеллектом. И не волнуйтесь. Моя уверенность подкреплена знанием этого клана. Не хочу о них говорить, чтобы не втягивать банк в ненужные стычки.

Долго еще банкиры под разными предлогами пытались узнать имена своих мятежных врагов. Не удалось узнать ничего, даже причина нападения осталась покрыта дымкой таинственности. Около денег вращается много хозяев, друзей, поклонников удачливой жизни, но еще больше деньги притягивают врагов, тайных недоброжелателей и откровенных завистников, и эти две тайных тайные группировки готовы друг в друга стрелять, травить, клеветать, сплетничать и злословить.

Через какое-то время Вышегорский опять попросил о встрече с Болдиным. Не трудно представить, что чувствовал банкир, безуспешно пытавшийся самостоятельно найти следы нападавших бандитов. Цивилизованная конкуренция, борьба белых воротничков – все это там, на далеком анекдотическом Западе. А тут, в темной тихой России, страшная жизнь в окружении враждебной неизвестности при полном отсутствии возможности кому-либо полностью доверять; другие законы, которые ни понять, ни тем более принять невозможно. Поэтому он жадно торопил время, которое означало спасительную надежду.

Очередная встреча дала больше вопросов, чем долгожданных ответов. Вышегорский сообщил о готовящемся нападении на инкассаторскую машину банка. Очень часто банковские машины возят сотни тысяч долларов. Охрана достаточная, но и силы нападающих могут превосходить ее в несколько раз. Исследования показали, что при желании можно ограбить любую машину. В соседнем банке был случай, когда инкассаторскую машину остановил наряд полиции и, направив на охранников, вооруженных пистолетами, десяток автоматных стволов, потребовал предъявить документы и перевозимый груз. После осмотра они забрали мешок с деньгами и потребовали следовать за ними в отделение полиции для дальнейшего разбирательства. Наряд хотел убедиться в законности происхождения денег и их сопровождения. Внешне все выглядело пристойно, если не считать незначительные детали, на которые невозможно было отреагировать, например, большое количество полицейских с автоматами. Как только они повернули за угол дома, дорогу якобы случайно перекрыла легковая машина. Она отрезала владельцев денег от липовых полицейских, бесследно исчезнувших с внушительной суммой. Еще трагичнее звучал вопрос о том, могла ли охрана спасти деньги? Ответ был однозначный: все кончилось бы перестрелкой и кровью, но три пистолета не спасли бы мешок с долларами от десяти автоматов. Многократное увеличение охраны тоже не лучший выход, ибо расходы на саму инкассацию через несколько месяцев будут сопоставимы с очередным ограблением. Это вечная дилемма заставляет любой банк искать золотую середину.

Сообщение Вышегорского заставило активизироваться всю службу охраны и безопасности. Но в указанный им день инкассаторскую машину ждала катастрофа.

2

Последнее время Болдин не находил себе места, в чем боялся признаться себе, друзьям, окружению, большую часть которого составляли тайные конкуренты, но если себя ему удавалось обманывать, то все остальные люди, хорошо изучившие банкира за годы совместной работы или делового общения, по малейшим крупицам его поведения видели это неустойчивое состояние и всячески демонстрировали сочувствие и поддержку. Банку не грозил кризис, и в целом на бумагах выстраивалась довольно уверенная картина. Но Болдин был тем финансистом, который за горами отчетов и рядами банковских цифр улавливал значительно больше, а это настораживало и даже пугало. Ничего хорошего не принесли встречи с руководством центрального банка, ведущие лоббисты в правительстве стали проявлять заметную холодность, и все на фоне невозвращенного долга одного металлургического комбината в Сибири, из-за которого он с таким упорством дрался с “Мегабанком”, явно обласканным переметнувшейся на их сторону персоной правительственной команды. На этом волнения не кончались, потому что предстояла ожесточенная борьба за государственный пакет акций нефтяной компании “Нефтегазиндустрия”, борьба, за которой он видел не только региональную нефть, деньги, политическое влияние, но само существование банка и свое место на этой жестокой земле. Неприятности выстраивались в своеобразную пирамиду, вершину которой образовал последний случай с инкассаторской машиной, случай и редкий, и дикий одновременно.

Болдин не понимал, как можно было потерять деньги, заранее получив предупреждение об ограблении. Он не мог поверить во всеобщий заговор, к чему, однако, начинал склоняться, или в элементарное ротозейство, к чему подталкивали факты, но что не ложилось на собственное понимание добросовестного отношения к делу. Генерал Дугин был его давним другом и не раз выручал его в самые критические минуты. Но с другой стороны, инкассаторская машина унесла в своем чреве без малого триста тысяч долларов, а эти деньги при всем могуществе банка были большие. Болдин давно сделал для себя неотступным правило бороться за каждый доллар. Стоит махнуть рукой на одну незначительную сделку, как неаккуратность в делах приносит в десятки раз больше убытков. Сейчас ему предстояло выслушать доклад о втором этапе расследования, которое, наряду с уголовным розыском, вела собственная служба безопасности, на которую и возлагались основные надежды. Полиция искала, потому что обязана была это делать, и поэтому результаты их расследования обрадовать не могли. Своя служба, хотя и обладала ограниченными информационными ресурсами, была заинтересована достать истину из под земли.

Самое дикое в этом происшествии состояло в том, что все машины после предупреждения двигались по новому графику под усиленным наблюдением, которое осуществляли конспиративные мобильные группы, состоявшие из профессионалов высокого класса. На первом “разборе полетов” выстроилась целая цепочка полумистических обстоятельств, в совокупности приведших к трагедии. Машина с деньгами маршрут прошла совершенно спокойно, не было выявлено ни хвостовых наблюдений, ни подозрительных групп на точках приемки денег. Подъехав к банку, машина остановилась и ждала, пока откроют ворота. Однако электромотор, приводящий в движение ворота, заклинило. Охранник, сидевший рядом с шофером, не выдержал и вышел, а в это время к нему подошел неизвестный и, наставив пистолет, приказал отойти от машины. С той же легкостью бандит вытряхнул и водителя, уселся в машину и славно уехал. Поднялся переполох, пытались даже стрелять вдогонку уходящей машине, которая вместе с деньгами уносила веру в могущество и неприступность не стен, замков или охраны, но имени банка.

Болдин закрывал глаза, смотрел в окно или вглядывался в даль своих конкурентов по бизнесу. Они опасались повторения подобного в собственных банках, но больше злорадствовали по поводу его позорного ротозейства. Только у доверчивой, беспечной домохозяйки карманник из сумочки может вытянуть кошелек, только у слабого банкира можно утащить средь бела дня бронированный фургон, облепленный охраной и набитый зелеными купюрами.

Уже десять минут глава секретной службы докладывал о ходе расследования, которое велось по всем направлениям: бандитским группировкам, каналам сбыта, персоналу, конкурентам; высказывал соображения по десяткам версий, начиная с традиционных и кончая самыми невероятными, но денег за всем этим, хотя и важным, и полезным, набором слов не наблюдалось. Болдин мрачнел, но продолжал внимательно слушать. Когда одни детали происшествия стали накладываться на уже рассказанные, когда одна версия начинала не только противоречить, но и дополнять предыдущую, выстраиваясь в бесконечную цепь чего-то неясного, непоследовательно, размытого, Болдин прервал доклад генерала:

– Я это уже слышал. Давай обсудим детали. Почему же не открылись банковские ворота?

– Заглох мотор, – ответил Дугин. Он сам осматривал мотор, и хотя не нашел никакой поломки, говорил на основании свидетельских показаний.

– Будем считать это случайностью. Кто еще должен был находиться рядом с воротами?

– Еще один сотрудник, но он, увидев замешательство, прошел на территорию банка, чтобы разобраться в причинах.

– Вот и разобрался! – ехидно вздохнул Болдин.– А где в это время находилась группа наблюдения?

– Они сдали объект под контроль стационарной группе банка и поехали.

– Куда? Куда можно ехать и кому они сдали машину с деньгами? – Болдин начинал терять терпение, видя всю абсурдность не только возникшей ситуации, но и изначально построенной системы охраны.

– У них начинался обеденный перерыв. И они выполнили свою задачу, – сказал Дугин и, видя недоверчивый взгляд Болдина, поспешил добавить: – Это преданные ребята, я их проверял.

– Вокруг все проверенные и преданные, а деньги ушли! Я, повторяю, не разбираюсь в твоем хозяйстве, но даже своим обывательским взглядом вижу целую цепь промахов.

Болдин начал говорить, и все элементы покушения действительно выстроились в зловещую цепь, но не заговора, а элементарной халатности. Несмотря на строжайшее предупреждение, охранник инкассаторской машины вышел из нее. Психологически он ощущал родные стены и не мог предвидеть опасности у дверей дома. Он должен был хоть до пенсии, но просидеть в ней до тех пор, пока машина не окажется на территории банка. Более того, ворота должны быть к этому моменту опять закрыты. Сотрудник наружной охраны тоже не имел право покидать свое место. Ворота не открывались, но со стороны банка угроза отсутствовала, поэтому не было смысла торопить события и бежать выяснять , что случилось. И в машине подвижного наблюдения допустили непростительную ошибку. Они обязаны были не отпускать инкассаторов из под наблюдения до момента, пока за объектом наблюдения не закроются ворота банка. Им не надо было передавать машину стационарной охране. Все искусство охраны в том и заключалось, что с того момента, как машина с деньгами подъехала к банку, за нее отвечали обе группы. Отвечали в равной степени. По графику на это уходило не более двух минут. С задержкой они потратили бы еще пять– десять минут. Но этого не произошло. Элементарная недисциплинированность брала свое: привыкли на службе все делать в общих чертах, не задумываясь над существом служебных вопросов. И по докладу Дугина получалось, что все в целом свои обязанности выполняли: на работе присутствовали, смотрели, докладывали, и виновных, как это принято, не оказалось. Возражая Дугину и подлавливая его на самых элементарных оплошностях, Болдин склонялся к мысли, что, не взирая на старую дружбу, главу службы безопасности, как потерявшего резкость рысака, следует заменить, в противном случае банку будет светить перспектива полного опустошения. “Сошлюсь на требование Правления или Наблюдательного Совета, наверное, не обидится”, – подумал Болдин в тот момент, когда секретарша доложила о приходе “господина Вышегорского”.

Долгожданная, тревожная, новость эта обрадовала обоих, и Болдин попросил генерала спуститься и встретить важного гостя, чтобы успеть продемонстрировать этим шагом свое почтенное к нему отношение. Лишь только дверь за генералом закрылась, Болдин вскочил с места и сам кинулся к двери навстречу гостю, но затем остановился, прошелся по кабинету и подошел к окну. Нервы были напряжены, хотелось ощущения свежего воздуха и пространственной глубины, как на краю горной вершины или на крыше высотного дома.

Об ограблении хозяева кабинета вначале молчали, держали паузу, рассчитывая на столь желанный эффект. Вышегорский тоже молчал, а темой для разговора были выбраны итоги последнего арт-аукциона, на котором поклонники Айвазовского выложили за желанные шедевры по российским меркам почти баснословные деньги. С каждой новой темой разговор напрягался, и Болдин чувствовал, как незримая натянутая нить вот-вот оборвет тишину этого отнюдь не спокойного кабинета.

– Через минуту я назову имена налетчиков на инкассаторскую машину, а они вам чистосердечно признаются, куда успели припрятать деньги. Но пока, – Вышегорский сделал паузу, потом улыбнулся страшной улыбкой и добавил, – скажите, почему не открылись ворота банка?

– Что-то заклинило, – ответил Болдин, будучи абсолютно уверен в непогрешимости этой версии.

– Если открыть коробку выключателя, то не трудно будет заметить следы отвертки на болтах, стягивающих контакты электропроводки. Во время переполоха провода были опять соединены, поэтому вы и не нашли причину остановки двигателя.

– Вы хотите сказать…– генерал Дугин втянул свою кабанью шею, как это делает хряк перед боем за самку. Для него этой самкой в этот момент была служба безопасности, мундир, который он хотел отстоять.

– Я не только хочу сказать, но и утверждаю, – сказал Вышегорский и протянул Болдину свернутый вдвое лист бумаги. – Это фамилии сотрудников банка, участвовавших в разбойном нападении. Безусловно, они сами не нападали, а, как я сказал, готовили нападение. Фамилия нападающего, взятого со стороны, стоит отдельно, рядом указан адрес, по которому его можно найти.

Генерал Дугин подошел к Болдину и вцепился налившимися краской глазами в список, где стояло несколько примелькавшихся за эти дни фамилий. Этих людей он лично допрашивал и группой, и по одиночке, внимательно изучал их личные дела, биографии, просматривал материалы спецпроверок последних дней и сводки наружного наблюдения, – все, казалось, было просвечено в их телесном материале, и они не вызывали никаких подозрений. Правда, пять дней назад трое из списка встречались у стойки одного третьеразрядного бара, выпили темного пива, опустошили по тарелке креветок, но деньгами не сыпали, а встретиться могли по любым делам. Заместителю Дугина встреча показалась достаточно странной, потому что после разговора они разъехались, следовательно, собирались только затем, чтобы поговорить о чем-то таком, чего не хотели доверять телефону. Подозрения никуда не пришьешь, и за ними лишь оставили наблюдение – при том эпизодическое.

– Откуда вам это стало известно? – Дугин был возмущен и удивлен одновременно, и это свое состояние поспешил передать присутствующим.

– При всем моем уважении к вам, генерал, вы допустили ошибку. Нельзя принимать на работу по обслуживанию денег мало проверенных лиц. При любом недостатке кадров лучше набрать команду из бывших сотрудников госбезопасности и полиции.

– У нас служба на все 90 % укомплектована ими, – сказал Дугин, возвращаясь на свое место со списком преступников.

– Значит, надо заполнить все штатное расписание бывшими офицерами, – перебил Болдин, хотя это была его идея больше привлекать молодых, крепких ребят и не забивать кадры, хотя и опытными, но пенсионерами, к тому же знакомыми.

Болдин, как человек далекий от хозяйства внутренней безопасности, не видел опасности в том, чтобы привлекать на работу молодых, неженатых, бездетных мужчин, не имевших за плечами моральной опоры. Он сам был достаточно молод и делал ставку на энергию молодости. Но деньги обладают страшной разрушительной силой, способной переломить любую неокрепшую душу. Вид денег и тяжесть мешков вначале вызывает восхищение. Незаметно денежный запах впитывается в человека, вызывая в нем возбуждение. По прошествии времени человек начинает ощущать материю денег, они пронизывают до самой корки его сознание, и потребность иметь их насколько только возможно много становится господствующей потребностью. Охранники каждый день были во власти денег, рядом с ними, но фактически бесконечно далеко от них. Так у одного охранника созрел план ограбить инкассаторскую машину, а чтобы избежать кровопролитие была выбрана своя же машина. Для осуществления задуманного он привлек еще троих человек, причем все трое были из соседней смены. Расчет был на то, чтобы осуществить нападение в день их дежурства. Непосредственно нападающего взяли со стороны. Остальные роли распределили, как это принято в благородном театре: один взялся отсоединить контакты электромотора и задержал доклад о “поломке”, другие послушно подняли руки под дулом бутафорного пистолета. Когда один из охранников, не вовлеченный в заговор, пытался открыть стрельбу по еще не успевшему двинуться броневику, ему помешали, объяснив уловку недопустимостью задеть случайных прохожих на улице.

Пока шло следствие двое преступников успели пустить доллары в оборот. Один купил себе просторный дом в Подмосковье, а другой успел обзавестись стопкой ценных бумаг, на которые уже неделю набегали проценты.

– С неудачливыми грабителями вы и без меня разберетесь, а у нас есть дела поважнее. Давайте на них и остановимся, – предложил Вышегорский.

– Извините, господин Вышегорский, но вы второй раз выручаете банк и даже спасли мою жизнь, поэтому я хотел бы понять источники получения этой информации, – сказал Болдин.

– Надеюсь, господа вы не подозреваете меня в организации преступной группировки, пытающейся расправиться с банком.

– Мы вам полностью доверяем, – сказал Дугин дежурную фразу, которую говорил уже в сто тысячный раз и которая ровным счетом ничего не означала, как не означает “извините”, когда человек хочет высморкаться.

– Есть методы научного познания мира. Я, кажется, овладел ими, – сказал Вышегорский и направил на собеседников внимательный, испытывающий взгляд.

