# К.С. Петров-Водкин. Мировоззрение и творчество

Татьяна Павловна Христолюбова

В данной книге представлено исследование творческого наследия русского художника Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина в контексте его философско-мировоззренческих взглядов. Впервые детально исследованы творческий аспект взаимодействия К. С. Петрова-Водкина со «скифами» (литературно-философским объединением, пропагандировавшим максималистские взгляды и революционное преобразование мира), а также влияние «скифских» идей на его художественную картину мира. В научный оборот вводятся архивные материалы, включающие рабочие записи К. С. Петрова-Водкина, неопубликованные тексты его докладов, стенограммы выступлений, статьи.

Исследование художественных аспектов мировоззрения К. С. Петрова-Водкина во всей совокупности их особенностей раскрывает новые грани таланта этого художника и позволяет по-новому взглянуть на исполнение и содержание его работ, а также пересмотреть их позицию в контексте русского и советского искусства первой трети XX века.

# Татьяна Павловна Христолюбова. К. С. Петров-Водкин. Мировоззрение и творчество

## Предисловие

Стремление исследовать творчество К. С. Петрова-Водкина в контексте его мировоззренческой философии обусловлено наличием специфических пробелов в изучении творческого наследия художника в отечественном искусствознании, имеющих идеологические причины. Основная проблема, связанная с изучением творчества К. С. Петрова-Водкина, долгое время заключалась в отсутствии у исследователей возможности объективного и многостороннего подхода к изучению художественной картины мира К. С. Петрова-Водкина и особенностей его мировоззрения, оказавших значительное влияние на специфику творчества художника.

В основе мировоззренческих взглядов К. С. Петрова-Водкина, повлиявших на его творчество, лежит ряд идей русской религиозной философии Серебряного века и одного из главных направлений в искусстве конца XIX – начала ХХ века – символизма. Значительное влияние на формирование художественного мировоззрения художника оказали популярные в России конца XIX – начала ХХ века «скифские» идеи. Художественная деятельность К. С. Петрова-Водкина в период его творческого взаимодействия со «скифами» достигла своего расцвета. «Скифскими» идеями и особенностями религиозных концепций в творчестве К. С. Петрова-Водкина обусловлено появление в его художественной картине мира мотивов сна и смерти, несущих в себе экзистенциальную семантику.

В 1900–1910-е гг. новаторские искания К. С. Петрова-Водкина в области цвета и формы, а также религиозно-философские аллюзии во многих его картинах ставились критиками под сомнение. В послеоктябрьский период искусствоведами была предпринята попытка вписать творческое наследие К. С. Петрова-Водкина в рамки соцреализма. Таким образом, многие аспекты творчества художника игнорировались или истолковывались неточно. Например, долгое время в советском искусствознании табуировалась тема участия К. С. Петрова-Водкина в Вольной Философской Ассоциации, оппозиционной большевикам; замалчивалось и участие художника в росписях и оформлении православных храмов. В интерпретациях работ К. С. Петрова-Водкина неизменно утверждался социалистический пафос. Если же утверждение такового представлялось невозможным – о существовании той или иной картины намеренно забывали. Так, многие произведения К. С. Петрова-Водкина на долгое время были несправедливо очернены и забыты последующими поколениями искусствоведов и критиков. О библейских мотивах в «бытовых» картинах К. С. Петрова-Водкина не могло идти речи. Однако неоднозначность художественных образов на полотнах художника давала советским искусствоведам большое пространство для «правильной» интерпретации произведений художника в духе господствовавших идеологических установок.

На рубеже ХХ–XXI веков возрос исследовательский интерес к творчеству К. С. Петрова-Водкина, однако отсутствие фундаментальных исследований, характеризующих не отдельные локусы мировоззрения К. С. Петрова-Водкина, а его художественную картину мира в целом, делает затруднительным объективное изучение различных аспектов творческого наследия художника.

Проблема анализа творчества К. С. Петрова-Водкина сквозь призму особенностей его сложного мировоззрения никогда прежде не являлась предметом научного исследования. Однако творчеству К. С. Петрова-Водкина постоянно уделялось достаточное внимание как критиками, современниками художника, так и последующими поколениями искусствоведов.

Изучение творчества К. С. Петрова-Водкина началось еще его современниками. О нем писали Л. Н. Андреев, А. Н. Бенуа, С. К. Маковский, А. А. Ростиславов и другие. В первые послереволюционные десятилетия современниками художника также уделялось значительное внимание его произведениям. Статьи, посвященные исследованию работ К. С. Петрова-Водкина, опубликованные в периодических изданиях 1910–1930-х гг., отдельно рассматриваются в данной работе. Раскрытию новых аспектов творчества художника способствует комплекс документов, хранящихся в архивах: НА РАХ, РГАЛИ, ЦГАЛИ, которые изучены автором и предоставлены вниманию читателей.

Существует ряд научных трудов и статей, посвященных непосредственно религиозно-философским идеям К. С. Петрова-Водкина. Данную проблему поднимают в своих исследованиях Е. В. Грибоносова-Гребнева, С. И. Кулакова, Н. В. Синявина.

Немаловажное значение для данной работы имели труды монографического характера Н. Л. Адаскиной, А. С. Галушкиной, Е. В. Грибоносовой-Гребневой, В. И. Костина, Ю. А. Лебедевой, Л. В. Мочалова, А. А. Ростиславова, Ю. А. Русакова, Е. Н. Селизаровой, М. С. Шагинян, посвященные систематизации и анализу творчества К. С. Петрова-Водкина в целом. Кроме того, С. М. Даниэль, В. А. Леняшин, В. С. Манин, Г. Г. Поспелов, Н. Н. Пунин, Д. В. Сарабьянов, Н. С. Степанян, В. И. Чайковская уделяют исследованию творчества К. С. Петрова-Водкина значительное внимание в своих трудах.

