# Время шинигами

Кайли Ли Бейкер

Собирательница душ Рэн получает трон богини смерти, но власть над всей нечистью Японии не приносит желанного спокойствия. Она потеряла жениха и брата, подданные относятся к дочери британского жнеца и японской шинигами как к чужеземке, а по пятам идет старый враг. Рэн предстоит вернуть брата и, что намного сложнее, его любовь и в неожиданном союзе сразиться с той, кто мечтает увидеть ее – и всю Японию – уничтоженной.


Для кого эта книга

Для любителей исторического фэнтези.

Для поклонников Аннетт Мари, Джули Кагавы, Ребекки Куанг, Шеннон Чакраборти.

Для тех, кто любит атмосферу и культуру Японии.

Для тех, кто ждет продолжение книги «Ночь шинигами».

На русском языке публикуется впервые.

Original title:

The Empress of Time

by Kylie Lee Baker


Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.


THE EMPRESS OF TIME

Copyright © 2021 by Kylie Ann Baker

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

> Посвящается Саре, которая ненавидит сиквелы


## Глава 1

РАННИЕ 1900-Е

ТОКИО, ЯПОНИЯ

Этот ёкай[1] охотился в сгущающейся тьме, в тонком дыхании сумерек, соединяющих день и ночь. Он выползал из теней от ножек стульев на деревянном полу, из кривых отблесков ламп на обоях и даже из вашего собственного силуэта – единственной тени, от которой вам никогда не избавиться.

Но все эти тени были ненастоящими.

Это были дыры, ведущие в человеческий мир. Они глядели в бесконечную пустоту, эхом разносившуюся в ночи. Их тьма могла содрать с вас кожу, словно с мягкого летнего персика, заползти в костный мозг и заставить вас гнить изнутри, пропитать землю вашей кровью. Ночь крала те части вас, которые никому не были нужны: всю вашу ложь, все невыполненные обещания и все сожаления.

Через эти дыры ёкай прогрызал себе путь все выше и выше, к яркому свету нового мира. А после обнажались ужасы, которые обычно скрывала завеса ночи, все то, что не было предназначено для ваших глаз. Челюсти ёкая распахивались, словно ворота, и начинался его пир.

Полиция всегда приезжала слишком поздно – спустя долгое время после того, как стихало эхо криков и кровь высыхала на полу темными пятнами. Они не могли найти никаких улик: ни взломанных дверей, ни отпечатков пальцев, ни случайно упавшего волоска – как будто никакого чудовища не существовало. Единственным сходством между смертями было то, как выглядели тела: грудная клетка вспорота и напоминает раскрытые книги, органы разбросаны по полу, но сердца среди них нет.

Люди взмолились богам, которые не могли вмешаться, даже если бы захотели; люди построили святилища добрым ёкаям и зажгли тысячу огней, чтобы изгнать тени. Но все это не имело значения, потому что это был вовсе не ёкай.

Это была я.

* * *

Я прибыла в Токио серой дождливой ночью с кинжалом и списком из сотни имен, с потрескавшимися и пересохшими от крови, которой я их омыла, губами. Я ненавидела дождливые дни, потому что облака рассеивали солнечный свет и тени блекли, заставляя меня большую часть пути идти пешком.

Сегодня должен был умереть человек, имени которого я даже не помнила. Мне было известно лишь, что он плавал на лодках, ходивших вверх-вниз по каналам Гиндзы. Лодки были полны опиума, контрабандой ввезенного с Формозы, – преступление, которое даже люди покарали бы смертью.

Тиё, моя служанка, которая вела учет живых и мертвых, лично отобрала для сегодняшней казни его и еще девяносто девять человек, как делала это ежедневно. Каждое утро она вручала мне новый список, а каждый вечер я возвращалась с их душами в моем животе и с их кровью на кимоно.

Честно говоря, это не совсем то, чем должна заниматься богиня смерти.

Хотя в миг, когда я пронзила сердце своего жениха Хиро и унаследовала его королевство, я и не получила «Руководство божества смерти», я была абсолютно уверена, что не должна собирать души задолго до их Дня Смерти только ради того, чтобы стать сильнее. Это мои шинигами должны бродить среди живых, утаскивая души к берегам Ёми и пожирая их сердца вместо меня, чтобы каждая душа становилась еще одной каплей в темном море моей силы.

Именно этим на протяжении тысяч лет занималась Идзанами, моя предшественница. И именно это собирался проделать Хиро.

Так поступило бы любое благородное божество.

Но в украденном троне благородства нет.

Все равно мои шинигами без конца шептались, что я им не богиня, так почему бы мне не установить новые правила? Непроглядная тьма требовала платы, и десятилетнего потока душ было недостаточно. Если мои шинигами не могли принести мне больше, то я должна заняться этим сама.

По крайней мере, хороших людей в моем списке не было: туда попадали мужчины, задушившие своих жен, или женщины, отравившие своих детей, или насильники, растлители и преступники, слишком умные, чтобы попасться полиции. Тиё тщательно проверяла информацию и оценивала ее со всей беспристрастностью, прежде чем представить мне список избранных, аккуратно разбросанных по всей Японии, чтобы люди никогда не смогли заметить какую-либо закономерность. Обычно Тиё без слов безошибочно угадывала, чего я хочу, но теперь я отдала один четкий приказ: в списке не должно быть невинных.

Не из доброты и не оттого, что я мнила себя судьей земным грешникам, или по какой-то иной, столь же благородной, причине. А потому, что однажды, когда я съем достаточно душ и стану сильной настолько, что смогу вернуть из непроглядной тьмы своего брата, мне придется взглянуть ему в глаза и объяснить, как именно я это сделала. Скажи я ему, что его жизнь была куплена кровью невинных, – и он скорее шагнет обратно в небытие и позволит чудовищам сожрать себя, чем примет такую жертву.

Так что это бремя за него понесу я, и он никогда не узнает, насколько оно тяжело.

Я растворилась в тени проехавшего мимо трамвая, позволив ему отнести меня ближе к Гиндзе вместе с запахом мокрого асфальта и смазочного масла. Сезон дождей еще не наступил, но, куда бы я ни пошла, мое присутствие часто затемняло небо, выжимая из облаков горячий туман.

Когда я проходила по улицам, люди напрягались и оглядывались, недоумевая, почему по коже внезапно побежали мурашки, отчего сердце забилось быстрее, а толпа вокруг вдруг обезличилась и городские шумы поблекли до колючих фоновых помех. Люди могли чувствовать приближение Смерти, но для большинства это было не более чем мимолетным ощущением. В этот час улицы и так были почти пусты из-за изнуряющей летней жары, а когда я проскальзывала мимо, и без того немногочисленные прохожие и вовсе исчезали.

За десять лет, прошедших с тех пор как я прибыла в Японию, в здешних городах постепенно зазвучало эхо Лондона: тарахтящие по дорогам трамваи с двигателями, приводимыми в действие ручным переключателем, железнодорожники в западных костюмах и в соломенных шляпах с плоской тульей и черными лентами, женщины с сумками из крокодиловой кожи. Моя прежняя жизнь следовала за мной, постепенно пересекая океан.

На многолюдных улицах Токио изменения казались заметнее, чем в крестьянских деревушках; и это была одна из причин, по которым я старалась избегать городов. Но лишь одна из них. В городах все кренилось, теряя равновесие, как будто люди случайно сдвинули Землю с ее оси. Все вокруг ненадежно отклонялось от зданий: яркие навесы над витринами, гирлянды фонарей, красочные афиши над театрами – и это делало переполненные улицы еще уже, сжимая небо над головой до тонкой белой полоски. Даже лотосы в центральном парке, казалось, клонились влево, игнорируя солнце.

Люди здесь, должно быть, чувствовали, кто я такая, но никто не смел взглянуть мне в глаза. Летняя жара создавала на горизонте влажную дымку, размывая дальние очертания улиц так, что все вдали казалось окутанным тайной, и от этого кружилась голова. Дети гоняли мяч по серым лужам, настолько мутным, что в них ничего не отражалось. Вокруг носились люди, таща за собой дзинрикиси[2], заставленные ящиками с рисом, глиняной посудой или контрабандой. Это был город загадок и возможностей, но не все из них оказывались хорошими.