– Каким образом вы познаете действительность? – сказал Болдин, признававший только математические методы познания финансового мира.

– В скором времени я с удовольствием подниму с вами бокал шампанского за электромагнитные излучения. Пока лишь могу сказать следующее: у вас в банке, наверное, много секретов, позвольте и мне не раскрывать свои, хотя бы какое-то время. Наберитесь терпения, господа.

– Что вы! Что вы! Я спросил исключительно из уважения к вам. Если позволите, еще вопрос, связанный с предыдущим: какова стоимость этой информации, как у нас в бизнесе принято говорить, цена вопроса? – задал Болдин свой любимый вопрос, который задавал всегда, когда судьба сделки была решена и оставалось только уточнить сумму вознаграждения, которая, в сущности, тоже была предрешена.

– Я помогаю вам не из благотворительных целей. Банки и благотворительность связаны не больше, чем лягушка с талой водой. Вижу в вас человека, который помогает России опять стать Великой. И у меня нет иной цели на этом свете. А величие России никакими деньгами купить нельзя. Величие Отечества создается тихими днями в не менее тихих кабинетах. Поэтому перейдем к главному вопросу, который нас должен интересовать. “Мегабанк” собирается поставить под свой контроль нефтяную компанию “ Нефтегазиндустрия”. Компания приближается к пятерке лидеров по добыче нефти. Но никто не знает, что запасы ее скважин в тысячи раз богаче нефтью, чем принято считать на сегодняшний день.

– Откуда исходит угроза? – сказал Болдин.

– “Мегабанк” намерен захватить контрольный пакет акций, а затем продать сначала четверть, потом треть акций ведущему иностранному консорциуму. Затем воспользуется неразберихой в законодательстве и отправит контрольный пакет заокеанским друзьям.

– Я ни раз говорил, что вокруг России плетутся заговоры! – воскликнул генерал Дугин. Работа по разоблачению международного заговора его больше устраивала, чем расхлебывание собственных промахов в деле с чахлым денежным броневиком.

– Дело не в заговоре, а в том, что только мы видим ослабленную Россию, которая усилиями пропагандистов якобы находится на подъеме, поэтому правящий класс и вы, финансовая деловая элита, обязаны сохранить и преумножить ее богатство. Какие угрозы выявлены на сегодняшний день по этому направлению? – сказал Вышегорский.

– Нам указано, что наша заявка на участие в аукционе выполнена с грубыми нарушениями правил, поэтому нас допустить не могут. Обычный наглый предлог! – сказал Болдин, не скрывая своего раздражения.

Если бы в кабинете находились лидеры конкурирующей банковской группировки или лоббисты из правительственного учреждения, ответственного за справедливую организацию продаж государственных пакетов акций, то он бы , наверняка, набросился на них и перегрыз их подлые глотки. Никакая сила не смогла бы ему помешать в это мгновение, и он бы с восторгом отъявленного маньяка плавал бы в лужах их мерзкой крови. Его банковская жизнь состояла далеко не только из красивых машин, шикарных костюмов, дорогих кабинетов, фуршетов и презентаций; в ней было много пота, грязи и даже элементарного рукоприкладства. Болдин вспомнил, как однажды нанес точный удар в челюсть одному дельцу, посмевшему предложить ему покинуть здание биржи и этим отказаться от покупки партии цветных металлов, являвшихся частью цепочки в большой игре. Именно с той игры пошел его бизнес, и неизвестно, как бы он развивался, не прояви он в критическую минуту решительность.

Пострадавший, безусловно, представлял не себя, за ним стояли, и именно это заставило махнуть кулаком. “Вас здесь нет, господа, но вы все видите. Вам обо всем подробно расскажут. И это я вам нанес символический удар. Поэтому будьте готовы к моему настоящему удару, который я еще нанесу”. После этого несколько дней, несмотря на усиленную охрану, приходилось скрываться, носить бронежилет, но в большей степени развивать дипломатию в кабинетах правительственных чиновников.

В этот день, поздно вечером, в кабинете руководителя банка на закрытом заседании Правления был утвержден план мероприятий по установлению контроля над нефтяной компанией. Вышегорский взял на себя задачу нейтрализовать недобросовестных конкурентов, хотя и обозначил ее в общих чертах, совершенно не понятных Болдину, иначе бы долго пришлось убеждать собеседников в правильности такого выбора.

На выходе из правительственного департамента, который посетил Вышегорский, прорабатывая вопрос с нефтяной компанией, он встретил женщину по имени Алла. Она выглядела на тридцать, реально было около сорока. Когда-то на курсах повышения квалификации судьба познакомила их, но не свела, чего безуспешно добивался Вышегорский. Алла всегда отличалась открытым и дерзким характером и в любой кампании была почти единоличной обладательницей самой сверкающей внешности, что давало ей возможность быть бесконечно любимой всеми, кто был молод, весел и в меру беспечен. По-женски упорная и любопытная, она быстро вышла замуж, родила ребенка и развелась, чтобы с новым избранником составить более блистательную и зажиточную по старым понятиям пару. Дважды совершенный обряд замужества, развод и ребенок не помешали ей сделать вполне успешную карьеру. Она гордилась этим, как наседка гордится тяжестью высиженного яйца, и по этой причине бывших одноклассников старалась не замечать, если не считать непродолжительных разговоров по телефону.

– Какими судьбами? – сказала она на правах своеобразной хозяйки солидного дома. Она была уверена, что Вышегорский здесь не работает, потому что не мог подняться туда, куда попала она. – Вот не ожидала тебя здесь увидеть. Пришел бюджетные деньги просить?

– Почему так решила? – сказал Вышегорский, не в силах сдержать улыбку, отпечатавшую на его лице и радость, и снисходительность одновременно.

– В правительство ходят только просители! Хоть бы кто пришел и сказал “На!”.

– Я готов сказать это слово.

– Да что с тебя, дорогой, взять!

– Меня. Или люди вам не нужны? – сказал Вышегорский.

– Сколько лет мы не виделись? Лет пять? – сказала Алла и как-то по-женски наигранно вытянула губы. – А ты постарел.

– Спасибо, – ответил Вышегорский и не упустил случая ответить на нелюбезность ответной колкостью. – Ты тоже далеко не помолодела.

Перед Вышегорским стояла та женщина, в которую он когда-то влюбился. Любил и сейчас, хотя с тем чувством восторга, с которым он смотрел на нее , он мог любить лишь время, которое разнесло их в разные стороны. После курсов Вышегорский некоторое время за ней безуспешно ухаживал. Несколько раз он приглашал ее на свидания, ждал, как можно только ждать самого близкого человека, но, несмотря на обещания, она каждый раз не приходила. Первый свой обман она никак не объяснила: “Я передумала. Не хотела и всё ”. И только после второй сорванной встречи он окончательно понял, что их глаза больше не встретятся на острове человеческого одиночества, их губы не вплывут в чистые, теплые родники и тела не сплетутся в корзины ярких цветов. Красивые мечтания молодости прошли.

– Ты замужем?

– Да, конечно, – сказала Алла и поспешила перевести разговор на другую тему. – А как твои дела, где работаешь?

– В одной компьютерной фирме.

– Торгуешь, значит.

– Нет. Мы занимаемся разработкой новых программ, новых технологий, которые позволят оптимизировать информационные потоки.

– А “Мерседес” у тебя есть? – сказала она с той долей иронии, когда человек заранее знает ответ на вопрос и говорит лишь с целью поставить человека в неловкое положение. – Если есть, то подвези.

– “Мерседеса” нет, – улыбаясь ответил Вышегорский.

– Но тогда согласна сесть в твой бюджетный “Хюндай”. Так где же она? Приглашай!

– И “Хюндай” у меня нет. Они мне как-то совсем не нужны.

– Эх, ты!

– Я всегда удивлялся, почему машина является главным фактором восприятия человека? Почему в Бельгии или Голландии банкир может спокойно сесть в городской трамвай и проехать по улицам города к своему дому, а у нас и клерку надо рваться за лимузином? Давай оставим эту тему и пойдем пообедаем, – сказал Вышегорский.

Они прошли вдоль фасада здания. В какой-то момент он нежно взял руку Галины и ощутил ее незабываемое тепло. Ему казалось, что она помнит курсы, помнит то удивительное время чистоты, восторгов, надежд, которое всегда хочется хотя бы ненадолго вернуть. Она была не против пообедать и тем убить свободное время, но ей так не хотелось ничего из прошлого ворошить, так хотелось вычеркнуть из жизни то время беспощадной борьбы за существование, что она не могла себе позволить даже короткого ужина. И потом, все эти ужины с мужчинами (и она это прекрасно знала) оканчивались одним и тем же: приглашениями попить кофе, послушать музыку, пообщаться наедине, а в конце концов банальным предложением постели. Она это тысячи раз проходила, устала встречаться и отбиваться от сотен ничего не представляющих из себя липких рук.

– Спасибо, но обедать, а тем более ужинать с тобой я не хочу, – сказала Алла и посмотрела на Вышегорскийа уставшими и чуть надменными глазами.

– Но почему старые знакомые не могут вместе поужинать?

– У меня есть принципы.

– Прекрасно! Какие?

– Я не встречаюсь с посторонними женатыми мужчинами, – сказала Алла. – И потом, не надо себя растрачивать по мелочам. Не для этого, Вышегорский, нам дана жизнь. Она на много удивительнее и прекраснее, чем ты думаешь, – сказала она и подумала: “И этому нужны женщины. Опять предложит третьеразрядный ресторан и будет весь вечер вздыхать, глядя на мои красивые глаза и волосы. А потом предложит ключи от квартиры. А после подвезет на такси до дома. И больше с него ничего получить нельзя”.

– С каких это пор я стал посторонним. Хотя нет, родственником я тоже для тебя не являюсь. Но я думал, старая дружба что-то для тебя значит, – сказал Вышегорский и подумал: “Женское сознание навсегда захватили “Мерседес” и Мальдивы». Затем, как бы в одно мгновение сбросив неприятные чувства, оживленно сказал: – Но неужели нет мужчины, с которым ты могла бы сходить в ресторан? Что сделать, чтобы получить твою благосклонность? Первое, это я понял: надо купить “Мерседес”, но ведь шикарную машину я и сейчас тебе могу остановить. Она ни чем не будет отличаться от моей собственной. Машина лишь нас подвезет, поэтому я не вижу для тебя большой разницы, на каком лимузине подъехать. Тебе нужны деньги? Я дам тебе столько, сколько захочешь. Скажи, сколько тебе надо? – Вышегорский смотрел на нее в упор и на его лице высветилась игра и вполне серьезные намерения, из чего невозможно было понять, шутит он или говорит совершенно серьезно.

– Я уже сказал тебе однажды, что мне нравятся другие мужчины. Но сейчас я замужем и не считаю возможным уделять кому-либо время. Если тебе неизвестно, что такое верность, честь, то я сожалею об этом.

– Я уверен, что в твоей жизни много мужчин, и поэтому тебе, Алла, совсем не идут эти ужимки, этот нравоучительный тон по отношению к своему другу. Трудно сказать почему, но ты всегда была такой.

– Какой?

– Возвышенной, но не в смысле внутреннего совершенства, а в смысле парения над толпой.

– Ты начинаешь меня оскорблять.

– Ты меня уже оскорбила, а я лишь был прямолинеен с тобой, потому что считал тебя своим человеком. Но ты действительно чужая, и я для тебя посторонний мужчина, в котором ты видишь только желающего тебя самца. Время не прибавило тебе мудрости.

– У меня есть принципы.

– Это плохие или очень странные принципы, – сказал Вышегорский и мрачно протянул Алле на прощание руку.

Она не хотела больше с ним говорить, однако меньше всего ей хотелось расстаться с ним в эту минуту. Лучшим способом не отпустить его, задержать и, если удастся, нанести еще одну невидимую пощечину, было ответить ему какой-нибудь элегантной колкостью. В долю секунды Алла придумать ничего не могла, поэтому употребила привычный, зато во многих случаях проверенный штамп.

– А если бы твою жену кто-нибудь пригласил в ресторан и предложил постель, что бы ты на это сказал? – заявила Алла и показала на лице гримасу внимательного, приготовившегося к прыжку хищника.

– В синие небеса никто тебя не зовет. А что касается супружеских отношений, то не надо делать коктейль из понятий морали и элементов тайной жизни человека. Тебе кажется, что ты загнала меня в тупик, ведь не могу же я выглядеть безнравственной дрянью, желающей своей жене любовника. Но сравнения неуместны из-за разности категорий. Лучше скажи мне, у тебя есть приглашение на пятничную презентацию?

– Меня всегда приглашают с мужем. А вот зачем тебе потребовалось там быть. Неужели решил стать важным экономистом?

– Сможешь мне достать еще одно приглашение?

– Конечно, нет! Зачем тебе там быть, ведь там собирается финансовая элита.

– Не прощаюсь на долго, – сказал Вышегорский и махнул Алле рукой.

Вышегорский понял, что дальше будет непрерывная игра слов и лучшим способом избежать потери времени будет резко оборвать разговор и уйти. Они пошли в разные стороны. Красивые длинные ноги уносили несостоявшуюся когда-то жену. Грустные мысли сопровождали неудачливого в прошлом ее жениха.

3

Презентация, на которую неимоверными усилиями Вышегорский достал приглашение, была в самом разгаре. Чествовали академика, известного публициста и страстного пропагандиста нового экономического подъема господина Райневского. Его книга “ Особенности нового экономического подъема в России” после стольких лет публицистического затишья вызвала много шума, который можно сравнить разве что с гулом военной атаки, когда люди неделями тихо лежат в укрытиях, а потом разом встают и с криками радости, восторга и злости несутся на укрепленные окопы врага.

Зал центрального ресторана столицы горел под напором осветительных юпитеров, фотовспышек и улыбок красавиц, специально приглашенных для работы из престижного агентства моделей. После главного выступления виновника торжества и целой цепочки ответных выступлений с неизменными здравицами в честь героя дня, теплых поздравлений и горячих рукопожатий, за которыми опытный психолог нашел бы не меньше холода и фальши, чем на сходке у яркой голливудской звезды, гости образовали деловые кружки.

Вышегорский не мог долго находиться в состоянии одиночества, чтобы не походить на одинокий стог сена посреди выстриженного в лысину поля, поэтому он подошел к одинокой даме и разговорился на отвлеченные темы. Он ждал, когда освободится человек, обещавший познакомить его с господином Холмовым, который по поручению министра Рокетского не допустил “Миринвестбанк” к драке за богатое озеро нефти.

– Так вы настаиваете на том, что у нас начался серьезный подъем? – сказал Вышегорский солидной даме, которая без умолку в течение десяти минут рассказывала о книге так, как будто не только ее сама лично писала, но и редактировала, и печатала, и распространяла одновременно и готова была повторно двинуться на это святое дело хоть с этого званного ужина.

– Да, и только да! Мы, безусловно, не можем потеснить американцев в мировой экономике, но мы вытесним других, и сами займем почетное место, – сказала дама, находясь в прекрасном расположении духа под впечатлением от сказанного ею же, но минутою раньше. – Особенно надо обратить внимание на вторую главу книги.

– Вообще выглядит впечатляюще. Сначала ограбив всех сами разбогатеем, а потом станут богатеть все остальные, и в первую очередь пенсионеры, – явно с издевкой сказал Вышегорский.

– Я вас не поняла, – сказала солидная дама. Она так была увлечена своей речью, что не была готова услышать такое от приятного молодого мужчины. – Экономика не консервный нож дилетантов, которые внутри опустошенной банки пытаются найти государственное процветание. Я уверена…

– Извините, вы не могли бы сказать, вот тот господин Холмов?

Получив утвердительный ответ, Вышегорский приблизился к Холмову, стоявшему в кружке мужчин средних лет, которые увлеченно не спорили, но важно говорили о самых банальных вещах: котировках акций, стабилизации экономики, пределах падения рубля по отношению ко всему: к доллару, к авторитету государства, правительства, влиянию оппозиции. Фуршет был в разгаре, поэтому члены спонтанно образовавшегося кружка периодически отходили для деловых разговоров, а чаще для того, чтобы положить на фирменную тарелочку очередную порцию деликатесов. Вышегорский подошел к Холмову как раз в тот момент, когда тот направился, чтобы добавить себе порцию шашлыка из осетра.