Также следует отметить ряд статей, посвященных анализу различных аспектов творческого наследия К. С. Петрова-Водкина. Исследованию картины «Купание красного коня» (1912) посвящены работы И. А. Вакар, В. В. Дмитриева, Д. В. Сарабьянова; о проблемах связи картин К. С. Петрова-Водкина с традициями древнерусской живописи и о наличии библейских аллюзий в его картинах пишут С. М. Даниэль, М. М. Дунаев, Л. С. Зингер, О. А. Тарасенко; отношение К. С. Петрова-Водкина к культуре Востока и Запада исследуют Н. Л. Адаскина, А. М. Даниэль и С. М. Даниэль; Р. М. Гутина, Л. В. Мочалов анализируют в своих работах формально-колористические поиски К. С. Петрова-Водкина. Также представляет интерес ряд обзорных статей о творчестве художника (В. А. Дьяконова, А. А. Ковалева, К. Х. Куна, А. Матвеева, С. С. Степановой). Важное значение имеет ряд зарубежных критических статей 1920–1930-х гг. о творчестве К. С. Петрова-Водкина.

Актуальное значение для данной монографии имели также труды В. Г. Белоуса, Е. А. Бобринской, А. Гильднер, Э. Добрингер, Е. В. Ивановой, В. С. Федорова, С. Хоффман, посвященные «скифству» и деятельности Вольной Философской Ассоциации, а также труды русских религиозных философов конца XIX–начала ХХ века (А. Белого, Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, М. О. Гершензона, Вяч. Иванова, Н. О. Лосского, Д. С. Мережковского, В. С. Соловьева, П. А. Флоренского, С. Л. Франка).

Кроме того, следует отметить публикации воспоминаний современников К. С. Петрова-Водкина (Н. И. Гаген-Торн, Н. Г. Завалишиной, Р. В. Иванова-Разумника, Е. К. Петровой-Водкиной, М. Ф. Петровой-Водкиной, А. Н. Самохвалова, О. Д. Форш, А. З. Штейнберга).

В данной работе предпринимается попытка охарактеризовать специфику художественных идей и установок К. С. Петрова-Водкина 1900–1930-х годов. На материале литературных произведений, статей, черновых записей и писем К. С. Петрова-Водкина выявляются особенности влияния идей русской религиозной философии Серебряного века и символизма на творчество художника. Особенности теоретико-художественных идей К. С. Петрова-Водкина и их воплощение на практике в его педагогической и художественной деятельности также находят отражение в данной работе. Важное место в данной работе занимает исследование «скифской» темы, характеристика специфики влияния «скифских» мотивов на художественную картину мира К. С. Петрова-Водкина. Выявляется семантика библейских мотивов и образов в творчестве художника. Материалом для этого служат как работы религиозного содержания, так и светские произведения. На примере ряда работ К. С. Петрова-Водкина разных лет проводится анализ семантики мотивов сна и смерти как важных экзистенциальных компонентов его художественной картины мира.

Данное исследование художественных аспектов мировоззрения К. С. Петрова-Водкина во всей совокупности их особенностей раскрывает новые грани таланта этого художника и позволяет по-новому взглянуть на исполнение и содержание его работ, а также пересмотреть их позицию в контексте русского и советского искусства первой трети ХХ века.

Автор благодарит за советы и поддержку в написании данной работы профессора кафедры русского искусства Санкт-Петербургского государственного академического института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина С. М. Грачеву и старшего научного сотрудника Государственного института искусствознания Н. Плунгян, а также свою семью и коллег.

## Глава 1. Формирование мировоззрения К. С. Петрова-Водкина

### 1.1. Творчество К. С. Петрова-Водкина в оценке исследователей

Важную роль в анализе становления мировоззренческих взглядов К. С. Петрова-Водкина играют критические и научно-исследовательские материалы, опубликованные как при жизни художника в дореволюционных печатных изданиях, а также изданные в 20-е и 30-е годы ХХ века, так и выполненные в позднейшее время, вплоть до первого десятилетия ХХI века. Первоначальные упоминания имени К. С. Петрова-Водкина в прессе в художественном контексте появились в 1906 году в связи с постановкой на сцене передвижного театра П. П. Гайдебурова написанной им пьесы «Жертвенные». Рецензии на премьеру данного спектакля позволяют получить представление о том, какие философские акценты были актуальны на тот момент для К. С. Петрова-Водкина и как данное произведение могло быть воспринято современниками[1]. Среди дореволюционных периодических изданий следует отметить ряд газет и журналов, на страницах которых в начале 1910-х годов часто разгорались острые споры об оправданности выдвигаемых К. С. Петровым-Водкиным художественных концепций.