Я спрыгнула с трамвая, ухватилась за тени под перекинувшимся через канал каменным мостом и оказалась по пояс в теплой коричневой воде. Вверх-вниз по спокойному течению гребли люди, неторопливо проплывали лодки, груженные секретами, спрятанными под черным брезентом. На причалах вдоль каналов никто не сидел: влажная духота гнала прочь.

В 8:34, согласно драгоценным часам из серебра и золота, прикрепленным цепочкой к одежде, под каменный мост на лодке заплыл мужчина с серым лицом и в зеленых перчатках.

Из-под моста ему уже не выплыть.

Я сжала часы в кулаке – и вся улица будто застыла.

Стих мягкий плеск волн, разбивавшихся о каменные преграды, воды замерли, превратившись в стекло. Смолкли крики уличных торговцев и тонкий комариный писк.

Я несколько раз обернула цепочку вокруг запястья, чтобы часы надежнее лежали в ладони, и забралась в лодку. Юбки тянули меня вниз, отяжелев от грязной воды.

Когда время остановилось, серолицый мужчина превратился в статую. В тени моста его кожа напоминала цветом необожженную глину, глаза казались красными, а зрачки – крохотными, точно проколы от булавок. От прикосновения моей руки к его горлу он очнулся.

Мужчина задергался, опасно раскачивая лодку, но из воды вырвались тени и обвили ее своими длинными руками, прочно удерживая нас на месте.

– Все пройдет быстрее, если будешь стоять спокойно, – сказала я, выуживая из левого рукава кинжал. Я всегда давала жертвам этот совет, но они почти никогда не прислушивались. И этот мужчина не стал исключением.

Он вскинул руки, чтобы схватить меня за рукава, словно хотел сбросить с лодки, но ему это не удалось, потому что от замшелых стен каменного моста отделились еще тени и потащили его вниз – он растянулся поверх своей поклажи контрабандного опиума. Теперь я правила Царством Вечной Ночи, и мне подчинялись все тени мира. Они всегда знали, чего я хочу, и никогда не мешкали.

– Кто ты? – спросил мужчина, делая короткие вздохи между словами и борясь с тенями, обвившими его горло.

Я молчала, потому что не знала, какого ответа он ждал. Я была чудовищем, о котором люди шептались по ночам. Я была шинигами, жнецом и убийцей. Я была богиней, которой он никогда не поклонялся, потому что даже не знал, что она существует. И я была Рэн, но я не желала, чтобы этот человек так меня звал. Никто не называл меня этим именем уже десять лет. Никто и не посмел бы. Теперь меня звали просто «Ваше Величество».

Мужчина с серым лицом сопротивлялся моим теням, но те держали его крепко.

– Чего ты хочешь? – спросил он.

О, наконец-то вопрос поинтереснее.

– Твою душу, – сказала я.

Его глаза распахнулись, зубы сжались.

– Что ж, ты ее не получишь!

– Я и не спрашивала твоего разрешения, – произнесла я, занося кинжал.

Как только на клинке блеснуло сияние заходящего солнца, мужчина стал сопротивляться изо всех сил. В моем распоряжении была тьма подземного мира, но больше всего его испугало простое людское оружие. Забавно.

– Почему? – спросил он. – Почему именно я?

Я откинула угол брезента, указав на множество черных ящиков под ним. Мы оба знали, что внутри.

– Какое тебе дело?! – воскликнул он. – За что я заслуживаю смерти?

– Дело не в том, чего ты заслуживаешь, – ответила я, нахмурившись, – а в том, что необходимо мне.

Я скользнула кинжалом вниз по его груди, рассекая рубашку надвое, чтобы та не мешала.

Его глаза округлились, сузившиеся от опиума зрачки вдруг стали такими огромными, что поглотили весь цвет радужек, он всем телом задрожал от страха.

Я привыкла видеть страх в глазах людей в конце их жизни, потому что собирала души, точно жница, уже сотни лет. Но теперь все было по-другому, и люди, должно быть, тоже это чувствовали: они сопротивлялись упорнее и дольше. День Смерти этого человека был не сегодня, и его тело знало об этом, оно боролось за жизнь, точно выброшенная на берег рыба.

Но кто мог остановить меня?

Теперь, когда Хиро умер, в Ёми не осталось никого сильнее меня. Моим единственным противником была невидимая стена высотой в тысячу миль, отделявшая меня от непроглядной тьмы.

Мои слуги могли пройти сквозь нее, но я, Смерть, – нет. Когда Ёми правила Идзанами, ее муж Идзанаги – отец Японии и повелитель живых – построил стену, чтобы не дать ей войти в непроглядную тьму. Уничтожавшие Смерть наследовали ее королевство, и, если бы чудовища за стеной поглотили Идзанами, они забрали бы ее трон и все души в Японии. Теперь я стала новой Идзанами, и стена не поддавалась мне тоже. По крайней мере – пока.

Более десяти лет я отправляла своих стражей за стену на поиски Нивена, но они всякий раз возвращались с пустыми руками. Я решила, что независимо от того, какие правила Идзанаги установил тысячи лет назад, я должна стать сильнее, чтобы изменить их. Кроме меня, спасти Нивена было некому.

Вероятно, чтобы сделать меня достаточно сильной, потребуется еще тысяча душ, может, миллион, а может, все души в Японии. Какой бы ни была цена, я готова ее заплатить. Если я продолжу брать и брать, то однажды ударю кулаками по этому великому невидимому барьеру – и стена рассыплется на тысячи осколков. Тогда я наконец войду в эти земли вечного мрака и верну брата.

Как только я подняла кинжал выше, мужчина жалобно всхлипнул, и я допустила оплошность, снова заглянув ему в глаза. Раньше человеческие слезы меня нисколько не трогали. Несмотря на возраст, пол, происхождение жертв, их предсмертный взгляд всегда был одинаковым: диким и полным отчаяния. Зрачки расширялись, глаза казались остекленевшими от слез, но при этом горели – будто они впервые в жизни могли ясно видеть. Но теперь, взглянув в глаза контрабандиста, я различала только своего брата.

Всего на мгновение я вообразила его лицо, но эта секунда заставила тьму внутри меня врезаться в грудную клетку, грозясь сломать ребра, вырваться наружу и превратить весь мир в ночь. Воспоминание всегда было одним и тем же – миг, когда я видела брата в последний раз: стражи Хиро тащат его прочь, он протягивает бледную руку и выкрикивает мое имя – последнее, что я от него услышала. Я не могла припомнить его лицо ни в какое мгновение, кроме этого, последнего, не могла вызвать в памяти выражение его лица, когда мы допоздна бросали сухие крошки голубям на башне с часами или когда мы вместе читали новый роман Мэри Шелли, потому что никто из нас не в силах был дождаться второго экземпляра, или когда он обращал ко мне взгляд, полный любви, хотя в то время я и не понимала, что такое любовь.

Меня охватило желание уничтожить этого человека за то, что он напомнил мне о Нивене и о том, что тогда произошло. Потому что, увидев в тот день похожее выражение на лице брата, я не сделала ровным счетом ничего.

Я рассекла плоть мужчины кинжалом, вскрыла грудную клетку, точно дверь в подвал, и вытащила пульсирующее сердце. Я вцепилась в него зубами. Соленая, отдающая железом кровь обожгла мне губы и потекла по шее. Зубы у меня недостаточно острые, чтобы разорвать мышцы: возможно потому, что я шинигами лишь наполовину, либо оттого, что забрала душу слишком рано, – но я все жевала и жевала, глотая и давясь. Он кричал – печальная песня последней агонии, которую не дано было услышать никому, кроме меня, – пока его кровь не залила днище лодки, а кожа не побелела.

Кровь жгла кожу рук. Я раздавила сердце пальцами, от которых теперь остались только кости, обтянутые реками вен. Это были руки кого-то давно умершего, чью плоть давно содрало время, – совсем как у богини смерти до меня. Когда шею обожгли кровавые дорожки, ее голос эхом отозвался от влажных стен вокруг, потому что она была везде постоянно.

«Молодец», – прошептала она.