– Извините за беспокойство, моя фамилия, вероятно, вам ни о чем не скажет. Но я из института мировой экономики, – сказал Вышегорский, опасаясь, что с господином из менее престижного учреждения Холмов говорить не захочет.

– Очень приятно, но я занят, – сказал Холмов в то время, как с ловкостью опытного циркача подцеплял на вилку очередную порцию так любимого им осетрового шашлыка.

– Безусловно, я не буду вам мешать, но у меня разговор только на одну минуту.

– Хорошо говорите, но только быстро.

Холмов крайне не любил несанкционированные разговоры, а к таким он относил разговоры не через секретаршу, или без проверенной рекомендации, или без руководящей санкции. За долгие годы делания денег он убедился, что всякого рода посредники, мудрствующие советчики ровным счетом ничего хорошего не приносили, а только отнимали время. Экономить время, не разбрасывать его на мелочи приучила его работа в министерстве в должности руководителя ведущего департамента. Он ценил эту должность, как ценит свою жизнь любой уважающий себя здравомыслящий человек. Работа заставляла его придерживаться строгих принципов, от которых он не хотел отступать даже на этом фуршете.

– Я представляю интересы некоторых кругов, которые хотели бы отложить продажу государственного пакета акций компании “Нефтегазиндустрия”, – сказал Вышегорский, внимательно глядя на Холмова и пытаясь угадать его реакцию, чтобы тактически правильно сделать очередной ход.

– А я представляю интересы правительства. Ну и что из этого вытекает? – совершенно невозмутимо сказал Холмов, который уже начал себя ругать, что дал согласие на разговор. “Черт его знает, что он может наговорить за эту минуту”, – подумал он и добавил: – Я даже могу определить, кто вы и кто вас прислал.

– Любопытно?

– Вы опытный адвокат, а прислал вас банк “Миринвестбанк”, поэтому передайте Болдину, что если он недоволен условиями проведения конкурса, то пусть обращается в суд, а не ведет частные разговоры. Предлагаю уважать верховенство права. Или, по меньшей мере, пусть обращается в правительство. Извините, – сказал Холмов, намереваясь отойти от назойливого собеседника.

– Вы совершенно правы, я настоятельно порекомендую обратиться, но не в суд, в Кремль или на Большую Дмитровку, чтобы там показать материалы, касающиеся ваших договоренностей с “Мегабанком”.

– Я ни с кем и ни о чем не договаривался, – все также спокойно и подчеркнуто гордо сказал Холмов, аппетитно пережевывая лоснящийся кусок рыбы, вкус которого он почему-то начинал терять.

Холмов не мог да и не хотел устраивать сцену в присутствии влиятельных гостей. Еще меньше у него было возможностей прервать этот не только неприятный, но и в чем-то даже опасный разговор. Перед Холмовым стоял человек, которого он не мог оттолкнуть, поэтому он смирился с потерей времени и лишь ждал, когда к ним кто-нибудь подойдет и естественным образом, так что получится наилучшим образом сохранить лицо, прервет их разговор.

– Безусловно, я не имею в виду именно вас. Вы лишь выполняли отведенную вам роль, хотя и весьма важную. Но я не имею возможности добиться приема у вашего шефа, и секретарша не соединит нас для телефонного разговора, поэтому я продиктую вам сейчас наши условия.

– Государственный пакет акций должен быть продан в соответствии с правилами проведения торгов.

– И что же произойдет, если все останется на своих местах, – тут Холмов начал терять равновесие, что выразилось в некотором подрагивании тарелочки в его руках и общей суетливости.

– У нас есть документы по поводу вашей совместной сделки с “Восток–сервис” в позапрошлом году. Бюджетные деньги ушли, а по контракту государство ничего не получило. Однако в одной гостеприимной стране, на одной тихой респектабельной улице под номером 1259 обнаружено отнюдь не бедное строение, записанное на ваше имя. При удобном стечении обстоятельств я обязательно покажу вам эти документы и покажу еще ряд, где вы также активно боретесь над улучшением благосостояния российских граждан, т.е. членов вашей семьи. Но уж больно узок круг этих страстных борцов, слишком далеки они от сограждан. А по телевидению постоянно крутят фильмы о славных советских чекистах. К чему бы это?

– Бросьте, только не надо про этих чекистов! Знаем мы этих жуликов, они не лучше других, – раздраженно сказал Холмов, у которого перед глазами стоял ряд цифр, которые пришлось перевести на имя одного генерала, помогавшего провернуть данную сделку.

– Ну зачем же так грустно. Честных людей там еще очень много.

– Вижу, что вы серьезный человек, – сказал Холмов, – поэтому давайте вести деловой разговор. Вы называете мне свои условия. Мы их выполняем.

– Я обозначил наши условия: все делать по правилам или оставьте пакет акций в покое.

– Приятно было с вами познакомиться. Как вы понимаете, лично я данный вопрос решить не могу, поэтому, думаю, что мы еще с вами увидимся.

Собеседники разошлись и как бы это не показалось странным, они оба остались довольны. Вышегорский понял, что противник принял условия игры и в ближайшее время или выполнит условия, или предпримет атакующие действия, на которые можно будет ответить и продиктовать остальные условия. Холмов был доволен тем, что требования звучали от имени группировки Болдина, которая для клана, к которому он себя причислял, не представляла опасность. Он прекрасно понимал, что нефтяное озеро, по поводу которого шел разговор, в следствие чего он без малейшего аппетита сжевал осетровый шашлык, не первое и не последнее, и даже после последней продажи будет тянуться бесконечная вереница судов, правительственных постановлений, решений Государственной Думы, национализаций, деприватизаций и конфискаций. И все это будет идти непрерывно до тех пор, пока не иссохнут нефтяные моря или не затянется подлинная стабилизация экономики, что только и способно, как жирный глянцевый холодец во время веселого застолья, накормить и успокоить всех страждущих.

– Не ожидала, что ты начнешь меня преследовать, – сказала Алла, с которой Вышегорский столкнулся, около одного кружка, обсуждавшего, последний московский скандал вокруг творений известного скульптора. – Только минуту, как расстались с тобой, а тут надо же ты опять здесь.

– Я тебе говорил, что хочу попасть на эту презентацию, – сказал Вышегорский, которого начинал веселить очередной штамп женского поведения, а именно: умение женщин каждую встречу с мужчиной при желании объяснить преследованием, как будто мужчина так и ходит за ней, подбирая наиболее удобный момент для обозначения своего присутствия.

– И много умного услышал?– с нотками пренебрежения сказала Алла.

Вышегорский смотрел на нее и удивлялся устойчивости человеческой психики, того прозрачного материала, из которого с ювелирным изяществом вылеплен человек. Алла в школьные годы обожала всякие украшения и даже один раз пришла в школу с золотыми серьгами, которые учительница потребовала снять. Теперь ее уши оттягивали массивные бриллианты, и весь ее вид, манера держать себя и говорить хорошо дополняли всю композицию вечера.

– Ты с мужем? – сказал Вышегорский.

– Нас всегда приглашают только вдвоем. Он разговаривает с академиком Райневским, – сказала Алла и поспешно спросила: – Надеюсь, ты не хочешь с ним познакомиться?

– Нет, с академиком не хочу. Я бы с удовольствием познакомился с заведующим лабораторией, – сказал Вышегорский и попрощался.

Алла уловила его язвительный тон, однако решительна не могла понять, хотел ли Вышегорский отпустить тонкий намек на ее мужа, не в такой степени поднявшегося в карьере, или речь шла лишь о популярном политическом образе последних лет, что ее уже совершенно не волновало. «Он всегда был такой», – подумала она и тут же переключилась на разговор с другими гостями.

Не успел Вышегорский уйти с презентации, как Холмов связался со своим шефом Рокетским и в самых панических нотах изложил суть разговора. Передавая важные нити разговора, он, безусловно, не упомянул о сделке с “Восток– сервис”, в результате которой он сократил добычу своего шефа, и эта существенная деталь, известная основному противнику, была самым опасным эпизодом для его карьеры и даже жизни. Хищение денег у государства для того круга людей, плотью которого он являлся, считалось не только нравственным, но и было барометром настоящего профессионализма, зато хищение денег у клана, наоборот, признавалось не только в высшей степени аморальным проступком, но и злодеянием, исключавшим даже упоминание о помиловании.

Рокетский предложил ему действовать по своему усмотрению, но в рамках обычной тактики. Поэтому на выходе с презентации за Вышегорским установили наблюдение, которое повело его по темной Москве. Холмов мог бы дать команду выстрелить ему в голову, но никто не мог поручиться, что завтра компрометирующие лично его материалы не окажутся у Рокетского на столе. Поэтому приходилось считаться с противником, рассчитывая на его благоразумие, т.е. желание договариваться. “Ничего не поделаешь, придется делиться, – подумал он, – другого пути нет”.

4

Как всегда без предварительного разрешения генерал Дугин вошел в кабинет Болдина и положил ему на стол папку с документами на Вышегорского. Привилегия свободного входа давала Дугину многое, например, право сообщить любую информацию, даже на членов семьи банкира. Эта же привилегия давала еще больше Болдину, когда он в редкие минуты раздражения и даже бешенства мог любыми словами изрешетить генерала, чего бы никогда не посмел сделать в отношении других своих заместителей. Но только такие отношения обозначали уровень неограниченного доверия.

– Здесь все?

– Только то, что успели за это время, – сказал Дугин, – но еще работаем.

Болдин заглянул в оглавление и его неприятно поразила толщина секретной папки, вернее сказать отсутствие толщины, т.е. материалов. Текущие материалы слежки были, но вся биография человека укладывалась на половине листа. Когда он передал свое недовольство Дугину, тот, будучи закаленным на постоянных служебных выволочках, ни чуть не смущаясь, проинформировал, что ведется активный поиск людей, знавших Вышегорского по совместной учебе в институте радиоэлектроники, а также прорабатываются подходы к сотрудникам института, в котором он работал в последние годы.

– Мы фактически ничего о нем не знаем, – раздраженно сказал Болдин, – а тут, кроме “родился” и “окончил” ничего нет.

– Подобные сведения нам может дать только агентурное проникновение в его окружение, подход к источникам информации из числа бывших сотрудников института и сокурсников по учебе.

– Я все понимаю. Я дал тебе деньги, поэтому действуй. Неужели нельзя быстро завести человека в ресторан и хорошо его напоить. Уверен, что все расскажет, – возбужденно говорил Болдин.

Последние неприятности действовали на банкира самым отрицательным образом. Он не находил себе места и бесконечное количество раз по пустякам дергал всех сотрудников банка. Ему действительно была не понятна эта медлительность в делах, вызывавшая если не подозрение, то понятное возмущение. Он рассуждал так. “Вот есть определенное количество денег. Часть денег дается людям, которые ради них должны шевелиться. И есть вторая часть денег, которых достаточно, чтобы купить любое интересующее нас лицо. Неужели трудно взять пакет с деньгами и передать потенциальному источнику информации. Да он не только все расскажет, он с себя и штаны спустит, только бы хорошо платили. А у Дугина надо чего-то ждать. Чего? Зачем? Обленились, разучились работать!” Думая так, Болдин не представлял специфики и последствий работы, но еще больше ошибался в том, что не ставил вопрос о том, а умел ли когда-нибудь Дугин работать? Не являлись ли его генеральские погоны следствием как раз неудачной работы или показателем мастерства в подковерной борьбе, в ходе которой и добывались чины и награды.

– Понимаю твое беспокойство. Но у меня нет уверенности, что этот информатор завтра не придет к Вышегорскому и не расскажет ему о нашем интересе, – передал Дугин свой основной аргумент.

– Зачем?

– Чтобы получить еще больше денег.

– Слушай, не надо мне ничего говорить. Я тоже достаточно разбираюсь в ваших делах, – Болдин настроен был яростно наступать на любого, кто был не согласен с его мнением. В такие минуты он демонстрировал весь свой жизненный опыт, весь арсенал приемов, одинаково годных как для тихого шпионажа, так и для широкого бизнеса.

– Завтра уже придут новые результаты.

– Да не надо мне завтра. Ты сегодня давай. Вот ты говоришь, что придут к Вышегорскому. А причем здесь мы? Ведь ты не придешь и не скажешь, что ведешь разведку ради меня. Легендируй свои действия. Можно сказать, что собираем сведения о нем для приема на работу в министерство финансов или экономики. Даже если ему и передадут, то пусть подозревает Рокетского и его команду.

– Дело в том, что мы сразу работаем с несколькими источниками, причем в разных формах, – сказал Дугин. Я просто уверен, что результаты будут хорошие.

– Ну вот тут, в сводке наблюдения, постоянно замечены выставки. Это хорошо, что человек обладает тонким складом души. Так поймайте Вышегорского на этом воздушном моменте. Купи у коллекционеров картину. Подбери красивую молодую женщину и пусть она, когда он будет идти по городу, поскользнётся или еще лучше упадет на него. Вот тебе лучший способ знакомства. Только найдите женщину для души, чтобы он от нее не ушел. И мы получим отличный источник информации. И это, надо заметить, будет постоянный, надежный источник любой информации.

Болдин готов был до очень дальнего предела развивать тему живописи и женщин. Он сам любил картины и не меньше их обожал женщин. Тут, он считал, ему равных не было, если исключить самих художников, искусствоведов и коллекционеров. Он не просто абстрактно рассуждал о данном способе внедрения источника информации к объекту их заинтересованности, но и в самых детальных чертах видел все чудесное полотно знакомства. Вот она грациозно падет, роняет шедевр, который в падении быстро развертывается, и открывшийся мир красоты чудесным образом соединяет Вышегорского с восхитительной, воздушно падающей незнакомкой.

Чем красочнее Болдин излагал вопрос, тем мрачнее становился генерал Дугин, которому предстояло воплотить балетные пируэты в жизнь. Работая в контрразведке и даже короткое время в разведке, он участвовал в подобных мероприятиях. Каждый раз эта любовь доставляла один неприятности. Ведь для того, чтобы мужчина обратил на женщину необходимое спецслужбам внимание, надо не только выполнить ряд чисто технических, видимых действий, но и проделать скрытую для глаз психологическую работу. Для подобных мероприятий и наши, и западные спецслужбы всегда привлекали психологов. Велось предварительное изучение объекта, в ходе которого делались важные выводы о том, какой тип женщин любит именно этот мужчина или эта женщина. Если допускалась ошибка и объект уходил, то завтра нельзя было подсовывать новую куклу, в противном случае объект догадается. И все кончалось разносами на ковре и взысканиями от начальства.

Дугин хорошо помнил, как его в очередной раз ругал начальник управления, который, как ошибочно думал Дугин, ничего не понимает в женщинах. “Ну вы, ребята, дураки. У меня, прямо, нет слов, – возмущался начальник управления. – Вы бы еще из грязного кабака бабу притащили. Какой нормальный мужик на нее отреагирует. Нужна женщина, на которую повернется вся улица. Вот тогда она станет важным агентом. Без труда можно было это предположить, а вы рассчитывали на собственный вкус. А вы поставьте бригаду наружного наблюдения и пусть подготовят вам две цифры: сколько мужчин пройдет мимо нашей женщины– кандидата и сколько на нее обернется. И если цифра будет более 75 % , то тогда можно дальше работать”. Дугин тогда от страха в буквальном смысле понял слова начальника управления, поэтому так и сделал. В течение часа наблюдали за реакцией мужчин на нашего агента– женщину на одной из оживленных улиц Москвы. Человека в конце концов подобрали, и все получилось. Но от подобных воспоминаний Дугину становилось плохо. А ту еще по предложению Болдина нужно было картину искать, в чем генерал совершенно не разбирался. И как был с репетициями падения? Тут виделись два варианта: или угробить своего человека или снискать себе вечную славу посмешища. “А Болдину все кажется просто. На уме одни картины и бабы”, – подумал Дугин, но затем произнес:

– Предложение с картиной очень хорошее, но проработка данного варианта потребует дополнительной информации.

– Я ничего не могу понять, кроме одного: время движется.

– Мы, безусловно, будем торопиться, но делать это будем не спеша, – сказал генерал, за долгие годы службы выработавший неистребимое правило, почти генетическую привычку не рисковать. – Потом, если провалимся, ты мне еще больше предъявишь претензий, если Вышегорский уйдет от нас или еще хуже…

– Ты что имеешь в виду? – Болдин откинулся на спинку кресла, не понимая, куда клонит Дугин. Ему было страшно, и фактор времени, который он так образно показал, подняв правую руку к стрелке часов, уже не казался таким стратегическим.