Следует сказать также о полемике, возникшей в 1910 году вокруг его картины «Сон». Особую остроту спору в данном случае придавало инициирование его самим И. Е. Репиным, опубликовавшим открытое письмо в газете «Биржевые ведомости», в котором уважаемый художник в резких выражениях высказал свое несогласие с тенденциями, происходящими в современном ему искусстве, по неизвестной причине обрушив свой удар на картины К. С. Петрова-Водкина, творчество которого в те годы было известно еще лишь довольно узкому кругу ценителей искусства. Вот лишь небольшая цитата из данного открытого письма: «…я не смог остановиться перед этими ничтожными малеваниями. Они так безвкусны, безграмотны, бессмысленны… И теперь на выставке в «Союзе» опять целая комната с коридорами наполнена возмутительным безобразием этого неуча. Ясно только в этих невозможных для глаз бездарных малеваниях одно: это – рабья душа. Этому безграмотному рабу случилось увидеть двух взбитых парижской рекламой нахальных недоучек Гогена и Матисса. Невежественный раб смекнул, что и он так может намалевать. Еще бы, всякий полуграмотный дворник намалюет еще побойчее…»[2] Следует заметить, что И. Е. Репин в данном случае, скорее всего, ошибся, перепутал работы К. С. Петрова-Водкина (которые были представлены на выставке в небольшом количестве) с развешанными в этом же зале картинами иных художников. Тем не менее, позицию И. Е. Репина поспешили занять многие деятели искусств и интересующиеся обыватели, для которых фигура уважаемого художника представляла непоколебимый авторитет. Так, на его стороне выступил И. И. Гинсбург, полагая, что картины К. С. Петрова-Водкина были лишь «каплей, переполнившей чашу терпения любящего искусство художника», восставшего против «легиона вольномажущих красками»[3]. В «Петербургской газете» был опубликован «Протест тридцати художников», подписанный В. А. Беклемишевым, Н. П. Богдановым-Бельским, А. И. Куинджи, В. Е. Маковским, К. Е. Маковским, В. В. Матэ и др. Суть его сводилась к тому, что «отрезвляющее слово Репина не могло быть менее откровенным и определенным, так как оно должно было, подобно удару грома, освежающему удушливую предгрозовую атмосферу, рассеять туман, которым окутала искусство известная часть современной художественной критики, овладевшая большей частью прессы»[4]. Были и другие статьи подобного содержания. Однако и у К. С. Петрова-Водкина нашлось значительное число сторонников. В его поддержку выступили Л. С. Бакст, А. Н. Бенуа, А. И. Гидони, С. К. Маковский, А. А. Ростиславов и др. Интересно, что из сторонников К. С. Петрова-Водкина лишь А. Н. Бенуа выступил с анализом работ художника и, в частности, его картины «Сон», пытаясь быть максимально объективным, в то время как критическая риторика остальных авторов сводилась преимущественно к указанию на недостаточное знание И. Е. Репиным как западноевропейской художественной ситуации вообще, так и творческого наследия работ упомянутых им Гогена и Матисса в частности. Также выражалось возмущение недопустимо экспрессивным тоном речи его открытого письма[5]. С довольно сдержанным ответом выступил и сам К. С. Петров-Водкин[6]. Критиком А. А. Ростиславовым был задан И. Е. Репину риторический вопрос: не спустился ли тот в своей оценке «до низменного уровня средней публики»?[7] А Л. С. Бакст в открытом письме И. Е. Репину в тех же «Биржевых новостях» вежливо и прямо сказал уважаемому художнику: «…”рисунок” Водкина строже, умелее и, главное, художественнее вашего»[8]. Надо ли говорить, что после таких слов Л. С. Бакст и сам оказался под огнем грозной критики. Что же касается К. С. Петрова-Водкина, то можно с уверенностью констатировать, что данные споры только прибавили ему известности.

В 1912 году вокруг имени этого художника снова возник скандал. Теперь полемика продолжалась по поводу прочитанного им для широкой публики доклада на тему «Живопись будущего». Сам по себе смысл доклада, несмотря на свое интригующее название, касался в большей степени размышлений о направлениях в живописи прошлых эпох и содержал в себе довольно критический подход к современному состоянию искусства. Тем не менее, судя по имеющимся рецензиям, суть выступления художника не была до конца понята слушателями. Так, А. А. Ростиславов в газете «Речь» отмечал, что К. С. Петров-Водкин в своем выступлении «интересно характеризовал отсутствие у нас направлений вследствие отсутствия элементарных знаний (в академии и у передвижников), а также «вину», едва ли действительную, «Мира искусства», “не давшего твердой почвы для молодежи”»[9]. Другой, анонимный критик назвал доклад К. С. Петрова-Водкина «сплошным недоразумением», отметив при этом, что «нельзя же в самом деле с развязным самомнением бросать фразы вроде того, что, мол, Стасов был фигурой, ничего общего с искусством не имеющей, или что все искусство передвижников – сплошная ерунда, кроме одного Репина, что Крамской – бездарный ретушер и т. д. »[10]. Еще один критик указывал на неясность высказываемых К. С. Петровым-Водкиным положений[11]. Полное сарказма, почти художественное описание данного события можно прочесть в статье Н. Н. Брешко-Брешковского[12].