Наконец душа проскользнула мне в горло. Она была похожа на шипящий в венах фейерверк, колющий и жалящий, но при этом болезненно живой. Мои тени поглотили новую энергию, внезапно потемнев в мутных водах, сгустившись вокруг тела контрабандиста. И тогда вся эта липкая кровь, отголоски криков мужчины, царапающие барабанные перепонки, и тошнотворное ощущение плоти, застрявшей в горле, перестали иметь значение. Всё в порядке, и я тоже – потому что это сделало меня на шаг ближе к Нивену.

Я перегнулась через борт лодки, и на мгновение мне показалось, что меня вот-вот стошнит. Это ничего не изменило бы, потому что душа была уже в крови, но я все равно сглотнула, отгоняя противное чувство. Тяжело дыша, я уставилась на свое отражение в темных водах: лицо и шея – красные, глаза – дикие, обжигающе черные. Я была похожа не на богиню смерти, а на человеческую девушку, забывшую, что такое солнечный свет. Злое существо, живущее под мостами, словно тролль, уродливое и одинокое.

Я сплюнула кровь, и отражение исчезло, размытое рябью. Я вытерла лицо рукавом, все еще борясь с тошнотой, и вывалилась из лодки, снова запуская время.

В 8:35 лодка контрабандиста выплыла из-под моста: опиум высыпался в грязные воды канала, тело было разорвано, а сердце исчезло в животе чудовища.

Мои тени вернулись ко мне, обнажая замшелые камни, точно отлив, вползая обратно в холодное сердце. Я поднялась, снова оставшись одна под темным мостом.

Правая рука скользнула к цепочке на шее, на которой висело обручальное кольцо из серебра и золота. Иногда, чувствуя себя еще одной блеклой тенью, которую скоро сотрет резкий дневной свет, я сжимала кольцо настолько сильно, что была уверена: оно сломается. Порой мне даже хотелось этого, но ничего подобного никогда не происходило. Я знала, какой ужасной меня делал тот факт, что я сохранила кольцо, но переживать из-за какого-то украшения, когда съедаешь по сто сердец в день, глупо.

Я шла обратно через весь Токио, прячась в тенях, чтобы не напугать людей окровавленной одеждой. Я была опаснее любого чудовища из их легенд – слишком ужасная, чтобы показывать им свое лицо.

Одиноко пробираясь сквозь тихий вечер, я вспомнила, что променяла Нивена именно на это – на силу, позволяющую делать что угодно, кроме того, что действительно важно, на темный гноящийся гнев, которому нет конца, на оковы тьмы вокруг моих ног. Куда бы я ни пошла, я тащила за собой всю тяжесть ночного неба и несла его в одиночку.

Когда я наконец добралась до влажной земли в парке на окраине города, тьма схватила меня за щиколотки и потянула вниз, волоча сквозь слои грязи и погребенных костей. Тусклый свет звезд надо мной бледнел все сильнее, пока я погружалась глубже и глубже.

Открыв глаза и ничего не увидев, я поняла, что вернулась.

По двору гулким эхом разнеслись шаги одного из моих стражей и смолкли в отдалении.

– Ваше Величество, – сказал он, – добро пожаловать домой.

## Глава 2

Глубоко под землей мира живых, в месте, куда не проникает свет, в замке теней жила я.

Он располагался на высокой каменной платформе, его башни спиралями поднимались в бескрайнее небо Ёми, крыши были изогнуты, точно когти, а края расплывались в ночи, словно замок обвил, пытаясь задушить, черный туман. Большинство людей никогда не имели неудовольствия лицезреть мой чудовищный дом в кромешной тьме Ёми, но шинигами, как и я, видели его ясно и четко.

Я преклонила колени на выложенном гладкими плитками пустом дворе сразу за лотосовым прудом. Каждый вздох разносился во тьме вечным эхом. Временами ночь казалась такой тихой и пустой, что мне чудилось, будто она прислушивается ко мне, ждет меня, и стоит мне лишь подобрать правильные слова, как небо раскроется и сверху польется свет.

Один из моих теневых стражей парил рядом со мной в ожидании приказов, его фигура то угасала, то проявлялась четче, пульсируя, словно сердце. Моими стражами были создания, сотканные из теней, – нечеловеческие существа, рожденные из забытых снов мертвых, духи без тела, которое можно назвать домом, бесформенные и эфемерные. В моем дворце их было полно, как и служанок – женщин, навсегда привязанных к замку из-за сделок, когда-то заключенных с Идзанами. Большинство из них выторговывали еще немного времени в мире живых – либо для себя, либо для своих близких. Я понятия не имела, было ли их молчание обусловлено страхом или Идзанами заставила их умолкнуть каким-то проклятием.

– Пусть Тиё пришлет кого-нибудь убрать двор, – приказала я, увидев после себя грязные следы на камнях. Грязь больше беспокоила Тиё, чем меня, но я хотела, чтобы страж оставил меня одну.

– Да, Ваше Величество, – сказал он, растворяясь во тьме.

Прежде чем войти внутрь, я направилась к западному крылу двора, где тьма густела, словно патока, цепляясь за мои сандалии. Спустя несколько шагов я уже не могла разглядеть свои руки – и это с моим-то зрением шинигами. Мир сжался до медленного сердцебиения и струящегося по коже холодного пота; по мере того как мрак сгущался, на плечи все сильнее давила тяжесть тысячи миров.

На границе непроглядной тьмы я упала на колени, вытянув вперед руку. Ладонь прижалась к холодной стене, невидимой, но все же неуступчивой. За ней мрак был настолько плотным, что казалось, будто мир там просто перестает существовать.

Я уперлась в стену, чувствуя, как скрипят мои кости и протестуют суставы. Я была достаточно сильна еще до того, как стала богиней, могла стирать в пыль кирпичи и скручивать сталь словно тесто. После того как я стала богиней, мой гнев мог заставить дрожать горы, а мое прикосновение – разбивать алмазы. И все же стена, отделявшая меня от непроглядной тьмы, не поддавалась. С годами она ослабла – я слышала, как поскрипывают крошечные трещины, – но тем не менее продолжала стоять.

Поначалу я могла сидеть перед ней часами, ударяя в нее кулаком, ломая пальцы и выбивая запястья, но теперь я знала, что, сколько бы времени я ни потратила на удары, это не поможет, если я не буду достаточно сильна. Чтобы ослабить барьер, нужно поглотить больше душ. Так что, вместо того чтобы продолжать стучать по стене, я уронила подбородок на руки и уставилась во мрак, шепча тайную молитву и надеясь, что где-то там, в этой темной бесконечности, Нивен может услышать меня.

Находясь в отчаянии, люди предлагали мне все что угодно, лишь бы избавить себя и своих близких от страданий. Но мне больше некому было молиться. Я сменила на троне собственную богиню и теперь знала жестокую правду: божества так же беспомощны, как и люди, когда дело касается того, что действительно важно.

Я поднялась на ноги и поплелась обратно к дверям дворца, где, вытянувшись на посту, стояли еще два теневых стража. Как только я подошла, они поклонились, затем подняли большие металлические решетки, преграждавшие путь в замок, и впустили меня внутрь.

Тиё ждала прямо за дверьми со скрещенными на груди руками. Из всех служанок, оставленных Идзанами, я выбрала ее. Несмотря на то что Смерть часто размывает черты лиц, во взгляде Тиё всегда читалась готовность к внезапной атаке. Она была единственной служанкой, которая, казалось, сохранила частицу своей души после того, как шинигами съел ее сердце. У всех других были пустые глаза и поникшие от страха плечи, но на лице Тиё, когда я вызывала у нее недовольство, появлялось кислое выражение, которое нравилось мне намного больше. Я предполагала, что она умерла где-то в тридцать с небольшим, хотя строгость старила ее.

– На этот раз вы задержались, – заметила Тиё, хмуро глядя на грязные следы позади меня. – Богиня смерти разучилась быстро убивать?

– Как будто я заставила тебя ждать, – хмыкнула я, шагнув в дверной проем.

Тиё даже не пыталась скрыть неодобрение по поводу моего дополнительного сбора душ. Но она помогала мне, потому что я была ее богиней и попросила ее об этом, а ей хотелось верить, что богиня лучше знает, как поступить, хотя мы обе понимали, что это не так.

Взмахом руки я зажгла в коридоре церемониальные свечи, осветив дворец тусклым источником. Тиё вздрогнула, как будто я запустила фейерверки, но я проигнорировала это и прошла мимо, оставив на полу грязные следы.