– Уйдет к конкурентам. Они ему больше заплатят.

– У тебя кругом одни предатели, – уже в совершенно в другом настроении сказал Болдин и уже начал смеяться.

– А куда без них, если за любым делом они есть точно также, как за коровой лепешки дерьма.

– Ну ладно, иди. Я еще поработаю с документами и твоим планом. У меня завтра кредитный комитет и важные переговоры.

Старая политическая песенка о предательстве всегда веселила Болдина, и хотя предательство и беспокоило, и даже периодически всплывало в делах, его все же было гораздо меньше. И если только на него оглядываться, то вообще не стоило бы работать. Важен результат, а предательство было издержками производства, которые следовало только учитывать. Прочитав документы, он согласился с предложениями Дугина, в которых чувствовался традиционный размах, системный подход и неподдельный энтузиазм.

5

Возвращаясь домой поздно вечером, Вышегорский заметил во дворе дома машину, в тесном чреве которой затаились два человека. Машина могла поджидать кого угодно, но странное поведение находившихся в ней черных теней его насторожило. Были заметно, как они затаились, застыли в ожидании чего-то важного и для наступившей ночи опасного.

“Вот и они. Уже ждут”, – подумал Вышегорский и дернул на себя ручку двери. Вопреки ожиданиям в подъезде горел свет и стояла привычная тишина. Лифт двигался нормально, привычно повинуясь команде кнопки. “Они его не взорвут”, – подумал Вышегорский и протянул руку к кнопке своего этажа, но в это время с шумом открылись двери подъезда и к лифту стали быстро приближаться шаги. Секунда, две и он увидел: в лифт вошла соседка с нижнего этажа. “Спасибо, что подождали”, – сказала она и нажала свою кнопку.

– Поздно возвращаетесь. Не боитесь? – сказал Вышегорский, рассматривая красивые черты молодой женщины.

– Я учусь, поэтому вынуждена иногда задерживаться, – приветливо ответила соседка.

– Где, если не секрет?

– В гуманитарном университете. Изучаю иностранные языки: английский и испанский, – сказала женщина, а когда открылись двери лифта и она стала выходить, до Вышегорского долетели ее слова: – До свидания, спокойной ночи!

Вышегорский вернул ей те же слова и подумал, как хорошо и мирно, когда рядом живущие с тобой люди дарят тебе на ночь что-то приятное, уважительное и даже, с учетом посланницы слов, интимное.

Выходя из лифта на своем этаже, Вышегорский посмотрел по сторонам. Двери квартирного холла и на запасную лестницу были закрыты. Он подошел к двери достал ключи и стал ими шуметь, как бы вставляя в замочную скважину. При этом сам он стоял лицом к запасной двери, откуда должен был выйти человек. Дверь запасного выхода еще не открылась, но Вышегорский видел малейшее ее движение. Еще секунды, и она откроется и появится человек. И он появился. Невысокого роста, плотного телосложения мужчина быстро выглянул в холл и был удивлен, увидев Вышегорского, стоящим к нему лицом. Мужчина растерялся, но, не будучи в состоянии остановить на полном ходу машину убийства, выстрелил в Вышегорского из пистолета. Пуля бесшумной машинки убийства глухо ударила в бронежилет и глубоко увязла в нем, причинив лишь острую боль. Неизвестный выстрелил еще раз на уровне груди и повалился в темную дыру запасной лестницы.

В тот момент, когда он делал повторный выстрел, чтобы затем подойти в мертвой жертве и произвести контрольный выстрел в голову, Вышегорский метким броском ножа пробил ему горло. Когда Вышегорский подошел к преступнику, кровь быстро заливала горло. Пистолет иностранного производства с глушителем лежал в стороне. Вышегорский сунул руку в карман куртки неудачливого убийцы и вынул оттуда рацию, по которой сидевшие в машине преступники дали сигнал о приближении жертвы. Теперь роли поменяли. Одна жертва лежала на лестнице. Две другие ждали его около подъезда.

У Вышегорского было две минуты на принятие окончательного решения, как поступить дальше. Можно было войти в квартиру и вызвать полицию. Но тогда те двое скроются. Они не станут ждать. Подниматься и проверять, почему так долго не выходит напарник, они тоже не захотят, испугаются неизвестности, за которой простирается смерть. Подъезд смерти был выше их сил. Они обязательно уедут и тогда их не поймать. Если спуститься и задержать, то будет шанс установить заказчика. При этом не обязательно сообщать полиции. Можно самому нанести сокрушительный ответный удар. Вышегорский не стал заходить домой. Он перетащил труп полностью на площадку запасной лестницы, чтобы никто из жильцов случайно не наткнулся на окровавленный труп. Взял в руки пистолет преступника, проверил наличие в нем патронов и спустился на лифте вниз.

Когда он вышел из подъезда и направился к страшной машине, две черные тени дернулись и опять затихли. Подойдя к машине, он постучал по стеклу. В приспущенное стекло Вышегорский просунул дуло пистолета и скомандовал, чтобы ему открыли заднюю дверь. Усевшись на заднее сидение, он увидел в салоне на месте водителя молодого парня лет двадцати, а рядом с ним мужчину средних лет с уже седеющими волосами.

– Ты чего, мужик. Какие проблемы? – злобно сказал мужчина средних лет, видимо, выполнявший роль старшего.

– Проблемы у вас, господа, – сказал Вышегорский как можно более мягким тоном. – Я сейчас буду говорить, и если кто-нибудь из вас дернется, то я застрелю обоих.

Вышегорский вдавил ствол пистолета в затылок седеющего бандита, а второй рукой достал у него из бокового кармана пистолет. Затем разоружил подручного. Он был уверен в неспособности молодого бандита напасть, пока старший сопит под прицелом; в общей обстановки оцепенения, когда кандидат в покойники вдруг запросто вышел из подъезда, уселся к ним и стал диктовать условия, активное сопротивление полностью исключалось.

– Чего хочешь? – все также уверенно сказал старший бандит.

– Ваш приятель попытался убить меня в лифтовом холле, когда я открывал дверь. Но как часто в жизни случается, я его несколько опередил. Прежде чем закрыть навсегда глаза, этот молодой стрелок рассказал мне, что вы передали ему сигнал вот по этой рации. Это означает, что вы также активно принимали участие в моем убийстве. Поэтому я имею полное право нажать спусковой крючок вот этого милого пистолета.

– Ты этого не сделаешь, потому что тебя быстро найдут менты. И ты не сможешь доказать, что защищался, – сказал старший бандит, глядя в зеркало заднего вида на Вышегорского. – Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Но если ты назовешь цену, то мы заплатим. И разойдемся без проблем.

– Цену я назову, хотя и очень высокую.

– Согласен. Сколько? – со скоростью выстрела пули сказал бандит.

– Для начала вы выполните мои требования, которые, надеюсь, не покажутся вам сложными, – сказал Вышегорский в полной уверенности, что преступники примут его условия. – Мы сейчас поднимемся все втроем и заберем труп вашего друга. Это прежде всего в ваших интересах. Если его завтра обнаружит полиция, то очень быстро выйдет на вас. И вы это знаете не хуже меня. Только для начала я обыщу вас и, обратно же в ваших интересах, предупреждаю, если попробуете оказать сопротивление, то окажетесь вместе с ним.

Повторно обыскав преступников в машине и вынув у них из карманов еще по пистолету “ТТ”, Вышегорский вышел вместе с ними и направился к подъезду. Он был уверен, что они на него в подъезде не нападут. Им обязательно нужно будет убрать следы в образе валявшегося сообщника. До тех пор пока они не вывезут его в безопасное место, его спокойствие гарантировано. В подъезде все было тихо. Когда вышли из лифта, старший бандит спокойно, как будто собирался нести мешок с картошкой, посмотрел по сторонам и, не увидев около двери трупа, спросил: “Где он?“

Вышегорский молча махнул головой, а когда они подошли к окровавленному телу, предложил старшему обмотать горло покойника шарфом, чтобы не было видно крови. Старший бандит хотел привычным движением вынуть нож из горла, но Вышегорский ему запретил. Нож в руках бандита мог на мгновение опять оказаться грозным оружием, и в этом случае оставшемуся в живых бандиту пришлось бы делать две кровавые ходки. Сцена выхода была похожа на вынос пьяного тела с той лишь существенной разницей, что до лифта тянулась полоса крови и сам воздух был пропитан ее свежим настоем.

Труп был уложен в багажник машины. Отдельные прохожие на другом конце двора никого не смущали. Бандитами делалась вынужденная, несложная и в чем-то даже обыкновенная, будничная работа. Старшему бандиту не раз приходилось таскать трупы в Афганистане, а молодому – в Чечне, поэтому работу завершили быстро и чисто.

Вышегорский предложил отъехать на тихую улицу города и поговорить. Он предупредил бандитов, чтобы они его не боялись, потому что в его планы не входило их устранение, даже на предложенной тихой улице. Когда машина остановилась и фары были потушены, мужчины начали разговор.

– Вопрос стоит так: я задаю вопросы и ,если вы на них отвечаете, то я выхожу из машины, а вы уезжаете хоронить своего друга, – твердо сказал Вышегорский. – Если вы говорите “нет”, то я нажимаю курок и после этого иду домой. В этом случае ваши трупы родственникам передаст полиция. Теперь я жду ответ, какой из вариантов вы выбираете.

– Слушай, мужик, хотя ты и ловко кидаешь нож, но я тебе не советую переходить нам дорогу.

– Я ее уже перешел, – сказал Вышегорский с тем спокойствием и уверенностью, с каким обычный пешеход переходит дорогу на разрешенный свет светофора, – и продемонстрировал это, как мне кажется, достаточно ясно.

– Я предлагаю тебе деньги, отступного за оскорбление.

– Но в этом случае мы завтра опять начнем перестрелку. А вот если я буду знать заказчика, то займусь им, и он вас ко мне второй раз не пошлет.

– Но ты же понимаешь, что мы, если раскроем языки, трупы, – довольно живо сказал старший бандит. Он явно хотел выиграть время, договориться, чтобы потом хладнокровно уничтожить противоположную сторону переговоров.

Вышегорский знал, что люди, сидевшие у него под прицелом, уважали исключительно силу, которую он только что продемонстрировал и которая почему-то не убеждала. Он также понимал, что если сейчас не предпримет какие-то дополнительные, решительные шаги, то не только не добьется поставленной цели, то есть не узнает имя заказчика, но и потеряет выгодное преимущество в создавшейся расстановке сил. Надо было действовать, чтобы преступники его боялись больше, чем тех невидимых, холеных заказчиков, которые ими руководили.

– Я вижу, что мои слова вас не убеждают, – с демонстративной легкостью произнес Вышегорский. – Мне остается начинать счет до цифры “три”, после чего я стреляю. Итак, раз.

– Слушай, мужик, я повторяю: мы ничего не знаем. Мы тебе даем деньги и расходимся, – теряя терпение, стал рычать старший бандит. Ему было не по себе, что какой-то не очень тертый жизнью фраер убрал его друга и теперь диктует ему условия, ему, которого боятся два небольших банка и несколько солидных фирм.

– Два.

– Замолчи, давай говорить.

В следующую секунду раздался крепкий хлопок, и на темное стекло брызнула густая вонючая пена. Без стона и шума грузное тело, которое еще некоторое мгновение назад вызывало у некоторых людей ужас, перестало быть реальностью. Это был труп, а сопровождавшая его информация: фамилия, имя отчество, адрес, слава бандитских подвигов, через некоторое время должна была навсегда исчезнуть, как и сам бездыханный кусок мяса, называвшийся человеком.

Молодого бандита охватило пламя животного ужаса. Он хотел сказать, чтобы в него не стреляли, но в критическую минуту, потеряв дар речи, смотрел на труп главаря и готовился к смерти. Он впервые принимал участие в нападении и твердо знал о правиле, согласно которому никогда нельзя оставлять свидетелей, и эта твердость в понимании обыденных вещей бандитского братства отнимала надежду, ради которой он и пришел в эту банду. В одно мгновение он проклял все: и эту страну в дикими, не поддающимися никакому пониманию реформами, и мать с отцом, которые были пьяницами и заставили его искать средства к существованию, и желание разбогатеть, накопить денег, купить иномарку, построить дом – все, что составляло букет желаний, на краю смерти, было проклято и отброшено.

– Успокойся. Мне нужна информация, – сказал Вышегорский. – Ты готов говорить или пойдешь за ним?

– Не стреляй. Я все буду говорить, – сказал бандит, в голосе которого чувствовался всепроникающий страх. Он заикался, все тело тряслось и горело.

– А я в этом и не сомневался, поэтому и убрал этого, который мешал бы тебе говорить.

– Кто этот господин , – Вышегорский махнул пистолетом в сторону трупа, ты мне потом расскажешь, – а сейчас меня интересует, кто заказал мое убийство?

– Я не главный, поэтому не знаю. Мне только известно, что заказчика звали “Генерал”.

– Кто такой, где работает?

– Слышал, кажется, в министерстве, большая шишка. Но фамилии не знаю. Я не главный.

– Узнаешь имя? Это и будет одним из условий сохранения твоей жизни, – твердо сказал Вышегорский.

Только сейчас, по ходу своеобразного допроса на поле боя в окружении двух трупов, у него возник план не просто узнать имя заказчика, но и приобрести в лице этого обезумевшего от страха бандита надежный источник информации. Недостатком этого плана было то, что разговор происходил в машине с двумя покойниками. Любая патрульная машина полиции могла заинтересоваться отдельно стоящими на обочине “Жигулями” и тогда возникла бы масса проблем. Зато плюсов в спонтанной вербовке было больше. Именно спонтанная вербовка, когда клиент находится в перепуганном, тепленьком состоянии является самой удачной вербовкой. Этим методом пользуются все спецслужбы. И у Вышегорского был диктофон, этот настоящий, непродажный, железный свидетель.

– Итак, отныне ты будешь работать на меня. Я тебе показал, как я умею работать. В кармане у меня диктофон, на который я записал твою первую информацию о “Генерале”. Твоя задача в ближайшее время как можно больше узнать о заказчике этого преступления, – сказал Вышегорский, внимательно глядя на бандита. – Знаешь, куда убрать трупы?

– Знаю, – сказал бандит, который не только не знал, куда убрать и как это сделать, но еще меньше знал, что он скажет тем людям, которые их послали на дело.

– Куда?

– Отвезу за город.

– А если по дороге полиция остановит?

– Не знаю.

– Машина твоя украдена? – спросил Вышегорский и получив ответ, что машина принадлежит этому бандиту, приказал отвезти трупы на ближайший пустырь и выбросить. – И не бойся, действуй хладнокровнее. Что потом будешь делать?

– Не знаю.

– Потом поедешь к своим, все расскажешь в точности, как было, но с той лишь маленькой разницей, что в последний момент ты от меня вырвался, – сказал Вышегорский.

– А если не поверят? – вздохнул бандит.

– А ты говори убедительнее, мол, в отчаянии толкнул меня, нырнул в машину и вырвался. Предлагай поехать убить меня, рвись на поиски, – Вышегорский усмехнулся, – в этом эпизоде я тебе разрешаю пофантазировать.

– Ладно, – согласился бандит, которого данный счастливый выход из безвыходного, кашмарного тупика вполне устраивал.

– Я тебе буду звонить по домашнему телефону условностями. Телефон твой, хотя ты и не крупный бандит, может некоторое время прослушиваться, поэтому ни о чем по телефону говорить не будем. Получив мой условный сигнал, ты являешься ко мне или звонишь мне. Понял? – как можно строже сказал Вышегорский, и в голосе его прозвучали зловещие ноты. Получив утвердительный ответ, он добавил: – И последнее. Сейчас, когда ты под дулом пистолета, ты напуган. Завтра, успокоившись, ты можешь изменить свои планы работать на меня. Поэтому предупреждаю. А чтобы тебе не передумать, подумай, кто я, если сумел перерезать горло стрелявшему мне в спину человеку. Меня уничтожить невозможно. Я – тень, которую можно видеть и в которую невозможно попасть.

Вышегорский вышел из машины, хлопнул дверцей, как будто дал прощальный сигнал, и труповоз страха и ненависти уплыл в темноту города.