Много статей 1912–1913 годов дают весьма неоднозначную оценку творчеству К. С. Петрова-Водкина. Большинство критиков, помня о недавнем скандале с И. Е. Репиным, негативно оценивали колористические и пространственные искания художника, не сдерживая себя в эмоциональных высказываниях. Например, Н. Кравченко в статье «Культ уродства», посвященной выставке «Мир искусства», следующим образом характеризовал картину К. С. Петрова-Водкина: «Разве есть что-нибудь у господина К. С. Петрова-Водкина, работающего под Матисса? Разве это безобразное красное пятно в виде силуэта лошади и уродливо нарисованной фигуры голого всадника, закрашенного желтой краской, искусство, живопись? Эта противная, режущая глаза, уродливая во всех отношениях крашеная тряпка носит громкое название «Купание красного коня». Такую штуку стыдно посадить даже на крыше конюшен, а гг. художники выставляют ее в том же зале, где висит один из благороднейших наших художников, В. Серов»[13]. Недовольство излишне сильным вниманием по отношению к фигуре К. С. Петрова-Водкина на осенней выставке Товарищества художников высказывала Ю. М. Загуляева, по мнению которой «грубые, грязновато-крикливые холсты г. Петрова-Водкина, на этот раз особо отталкивающие своим сугубым безобразием, широко расположились на одном из виднейших мест нижней залы, а интересные картины г. Зака с их нежными красками и превосходным рисунком загнаны в плохо освещенный угол верхней галереи»[14]. Тем не менее среди многочисленных рецензий о К. С. Петрове-Водкине этих лет можно уловить уже и некоторую положительную тенденцию. Так, например, неизвестный автор, выражая недоумение по поводу участия в выставке «Мир искусства» «крайних декадентов», не без иронии заключал: «Представители московского «Ослиного хвоста» слишком ярки для того, чтобы служить выгодным фоном для художественных произведений. Рядом с ними К. С. Петров-Водкин кажется академически правым…»[15] Действительно, постепенно тональность рецензий о произведениях К. С. Петрова-Водкина начинала меняться. Положительные отзывы о его работах можно было прочесть не только в заметках А. Н. Бенуа, С. К. Маковского, А. А. Ростиславова (который в 1915 году опубликовал объемную ретроспективную статью о творческой эволюции К. С. Петрова-Водкина к этому времени), но и в публикациях других критиков (Л. Н. Андреева, В. В. Дмитриева, В. Туркина, Д. В. Философова).

Также среди литературных источников можно выделить ряд дореволюционных (а также ранних послереволюционных) газет и журналов, в которых представлены публикации самого К. С. Петрова-Водкина. Так, например, важными вехами на пути знакомства с теоретико-философскими взглядами художника послужили его статья в журнале «Заветы» (1914)[16], отражающая воззрения художника на проблемы современного ему искусства и поиски их решения, а также ряд статей в газете «Дело народа» (1917)[17], в которых автор размышляет о проблемах художественной молодежи и о том, каким должен быть новый тип художника. Особый интерес представляет статья К. С. Петрова-Водкина, посвященная разъяснениям его теории о «науке видеть»[18], которую он позже развил в своем одноименном докладе. Ряд статей был опубликован художником и в советской прессе 30-х годов. В 1936 году в газете «Советское искусство» появилась его статья «Путь художника»[19], приуроченная к юбилейной выставке собственных работ. В данной статье К. С. Петров-Водкин делает акцент на ранний период своего творчества, когда его творческая манера только начинала формироваться, затрагивает тему своих заграничных поездок, однако почти не упоминает о современности. В другой статье 1936 года художник объясняет сюжет своей новой картины «Новоселье», а также аккуратно касается проблем бытового характера: «Условия, в которых приходится работать, терпимы, но далеко не идеальны. Моя мастерская тесновата. Освещение в ней недостаточное. Но я на это особенно не жалуюсь. Комитет выставки «Индустрия социализма» всемерно заботится о наших нуждах, стремится создать лучшие условия для творческой работы»[20]. В этой связи название статьи – «Работать хорошо и радостно» – отдает горьким сарказмом. В интервью об А. С. Пушкине, опубликованном в журнале «Литературный современник» в 1937 году[21], К. С. Петров-Водкин приводит рассказ о том, как «бытовая картина из жизни советских писателей» в результате художественных поисков превратилась в тройной портрет А. С. Пушкина, А. Белого и его самого. Особый интерес представляют также поздние литературные произведения художника: созданный в начале 20-х годов очерк «Самаркандия», включающий в себя впечатления автора от поездки в Среднюю Азию летом 1921 года, а также созданные в начале 30-х годов биографические повести «Хлыновск» и «Пространство Эвклида», в которых помимо воспоминаний биографического характера представлены размышления К. С. Петрова-Водкина о теоретических концепциях искусства в целом[22].

Исследования искусствоведов советского периода, посвященные творчеству К. С. Петрова-Водкина, можно условно разделить на два этапа. К первому относятся статьи и монографии о творчестве художника, выполненные его современниками в 20–30-е годы ХХ века, а ко второму – исследования 60–80-х годов, когда творчество художника было заново открыто советской публикой. Так, в статье М. С. Шагинян 1923 года, посвященной анализу творчества К. С. Петрова-Водкина в целом и написанной в некоторой степени более художественно, чем научно, предпринимается попытка защитить творческую манеру К. С. Петрова-Водкина от уже начинавших поступать в его адрес обвинений. Н. Н. Пунин назвал художника одним из представителей русской классики в современном ему искусстве; по мнению исследователя, усилиями К. С. Петрова-Водкина «нить классических традиций, одно время казавшаяся порванной, вновь поднята на историческую высоту»[23]. Подавляющее большинство исследовательских работ 30-х годов о творчестве К. С. Петрова-Водкина характеризуются наличествующими в них наравне с искусствоведческим анализом (а иногда и преобладающими над ним) идеологическими рассуждениями. По справедливому замечанию С. М. Грачевой, освещение современного искусства в этот период «постепенно приобретало оттенок «музейной» объективности, теряя критическую остроту»[24]. Подобную картину можно наблюдать в статье Ю. А. Лебедевой (1935) и монографической работе А. С. Галушкиной (1936) о жизни и творчестве художника, в которых предпринимается попытка вписать творчество К. С. Петрова-Водкина в рамки стиля социалистического реализма, в связи с чем дореволюционное творчество художника целиком наделялось «чертами пассивной созерцательности»[25] и «надуманностью сюжета»[26] и трактовалось в негативном ключе, а мотивы и образы его послереволюционных произведений, не вмещавшиеся в прокрустово ложе господствовавшего художественного метода, трактовались как временный отход к старым принципам К. С. Петрова-Водкина, не сумевшего сориентироваться в ситуации революционной действительности. Распространено было и обвинение художника в формализме. Так, согласно статье о К. С. Петрове-Водкине в «Малой советской энциклопедии», вышедшей в свет в 1931 году, живописец «примыкал к формалистическим течениям» и «в поисках чистой живописи <…> шел к уничтожению смыслового значения сюжета»[27]. Даже Н. Пунин в своей, имеющей в целом положительное звучание статье о творчестве К. С. Петрова-Водкина «Оптимистическое искусство» (1937), утверждал, что живописцу «удалось преодолеть формалистическую нарочитость своих ранних вещей и, не обедняя формальной стороны искусства, наполнить жизненной выразительностью и глубоким содержанием свои картины»[28]. По мнению А. М. Эфроса, отзвуки русской иконописи и итальянского прерафаэлизма сочетались у К. С. Петрова-Водкина с приемами беспредметничества; кроме того, автор статьи критиковал художника за «иконоподобность» многих его работ[29]. Похожую риторику можно наблюдать и в статьях других авторов (И. Л. Альтмана (1936), А. И. Бассехеса (1937), К. Ф. Юона (1937) и др. ). В «Истории русского искусства», вышедшей под общей редакцией И. Э. Грабаря в 1957 году, отмечается, что «путь к правдивому отображению действительности», к которому якобы стремился К. С. Петров-Водкин, «оказался очень долгим и противоречивым».[30] А в «Истории советского искусства», изданной в 1965 году (накануне «реабилитации» художника), указывается на созерцательность и пассивность его работ, и разработанная К. С. Петровым-Водкиным методика преподавания, основанная на теориях «трехцветия» и «сферической» перспективы, преподносится как противоречащая «указаниям партии на глубокое освоение художественного наследия и связь школы с жизнью страны».[31]