Одно из многих изменений, которые я ввела после получения власти над Царством Вечной Ночи Идзанами, заключалось в том, что я всегда оставляла во дворце хотя бы слабый свет. Несмотря на то что с моими способностями шинигами я различала мебель и настенные картины даже в полном мраке, я также начала видеть лица там, где их быть не могло. В бесформенном вихре тьмы они возникали осколками и сливались воедино – смутные кошмары, которые рассеивались, стоило мне моргнуть, и появлялись вновь, когда я отворачивалась.

Тиё с поклоном открыла дверь в ванную комнату. Она попыталась, как и каждый день до этого, помочь мне раздеться, но я остановила ее взмахом руки. Другие слуги наполняли ванну обжигающе горячей водой. Я сбросила свою грязную одежду, оставив ее лежать на полу мокрой кучей.

– Сожги это, – велела я Тиё, залезая в ванну.

Моя одежда провоняла кровью, и спасти ее было невозможно, даже если бы я захотела.

– Обычно божества не тратят столько кимоно впустую, – упрекнула она меня, собирая грязный ворох ткани.

– Обычно божества ничего не делают, – парировала я, вымывая кровь из-под ногтей. – Они лишь наслаждаются человеческими молитвами, пока их подчиненные делают за них всю грязную работу. Но у меня есть задачи, выполнить которые правильно могу только я.

Тиё что-то уклончиво промычала себе под нос – она всегда так делала, когда не могла подобрать достаточно вежливые слова, чтобы ответить своей богине. Однако спорить Тиё не стала. Истории всех синтоистских божеств наполнены великими приключениями, грандиозными завоеваниями и слезливыми трагедиями, но все это происходило во времена зарождения мира. Начиная же с эпохи современности особенно деятельным, казалось, никто из них не был.

Хотя я и не ожидала, что кто-то из них примет меня с распростертыми объятиями, никто даже не соизволил послать мне весточку. Тиё немного рассказывала мне об их деяниях: когда по Японии проносились тайфуны, это, скорее всего, было дело рук Фудзина, бога ветра. А если начинало расти население – это вступала Инари, богиня плодородия. Однако никто из них никогда не осушал моря, не окрашивал небо в пурпурный цвет и не совершал богоподобного чуда – словом, не делал ничего, что нельзя было бы объяснить природой или удачей. Я представляла их безвылазно сидящими в своих дворцах и праздно наблюдающими за переменчивыми ветрами.

– Случилось ли в мое отсутствие что-нибудь важное? – спросила я.

Тиё прекрасно понимала, что под словом «важное» я имела в виду любую ситуацию, с которой мне нужно разобраться немедленно, потому что в противном случае мир рисковал погрузиться в хаос и разруху. Со всем остальным она могла справиться сама.

– В Ёми все спокойно, Ваше Величество, – ответила она. – Сейчас Обон – а значит, мертвые наверху.

Каждый год я неизменно забывала о фестивале Обон, пока он не подкрадывался вплотную, отмечая увядание лета и уход еще одного года, за который ничего не изменилось. Сейчас этот праздник стал буддийским, но я соблюдала его как синтоистская богиня, потому что эти две религии давно переплелись в жизнях японцев. Каждый год души умерших возвращаются в свои родные земные города, следуя за зажженными огнями. Спустя три дня празднеств и танцев огонь провожает мертвых обратно в Ёми. Обычно это означает, что меня никто не побеспокоит целых три дня.

– Но в тронном зале ждут шинигами, – добавила Тиё.

– С какой целью? – Я нахмурилась и провела пальцами по мокрым волосам. Вода помутнела от крови.

– Полагаю, они надеются на перевод.

Я вздохнула, кивая и стирая со лба кровь. Моя вина, что я осмелилась надеяться, будто Обон подарит мне несколько дней покоя и тишины в Ёми. Разве я имею право на это?

– Полагаю, сказать им, чтобы они пришли завтра, ты не можешь, верно?

Когда Тиё повернулась к свету, словно обдумывая мою просьбу, ее губы дернулись в тонкой улыбке, а глаза сверкнули, точно заточенные кинжалы. Ей приходилось проявлять терпение, и я знала, что оно не бесконечное.

– Ладно, – отозвалась я, глубже погружаясь в воду, – но я не стану встречаться с ними, пока выгляжу как мокрая кошка. Так что им придется еще немного подождать.

– Разумеется. – Поклон Тиё показался мне саркастичным, хотя я не смогла бы это подтвердить. – Я позабочусь о вашей одежде и прикажу вымыть полы, – добавила служанка, поворачиваясь к выходу.

– Тиё.

Она остановилась в дверях.

– Да, Ваше Величество?

Задавая следующий вопрос, я не нашла в себе смелости взглянуть на нее, потому что знала, что легко прочту ответ по ее глазам. Вместо этого я уставилась на свое отражение в мутной воде – уродливое и грязное, прямо как я.

– Стражи нашли что-нибудь в непроглядной тьме? – спросила я.

Каждый день перед ее ответом наступало мгновение тихого ожидания, когда я затаивала дыхание, позволяя себе надеяться. Иногда я останавливала время и цеплялась за этот миг еще немного, мечтая, что, может быть, сегодня – именно тот день.

– Нет, Ваше Величество, – произнесла Тиё. В этот момент в ее голосе обычно появлялась мягкость. – Может быть, завтра.

– Да, – отозвалась я, так сильно ерзая в ванне, что отражение рябило и ломалось, – может быть.

Она снова поклонилась и поспешно вышла. Я взглянула на свое кольцо на столике и погрузилась под воду.

Я закрыла глаза, и на меня обрушилась волна свежих душ, тепло закружилось в моей крови, обжигая меня всю, от сердца до кончиков пальцев. Я всегда чувствовала, когда мои шинигами приносили свежие души. Перед закрытыми глазами проносились тысячи имен, под веками вспыхивали кроваво-красные кандзи[3]. Боль в костях немного утихла, ко мне вернулось тепло. С каждой новой душой я все меньше чувствовала себя самозванкой, которую совсем недавно протащили сквозь влажную землю и у которой болел переполненный сердцами желудок, и чуть больше – настоящей богиней.

Я вышла из ванной и направилась в свою комнату, где уже ждали слуги с чистой одеждой.

Когда я впервые села на трон, меня пытались обрядить в такие тяжелые, двенадцатислойные одежды, что я едва могла стоять.

– Императорский дзюни-хитоэ – подобающая одежда для богини, – сказала тогда Тиё.

Но я не чувствовала себя богиней ни тогда, ни сейчас. Я была просто жалкой девчонкой, чей гнев погубил сначала ее брата, а потом и жениха, и ее утешением за это стала одинокая вечность во тьме. Я не заслуживала трона и не желала его. Но это был единственный способ остаться в Ёми, на границе непроглядной тьмы, – и дальше следовало либо дождаться, пока стражи приведут Нивена обратно, либо набраться достаточно сил, чтобы сломать стену и отправиться за ним самой. А до тех пор мне придется играть эту роль.

– Я хочу простое черное кимоно, – сказала я тогда Тиё. – Меня не интересует красота – мне нужна свобода движений.

– Ваше Величество, – отозвалась Тиё, и ее лицо исказилось, – черный – это чересчур траурно для богини.

– И что с того? – Я сбросила последние пурпурные одежды на землю и осталась в нижнем белье. – Мой брат исчез, моя мать умерла, я вонзила церемониальный кинжал в сердце своего жениха. Так что я имею право носить траур, если захочу.

Тиё ничего не ответила, лишь низко поклонилась, чтобы скрыть выражение своего лица, а на следующий день пополнила мой гардероб такими же темными кимоно, как бескрайнее небо Ёми, и с тех пор я носила только их.

Слуги одели меня, туго затянув кимоно сзади. Даже сейчас все это напоминало мне о том, как один человек впервые помог мне надеть кимоно. Его руки тогда сияли, точно лунный свет, и пахли соленой морской водой.

Служанка с поклоном протянула мне часы, которые я прикрепила к одежде и засунула за оби[4]. Найти в Ёми новые часы из чистого серебра и золота было нелегко, но, как оказалось, богини смерти получают практически все, чего бы ни захотели. Я так и не нашла часы Нивена, которые выронила в тронном зале много лет назад, несмотря на то что мои слуги перетрясли каждую циновку и обшарили каждый угол дворца. Я подозревала, что Хиро уничтожил их.