Вернувшись домой, Вышегорский первым делом взял тряпку и вымыл полы на запасной лестнице, чтобы днем видом загустевшей крови не перепугать мирных соседей. Он был уверен, что бандит, которому он дал кличку Алик, будет на него аккуратно работать. Еще больше он был уверен в том, что неделю или даже две бандиты его не тронут. Вначале они будут шокированы. Они сразу не рискнут убить опытного бандита, каковым он стал в их глазах. В один подъем, в лобовую атаку, как на штурм крепости, здесь не пойдешь. Сначала будут думать, кто за ним еще стоит, почему провалились, как не допустить новой оплошности? Во время непродолжительного затишья можно будет подготовиться к новой драке.

“Как красиво эта соседка пожелала мне спокойной ночи, – подумал Вышегорский, укрываясь одеялом и погружаясь в спокойный сон. – Теперь надо обязательно увидеть что-нибудь приятное”.

6

В течение нескольких дней после ночной трагедии Вышегорский внимательно следил за окружающей обстановкой. Все было тихо. События развивались по предложенному им плану. И лишь через неделю он обнаружил за собой слежку, когда прямо около дома неизвестные лица взяли его под наблюдение. Самое интересное состояло в невозможности избежать наблюдение. Можно было, применив обманные приемы, уйти от наблюдения. Но завтра наблюдающие лица с трогательной старательностью муравьев приползут снова, опять во дворе появится машина и еще одна за углом, из которой выйдут двое или трое мужчин, которые превратятся в тень, имеющую очень внимательные глаза.

По характеру слежки Вышегорский сделал лишь один утешительный вывод, что за ним следили не бандиты, а люди с достаточным опытом подобной работы, на что указывали признаки, известные только профессионалам. В этих условиях оставалось жить по обычному расписанию, а в случае конфиденциальных встреч применять эффективные приемы ухода от наблюдения. И еще не было ясно, на чей стол ложилась информация о наблюдении. Раньше право слежки принадлежало исключительно КГБ и уголовному розыску. Теперь следить могли разные службы. Даже работая на частных высокопоставленных заказчиков, можно было ловко использовать государственный флаг, и эта мысль о слабости государства больше всего вызывала самых разнообразных вопросов и отрицательных, нервных эмоций тоже.

Сегодня с утра Вышегорский никуда не торопился. Деловая встреча, намеченная на позднее время, позволяла дать отдых уму, поэтому он решил прогуляться по центру и посетить Центральный зал союза художников, где вчера открылась новая выставка. Выйдя из подъезда, он опять в дальнем углу двора увидел машину, которую, казалось, невозможно было увидеть; но была машина, и были люди, зашевелившиеся в ней с его появлением.

“ Надо их немного подергать, а то ребятам нечего будет доложить или резвость потеряют”, – подумал Вышегорский и на ближайшей станции метро сделал несколько замысловатых движений, говоривших и о его желании поиграть с преследователями, и о желании выйти из под наблюдения, и странностях поведения. Зато людям будет в рапорте не скучно доложить о прожитом дне.

Поднявшись наверх по эскалатору, Вышегорский не стал выходить на улицу, а снова спустился на станцию. Боковым зрением он заметил, что хвост, вынужденный идти за ним на грани расшифровки, его не потерял. Это хорошо, ибо последнее не входило в его планы. Затем он быстро прошелся по переходу и внезапно остановился у лотка с газетами. Подняв последний номер журнала “Андрей”, он опустил голову, изображая читающего человека, а сам в это время наблюдал за людьми, которые шли за ним. Наблюдатели вынуждены были разделиться: один вовремя удачно остановился у соседнего лотка с книгами, а другой вынужден был пройти. “Сейчас он пройдет по переходу и вернется. Да, это профессионалы, – подумал Вышегорский. – Дилетанты не смогли бы вести себя естественно. Они бы стали метаться, “нырять” за спины прохожих, и тем выдали бы себя со сто процентной гарантией”.

Подойдя к вагону метро, Вышегорский естественным образом – как воспитанный человек – пропустил вперед всех граждан, а перед самым закрытием двери, когда створки уже стали сжиматься, он быстро вышел, и этот маневр “выскальзывания” выглядел совершенно знакомо. За ним никто не вышел. Это означало, что наблюдающие остались в вагоне и сейчас уезжают, проклиная себя за поспешность. Выйти они тоже не могли, потому что это очень явный признак слежки. И упустить нельзя. И расшифроваться нельзя, потому что объект наблюдения в этом случае будет точно знать о слежке и обязательно оторвется.

Вышегорский не хотел их потерять, и поэтому решил сделать грубый маневр и еще раз удостовериться, что они отстали. Но нет, один, как и положено в хорошей тактике, не стал садиться, выдержал паузу, остался на станции. Теперь он продолжал вести наблюдение. И если Вышегорский останется на станции еще какое– то время, то уехавший сотрудник успеет вернуться, и можно будет ехать на выставку. Будет не лишним, если и эти ребята отдохнут посреди красок картин, а вечером, перед встречей, можно будет через два–три приема уйти из под наблюдения.

В ресторане Дома художников, куда Вышегорский зашел после долгих раздумий в залах, было необычно много народа. За столиками в стиле легкий модерн в основном сидели импульсивные иностранцы, изголодавшиеся по российской диковинке. Им было все одинаково интересно: и живопись, и люди, творившие эту живопись, и люди, выполнявшие роль натуры для этой загадочной, причудливой русской живописи.

Вышегорский сел за единственный свободный столик, на краю которого, однако, лежала пачка дамских сигарет. Он налил себе стакан вина, выпил, отрезал кусок слабо пропеченной говядины и погрузился в раздумья. Все пока складывалось хорошо.

– Извините, это мои сигареты, – сказала подошедшая к столу женщина. – Я сейчас отойду на минуту. Попросите не занимать это место.

– Да, пожалуйста, – сказал Вышегорский и проводил взглядом неожиданно объявившеюся соседку. Она была не дурна. Более того, она была чем-то схожа с теми удивительно красивыми дамами, которые присутствовали на полотнах художников. “Во всяком случае, ее соседство лучше, чем громкая болтовня престарелых иностранцев”, – подумал Вышегорский, в то время как женщина возвращалась к столу с ярким пакетом импортного печенья.

Женщина достала сигарету, но не закурила. И некоторое время, пока Вышегорский тщательно, кусок за куском, пережевывал сочное мясо, они не разговаривали.

– Не желаете печенье, португальское, – предложила женщина, а сама маленькими глотками отпивала горячее кофе.

– Спасибо, – мужчины не очень любят сладкое.

– Вы напрасно столько едите мяса, – сказала она.

– А что вы предлагаете кушать? – сказал Вышегорский и более внимательно посмотрел на незнакомку.

Перед ним была женщина, во всем облике которой угадывалась та редкая натура, которая рядом с незнакомым мужчиной безо всяких комплексом будет задавать массу вопросов и при этом не отстанет, если не получит хотя бы общие, ничего не значащие ответы. Подобные женщины невыносимы в быту, когда они нелюбимы или когда погружены в водоворот своих мыслей и дел. Но такие женщины незаменимы для легкого флирта без обязательств во время приятного отдыха, чем в данную минуту и занимался Вышегорский, поэтому он вполне был настроен хоть как– то поддержать ее достаточно пустой разговор.

– Сейчас нужно кушать больше салатов, – сказала она и тут же добавила: – Это и полезно и, если хотите модно.

– Вполне согласен с вами. Но если говорить о полезности, то вам лучше бросить курить. Или это так безнадежно модно? – сказал Вышегорский, цепляя на вилку еще один кусок говядины.

– У меня слабый характер, но я с вами согласна. А вы, как я понимаю, не курите, – сказала она и вздохнула, сделав как-бы затягивающее дым заманчивое движение губами. Ей это явно шло, что она ни раз испытывала на других мужчинах, поэтому не могла отказаться от демонстрации сигареты, помогавшей ей подчеркивать стильную внешность.

– А еще что вы заметили?

– Могу уверенно сказать, что вы весьма рациональная личность, – сказала она и приготовилась парировать его очередные слова.

– Это понятие оценочное, ибо каждый человек по своему рационален, в противном случае его отторгает среда. Мы находимся в выставочном зале, однако здесь есть ресторан, магазины т.е. вещи совершенно далекие от живописи.

– Интересно, продолжайте. Я слушаю, – заулыбалась женщина.

– Но подумайте о рациональности холста картины. Если исходить из теории рациональности, то картины лучше писать на тонком листе бронзы или меди, – сказал Вышегорский. – Не на много дороже, хотя бы для богатых художников, но, наверняка, долговечнее, практичнее.

– Но почему?

– А что происходит с холстом, если не выдерживать температуру? Если сыро и холодно, то холст гниет и провисает, на нем появляется плесень. Если жарко и сухо, то он превращается в барабан.

– Так где же выход? – спросила женщина.

– Выход искать не надо. Его вывело время. Именно направленность времени в существующем пространстве только и может подсказать правильное решение, – сказал Вышегорский и по глазам женщины попытался понять, что она уяснила. – Какие бы хорошие картины вы не писали, но от вас потребуют холст. Холст – это время для остановленного времени, чем и является изображение. Холст будет всегда, чего бы и кто не придумал типа видеозаписи или других способов фиксации времени. Вечность – вот ключевое слово для холста.

Застольная беседа, незаметно превратившаяся в философский диспут, окончилась тем, что Вышегорский познакомился с этой женщиной. Ее звали Лиза. Она проживала в Москве и работала в одной из престижных фирм. Остальные темы, которые принято обсуждать в кругу только что познакомившихся людей, они не затрагивали, договорившись встретиться через день, но в крайнем случае не позже начала следующей недели, на чем аккуратно, но с долей почтительной требовательности настаивала Лиза.

7

Новую неделю Вышегорский начал с поисков телохранителей. Он начинал новое большое дело, а это требовало подобрать смелых, надежных помощников. Через давнюю связь он вышел на человека по фамилии Викторов, который работал оперуполномоченным в управлении по борьбе с экономическими преступлениями. Викторов попал на работе в неприятную ситуацию. По этому делу долго шло служебное расследование, и в один из дней ему ясно дали понять, что в его интересах оставить службу. Викторов формально, хотя никто и не требовал, продолжал ходить на работу и со дня на день ждал приказ об увольнении.

Он сидел в своем кабинете, вспоминал по эпизодам всю службу, но больше думал о том, как лучше устроить дальнейшую жизнь, чтобы прокормить жену и двоих детей. Оставалось одно: пойти на работу в какую-нибудь охранную контору, где достаточно хорошо платили и куда идти совсем не хотелось. Вышегорский позвонил ему по служебному телефону, в качестве пароля назвал надежного человека и уже через полчаса ждал его около служебного подъезда, не сомневаясь, что он примет его предложение.

– Предложение твое, конечно, заманчивое, но так не хочется идти в охрану, – сказал Викторов, внимательно вглядываясь в Вышегорского, который ему сразу очень понравился.

– Мы сейчас обозначили одно из общих направлений работы. В действительности основная работа будет лежать в экономической плоскости. И Ваши знания и опыт нам просто необходимы, – сказал Вышегорский. – И потом, я не предлагаю вам всю жизнь работать в охране. Начнем работать по главному направлению, вот тогда, если захотите, сможете возглавить солидное производство.

– Если бы вы знали, как не хочется работать даже на богатого дядю, потому что я привык работать на государство, – сказал Викторов. – Возможно, в нас течет старая кровь, но мне не понятна система частных служб безопасности. Я привык, и большинство наших привыкли и хотят работать на государство.

– А я и есть государство, – сказал Вышегорский с той степенью серьезности, чтобы мог поверить шедший рядом с ним человек. – Эту новую форму трудно сразу принять. Но вам надо понять, что государства в том смысле, в котором мы его долгое время воспринимали, больше не существует. Безусловно, полчища коррумпированных чиновников не может считаться государством. Поэтому я нашел и тебе советую найти государство в себе. Когда мы осознаем это, тогда все и начнет налаживаться. Вы мне лучше скажите: какой охранник лучше сильный, метко стреляющий или умный?

Викторов ответил так, как предполагал Вышегорский и так, как в полной мере его не устраивало. Для Викторова в одинаковой степени важными была и сила, и меткость, и ум. Однако обладая хорошими бойцовскими качествами, Викторов отдавал предпочтение силе, к которой склонился, под градом вопросов собеседника.

– Для того и подбирается рослый и сильный человек, чтобы вначале отпугнуть преступника своим внешним присутствием, – сказал Викторов и вопросительно посмотрел на Вышегорского.

– Дам тебе некоторые факты, а ты подумай, – Вышегорский остановился и медленно, чтобы стоящий рядом с ним человек хорошо понял, сказал: – Практике почти не известны случаи, когда бы пригодилась в чистом виде сила и меткость охранника. Другими словами, милицейские сводки не пестрят кулачными боями и перестрелками с охранниками. Преступность в России интеллектуализировалась, избегая делать лишние телодвижения. В ход идут только высокоэффективные методы: точный выстрел, радиоуправляемая взрывная закладка и различные разновидности отвлекающих убийств. Зато большинство заказных убийств показывает интеллектуальную слабость охраны. Охранник поднимается утром за охраняемым лицом, а их в подъезде обоих расстреливают. Вместо того чтобы проверить лестничную клетку, кабину лифта, коридоры, охранник считает более важным чинно идти около босса. Можно подумать, что у преступника не хватит патронов и он сможет закрыть хозяина своим телом.

– У всех бывают ошибки, – возразил Викторов.

– В этом деле ошибки совершают только будущие покойники. Могу привести другой пример. Не проверяя окружение, двое охранников подъезжают на машине и поднимаются в адрес. А машина осталась без присмотра. В этих условиях машина очень легко взлетает на воздух. Так зачем им нужна сила и меткость стрельбы? – спросил Вышегорский и, не дожидаясь ответа, который он уже предвидел, поспешил уточнить. – А ведь это сценарии большинства убийств. Еще больше охранников в ночное время на охраняемых объектах пьют и спят.

– Так вы обещали сказать, кто мне подложил наркотики и подвел меня под увольнение? – взволнованно сказал Викторов.

– Ты даешь согласие пока ничего не предпринимать и пойти вместе со мною? Работа будет горячая, это я тебе обещаю, – сказал Вышегорский.

– Завтра утром я у вас. И не подведу, – заверил Викторов.

– Наркотики тебе подбросил начальник отделения, – спокойно, как о чем-то естественном и домашнем, что в семье происходит утром и вечером, сказал Вышегорский. – Он брал деньги с людей, которых ты разрабатывал. Тебе, дружище, надо понять, что сидеть в старых окопах и отбиваться сегодня уже не получится. Надо занять свои ниши, укрепиться, получить новое оружие в виде знаний и постепенно переходить в наступление.

– Вот сволочь! – вскипел Викторов. – я догадывался. Я точно знал, что уходит оперативная информация через него. Но как доказать? Я убью его.

– Не торопись. Мы договорились с тобой начать учиться. Придет время, и поговорим со всеми.

– Долго, время уходит, ничего не получится, – махнул рукой Викторов и со злостью швырнул сигарету, как будто этим жестом хотел отбросить несостоявшуюся службу.

– Меня беспокоит не время, – сказал Вышегорский, – Получив деньги и знания, человеку так не хочется покидать свою нишу. Среда приглаживает человека, превращает его в подобных себе, иначе человек погибает. Не потерять генетический код цивилизованности – вот твоя основная задача. А ты пожалел время. Мы все с удивительным постоянством жалеет время, которое не жалеет нас.

Во второй половине дня Вышегорский созвонился с редакцией одной центральной газеты и, назвавшись представителем общественной организации “Милосердие во имя будущего”, договорился о встрече с политическим обозревателем для обсуждения будущей газетной публикации. Редакция либеральной газеты, куда он вскоре пришел, охранялась не хуже важного бастиона. Вышегорскому долго пришлось звонить, заказывать пропуск и упорно двигаться по бесконечным одноликим коридорам в поисках нужной комнаты.

Он впервые в новое время был в редакции газеты и с удивлением обнаружил во всем вполне стильную обстановку. На мгновение он вспомнил старую редакцию, насквозь пропахшую кислятиной дореформенного времени: оббитые столы, как будто на них полвека рубили мясо, обшарпанные двери, похожие на двери женского общежития, в которые ведомые плотью бьются похотливые посетители; рыхлый линолеум на полах, кругом откровенная запыленность и грязь. Все, о чем читалось тогда ежедневно в газетах, вся внутренняя энергетика статей, противоречила окружающей обстановке, и трудно было поверить, что передовые социальные идеи могли конструироваться в тех убогих стенах. Но время перевернулось. Теперь за всеми компьютерами, цифровыми платформами и программами стояло короткое слово «цифра».