Отдельное внимание хотелось бы остановить на зарубежных откликах о творчестве К. С. Петрова-Водкина 1920–1930-х годов. Примечательно, что большинство из тех, которые удалось найти[32], являются очень восторженными по контрасту с аналогичными откликами советских авторов. Колористическое и композиционное новаторство произведений К. С. Петрова-Водкина представлялось зарубежным критикам актуальной тенденцией времени. Неизменно отмечался высокий уровень мастерства художника. Традицию восторженных, положительных откликов продолжает и статья К. Х. Куна[33], опубликованная в 1966 году под впечатлением ее автора от посещения персональной выставки К. С. Петрова-Водкина в Государственной Третьяковской галерее. Не удивительно, что немецкому искусствоведу пришлось заново открывать для себя и немецкой публики полотна этого художника: за 30 лет, прошедшие с момента последней заграничной выставки, в которой принимали участие картины художника, его творчество было забыто. А в Общем словаре художников ХХ века[34], изданном в 1956 году в Лейпциге, о К. С. Петрове-Водкине сказано лишь, что основной тематикой его творчества являлись мотивы русской революции и (sic!) Великой отечественной войны, не принимая, по всей видимости, во внимание факт смерти художника в 1939 году[35].

После крупных персональных выставок произведений К. С. Петрова-Водкина, прогремевших в 1965 и 1966 годах в Москве и Ленинграде[36], критический посыл в сторону творчества художника преобразился. Если до этого К. С. Петрова-Водкина обвиняли в иконописности, символизме и неспособности понять революционный пафос, то теперь его картины вдруг органично вписались в концепцию стиля социалистического реализма, а иконописные и символистские компоненты его творчества просто перестали замечать. В данном ключе был создан ряд монографий, крупных статей и альбомов, посвященных творчеству художника. Среди их авторов следует отметить Н. В. Адаскину (1970), В. И. Костина (1966; 1986), А. Матвеева (1978), Г. Г. Поспелова и М. А. Реформатскую (1978), Ю. А. Русакова (1982; 1986), Е. Н. Селизарову (1966; 1989; 1993) и др. Также стали появляться исследования, посвященные определенным тематикам в творчестве К. С. Петрова-Водкина. В статье О. А. Тарасенко «Героический мир Петрова-Водкина»[37] была проанализирована связь творчества художника с образно-поэтическим строем славянской мифологии и былинного эпоса средних веков; А. М. Даниэль и С. М. Даниэль рассматривали особенности взаимовлияния Востока и Запада в творчестве К. С. Петрова-Водкина[38]; Д. В. Сарабьянов посвятил целую статью анализу недавно возвращенной в Россию картины «Купание красного коня»[39]; внимание теоретическим аспектам творчества К. С. Петрова-Водкина, нашедшим свое выражение в создании художником собственных живописных теорий (так называемой «сферической» перспективы и «трехцветия») уделяли Р. М. Гутина и Л. В. Мочалов.