Тиё попыталась помочь мне с волосами, но я отступила от нее, чтобы расчесаться самой. Слишком долго я скрывала от жнецов цвет своих волос, чтобы теперь заплетать их «подобающим» образом. Все равно ничто во мне не укладывается в рамки традиций или приличий, так какая разница, как уложены мои волосы? Я надела цепочку с кольцом, поднялась на ноги и распахнула двери своей комнаты до того, как это успели сделать слуги. Они упали на колени, рассыпаясь в извинениях, но я, не обращая на них внимания, промчалась по коридорам мимо фресок, отражающих историю Японии: Идзанаги и Идзанами, протыкающие небо копьем, рождение их первенца, Хиро, и остальных детей – божеств Солнца, Луны и бури.

Поначалу я думала, что кто-то написал эти фрески, чтобы сохранить историю. Но оказалось, что дворец обладает собственным разумом: всего через несколько дней после моего восшествия на трон я обнаружила новую картину. На ней в тени была изображена сердитая девушка со свечой в одной руке и часами – в другой, стоявшая у святилища под открытым небом, с крыши которого капала кровь. У ног ее лежало тело мужчины.

Я приказала слугам закрасить картину и не моргая наблюдала, как они это делают, но на следующий день фреска проявилась снова. Что бы я ни делала, уничтожить ее, казалось, было невозможно. Больше я не ходила в то крыло дворца.

Стражи у входа в тронный зал поклонились и открыли двери, когда я прошла мимо.

На напольных подушках стояли, преклонив колени, два шинигами: мужчина и женщина. На них были темно-красные халаты, расшитые золотыми драконами, от которых отражалось бледное пламя свечей. Мне всегда казалось несправедливостью, что они могут носить форму шинигами, в то время как у меня не было на это даже шанса – а ведь их жизни были такими простыми и полноценными.

Я поднялась на возвышение и уселась на трон. Церемониальные свечи освещали его будто театральную сцену. На стене надо мной висела катана Идзанами.

В этой комнате я впервые встретила Идзанами – когда еще искренне верила, что она может мне помочь. Прежде расстояние от раздвижных дверей до огромного возвышения с троном богини казалось мне путем в тысячу миль, а бледные тростниковые циновки – бесконечной пустыней, от которой у меня нервно потели ладони, пока я ползла по ним вперед. Теперь же это была просто комната, наполненная эхом и тьмой, с роскошным, но неудобным креслом и висевшим над головой орудием убийства, потому что я не знала, куда еще его можно деть. Величественной эту комнату делал страх перед Идзанами, но ее больше не было.

Пока шинигами кланялись мне, я села на трон и скрестила руки на груди. Затем закрыла глаза. В темноте разума всплыли имена.

– Ёсицунэ и Канако из Наосимы, – сказала я, открывая глаза, – говорите.

– Ваше Величество, – начал мужчина по имени Ёсицунэ, – мы пришли просить вашего разрешения на перевод в Тоттори.

Я вздохнула. Пустая трата времени. Ради этого не стоило даже одеваться.

– Нет, – отрезала я. – Это всё?

– Но… – Канако слегка приподнялась, – почему нет?

– «Ваше Величество», – напомнила я ей, поморщившись. Честно говоря, я ненавидела этот титул, но стоит позволить им обращаться ко мне неформально, как меня тут же начнут звать «Рэн» или «жница».

– Почему нет, Ваше Величество? – повторила Канако, хотя из ее уст это прозвучало скорее как оскорбление.

– Ты знаешь почему, – ответила я. – Не трать мое время.

– В Тоттори живет ее отец. Он уже немолод, – Ёсицунэ нахмурился, будто это было всецело моей виной. Как быстро их почтительные поклоны сменились свирепыми взглядами в мою сторону. Все как обычно: готовы притворяться, что я их богиня, но лишь до тех пор, пока я даю им то, чего они хотят.

Большинство шинигами не настолько близки со своими родителями, чтобы это могло служить оправданием такой просьбы. Как и у жнецов, для шинигами единственная польза от семей – это союзы и защита. Как только дети заключают брак, у них больше нет необходимости видеться с родителями. Одна из многих причин, по которым мой отец сразу от меня отрекся, вероятно, заключалась в том, что он не верил, что я когда-либо выйду замуж, иными словами – что у него не будет удобного предлога исчезнуть из моей жизни. Я глубоко сомневалась в том, что эти шинигами действительно хотят переехать по такой благородной причине.

– Мне не требуется еще больше шинигами в Тоттори, – отрезала я. – Население там почти не растет. Можете перевестись в Токио или Осаку, но Тоттори и так ломится от одуревших от скуки шинигами. Мой ответ: нет.

– Идзанами разрешала нам оставаться с нашими семьями, – возразил Ёсицунэ, взирая на меня сквозь темноту.

«Ложь», – прошептал голос в голове. Слова царапали уши изнутри, будто голова была набита пауками. Я могла простить многое, но сравнение меня с Идзанами редко заканчивалось хорошо. Как бы я ни хотела исполнить их желание и заткнуть им рты, гораздо хуже разгневанных шинигами были души, парящие в эфире, потому что на них не хватало собирателей. Тогда, вместо того чтобы считать меня бессердечной, другие шинигами заклеймят меня за непрофессионализм, что намного серьезнее.

Разумеется, у них нет врожденного уважения ко мне – чужеземке, резко сменившей на троне создательницу их мира. Жнецы обладают безупречным слухом, а потому я прекрасно представляю, как они перемывают мне косточки перед тем, как я призову их на аудиенцию. Они шепчутся о том, что я соблазнила Хиро, только чтобы украсть его царство, что я превратила Японию в рабскую колонию Англии, что у меня нет права сидеть на троне Идзанами и отдавать приказы. Последнее я даже не могу опровергнуть.

Что ж, раз они меня не уважают, то пусть боятся.

Мои тени потянулись и обхватили их руки и ноги, раскидав по разные стороны комнаты. Когда тени вжали просителей в стены, те закричали. Длинные щупальца тьмы извивались вокруг их шей, поднимали веки, изучая мягкую плоть, щекотали носы, заглядывая в мозг.

Как только тени нырнули Ёсицунэ в горло, у него на глазах выступили слезы, но Канако, плюясь в мою сторону чернильной тьмой, откусила черные щупальца прежде, чем они успели задушить ее.

– Кто из вас хочет умереть первым? – спросила я на языке Смерти. Он отлично подходил для угроз: несмотря на то что в моих словах не было и намека на изящность, язык Смерти скручивал их в зловещую мелодию, от которой кожа шинигами покрывалась мурашками.

– Вы не можете убить нас, и вы это знаете! – закричала Канако. – Население растет очень быстро, и вам нужны все шинигами, что у вас есть!

К сожалению, она была права. Хотя смерть любого шинигами заканчивается рождением нового, ждать еще сто лет, пока они вырастут и закончат обучение, я не могла. Чтобы справиться с ростом населения, нужно больше шинигами, и они уже появились, но еще слишком молоды, чтобы собирать души.

– Есть вещи похуже смерти, – сказала я. Это я знала лучше всех.

Я сломала им ноги и швырнула обоих на пол.

Мужчина и женщина со стоном упали на циновки, тени отступили ко мне. Конечности заживут через пару часов.

– Тиё, – позвала я.

Двери мгновенно отворились, как будто служанка все это время ждала за ними, прижимаясь ухом. В ее широко распахнутых глазах читалась тревога, и на мгновение я заколебалась: она привыкла к моим вспышкам гнева, когда я имела дело с шинигами, так что две пары сломанных ног не могли настолько выбить ее из колеи. Наверняка случилось что-то еще.

Но, что бы это ни было, ей придется решить проблему самой. У меня не хватит терпения еще на одну катастрофу прямо сейчас.

– Пусть их вышвырнут наружу, – велела я. – Могут отправиться домой ползком.

– Да, Ваше Величество, – ответила Тиё. – Могу ли я…

Когда я прошла мимо шинигами, Канако ухватилась за мою щиколотку, вынуждая остановиться. Я повернулась к ней. Ее лицо исказилось от боли, но хватка была железной.