Обозреватель газеты Ларин принял Вышегорского весьма прохладно. Он не встал, не пожал руку, а продолжал что-то писать, всем своим видом показывая чрезвычайную занятость, в следствие чего у него, известного интеллигентного журналиста, даже нет сил, чтобы встать, и нет времени, чтобы оторвать от пера руку. Сказав быстро: “Что у вас?”, он продолжал писать, а услышав причину прихода очередного посетителя, уныло выдохнул из себя: “А я думал, вы из международного фонда”. С исчезновением международного фонда его интерес к Вышегорскому окончательно испарился, он отложил ручку в сторону и стал придумывать доводы, чтобы быстрей выпроводить ненужного гостя.

– Вот вы говорите, что фирма, как ее? – переспросил Ларин.– Вот “Восток–сервис” отняла помещение у вашего фонда.

– Не у фонда, – поправил Вышегорский. – Помещение они отняли не у нас, а у большой музыкальной школы. Детям негде учиться. А наша организация просит за них, мы им помогаем.

– Ну это не имеет значение, – раздраженно сказал Ларин. Ему в эту минуту было безразлично, кто и что у кого отнял. Весь его интерес состоял в том, чтобы у него не отняли драгоценное время, поэтому он не вникал в суть дела, путался и все больше злился.

– Ваша газета весьма популярная печатает материалы большого общественного значения, – сказал Вышегорский, повышая голос, – неужели вы не хотите перекрыть дорогу махинаторам и помочь детям.

Ларин смотрел на Вышегорского равнодушным взглядом и не скрывал своей скуки, с трудом удерживая рот от зевоты. Вышегорский не собирался уходить, листал принесенную статью, документы, приводил цифры и не мог понять, что журналисту нужно, чтобы статья взорвалась в печати. “Какой народ не догадливый пошел. Каждому надо все объяснять. Надоели до горькой редьки”, – подумал Ларин и сказал:

– Но вы здесь много пишете о своей организации “Милосердие во имя будущего”. Неужели вы не понимаете, что вы ее этим рекламируете. А за рекламу надо платить, – выдохнул самые главные слова Ларин.

– Но невозможно написать статью без упоминания организации. Во-первых, мы этим показываем, что не боимся мошенников. Мы открыто называем себя, – твердо стоял на своем Вышегорский. – Во-вторых, наша организация провела расследование, мы указали на это, что очень важно для показа объективной картины.

– Все равно это скрытая реклама, за которую надо платить, – твердо сказал Ларин, готовый разбить и первый, и второй, и любой аргумент собеседника.

– Если руководствоваться вашей логикой, то буквально любую статью можно назвать рекламой. О чем ни напиши, везде упоминаются какие-то события, люди, организации. Каким образом тогда вообще материалы попадают в печать? – спросил Вышегорский, пытаясь данным аргументом загнать журналиста в угол.

– Мне вообще не понятно, – сказал Ларин, как бы пропустив вопрос гостя, – зачем существует ваша организация? У нас есть органы социальной защиты, во всех властных органах на местах есть соответствующие отделы, которые занимаются этими вопросами. Наконец, есть полиция, прокуратура. Зачем вы сюда лезете?

– Вы прекрасно и без меня знаете, что эти государственные инструменты не срабатывают. Поэтому и создаются общественные организации.

– У вас деньги есть на эту деятельность? – спросил Ларин.

– На какую? – искренне удивился Вышегорский.

– Чтобы заниматься милосердием, – уточнил журналист, как будто стопроцентно был уверен в возможность существования милых сердец только с денежными купюрами.

– Нет, мы независимая общественная организация.

– Вот видите. Зачем тогда заниматься тем делом, на которое у вас нет денег, – развел руками Ларин и встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Затем, видя, что посетитель не собирается уходить и даже готов скандалить, решил сменить гнев на милость и достаточно осторожно добавил: – Я даже не хочу говорить о том, что это заказная статья, чтобы убрать конкурентов.

Вышегорский понял, что именно от него хотел получить журналист. Достоверные факты, следственные документы, длинные цифры – все это оказалось в ряду совершенно ненужных, бесполезных и вредных для журналиста вещей, поэтому Вышегорский ясно выразил готовность платить. Как только он сказал об этом и даже, чтобы не вызывать сомнение деловито спросил стоимость материала, Ларин моментально изменил настроение, поднял трубку и позвонил редактору.

Через десять минут они сидели в кабинете заместителя главного редактора. Это было по-европейски убранное помещение, где не стыдно было принять посетителя, а тем более вести финансовые переговоры, к чему немедленно приступил редактор. Перед тем как войти в кабинет, Вышегорский вынужден был некоторое время постоять в коридоре. В течение одной минуты Ларин объяснил редактору, что есть клиент достаточно мутный, но, поняв схему работы газеты, согласился платить, но самое главное – он точно держит в кармане какой-то сильный материал.

Редактор вышел из-за стола, доброжелательно, как старому внештатному корреспонденту, пожал руку, мягким движением руки пригласил сесть и сразу передал гостю визитку.

– Вы, господин Вышегорский, видимо, первый раз имеете дело с газетой, – дружелюбным тоном начал говорить редактор, поэтому не удивляйтесь: у нас своя кухня.

– Я готов выслушать ваши условия, – сказал Вышегорский и с улыбкой повернулся к Ларину, который тоже улыбался ему, как старому другу, который принес ему бутылку отменного виски.

– Статья носит рекламный характер. Мы ее опубликуем, но у нас существуют расценки, – сказал редактор и немедленно добавил самое главное: – Так во всех редакциях делают. Вы заплатите, – и редактор назвал круглую чену. – Но у нас самые низкие расценки. Если вы пойдете, – тут после очередной паузы редактор назвал самую читаемую газету, – то у них тираж больше, но и возьмут они с вас в три раза больше.

– У вас все статьи платные?

– Не обязательно, – сказал редактор. – Есть авторы, которым мы сами вынуждены платить. Часто организуем интервью со знаменитостями, и в этом случае мы платим за встречу.

– Я должен заплатить в кассу или можно принести наличными? – спросил Вышегорский, чем вызвал к себе еще больше доверия и в награду получил моментальный ответ.

– Если вы принесете наличные, то это даже будет дешевле.

Вышегорский поблагодарил за помощь, сказал, что должен посоветоваться с инвестором, пообещал позвонить в ближайшее время и вышел. Выходил он из помещения теми же коридорами, однако теперь, после разговора, они уже не казались загадочным лабиринтом. Все становилось предельно ясно. Он поймал себя на мысли, что в нем ведут диалог два человека, один из которых осуждал сложившиеся законы отнюдь не свободной прессы, а другой ее оправдывал.

“Милосердие сегодня в прямом смысле слова в цене, – думал Вышегорский.– Плати деньги и призывай к милосердию. Все продано и куплено, включая свободное слово. Тотальный контроль сменился самоцензурой, скрытой цензурой, контролем денег, и трудно понять, как изменить положение вещей так, чтобы восстановить цивилизованные отношения. Выходит, что можно принести в газету фотографию задницы и за хорошие деньги опубликовать. Наверное, не опубликуют по моральным соображениям. А почему бы и нет, если я приложу к этому десять тысяч зеленых бумаг! А в качестве оправдания внизу сделают редакционное объяснение, мол, это наш ответ на расширение НАТО. Россия, прости покинувшее тебя свободное слово! Прими, Россия, статьи, написанные на банкнотах! ”

Второй сидящий в нем человек возражал: “ А чему удивляться? Ведь в действительности ты собирался нанести удар по мошенникам. И хотя это дело не менее благородное, оно, согласись, бьет по твоим конкурентам. А газетам сейчас живется хуже всего. Редакции просто вынуждены перед угрозой банкротства выжимать деньги любыми путями. Журналисты это такие же люди, как и все остальные. Им тоже хочется денег. Время романтизированной печати закончилось. Наступило время бизнес–печати, поэтому принимай условия общей игры. И потом, не только эта газета публикует статьи за деньги. Это реклама. Так делают все, следовательно, ты имеешь дело с явлением, с установившимися законами рынка, которым не надо сопротивляться”.

И опять в нем говорил один первый человек: “Раньше идеология подавляла свободное слово. Сегодня финансовая зависимость от тех или иных группировок полностью подавила свободу слова”.

И опять возражал второй внутренний голос: “ Давай не путать понятия и противоречить самому себе. Раньше единая идеология подавляла все. Теперь режим и зависимость от финансовых группировок не позволяют печатать только строго определенный материал. Но не забывайте, что сейчас много газет и много группировок, и всегда есть возможность пойти к конкурентам, которые с радостью опубликуют твой материал. Это позволяет сделать вывод, что есть в рамках режима выбор, следовательно, можно показать свободу слова”.

8

Шикарная квартира в центре Москвы, принадлежавшая вору в законе Хмурому, была пропитана едким дымом табака. В самом воздухе, помимо дыма, повис какой-то заряд напряженности, выводивший из равновесия хозяина квартиры, заставляя его ходить взад вперед по комнате.

Заранее обусловив встречу, во время обеденного перерыва из министерства приехал Холмов и устроил Хмурому разнос за провал операции по уничтожению клиента.

– Слушай, Хмурый, ты, я вижу, стал терять квалификацию, – сказал Холмов, наливая себе в рюмку импортной водки.

– Даже и не знаю, как получилось, что он убрал моих людей. Считались самыми опытными ребятами. Чужака не стал приглашать. Своих тихо послал.

– Двоих, говоришь, убрал, а третьего, почему-то, оставил. Не понятно, – сказал Холмов.

– В этом ничего удивительного нет. Оставил так, для понта, мол, вот вам сожрите, посмотрите на красавчика, – сплюнул Хмурый.

– Я же вас предупредил, что клиент очень серьезный. За ним стоит “Миринвестбанк”. Это махина, которая не держит слабых ребят, – Холмов сделал паузу, обдумывая новый пассаж. – Но и мы не должны показать свою слабость, поэтому тебе в течение месяца надо решить проблему.

– Ты мне так и не ответил, кем работает в банке этот Вышегорский.

– У нас там есть источник информации, но он его там не видел. В списках персонала его тоже нет. Наверное, работает на службу безопасности. Они своих людей не афишируют.

– Рекламу он себе уже сделал, уложив двух лучших ребят. Ребята Берга готовы хоть сейчас его убрать, но, – Хмурый сделал паузу.

– В чем проблемы?

– Слишком лихо он их подкосил. Поэтому надо присмотреться и лучше изучить.

– У вас было достаточно времени, – сказал Холмов и налил себе еще одну рюмку.

– Ты мне вначале дал наводку, что он работает в компьютерной фирме. А по рассказу уцелевшего бойца, он троим одним махом глотку перережет. Ты говорил, что у него и жена есть, и двое детей. Но мои люди их ни разу не видели. Давно пасут, но из квартиры никто не выходил.

– В МВД у нас свой человек. Он дал информацию, но это официальные данные, поэтому точно не могу сказать, с кем он живет. Это ваша забота.

– Я дал команду хоть одного человека, но ежедневно с утра держать около адреса.

– Будет лучше, если вы его захватите и уберете тихо, – сказал Холмов. – Пока нет трупа, его искать не будут. Был человек, и уехал человек отдыхать на Канары.

– Я ему все пальцы по одному отрежу и закопаю живым в Подмосковном лесу, – прохрипел Хмурый.

– Ну не надо так жестоко, – рассмеялся Холмов, которого только и смогла развеселить эта уверенность старого тертого преступного калача. – Важно сделать работу чисто. Но главное узнайте у него, на кого он работает и где лежат документы по фирме “ Восток–сервис”. Документы сразу передадите мне.

– Когда человека привязывают к дереву, заклеивают рот и начинают отрезать пальцы. Вот так, – и Хмурый сделал движение руками, как бы показывая технологию отрезания пальцев, – то хочется даже с заклеенным ртом все рассказать. Можешь быть уверен, он все расскажет.

– Сам будешь шинковать пальцы или поручишь кому?

– Стар я уже для такой работы. Ты бугор, и я в своем деле не мальчик, тоже генерал, а на это дело молодые найдутся. Им надо перенимать наш опыт. И этих интеллигентов в банке надо накрыть, – вздохнул Хмурый.

– Банк это большая политика, – подчеркнуто строго сказал Холмов. – С банком надо осторожно. Мы готовим в министерстве для них ряд сюрпризов. Здесь нужен уровень. Кстати, и тут твои люди с броневиком промахнулись. Как на них вышили? Ведь это была чисто твоя инициатива.

– Даже и не знаю, – в какой раз за последнее время развел руками Хмурый. – Я через одного надежного человека подал идею, продумал план. И все получилось. Деньги были при деле. Мы уже на этих щенков наехать собирались. Но в один день всех менты повязали. Я до сих пор не могу понять, на чем сгорели. Может, ляпнули чего, а банк прослушал.

– Да, а как у тебя с этим?

– С чем? – не понял Хмурый.

– Телефоны и квартира прослушивается?

– Периодически проверяю. Недавно приглашал специалистов. Люблю ясность. Неизвестность хуже всего. И нельзя мне светиться. Ты же знаешь, за такими, как я, сейчас идет охота. Устал я что-то. Хотел съездить на недельку отдохнуть на Турецкий берег. Да вирус опять пришел, границы закрыли.

– Не время. Ох, не время. Проекты не ждут. Дела надо делать, а не разъезжать по курортам, – сказал Холмов.

– Это для тебя в последние годы наступили проекты. А для меня они шли всю жизнь. Я всю жизнь шел против вашего мутного течения.

Когда Холмов уехал, Хмурый долго думал, как лучше организовать нападение на Вышегорского, но так ничего определенно не решив, позвонил известному бандиту Бергу и Хрому и вызвал их на встречу.

9

Частное детективное агентство “Прибой” располагалось на втором этаже в приватизированной квартире жилого дома. На железной двери никакой вывески не было, зато дверной глазок, с виду обыкновенный, был в действительности электронным, что позволяло спокойнее жить и самим хозяевам квартиры и сообщало посетителям о серьезном настрое фирмы. Вышегорский нажал кнопку переговорного устройства и услышал железный голос с той стороны. В этой процедуре вхождения было много обнадеживающего.

Вопреки ожиданиям, Вышегорский попал в светлое, чистое, даже уютное помещение без признаков канцелярщины, но с элементами строгости. Об этом говорил чекистский герб с щитом и мечом, висевший прямо напротив входа. Вышегорского приветливо встретила женщина средних лет, с вполне скромной внешностью и также не броско одетая. Выполняя роль секретарши, она предложила клиенту подождать несколько минут, объяснив заминку занятостью руководителя. Через несколько минут из комнаты вышли двое мужчин. Один, который был одет, по свойски простившись, нырнул в дверь, а господин в модном костюме пригласил Вышегорского к себе в кабинет.

– Чай? Кофе?

– Благодарю, – сказал Вышегорский тем тоном, когда желают сказать, что хотя гостю и хочется пить, но он не желает утруждать хозяина кабинета.

– Тогда два чая, – сказал хозяин кабинета и откинулся на спинку высокого кресла. – Что привело к нам? Быстро нашли?

– Спасибо, объяснили хорошо. Чувствуется специфика заведения.

– Да, я бывший работник уголовного розыска, – с гордостью сказал сыщик. – У нас работают все бывшие. Даже женщины, – сказал он с гордостью и улыбнулся.

– Старые кадры надо использовать.

– Специфика работы в правоохранительных органах такова, что этой работе нельзя просто так научить. Есть участки работы, где профессионализм вырабатывается годами. Какой бы умный человек ни был, но, например, нельзя за короткое время научить человека следить. Только 5– 6 лет и только в составе бригады наружного наблюдения, которые сейчас модно показывать в криминальных хрониках. Итак, я внимательно слушаю вас, – сказал хозяин кабинета и сделал непроницаемое выражение лица.

– Меня интересует одна женщина, – сказал Вышегорский и достал из кармана конверт с фотографией одноклассницы Галины. – Мне хотелось бы все знать о ней.

– Какими сведениями вы о ней располагаете?

– Знаю фамилию. Знаю, где и кем работает.