Первой крупной работой, посвященной анализу мировоззренческих взглядов К. С. Петрова-Водкина в религиозно-философском ключе можно считать дипломную работу студентки факультета теории и истории изобразительного искусства Санкт-Петербургского государственного академического института живописи, скульптуры и архитектуры им. И. Е. Репина С. И. Кулаковой, написанную в 1994 году[40]. В данной работе исследовательница рассматривает взгляды и идеи К. С. Петрова-Водкина главным образом с позиций русского космизма, помещая, таким образом, художника в один ряд с Н. А. Бердяевым, В. И. Вернадским, Н. К. Рерихом, В. С. Соловьевым, А. В. Сухово-Кобылиным, Н. А. Умовым, Н. Ф. Федоровым, К. Э. Циолковским, А. Л. Чижевским и др. В своей работе С. И. Кулакова приходит к выводу о «чрезвычайно сложной и весьма своеобразной религиозно-философской платформе художника, синтезирующей в себе отголоски язычества, христианство в его православном варианте и собственные научно-философские представления о человеке, Боге, Вселенной, опирающиеся на достижения современной науки, развитие философии и личный экстрасенсорный опыт в восприятии пространства и космоса»[41]. Следует заметить, что, несмотря на использование С. И. Кулаковой в своей работе текстов лекций и докладов К. С. Петрова-Водкина из РГАЛИ, чаще всего материалом для исследования и выводов в данной работе служили юношеские письма художника к матери, а также литературное произведение К. С. Петрова-Водкина «Пространство Эвклида», которые в силу еще не сформировавшихся взглядов художника в первом случае и наличия художественного вымысла во втором – не могут предоставить объективной картины философских взглядов К. С. Петрова-Водкина. Тем не менее, данная работа (к сожалению, нигде не опубликованная целиком, однако послужившая базой для статей С. И. Кулаковой «Религиозно-философские взгляды К. С. Петрова-Водкина»[42] (2000) и «Отражение идей русского космизма на страницах автобиографической повести «Хлыновск» К. С. Петрова-Водкина»[43] (2009)), заслуживает особого интереса как первая попытка систематизировать религиозно-философские аспекты мировоззрения художника.

Философию «планетарности» К. С. Петрова-Водкина затрагивает и В. И. Чайковская в своей, ориентированной более на широкий круг читателей, чем на специалистов, книге[44]. Исследовательница выделяет в творчестве К. С. Петрова-Водкина ряд «детских интуиций-архетипов», в том числе, «интуицию планетарности», тесно связанную с идеями русских космистов, и «интуицию благости космоса», заключавшуюся в любви К. С. Петрова-Водкина к «стихиям воды, огня, вулканам, горам, ураганам, гейзерам, солнцу»[45]. Близость К. С. Петрова-Водкина к русскому космизму «не столько по тематике, сколько по живописному приему “сферической перспективы”» отмечал Ю. Б. Борев[46]. Тему религиозно-философских взглядов поднимала в своем исследовании Н. В. Синявина[47]. Исследовательница отмечала преодоление К. С. Петровым-Водкиным проблем, связанных с кризисом позитивизма конца XIX – начала ХХ века и обращала внимание на происхождение художника из старообрядческой семьи, однако вместе с тем трактовала как пантеизм религиозные взгляды самого художника. По мнению исследовательницы, художник стремился «отделить христианство от церкви и связать его с универсальной гуманностью»[48]. Философские аспекты творчества К. С. Петрова-Водкина затрагивает и Е. В. Грибоносова-Гребнева, тема исследования которой посвящена сопоставлению творчества К. С. Петрова-Водкина и западно-европейских «метафизиков»[49]. В частности, в своей статье «”Наука видеть” или искусство мечтать: о некоторых философских аспектах творчества К. С. Петрова-Водкина»[50] (2002) исследовательница отмечает недостаточную изученность философских аспектов творчества художника и поднимает тему взаимодействия К. С. Петрова-Водкина и Вольной Философской Ассоциации в Петрограде (1919–1924), отмечая присущий личности и творчеству художника максимализм. По мнению Е. В. Грибоносовой-Гребневой, К. С. Петров-Водкин, подобно А. А. Блоку «являл собой неотделимый синтез художника и философа»[51]. В другой своей статье[52] она, сопоставляя творческие взгляды К. С. Петрова-Водкина и Джорджо де Кирико, Карло Карра, Джорджо Моранди, обращается к философским концепциям русского художника и, в частности, к имеющей для него большое значение теме сна. Н. В. Злыднева развивает тему смерти в творчестве К. С. Петрова-Водкина, связывая ее с мотивом двоичности в картинах художника. По мнению исследовательницы, в работах К. С. Петрова-Водкина «в соединении с мотивом женственности двоичность маркирует тему цикличного обновления жизни с акцентировкой смерти как условия духовного возрастания»[53].

Крупномасштабное исследование религиозных идей творчества К. С. Петрова-Водкина началось в рядах российских искусствоведов с 90-х годов ХХ века, однако и в советский период можно было наблюдать попытки исследователей обратиться к данной тематике. Так, в 1967 году Л. С. Зингер опубликовал статью, посвященную участию молодого К. С. Петрова-Водкина в создании «крамольных» росписей внутреннего убранства церкви Казанской Божьей Матери в Саратове[54], получивших негативную оценку у духовенства и впоследствии уничтоженных. Традициям древнерусской живописи в творчестве художника посвящает свои работы О. А. Тарасенко. И если в статье 1978 года[55] исследовательница склонна подчеркивать лишь формальное сходство картин К. С. Петрова-Водкина с традициями древнерусской иконы, то в статье 1995 года[56] она отмечает и содержательное сходство, находит в, казалось бы, светских картинах К. С. Петрова-Водкина религиозные аллюзии. К религиозному пласту творчества художника обращается и Н. Л. Адаскина в своей статье «Право человека быть божественным»[57] (1996). В своей оценке творчества К. С. Петрова-Водкина исследовательница, с одной стороны, занимает позицию, критикующую художника за специфику его религиозных взглядов, отличных от православного канона, но, с другой стороны, пытается объяснить специфику сложных религиозно-философских концепций художника. К циклу рисунков К. С. Петрова-Водкина на евангельские сюжеты и, в частности, к анализу рисунка «Отречение Петра» обращается С. М. Даниэль. Стоит также отметить двоих религиозно настроенных исследователей, анализировавших христианскую тематику в творчестве К. С. Петрова-Водкина. Это преподаватель Московской духовной академии М. М. Дунаев, выразивший негативную оценку саратовских росписей К. С. Петрова-Водкина, потерявшего, по его мнению, в поиске своих эстетических исканий «приоритеты православной духовности»[58], и автор интернет-журнала Сретенского монастыря В. С. Кутковой, настойчиво искавший в творчестве К. С. Петрова-Водкина выпады религиозного характера против большевиков. Работы этих двух исследователей в силу их религиозного характера не представляется возможным назвать научно объективными; тем не менее, они дают небольшое представление об оценке творчества художника современными религиозными деятелями.

дарственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, 1996. – С. 251–271.

Что касается иных постсоветских исследований, посвященных творчеству К. С. Петрова-Водкина в целом, то здесь также хочется отметить работы Н. Л. Адаскиной, посвятившей многостороннему исследованию картин и рисунков художника ряд работ. Особый интерес представляет труд «История русского искусства конца XIX – начала ХХ века» Д. В. Сарабьянова[59], в котором исследованию творчества К. С. Петрова-Водкина отведено значительное место. Исследователь обращает внимание, что на протяжении всего своего творчества К. С. Петров-Водкин оставался приверженцем символистского художественного мышления, в положительном ключе отмечая наличие в картинах художника «литературной основы, определенного и достаточно выраженного сюжета»[60]. Отдельную главу посвящает творчеству К. С. Петрова-Водкина А. А. Русакова в своем труде «Символизм в русской живописи»[61]. Проанализировав особенности творчества художника на примерах основных его живописных работ, исследовательница приходит к выводу, что К. С. Петров-Водкин, «вследствие органично присущей ему философичности мышления, оказался крепче и длительнее связанным с символизмом, стремящемся постичь суть явлений, чем его сверстники-голуборозовцы»[62]. Большое внимание анализу творчества К. С. Петрова-Водкина уделяет Г. Г. Поспелов в своем труде «Русское искусство начала ХХ века: Судьба и облик России»[63]. В своей работе исследователь ищет в картинах К. С. Петрова-Водкина метафоры растущего дерева, соотнося их с «образом растущей России». С. М. Даниэль в своем труде «Сети для Протея: Проблемы интерпретации формы в изобразительном искусстве»[64] обращается к проблеме Востока и Запада в творчестве художника. По мнению исследователя, сама биография К. С. Петрова-Водкина складывалась под знаком стремления отыскать, распознать одно в другом, найти западные черты в восточной культуре и обнаружить восточные черты – в западной[65].

Интересна статья С. С. Степановой «Кузьма Петров-Водкин и Александр Иванов: проблема органичной формы»[66], в которой автор последовательно сравнивает аспекты творчества двух художников. Особый интерес представляет опубликованный фрагмент беседы музейного цикла на радиостанции «Эхо Москвы», в котором старший научный сотрудник Государственной Третьяковской галереи И. А. Вакар рассказывает об особенностях картины К. С. Петрова-Водкина «Купание красного коня»[67]. Статьи Л. А. Дьякова, В. А. Дьяконова, А. А. Ковалева посвящены творчеству К. С. Петрова-Водкина в целом и содержат в себе полный спектр искусствоведческих трактовок многочисленных работ художника.

Приведенные в данном разделе источники дают представление о том, как радикально порой менялись понимание и интерпретация творчества К. С. Петрова-Водкина в отечественном искусствознании, дают возможность охватить своеобразие художественной картины мира и особенности мировоззренческих взглядов К. С. Петрова-Водкина, а также проанализировать значение его творческого наследия в тот или иной исторический период.

### 1.2. Влияние идей русской религиозной философии конца XIX – начала XX века на творческое мировоззрение К. С. Петрова-Водкина

В период рубежа XIX–XX веков существенно возросло влияние философии на духовную культуру России. В поисках поддержки философия и искусство стали активнее обращаться к религиозной вере, свободной от церковной традиции. Период в развитии русской философии и шире – русской духовной культуры рубежа веков многими исследователями именуется Серебряным веком (по аналогии с Золотым веком пушкинской поры). Этот период в России связан с мощным культурным подъемом.

Для эпохи Серебряного века, границы которой варьируются в различных источниках от 1880–1890-х и до 1913 – начала 1920-х годов, было характерно переплетение философии с искусством в целом и с литературой в частности, в связи с чем в центральных городах России стали появляться религиозно-философские общества и салоны. Идейной базой для развития философии этого времени стали философское общество при Петербургском университете и московские Религиозно-философские собрания, а также издания сборников «Проблемы идеала» и «Вехи», журналов «Русская мысль», «Логос», «Вопросы философии и психологии» и др., на страницах которых печатались основные сочинения философов того времени. Следует также отметить религиозно-философские собрания на квартире у Д. С. Мережковского и З. Н. Гиппиус, а также «среды» у Вяч. Иванова, которые посещали философы и литераторы, увлекавшиеся новыми религиозно-философскими идеями, такие как А. Белый, Н. А. Бердяев, А. А. Блок, В. В. Розанов и др.

Говоря о русской философии Серебряного века, следует в первую очередь упомянуть имя В. С. Соловьева (1853–1900), идеи которого во многом повлияли на дальнейшее развитие религиозной философии в России. У философа было много последователей, таких как Н. А. Бердяев, С. Н. Трубецкой, А. А. Блок, А. Белый и др. Значение фигуры В. С. Соловьева для К. С. Петрова-Водкина также было велико. В основе творческого наследия В. С. Соловьева лежит стремление построить религиозное мировоззрение по новым принципам. Философ стремился к созданию мировоззрения, состоящего из синтеза науки, философии и религии. Его взгляды оказали значительное влияние на становление «нового религиозного сознания». Преодолев в юности религиозный кризис, он «пришел к убеждению, что человечество может духовно возродиться лишь благодаря истине во Христе»[68], однако В. С. Соловьев не ограничивал, подобно богословам, роль разума в религиозном познании. Надо сказать, взгляды К. С. Петрова-Водкина, глубоко верующего и вместе с тем симпатизировавшего научному знанию человека, во многом отвечали данным установкам. «… мы знаем две стихии человека – рассудок и чувство, и мы любим борьбу этих стихий»[69], – можно прочесть в черновых записях художника.