– Все еще не чувствуешь уважения? – спросила я, сжимая челюсти. – Я могу убить тебя. Уверяю: я легко обойдусь без одного шинигами.

Канако покачала головой, впиваясь ногтями в мою кожу.

– Я не поклоняюсь чужим богам, – сказала она.

Вздохнув, я выдернула ногу из ее пальцев и с силой наступила ей на руку. Та хрустнула, точно зачерствевший хлеб.

– Вышвырни их сейчас же, – бросила я Тиё, проносясь мимо.

«Чужие боги», – повторяла я про себя, следуя к кабинету. Эта проблема никогда не исчезнет. Я перестала бороться с ярлыком «чужачки» много лет назад, поняв, что это бесполезно. Божеств не должно волновать, что о них думают низшие существа. Моя мощь должна была погасить это слабое смертное сомнение. Потому что если она на это неспособна, то ради чего я пожертвовала всем?

Однако, несмотря на всю свою силу, я продолжала находиться в ловушке. Неважно, что слово «чужачка» жалило меня сейчас меньше, чем десять лет назад, итог был прежним: меня никто не уважал. Никакой самоанализ и никакая уверенность в себе не могли изменить того факта, что я не сумела заставить других называть меня иначе. Даже будучи самым могущественным существом в Ёми, я осознавала: ничто из этого мне по-настоящему не принадлежит. Дворец – кукольный домик, драгоценности – игрушки. Все вокруг было подделкой, потому что таким, как я, не разрешается называться богинями.

– Ваше Величество! – позвала Тиё, спеша за мной.

– Я иду в кабинет, – откликнулась я.

– Но, Ваше Величество, там, в холле, кое-кто дожидается…

– Мне плевать, даже если сама Идзанами восстала из могилы и явилась на чай.

Тиё закрыла рот, но при упоминании Идзанами ее глаза выпучились.

– Тиё, – я замерла, – неужели Идзанами…

– Нет-нет, Ваше Величество, – спохватившись, тут же покачала головой Тиё. – Но это кое-кто, с кем, я полагаю, вы захотите поговорить.

Я вдохнула, раздраженно сжав зубы:

– Кто?

Тиё уставилась себе под ноги.

– Он не назвался, но его лицо…

Она замолчала, но этого было достаточно, чтобы заставить меня сомневаться. Тиё не стала бы тратить мое время попусту. Если она отвлекла меня из-за этого гостя, значит, он был чем-то важен.

Повернув обратно, я последовала по коридору к входу во дворец. Тиё семенила за мной. Я вышла в главный холл, проскользнув мимо теневых стражей. Стены здесь золотые, украшенные фресками, а потолок расписан тысячами цветов.

У дверей, скрестив руки, стоял мужчина и рассматривал красочные стены. На нем было кимоно неземного белого цвета, которое сияло так ярко, будто излучало туманный свет. Он обернулся, столь же прекрасный и устрашающий, как бескрайнее море, с кожей, сияющей лунным светом, и глазами цвета самого черного угля. Человек, которого я никогда не ожидала увидеть снова.

– Хиро?

## Глава 3

Я вытащила из рукава кинжал. Теневые стражи образовали между мной и Хиро стену, будто это могло меня защитить, но я прорвалась сквозь нее так легко, будто это был лишь дым. Мне необходимо было убедиться, что он настоящий. Вдруг он сейчас исчезнет в голодных тенях, как и другие лица, преследовавшие меня в темноте?

Но этот Хиро не казался иллюзией. Множество существ в бесконечной тьме Ёми принадлежат этому миру как бы наполовину: они размываются по краям, почти прозрачные во мраке, больше похожие на отпечатки чувств, чем на реальные образы. Но стоящая передо мной фигура имела холодные, резкие очертания и была настолько яркой, что могла соперничать с лунным светом. Взглянув на нее, я почувствовала, что вся моя жизнь до этого была сном и только сейчас я пробудилась.

Он был таким же, каким я его запомнила: восхитительным кошмаром, пропитанным Смертью, в призрачно-белом кимоно, в чьей тени шепчется тьма; его глаза, в которых можно увидеть отпечаток потаенной боли, блестели. Лицо четкое, точно стеклянное, кожа сияет лунным светом, – совершенство, существование которого невозможно.

Этот шинигами отправил моего брата в непроглядную тьму.

Я бросилась вперед и прижала кинжал к его горлу, но его рука перехватила мою. Его кожа обжигала сильнее солнца. Это заставило меня отпрянуть, хотя я была способна сокрушать горы.

Я заглянула ему в глаза, и на одно ужасное мгновение все вопросы о том, как и почему он вернулся, исчезли. На миг я представила, что этот Хиро – из прошлого, тот самый, что держал меня за руку на берегу Такаоки, пытаясь согреть мои замерзшие ладони, когда мы читали книгу Хакутаку при свете луны. Тот самый Хиро, который существовал только на протяжении крошечного отрезка времени, когда я еще верила в счастливый конец. Всякий раз, когда я думала о том Хиро, горе разрывало меня на части и выжигало изнутри, пока во мне не оставалось ничего, кроме эха пустых залов.

Мои кости стали будто бумажными – колени задрожали. Я сглотнула странную горечь в горле. Мышцы внезапно ослабли, и кинжал со звоном упал на пол. Я отдернула руку, и он тут же отпустил меня. Только сделав шаг назад и оглядев его, я поняла: с ним что-то не так.

Он смотрел на меня со странной холодностью. Даже сердясь на меня, Хиро никогда не выглядел таким отстраненным, далеким. Он был выше, чем Хиро, которого я помнила, с более вытянутым лицом, словно удлиненная тень на полуденном солнце. В черных зрачках светилась луна, окруженная крошечными точками далеких звезд. Я сделала еще шаг назад, оглядывая его ноги – прямые и невредимые.

– Ты не Хиро, – выдохнула я, и в моей груди стало пусто.

Я должна была почувствовать облегчение, узнав, что законный наследник Идзанами не вернулся отомстить, но почему-то это, напротив, вызвало боль – будто Хиро умер во второй раз. «Он никогда не вернется», – подумала я и возненавидела себя за эту вспышку разочарования.

– Не он, – подтвердил мужчина.

Услышав его голос, я закрыла глаза и отвернулась. Он был почти как у Хиро – его слова загудели в моих костях, словно органная музыка. Десять лет назад я горевала, что больше никогда не услышу этот голос. Пять лет назад начала забывать, как он звучал, – время стирало все, что у меня оставалось. Что за жестокая шутка?

Я сжала кулаки, выпуская густые, как свежепролитая кровь, тени. Они обвили ноги мужчины и приковали его к полу.

– Если это розыгрыш, – предупредила я, – я убью тебя.

Не-Хиро нахмурился, глядя на липкую тьму, сковавшую его ступни. Даже хмурился он не так, как Хиро. Тот Хиро был полон жизни и света – больше, чем имело на то право любое создание мира Смерти, а этот скорее походил на ожившую мраморную статую, совершенную, но неподвижную, тщательно контролирующую выражение лица.

– Я не шутил, – ответил он, приподняв брови. – Я сказал всего два слова. Вряд ли этого достаточно для шутки.

– Шутка – не твои слова, а твое лицо, – отозвалась я, чувствуя, как возвращается желание снова выхватить кинжал.

Не-Хиро склонил голову набок, будто обдумывая сказанное.

– Мне жаль, что тебе не нравится моя внешность, – ответил он через мгновение, – но я не могу изменить ее.

Я выдохнула сквозь стиснутые зубы, и кандалы мрака вокруг его щиколоток сжались. Я не собиралась стоять здесь и играть в какие-то игры с призраком моего мертвого жениха. Кто бы ни решил помучить меня таким образом, он заплатит за это.

– Тогда кто ты? – спросила я.

Тени кружились вокруг его шеи, не касаясь, но откровенно угрожая. Он взглянул на них, потом снова на меня, приоткрыв губы в легком изумлении, но в глазах не было ни капли тревоги.

– Меня зовут Цукуёми, – признался он наконец. – Я – бог Луны.

Когда он говорил, в его глазах блестели полумесяцы, а в зрачках мерцали сотни крошечных звездочек. Ощутив прилив холодного ужаса, я поняла, что угрожаю древнему богу, и ослабила хватку. «Но я тоже богиня, – затем подумала я, – и он в моем дворце».