– Кем? – перебил его сыщик, давая понять, что это один из важных моментов.

– Она работает руководителем отдела в министерстве. Есть фотография и кое-что другое.

– Что вас конкретно интересует и в связи с чем вы хотите получить о ней информацию?

– Видите ли, – Вышегорский сделал паузу, подбирая слова, которые бы точно передали смысл задания. – Я затрудняюсь даже определенно ответить на ваш вопрос. Видимо, у вас часто бывают такие клиенты.

– Какие?

– Приходит человек, а точно не может сказать причину.

– Она ваша любовница? – без тени смущения сказал сыщик.

– Нет.

Сыщик Фирсов двадцать лет до организации частной сыскной конторы проработал там, где ответы людей приходилось оценивать за доли секунды. Сейчас он не мог сказать, говорит ли клиент правду, но еще меньше он мог утверждать, что клиент что-то скрывает. Неопределенность в ответах всегда его беспокоила, поэтому он старался быстрее вносить ясность. Для него не было никакого деления вопросов на нравственные и безнравственные, для него отсутствовали понятия стыда или страха, когда дело касалось работы. Он с одинаковым успехом мог поинтересоваться погодой на улице и состоянием нижнего белья любого лица, включая прекрасную часть населения.

– Извините, но мне вы можете сказать все. От этого зависит ход и даже сама возможность выполнения вашего поручения, – сказал сыщик и для большей убедительности привел пример: – Недавно у нас был заказ от одного лица, у которого была женщина, которую он подозревал. Все оказалось просто. Он собирался на ней жениться

– Ну и как? – спросил Вышегорский. – Если не секрет!

– Вы его не знаете и таких примеров масса, поэтому могу ответить: у нее был любовник. И чего тут удивительного! Попробуйте в начале 21-го века найдите женщину, у которой нет любовника! Сейчас об этом открыто пишут. Вопрос лишь заключается в том, кто он, где и как часто они проводят время.

– Чем окончилось? – не в упрек, а скорее автоматически, из простого любопытства спросил Вышегорский.

Но в этом вопросе клиента сыщик Фирсов почувствовал нотки обвинения за последствия передачи заказчику информации. Часто это приводило к разрывам и человеческим трагедиям, но агентство данные страсти не интересовали. Теперь поймав этот острый вопрос, Фирсов не выдержал и поспешил с оправданиями:

– Надеюсь, что вы не обвиняете нас. Видите ли, сама информация, которую мы передаем клиенту, не приводит к негативному результату. Нашей вины тут нет. Если разобраться, то виновата сама жертва. Если бы она не изменяла, то не существовал бы и наш отчет с негативным результатом. Во-вторых, часть вины лежит на заказчике. Человек заказывает проверку, следовательно, у него есть основания не доверять и право знать правду. В конечном итоге заказчик желает получить компрометирующий материал, следовательно, хочет негативных последствий. Но хочет этого, и это, надо заметить, когда есть основания для подозрений. Люди больны истиной. Мы не в силах изменить что– либо в этом процессе. Живи честно, и тебе ничего не будет угрожать.

– Но как быть с физиологическими потребностями? – спросил Вышегорский, не столько желая получить ответ на вопрос, сколько насладиться логической изобретательности хозяина кабинета.

– А вот здесь мы отыскиваем третьего виновника конфликта. Это общество. Природа создала человека таким, каков он есть, то есть для человека естественны и даже необходимы внебрачные связи. А циничная общественная мораль диктует ему требования воздержания. Но ведь любой мужчина через 3– 4 года устает от жены, т.е. от постоянной партнерши по сексу. Это же говорят сами психологи и психиатры. Но мораль, придуманная самими же людьми, их не слышит. Но давайте все-таки ближе к вашему вопросу.

– Мне нужно знать: кто любовник, с кем встречается после работы. Я не исключаю, что она может быть замешана в каких-то финансовых махинациях.

– Наблюдение круглосуточное?

– Да.

– На какой срок установить наблюдение.

– Думаю, две недели будет достаточно.

– Видимо, это обойдется вам в несколько сотен тысяч. Потом посчитаем точно. Но вы должны понимать, что мы привлекаем профессионалов. Профессиональных отставников, – с ноткой гордости уточнил Фирсов. – Плюс автотранспорт, бензин, амортизация.

– У меня есть деньги, и мне не надо ничего объяснять, – сказал Вышегорский и решил, что ему определенно понравится сыщик Фирсов.

Остановились на том, что Вышегорский      периодически будет звонить на тот случай, если потребуется дополнительная информация. Окончательный результат в виде письменного отчета будет передан в обусловленное договором время. Договором также предусмотрено, что если в процессе работы будут обнаружены признаки преступления, то агентство сообщит об этом в установленном порядке в правоохранительные органы. Этот момент Вышегорского волновал меньше всего и не потому, что судьба Галины была ему безразлична, а потому что она была тем человеком, который не пойдет на открытое преступление, другими словами, с фомкой у винного ларька ее заставить будет нельзя. Безусловно, Славина могла попасть в преступный финансовый переплет, но подобные дела сыскное агентство зацепить не могло. Да и сыщик Фирсов никогда бы не стал, не предупредив клиента, сообщать в оперативное подразделение.

Вышегорского провожала до дверей та же женщина, холодная и молчаливая. Он подумал, что очень хорошо, что они берут на работу своих людей. Этим помогают пенсионерам пристроиться. Хотя на месте этой не столь красивой и уж тем более не молодой женщины могла быть красотка в короткой юбке, страусиными ногами и сочной грудью. Стиль ведомства чувствуется даже тогда, когда от него отваливаются глыбы.

10

С самого утра у Вышегорского было то редкое для деятельного человека настроение, когда никуда не хочется спешить. Одним из способов переждать течение этого не продуктивного времени это убить его, лежа на диване с хорошей книгой или в публичной библиотеке, а еще лучше за стойкой в баре. Ни первый, ни остальные варианты Вышегорский использовать не хотел. Ему, определенно, хотелось гулять, дышать прохладным воздухом запоздалой весны, ловить на лице несмелые лучи солнца и думать.

Вот уже несколько дней он ждал новый удар со стороны Холмова, а пока с маниакальной настойчивостью его люди с утра контролировали подъезд. Вышегорский тоже не терял времени. Телохранителю Викторову он дал задание через свои бывшие позиции установить связи Холмова, а за одно и собрать информацию о его контактах с преступным миром. Думая об этом, Вышегорский молча усмехнулся: “Какие могут быть связи с преступным миром у человека, который и является ярким символом этого мира”.

На днях Вышегорский связывался по телефону с Аликом, от которого не смог получить сколько-нибудь вразумительных ответов на поставленные вопросы. Информатор боялся говорить, понимал, что запутался, но еще лучше понимал, что отказаться от сотрудничества со своим новым хозяином означает для него быструю смерть. Хотя кое– что интересное он все– таки передал, в частности, подтвердил, что за его квартирой периодически наблюдают и готовится акция возмездия. Ни даты, ни имен, ни способов нападения он не знал, зато опять всплыла фигура таинственного “Генерала”. Предстояла новая битва с группировкой, которую он уже пощипал. Но они ничему не научились, и нужен был новый урок.

Вышегорский стоял у кристально прозрачной витрины супермодного магазина, смотрел образцы косметической продукции и незаметным образом мысли упали на красочные предметы. Он подумал о том, что может испытывать женщина, нанося вечером на лицо крем американской фирмы “ Мэри Кэй” или после ванной разглаживая по ногтям лак Макси Пусс французской фирмы Лилиан Франс. Наверное, женщина думает о влажном поцелуе в щеку и прикосновении рук возлюбленного. Как прекрасно ощущать существование другого, красивого, воздушного, беззаботного мира, мира, где есть игривые женщины, веселое кокетство, волнения свиданий с головокружительными поцелуями.

– Это вы? – сказала незнакомая женщина, обращаясь к Вышегорскому.

– Удивительно, как вы меня узнали, – повернув голову, сказал Вышегорский. Перед ним была женщина из ресторана выставочного зала по имени Лиза.

– Ну здравствуйте, – Лиза протянула руку, приветливо освещая мужчину блеском своих выразительных глаз. – А я подумала, что обозналась. А потом испугалась, что вы меня не узнаете.

– Почему?

– Мужчины иногда не любят узнавать женщин, – сказал Лиза, стараясь передать Вышегорскому свое прекрасное настроение.

– Значит они этого заслуживают. Ведь так, наверное, – улыбнулся Вышегорский. – Хотя не воспринимайте мои слова серьезно. Мы, мужчины, любим сказать женщинам что-нибудь или приятное, или загадочное, чтобы женщины, нанося лак на ногти, – Вышегорский махнул рукой в сторону витрины, – могли бы помечтать, чтобы это все значило.

– А вы, Вышегорский, большой обманщик, – кокетливо поджав губу, заявила Лиза. – Обещали мне позвонить, а я так и не дождалась вашего звонка.

– Ответьте мне на вопрос, милая Лиза: какого цвета у меня лицо?

– Обыкновенного, белого.

– Если я, как вы говорите, обманщик, то почему я не покраснел? – у Вышегорского было настроение пофлиртовать, и он демонстрировал возможности своего красноречия.

– Не знаю, – растерялась Лиза.

– Зато я могу сказать совершенно определенно. Если человек не краснеет, то или он не виноват, или он отпетый негодяй, для которого угрызения совести не играют никакой роли. Так что вы выбираете? – сказал Вышегорский.

– Я выбираю, – чуть нараспев, сказала Лиза и на секунду задумалась.

– Вы, девушка, правильно думаете. Здесь нельзя ошибиться. А чтобы вам легче было решить, я приготовил вам два варианта ответа, – сказал Вышегорский и взял ее под руку. – Вариант первый. Вы признаете меня рассеянным человеком, потерявшим ваш телефонный номер и долго испытывавшим тяжелые муки, после чего мы идем куда-нибудь посидеть.

– А второй?

– Вы остаетесь со своим выводом, что я злостный обманщик, с которым не стоит иметь дело, и покидаете меня.

Лиза не сомневалась в том, какой вариант ей следует выбрать, еще меньше в этом сомневался Вышегорский, когда нежно гладил ее руку. Она нравилась ему. Сегодня на ней был короткий плащ, открывавший глубже красоту ее длинных ног, короткие сапожки, тонко выделявшие привлекательность ее ног, которые не делали лишних неловких движений, а в любом положении излучали заманчивость.

– Куда мы пойдем, – сделала Лиза свой выбор.

– Выбирайте любое место. У меня сегодня день отдыха, – сказал Вышегорский. – А вот почему вы не работаете.

– У меня больничный.

– Не очень плохая работа. То я вас встречаю в выставочном зале, а то в магазине среди рабочей недели.

– Но и вы, как я погляжу, тоже свободны.

– Я руководитель фирмы. У меня свободный график. Я никому не даю отчет за свое присутствие на работе.

Через полчаса они сидели в уютном баре с приветливым названием “Гном”. В баре было темно, тепло и пустынно. Где-то в углу из музыкального центра тихо плыла джазовая композиция и там же за стойкой молчаливо скучали два официанта. Гости здесь же, в зале, разделись. Лиза достала косметичку и стала поправлять губы и волосы, а Вышегорский внимательно скользил глазами по помещению.

– Вы знаете, о чем я думаю, когда попадаю в подобные заведения? – сказал Вышегорский. – Мне всегда лезут в голову мысли, почему они не прогорают, эти маленькие, совершенно пустые кафе или ресторанчики?

– Они нужны, – ничего не понимая в экономике, сказала Лиза.

– Такого понятия для ресторанчиков не существует. Это не хлебозавод. Здесь играет роль прибыль и возможность окупить аренду. Видимо, редких посетителей хватает, – сказал Вышегорский, не понимая, почему не подходит официант.

Подошел ленивый официант, отрешенным, каким– то неземным взглядом обмерил гостей, тихо положил меню и ушел, как будто давая им понять, что может так случиться, что он больше сюда не вернется. Через некоторое время он опять показался, принял заказ и, не ответив на вопрос, сколько придется ждать, беззвучно ушел, как бы давая понять, что он еще не передумал окончательно исчезнуть, и эта неприятность еще очень может произойти.

– Что думаете о нем? – спросил Вышегорский.

– Он не хочет работать.

– Мы столкнулись с ярким ресторанным примером халявной русской души. Ему мало платят, и он не хочет работать, – строго сказал Вышегорский, – но он не откажется, если ему предложить в собственность готовый ресторан.

Через десять минут на столе появилось вино, салаты и зелень, а еще через тридцать минут поднесли баранью ногу, взбухшую под хрустящей красной корочкой. Лиза выпила, еще больше оживилась и постоянно цеплялась за Вышегорского с разными женскими пустяками.

– Вы ходите в казино? – спросила она с тайной надеждой, что он ее пригласит.

– Конечно, нет. Ведь их у нас нет.

– Почему не ходите? Не бываете заграницей? Все настоящие мужчины посещают казино, ведь там так весело. А раньше в Москве я все основные знала, – сказала Лиза. – Вот я недавно с одним молодым человеком была в казино. Нет, это была моя подруга.

– В образе молодого человека, – ехидно уточнил Вышегорский.

– Так вы, Вышегорский, оказывается скучный мужчина, если не ходите в казино.

– Боюсь показаться скучным, – сказал Вышегорский, – поэтому вынужден сказать, что бываю.

– В каких же?

– Монте-Карло, – сказал Вышегорский, явно назвав то, что попались на память.

– Вы выигрывали?

– Ужасно много.

– А куда тратили деньги? – не успокаивалась Лиза, и казалось, что поток вопросов будет бесконечным.

– На такие маленькие радости, как сейчас в ресторане, – сказал он и подумал: “А сейчас она спросит, с кем я бываю в этих ресторанчиках. А потом спросит, нравятся ли мне те женщины. Как это ужасно приятно выслушивать милые женские глупости”.

– Я вам не верю. Невозможно выигрывать в казино такие деньги.

– Почему? У вас, оказывается, богатый опыт. Сознайтесь, очаровательная незнакомка.

– Да, очаровательная, – усмехнулась Лиза и поспешила уколоть Вышегорского еще раз. – Только вы не захотели позвонить мне.

– Вы правы, там можно, наверное, выиграть, но только много или очень мало. А вот проиграть в казино можно только много.

– Не замечала громадных потерь.

– Казино это азарт, рассчитанный на то, чтобы человек не останавливался, пока не кончатся деньги.

– Но если не игра в казино, то вы связаны с бандитами.

– Это новый поворот в игре, – засмеялся Вышегорский. – Почему вы так решили?

– А только у них есть деньги. Они могут сорить ими.

– Мне трудно судить об этой стороне жизни. Я видел их только на телевизионных картинках, – сказал Вышегорский. – Вообще лучше оставим эту тему. Вокруг нас много самых разнообразных вещей, о которых хочется говорить.

– Хотела вас спросить, так в какой компьютерной фирме вы работаете?

– “Вертикаль”, – ответил Вышегорский, еще раз наполняя бокалы шикарным терпким ароматом запахов.

– Откуда появилось такое название. Оно, скорее, напоминает о горах, о зимних лыжах, – сказала Лиза, хотела еще добавить про то, как она в прошлом году отдыхала с приятелем в Альпах. Но решила, что лучше промолчать и дать ответить мужчине.

– Всю жизнь приходится подниматься вверх. Туда, где сложнее и лучше, где неизвестность и бесконечность, – сказал Вышегорский, глядя куда-то мимо Лизы.

Некоторое время они сидели молча. Лиза уже начала жалеть, что своими бесконечными, глупыми вопросами испортила приятелю настроение. Постепенно разговор снова наладился и принял все тот же кокетливый полушутливый тон.

Выход из ресторана означал постановку вопроса, куда пойти дальше, и Лиза пригласила к себе. Она сделала это таким естественным тоном, как будто только и делала все свои двадцать с небольшим лет, что приглашала мужчин домой, и в этом спокойном приходе было не меньше нежности, доброты и очарования, как если бы она пригласила милую подругу детства в кофейню на чашечку чая.

– Интересно, а что мы там будем делать? – игривым тоном сказал Вышегорский.

– Даже и не знаю, – растерялась Лиза, явно не ожидая ни подобного вопроса, ни тем более отказа, – но я обязательно что-нибудь придумаю.

– Мне трудно ответить согласием на ваше приглашение, – сказал Вышегорский, – потому что меня впервые приглашает к себе женщина.