– Полагаю, ты была знакома с моим братом Хируко, – сказал он.

Моя ладонь сжала кинжал до такой степени, что рукоятка треснула. Я отступила еще на шаг. Какая-то необъяснимая часть меня желала убежать отсюда как можно дальше и быстрее.

– С братом? – переспросила я.

Он кивнул.

– Хируко был первенцем Идзанаги и Идзанами, – пояснил он. – Я предпоследний из их детей, рожденный, когда отец промыл правый глаз после бегства из Ёми.

Я сглотнула, не в силах пошевелиться. Он пришел отомстить за брата и убить меня? Но оружия при себе у него нет. К тому же он мог бы убить меня, как только я вошла в комнату: он старше и, несомненно, сильнее. Я могла задать ему тысячу вопросов: «Почему ты пришел сюда только сейчас, спустя десять лет после его смерти? Почему Хиро никогда не упоминал о тебе? Чего ты от меня хочешь?» – но мой рот будто наполнился пеплом, и с моих губ сорвалось лишь:

– Его звали Хиро. – Я шептала едва слышно. Ай да могущественная богиня.

– Прошу прощения? – переспросил он. – Я не расслышал…

– Я сказала, что его звали Хиро, а не Хируко!

Тьма превратилась в яростный ветер, который взметнул полы халата бога Луны и раздул его волосы. Половицы завизжали от натуги. Хиро совершал ужасные вещи, но Хируко – это имя мальчика-пиявки, жестокое прозвище, данное ему Идзанами в ее высокомерном разочаровании. Он никогда не был тем, кого назвали этим именем.

– Я думала, ты пришел отомстить за него, – сказала я, перекрикивая шум ветра, – но ты даже не знаешь его имени.

Цукуёми ничего не ответил, проявив отменное хладнокровие и терпение, подобное тому, как человеческие родители ждут, пока их непослушные чада устанут плакать. Я хотела сгустить тьму по спирали, просто чтобы позлить его, но что-то в отстраненном спокойствии, написанном на его лице, обратило мой жгучий гнев в холодный пепел. Он выглядел так, словно его душа была совсем далеко отсюда, как воздушный змей, украденный небом, оставившим лишь тонкую нить.

Как только ветер стих, он провел рукой по волосам, пригладив их.

– Я здесь не для того, чтобы за кого-то мстить, – скривился он, будто это слово показалось ему кислым. – Когда божества забирают то, что им не принадлежит, за этим обязательно следует бедствие. У всех нас есть свое место, и мое – среди звезд, а не здесь, внизу, в Ёми. Мой брат не понимал этого. Вот почему он потерпел неудачу.

– Какая смелость – прийти сюда и судить его уже после того, как он умер, – отозвалась я. Я уже не кричала, но все еще сжимала кулаки, борясь с желанием метнуть один из своих кинжалов ему в голову. – Вы, древние боги, только этим и занимаетесь. Бездельничаете, любуетесь звездами и осуждаете, а мир страдает.

Мои слова, казалось, должны были разозлить его, но выражение его лица не изменилось.

– Это зависит от божества, – сказал он, пожимая плечами. – Бог войны в последнее время определенно бездельничает, но, возможно, всем от этого только лучше. А вот богиня плодородия сейчас, пожалуй, излишне усердствует. Я уверен, лет через пятьдесят или около того мы увидим соответствующий рост смертности.

Я глубоко вздохнула.

– Зачем ты здесь?

– А, точно, – он выпрямился. – Нам нужно обсудить кое-что важное. Мы могли бы пройти в какое-нибудь более уединенное место?

* * *

– Ты носишь одежду простолюдинов, – заметил Цукуёми, пока я вела его по залам дворца.

Он перестал хмуриться перед каждой новой свечой на нашем пути и вместо этого теперь мрачно смотрел на меня, будто пытаясь все это понять. Тиё и несколько других служанок следовали за нами, обмениваясь паническими взглядами. Никто никогда не входил во дворец по моему приглашению, и теперь, после нашего разговора в холле, они не знали, то ли им кланяться Цукуёми, то ли быть готовыми перерезать ему горло, когда я подам сигнал.

– Все божества обладают такой потрясающей наблюдательностью? – спросила я.

– Императорский дзюни-хитоэ – это традиция.

– Что-то я не вижу на тебе двенадцатислойного халата, – заметила я. – Пока не попробуешь в этом походить, даже не заговаривай со мной о традициях.

Пару секунд он молчал, видимо обдумывая это, и высказал дальнейшие наблюдения:

– Думаю, это не имело бы большого значения, если бы никто не мог увидеть тебя, но столько света – это необычно для Ёми.

Мне потребовались колоссальные усилия, чтобы не стереть собственные зубы в порошок. Да уж, он точно не Хиро.

– Я в курсе, – ответила я, – но, в отличие от Идзанами, мне не требуется тьма, чтобы скрывать гниющее тело.

– Ты не так поняла, – сказал он. – Тьма нужна не для этого.

– А ты неправильно понимаешь уровень моей заинтересованности в этом разговоре.

Это наконец заставило Цукуёми замолчать, хотя весь его вид говорил о том, что усилия, потребовавшиеся для воздержания от дальнейших комментариев, причиняют ему физическую боль.

Я довела его до конца коридора и остановилась перед раздвижными дверями, которые мои служанки поспешно для нас открыли. В маленькой комнате оказались только низкий столик, несколько подушек и старые свитки из настолько потрескавшейся бумаги, что их было страшно разворачивать.

Во дворце было множество комнат, которые больше подошли бы для приема другого божества: зал Совета с шелковыми подушками на полу и деревянными императорскими столами; большой обеденный зал, где слуги устроили бы нам изысканный пир, во время которого ни один из нас не притронулся бы к еде; кабинет со старейшими свитками Ёми и хрустальной люстрой. Но что-то в пугающей правильности Цукуёми пробуждало во мне желание вывести его из равновесия. Я хотела, чтобы он почувствовал себя никем – богом, которого приняли, а затем отправили в чулан.

– Оставьте нас, – переступив порог, велела я слугам и забрала у Тиё свечу.

– Ваше Величество, – начала было служанка, бросив многозначительный взгляд на Цукуёми, – вы уверены, что…

– Идите.

Еще мгновение Тиё колебалась, буравя затылок Цукуёми, но поклонилась и ушла с другими слугами.

К моему разочарованию, Цукуёми никак не прокомментировал выбранную мной комнату, будто каждый день проводил переговоры в чуланах. Он уселся за стол лицом к окну, выходящему в бесцветную ночь. Я поставила свечу в центр стола и махнула над ней рукой, чтобы пламя согрело комнату. Свеча отбрасывала бледное сияние на лицо Цукуёми, его тень дрожала за ним, похожая на огромное чудовище. Как этот человек мог выглядеть один в один как Хиро и так сильно отличаться от него манерами?

Я сделала вывод, что он боится причинить мне боль, – по крайней мере не сейчас. Однако само его присутствие кричало об опасности, силе и Смерти. Она въелась в бело-лунный отлив его кожи, в неподвижные челюсти, которые не разжимались, казалось, никогда, в остроту его глаз. Чем дольше я смотрела на него, тем больше Хиро казался мне эхом Цукуёми, а не наоборот. Мои воспоминания о Хиро по сравнению с Цукуёми, этой ожившей статуей, вырезанной из ледяного лунного камня, можно было назвать акварелью.

– Я пришел сюда, чтобы предупредить тебя, – признался он. Он говорил с такой изящной уверенностью, что у меня возникло странное ощущение: он как будто рассказывает выученную наизусть легенду обо мне. Каждое слово было произнесено так отчетливо и звучало настолько чисто, что я не сомневалась: он репетировал эту речь тысячу раз.

– О чем? – спросила я.

Внезапно он наклонился вперед. Моим первым порывом было отпрянуть, но я сдержалась. Не стоило показывать ему свою слабость. Его лицо застыло всего в нескольких дюймах от моего, и я увидела в черноте его глаз крошечную Вселенную: микроскопические вращающиеся планеты, мерцающие звезды и цветной водоворот космической пустоты. Я затаила дыхание, заставляя себя смотреть только в его глаза, не позволяя взгляду скользить по его острым мраморным скулам к губам. «Это не Хиро, не Хиро, не Хиро», – повторяла я про себя.