– Никогда бы не поверила, – рассмеялась Лиза, – ведь вы такой… – она хотела сказать , каким его видит, но вино несколько перемешало мысли, и она с трудом подбирала слова.

– Интересно узнать, милая Лиза, это какой я человек?

– Вы такой сильный, опытный, – сказала Лиза.

– Будь я гордый мужчина, я бы принял ваши слова за оскорбление, но мне приходится мириться с этими ярлыками.

– Разве я вас обидела?

– Но ведь вы хотели сказать, что я опытный бабник.

– Нет, что вы! Я хотела сказать, что вы старше меня, поэтому вы больше видели в этой жизни.

– Тогда на что же вы намекали, – театрально надул губы Вышегорский. – Сейчас же признавайтесь. Неужели вы думаете, я пойду в гости к незнакомой женщине, которая делает странные намеки. Вот времена настали!

– А по-моему, хорошие времена, – сказал Лиза, испытывая приятные чувства от кружения в голове. Ей, определенно, хотелось летать.

– Сегодня время противоестественных отношений, когда все происходит наоборот. Женщины приглашают к себе и делают удивительные намеки. Но если вы думаете, что я к вам не поеду, то глубоко ошибаетесь, – сказал Вышегорский, обняв ее за плечи. – Специально поеду посмотреть, что вы мне приготовите.

Они быстро доехали на такси, если не считать двух непродолжительных пробок и самого азиатского вида водителя, который долго не мог выстроить навигатор.

Лиза жила на окраине в высотном доме. Когда заходили в подъезд, Вышегорского захватила волна напряжения: он вдруг подумал, что на него могут напасть, но здесь, в эту минуту он не сможет легко отбиться, ведь с ним была женщина, которая могла выступать приманкой.

Квартира одинокой женщины по имени Лиза была совершенно не похожа на достаточно тусклый подъезд. Ее можно было назвать островком чистоты и уюта, даже роскоши, посреди цивилизованного болота. У нее была двухкомнатная квартира почти европейского типа, а это “почти” заключалось лишь в планировке комнат, которые можно узнать на любой картинке. Вышегорский разделся и бесцеремонно попросил осмотреть все комнаты. И хотя Лиза не собиралась до определенной поры впускать его в спальню, Вышегорский прошел, убедился, что никого нет, после чего опустился в кресло. Лиза прошла на кухню готовить кофе, и уже через минуту вернулась с двумя сервизными чашками, золотые колечки ободков которых напоминали кольца молодоженов.

– У вас удивительно уютно, – с внутренней теплотой произнес Вышегорский. – Удивительный контраст с подъездной грязью.

– Не хочу об этом думать, – раздраженно сказала Лиза, но тут же улыбнулась. – Я каждый раз прохожу мимо этого, не замечая.

– А я , как ни заставляю себя, не могу не замечать, хотя готов по воле хозяйки дома прекратить этот болезненный разговор.

– Называй меня на “ты” или Лизой, – предложила она, подсаживаясь к нему на рядом стоящий диван.

– Это все, что ты могла придумать, а я рассчитывал на большее, – сказал Вышегорский.

– Ты женат?

– Всегда удивлялся, почему это женщин так интересует? – сказал Вышегорский. – Что от этого может измениться? Меня, например, не интересует, есть ли у тебя муж.

– Ты это можешь понять и без моих слов, – с грустью сказала Лиза.

– Каким же образом?

– Замужняя женщина никогда не пригласит к себе малознакомого мужчину.

– Признаюсь тебе, я плохо разбираюсь в женщинах, особенно в замужних, – сказал Вышегорский все тем же наигранным тоном. – Но знаю о том, что людям надо где– то встречаться. Поэтому женщина может пригласить мужчину к себе домой, когда муж где-нибудь в банальной командировке.

– Не пытайся меня обмануть. Ты очень опытный мужчина, этакий похититель женских сердец.

– Не знаю. Возможно, – Вышегорский развел руками. – Каждый человек плохо знает самого себя, хотя в целом человечество накопило достаточно знаний об индивидуумах, заполняющих общество.

– Можешь что-нибудь сказать обо мне? – спросила Лиза.

– Душа одинокой женщины для меня совершенно непостижима. Даже и не берусь отгадывать.

– Я тебе безразлична.

– Напротив, что ты! – Вышегорский понял, что обидел женщину и поспешил выразить свой интерес к ней. – День сегодня чудесный. И после ресторанчика, как ни парадоксально, не хочется ничего угадывать.

– И все-таки попробуй угадать, о чем я сейчас думаю? – спросила Лиза.

– О том казино, в который я тебя приглашу в следующий раз. Их так много В Москве и надо обязательно выбрать лучший.

– Я хочу тебя поцеловать.

– Мне этого не пережить, – все тем же театральным языком сказал Вышегорский.

– Я серьезно. И ты этого хочешь, – Лиза протянула к нему свою руку, – но почему– то затягиваешь эту игру.

– Признаюсь, я в восторге от тебя. Но во всем этом любовном деле есть одна маленькая деталь, – Вышегорский перестал улыбаться и направил на Лизу черствый взгляд, как палач на жертву, подготовленную к последней минуте.

– Внимательно тебя слушаю, – сказала Лиза, и в голосе ее прозвучала настороженность.

– Живу в этом прекрасном городе с самого рождения. Ежедневно утром еду на работу, а вечером возвращаюсь. По выходным дням много гуляю, посещаю научно– техническую библиотеку, выставки. Но никогда за всю свою жизнь я не встретил в городе ни жену, ни одного знакомого. Стоит выйти на улицу и человек проваливается в многомиллионном городе. Вокруг одни незнакомые лица.

Только после этих слов Лиза почувствовала, что ее коленки вдруг стали дрожать. Она попыталась улыбнуться, но на лице получилась не улыбка женщины, подготовленной к последнему акту любовного свидания, после чего любовники, задыхаясь, начинают судорожно сбрасывать с себя одежды, а гримаса девочки, которую мама вдруг стала ругать за съеденную перед самым обедом конфету. Она хотела сказать какие-то другие слова, чтобы переменить темы, но слов не находила и ждала неминуемую расплату.

– Сегодня произошла случайная встреча. Даже не пойму, как я вас узнала, – сказала Лиза и испугалась, что опять перешла на “вы”, что означало если не холодный разговор, то и не такой, после которого мужчина и женщина начинают соединяться.

– Совсем забыл, – все также деловито и хмуро сказал Вышегорский. Был один момент, когда я на станции метро встретил свою жену. Она ехала после работы, а я собирался заехать к другу. Помню даже, что это была станция “Динамо”. Вот видите, какая память. Однако это не означает устойчивость памяти, а говорит лишь об исключительности момента, в силу чего он и запомнился. Это, как первое свидание, большая редкость.

Лиза судорожно думала, какие слова лучше всего сказать в эту минуту, нервно шевелила губами и боялась, что лицо зальет предательская краска. Счет шел на доли секунды, и все это время мужчина смотрел на нее пронизывающим взглядом, который она не могла удержать, отчего отвернулась в сторону.

– Я действительно вас встретила случайно.

– Это неправда, – усмехнулся Вышегорский. – Обрати внимание на то обстоятельство, что ты сейчас, сама того не замечая, оправдываешься. А ведь ты пригласила меня к себе за тем, чтобы заниматься любовью. И потом, должен тебе сказать, что я не верю в случайности в шикарном магазине с редкими посетителями. Даже в науке не бывает случайностей. Ты не знаешь об этом? О, это целая теория, но весьма убедительная, – Вышегорский решил разрядить обстановку, поэтому стал говорить об отвлеченных вещах. – Вот ты идешь по прекрасному цветущему лугу и тебе случайно попадается маленькое красивое растение, встречу с которым можно в мире ботаники признать открытием. Но ты его в лучшем случае только сорвешь, для тебя это не будет открытием, потому что ты не готова к этому. Ты не можешь знать, что это редкий экземпляр, который способен сделать переполох в стане ученых. Только специалист, который ищет, ждет встречи с этим растением, может объявить на весь мир, что он обнаружил жемчужину. Вот и я обнаружил.

– Что вам нужно от меня, – сказала Лиза, понимая, что с Вышегорским, как с мужчиной, все кончено.

– Вот видишь, начинаются сцены, выяснение отношений, – сказал Вышегорский с оттенком задумчивости. – Если бы действительно мы с тобой встретились, то ты бы на мои слова отреагировала иначе. Тебя выдала взволнованная, напряженная реакция, хотя я тебя совершенно ни в чем не обвинял.

– Меня это не волнует.

– Ты извини, – сказал Вышегорский, которому стало жаль эту женщину, – конечно, я не имею права предъявлять тебе претензии, даже в том случае, что ты подошла ко мне не случайно. А знаешь, что я готов тебе предложить? – Вышегорский улыбнулся, подсел к Лизе на диван и обнял ее за плечи. – Я готов раздеться и лечь с тобой в постель, если ты мне назовешь имя человека, который попросил тебя встретиться со мной. Более того, я готов ответить на все интересующие тебя, то есть этого человека, вопросы. Соглашайся, – предложил Вышегорский.

– Я не знаю, о ком вы говорите.

– Представляешь, как все будет прекрасно, – тихим, вкрадчивым голосом сказал Вышегорский, – и все будут довольны. Я получу удивительный секс и узнаю фамилию заказчика, по заданию которого ты со мной познакомилась. Ты, собрав информацию и выполнив задание, получаешь деньги или еще что-то обещанное. Ведь что-то тебе было обещано. Кроме того, и секс со мной тебе будет приятен. Хоть у меня и возраст, но я буду стараться. И заказчик останется доволен, потому что узнает для себя что-то важное. Как видишь, в нашей маленькой разведывательной операции все стороны останутся довольны. Теперь посмотрим, что произойдет, если ты не согласишься, – Вышегорский встал, отошел к окну и стал продолжать в том же деловом тоне. – В этом случае все останутся неудовлетворенными. У тебя не будет денег. Заказчик будет в ярости на тебя за то, что ты не справилась с поручением. И мне будет очень жаль расстаться с тобой. Мы ведь без малого в общей сложности провели с тобой около суток. Даже чуть не легли в постель. Зато выпили вина, а я, поверь, с врагами не пью. Ты работаешь на бандитов? – строго спросил Вышегорский.

– Слушайте, оставьте меня в покое, – огрызнулась Лиза и была в этом взволнованном состоянии похожа на затравленного звереныша.

Вышегорский понял, что больше с Лизой не о чем говорить. Она была кем-то напугана и в этом сумеречном состоянии не могла принять выгодное, как ему казалось, предложение. Вышегорский сказал, что все равно, если не сейчас (по выходе из подъезда), то в ближайшее время он обязательно узнает тех людей, которые разыграли многоходовую операцию по внедрению к нему женщины по имени Лиза. Но он на нее не в обиде, поэтому дал свой телефон и просил звонить, если ей станет плохо. И уже перед самым выходом, когда открывал дверь, мягко сказал, что она очень красивая женщина.

Выйдя из подъезда, Вышегорский осмотрелся и ничего подозрительного не заметил. Он не знал, кто за ним именно за ним так охотился. Поэтому, выходя на улицу, надеялся по выставленному наблюдению определить заказчика информации. Теперь он точно знал, что это не могли быть спецслужбы, которые в таких случаях оставляют наблюдение до полного окончания операции и даже после ее завершения провожают объекта в адрес, после чего составляют полный отчет. Оставалась под подозрением преступная группировка “Генерала” или какой-либо третьей подвернувшейся силы. Завтра он обязательно точно узнает имена незадачливых господ, решивших с ним поиграться в шпионов.

11

Окружающий мир был явно жесток. Населяющие мир люди были вдвойне жестоки. Именно эти тяжелые слова собирался сказать Вышегорский человеку по имени Ильин.

Вышегорскому нужен был второй помощник и телохранитель, нужен был молодой, энергичный, умеющий думать и, если потребуется, убивать. Вышегорскому посоветовали встретиться с человеком такого склада. Ильин до недавнего времени работал в службе безопасности одного из столичных банков, который пыталась прибрать к рукам преступная группировка Холмова. Интересы последнего полностью укладывались в аппетиты Хмурого, поэтому захват банка шел по плану. Бандитам важно было докопаться до секретных документов банкира, для чего разработали план, согласно которому документы изымались и фотографировались ночью. Система охраны была построена так, что в ночную смену в большом банке оставались два охранника в нижней части здания, но еще один дежурил прямо в кабинете банкира.

Этот охранник ни при каких обстоятельствах не должен был выходить из кабинета. В ночную смену он приходил перед самым закрытием банка и уходил утром с приходом банкира. Многие сотрудники банка, знавшие о существовании этой внутренней охраны недоумевали, для чего это нужно, но еще больше задумывались над тем, для охраны каких секретов он был поставлен. Таких охранников было всего двое, дежурили они через ночь. Если кто– то из них болел, то другому приходилось дежурить каждую ночь. Это было не трудно, если не считать, что у каждого была семья. Фактически охранники отбывали номер. Им разрешалось спать, принимать пищу, для чего каждый запасался пакетом бутербродов, смотреть стоящий в кабинете телевизор. К телефонам или аппарату факсимильной связи они не подходили. Охранник не должен был покидать кабинет, даже когда в нем убиралась уборщица. Она – то как раз и будила их, создавая шум ключами, ведрами, пылесосом.

Вторым охранником на этом месте был бывший сотрудник госбезопасности, сорокапятилетний отставной майор. Данное обстоятельство и явилось ключевым при выборе жертвы. К бывшему чекисту подойти было опасно, поэтому выбрали Ильина.

Расчет преступников был понятен и вполне выполним, если исходить из посылки, что все продается и покупается. Назначили цену, и в один из дней после смены остановили Игоря для разговора. Ему ясно дали понять, что его обязанность только не мешать в этом деле. Зато услуга бездействия вознаграждалась довольно щедро и составляла двадцать пять тысяч долларов, а когда он пытался отказаться, премия подскочила до пятидесяти. Весь разговор сводился к тому, что или он дает согласие, или его отвозят в лес и убивают. Ильин понимал, что с ним не шутили, поэтому, чтобы вырваться и выиграть время, согласился на условия сотрудничества с конкурирующей группировкой. Фактором угрозы в деле Игоря была его молодая красивая жена. Он никому не говорил, но если бы не было молодой жены, то, вероятно, он бы открыто плюнул бандитам в лицо и завершил последний акт этой драмы. Человека потому и запугивают, что у него есть что отнять – предметы, личную жизнь дорогого человека – это не имело значения.

Временно вынужденно отступив, Ильин сразу перешел в атаку. Он немедленно позвонил банкиру и сообщил о случившемся. Правда, у него были сомнения, что это все устроил сам же банкир для надежной проверки, но в целом, не имея опыта, Ильин действовал неосмотрительно.

Захват банка по преступной схеме был сорван. Преступная группировка затаилась, но зато угрозу исполнила. Придя в один из дней после ночной смены домой, Ильин обнаружил окровавленный, разорванный труп жены. Экспертиза показала, что действовали два человека. Они долго издевались над ней, несколько часов насиловали, а затем убили. По своему характеру убийство было не столько чудовищным, сколько демонстративным. Преступники понимали, что простой выстрел в затылок не будет иметь эффекта запугивания. Им надо было применить что-то такое, что заставило бы кипеть кровь в жилах всю жизнь.

Бандиты добились эффекта. Убитая жена стояла перед глазами Ильина, разрывая неокрепшее сердце. Он был в ярости, поклялся им отомстить, но решительно не понимал, где их искать и как это сделать. Некоторое время он контактировал с работниками полиции, которые вели следствие, по знакомству ему устраивали встречи с некоторыми сомнительными личностями, но следов приходивших к нему бандитов не было. А он знал, что именно они совершили это гнусное преступление.

Теперь этот широкоплечий, высокого роста спортсмен стоял перед Вышегорским в дверях своей квартиры, где и произошла трагедия.

– Вы же знаете, что у меня произошло, – сказал Ильин, приглашая гостя сесть в кресло.

– Я знаю все, и поэтому я пришел к вам, чтобы протянуть вам руку поддержки.

– Вы знаете, что это нельзя пережить, – Ильин нервно потирал свою крепкие руки и упорно смотрел то на потолок, то в пол. – Думал, что так и не отойду. Я каждую минуту думаю о ней и до конца своих дней буду искать эту сволочь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.