– Видишь фазу луны? – спросил он. Я моргнула, сосредоточившись на ярких полумесяцах в его зрачках. С левой стороны светилась белизна, по форме напоминающая миндаль. – Это убывающая луна, – продолжал Цукуёми, откинувшись назад, – как в небе.

Я сдержала вздох облегчения, когда он наконец отодвинулся.

– Я наблюдаю за Землей с Луны, хотя ее очертания то растут, то убывают, – пояснил он. – Когда луна полная, мои силы достигают своего пика. В такие ночи я могу видеть все в Японии, независимо от облаков, деревьев или крыш на моем пути. Лунный свет способен проникать куда угодно.

Я уставилась на него, стараясь сохранять равнодушное выражение лица, но мое сердце забилось быстрее, потому что я поняла, к чему он ведет. Вероятно, он видел что-то ужасное. Что-то, касающееся меня. Возможно, то, как я краду души. И он собирается доложить об этом Идзанаги?

– Вчера в полнолуние, – сказал он, – я видел, как в Идзумо кое-что произошло, и это касалось твоих шинигами.

Я замерла. Обычно я мгновенно забываю, куда и каких шинигами послала, – в конце концов, у меня их тысячи, – но имена этих троих недавно пришли мне во сне.

Где-то между кошмарами и реальностью мою голову пронзила острая боль, и их имена мелькнули перед глазами, яркие, словно клеймо.

Сабуро из Ясуги.

Масао из Уннана.

Фумико из Хамады.

Почти так же мне приходили имена собранных человеческих душ, но я никогда раньше не испытывала подобного с шинигами. Я поднялась, чтобы найти список шинигами, и сощурилась от головной боли – такой сильной, будто мне размозжили череп. Общее у этих троих было лишь одно: все они служили в Идзумо. Утром я послала гонца расследовать случившееся, поскольку была слишком занята охотой на души, чтобы разбираться с этим самостоятельно.

Только сейчас я поняла, что гонец до сих пор не вернулся.

– Что случилось? – спросила я.

Цукуёми сложил руки на коленях.

– Выводя умерших из их домов, они столкнулись с двумя светловолосыми чужеземцами в серебряных плащах. – Сердце сжал холод, словно какое-то создание ночи вонзило в меня зубы. Меня чуть не вырвало, но я заставила себя сидеть неподвижно и не моргать. – Это было очень странно, – сказал он, вновь откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. – Они обменялись лишь парой слов. Спросили шинигами, как войти в Ёми, но те им не признались. После этого не прошло и секунды, как шинигами внезапно оказались мертвы, а чужеземцы исчезли.

Я уперлась руками в стол и резко поднялась. Цукуёми удивленно моргнул. Я смотрела на него сверху вниз, моя грудь будто наполнилась камнями. Я отвернулась и схватилась за подоконник, глядя в пустоту за окном.

– Нет, – произнесла я, покачав головой. – Они бы не явились ко мне сейчас. Прошло уже десять лет. Почему они пришли сейчас?

– Кто?

Я закрыла глаза и сжала дерево подоконника так сильно, что оно затрещало под пальцами. Тени метались по полу, поглощая весь свечной свет.

Я снова была не богиней ночи, а одинокой маленькой жницей, стоящей на коленях в снегу, пока другие жнецы издевались над ней, зашвырнув ее часы в канаву и наступая ей на пальцы. Я пересекла океан, убила множество людей и потеряла все, что было мне важно, только для того, чтобы больше не быть Рэн-из-Лондона, но теперь Лондон пришел за мной сюда. Что еще мне необходимо отдать, чтобы меня оставили в покое?

Подоконник раскрошился в щепки, мои тени корчились, будто кипящий суп, каменный фундамент дворца дрожал.

– Рэн! – окликнул меня Цукуёми, вставая.

Но все, о чем я могла думать, была Айви, ее глаза, похожие на северное сияние, ее ботинок на моем лице, ее рука, схватившая меня за волосы и тянущая на себя, ее ножницы прямо перед моими глазами. Как смеют жнецы преследовать меня после того, как прогнали? Моя кровь горела и сворачивалась, чума Смерти смыла белки моих глаз, кожа с моих рук слезла до пожелтевших костей.

Мои тени врезались в окно, разбили стекло и вылились во двор внизу и в небо – вверху. Лотосы увяли, карпы кои затрепыхались и затихли на берегу, выброшенные на сушу. Тьма вцепилась когтями в землю и разрыла ее: пол задрожал, раскалывая половицы. Свечи опрокинулись, залив пол горячим воском и белым пламенем.

Я покажу им, что случается с чужаками, ворвавшимися на мою землю и забравшими то, что принадлежит мне. Я встречу их в Японии с катаной Идзанами и засуну ее им в глотки. Я разорву их души на ленты, сотру их тела в пыль и сожру их, как ела сердца людей. Они пришли сюда, ожидая найти сбежавшую сироту, но я покажу им богиню.

– Рэн!

Руки Цукуёми сомкнулись на моих запястьях, увлекая меня от окна. Моя кожа горела, будто от раскаленного железа, но его хватка оставалась твердой.

– Рэн, ты сеешь хаос, – произнес он.

Я уже практически не видела его, потому что мои тени погасили свечи, и бесконечная тьма сочилась в комнату, точно ядовитый газ. Цукуёми отпустил одно из моих запястий и прижал руку к моим глазам.

Тьма исчезла.

За закрытыми веками я увидела безмолвный жемчужно-белый лунный пейзаж на фоне звезд, мирный и неподвижный. Кругом не было ничего, кроме сияющего белого моря, безмятежного в своем бесконечном однообразии. Где-то далеко внизу кружилась в ватном одеяле облаков маленькая круглая голубая Земля. Это и есть луна, с которой пришел Цукуёми? Неужели там все такое чистое и тихое?

Я так давно не чувствовала ничего, кроме хаоса и мрака. Даже во сне я видела имена и лица умерших. И, когда уходили слуги, тьма Ёми кричала мне в постоянной агонии, вся боль мертвых в моем царстве собиралась над моей головой, словно грозовые тучи, видимые только мне. Но сейчас, впервые за столь долгое время, я снова могла дышать, не чувствуя, что тону.

Когда я открыла глаза, в комнате стояла тишина, а передо мной был Хиро.

«Нет, не Хиро», – напомнила я себе.

Прохладные руки Цукуёми лежали на моих плечах, полумесяцы в его глазах светились в темноте комнаты, в которой погасли все свечи.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я отвернулась от него, глядя в разбитое окно, из которого дул прохладный ночной ветерок. Конечно же, я была не в порядке.

– Да, – прошептала я.

Цукуёми кивнул и вежливо сделал шаг назад. Пространство между нами снова похолодело.

– Рэн, кто они такие? – спросил он.

– Жнецы, – ответила я. Слово, которое я давно не произносила вслух. Я сказала его по-английски, чтобы он понял, что я имела в виду не своих шинигами, но он кивнул, будто и так знал.

– Британские жнецы?

Я кивнула, все еще глядя в сторону.

– Зачем они пришли сюда?

– За мной, – отозвалась я. – Потому что я – одна из них. – Я подняла часы вверх, показывая ему.

– Интересно, – Цукуёми наклонил голову вбок, рассматривая меня так, будто я была каким-то редким, вымирающим видом птиц. – Знаешь, другие боги шепчутся о тебе: «Шинигами-полукровка, убившая наследника Идзанами». Они так и не сказали, чья еще кровь в тебе течет.

– У меня есть проблемы посерьезнее, чем глупые сплетни, – огрызнулась я, отворачиваясь. – Мне плевать, что обо мне «шепчут» твои друзья, да и ты, – солгала я.

# Сноски

1

В японском языке слово «ёка́й» может обозначать практически всех сверхъестественных существ как самой японской культуры, так и заимствованных из европейской. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Дзинрикися – рикша. Повозка с оглоблями, обычно двухколесная, которую тянет за собой человек, также называющийся рикшей. Особенно распространена на востоке и юге Азии.

3

Китайские иероглифы, используемые в современной японской письменности наряду с хираганой, катаканой, арабскими цифрами и ромадзи.

4

Несколько различных типов японских поясов, носимых как мужчинами, так и женщинами поверх кимоно и кэйкоги.