По своему характеру философия В. С. Соловьева является антропоцентрической. Согласно идеям философа, Богочеловек Иисус Христос представляет собой единство Логоса и Софии.[70] София предстает в наследии философа в виде вечной женственности – «пассивного начала, посвященного Богу и получающего от него свою форму»[71]. Согласно философу, София есть «тело Божие, материя Божества, проникнутая началом божественного единства», а также «идеальное, совершенное человечество, вечно заключающееся в цельном божественном существе, или Христе» [72].

Западная цивилизация, по мнению философа, избрала путь «отпадения человеческих природных сил от божественного начала»[73] и, в отличие от византийской, восточной цивилизации, создала «культуру антихристианскую»[74], поставив в свою основу антропоцентризм. В. С. Соловьев придавал большое значение идее воссоединения духовной культуры Восточной и Западной церквей на основе «свободной теократии», фундамент для которой должен быть заложен именно славянскими странами и в том числе Россией[75]. Отмечая заслуги В. С. Соловьева в области религиозной философии, современные ему богословы и философы, такие как Л. И. Шестов, Н. А. Бердяев, Е. Н. Трубецкой и др., часто подвергали критике излишний рационализм В. С. Соловьева, обвиняя в преклонении его веры перед разумом, в то время как сами они пропагандировали пессимистический взгляд на прогресс человечества, в основу которого положен антропоцентризм.

Так, философ Н. А. Бердяев (1874–1948) призывал к синтезу знания и веры. Для него такой синтез являлся необходимым условием культурного возрождения России. Чтобы объединить веру и знание, по мысли Н. А. Бердяева, нужно отказаться от гордыни рационализма. «Никакая философия не может дать веры и заменить веры, она может лишь подвести к вере, лишь устранить некоторые препятствия, – утверждал философ. – Но и вера не может заменить знания. Нельзя верой решать вопросов физики и химии, политической экономии и истории, нельзя текстами священного писания возражать против выводов науки»[76].

Н. А. Бердяев с уважением относился к эпохе Средневековья, которая, по его мнению, формировала в человеке ориентацию на духовную жизнь. Ренессанс же характеризовался им как эпоха отпадения человека от Бога. Философ отмечал существование в начале нового времени христианского гуманизма, принявшего в дальнейшем своем развитии формы утверждения самодостаточности человека. По мысли философа, человек в безграничной умственной свободе, обретенной в эпоху Ренессанса, как бы истощил свои умственные силы и начал порабощать самого себя[77]. Интересно, что похожие идеи разделял и К. С. Петров-Водкин. «… а не есть ли блестящее итальянское Возрождение начало упадка живописи, когда ум, вкус начинают заменять остроту предметного восприятия?»[78] – размышляет художник на страницах своей автобиографической повести «Пространство Эвклида».

С эпохой позднего Возрождения Н. А. Бердяев связывал вхождение в человеческую жизнь машин и техники, делая вывод о том, что машина покорила не только природу, но и самого человека[79]. Как полагает философ, человек омертвил и механизировал природу и «должен стыдиться своей рабской зависимости от того, что ниже его и что должно от него зависеть»[80]. Аналогичные идеи высказывались и К. С. Петровым-Водкиным, полагавшим, что «кризис мировой есть кризис механической цивилизации, которая изжила себя»[81]. «За механикой не стало видно человека и человеческого, – отмечал он. – Культура заменилась цивилизацией, хищнически ненужно разоряющей землю и ее недра, перебрасывающей бессмысленно тяжести с одной точки ее коры на другую. Перепроизводство нужных для человека вещей сделалось подавляющим производителя и потребителя. <…> Человек, воображая, что борется с природой для счастья человека, – борется с человеком и для несчастья природы. Возлагая на механизм человеческую задачу, человек бессилит, опустошает себя, становится прилагаемым к аппарату»[82].

Н. А. Бердяев полагал, что Россия «по своему действенному эмпирическому положению» представляет собой «неудачную смесь Востока и Запада», хотя и заключает в себе потенциал объединения этих двух культур[83]. Различие в мировых путях православного Востока и католического Запада философ объяснял различиями в строе мистического опыта церквей. Так, например, по его мнению, глубокое различие кроется в первоначальном отношении к Богу и Христу. «Для католического Запада Христос объект, Он вне человеческой души, Он предмет устремленности, объект влюбленности и подражания»[84], – утверждал Н. А. Бердяев. Что не возможно для православного Востока, где Христос предстает субъектом внутри человеческой души. Видя в православной религиозности русского народа высокий потенциал, философ полагает, что «призванием русского народа должно быть дело мирового объединения, образование единого христианского духовного космоса»[85].

Во взглядах русского православного священника, богослова, ученого П. А. Флоренского (1882–1937) важное место занимала софиология. В данном вопросе он следовал за В. С. Соловьевым, однако в трактовке всеединства и Софии П. А. Флоренский с В. С. Соловьевым расходился. П. А. Флоренский рассматривал Софию как «четвертую ипостась», вселенскую реальность, собранную воедино любовью Бога и озаренную красотой святого духа[86]. Философ устанавливал решительное отличие «русской» православной философии от западной и видел это отличие в том, что Запад в философии ограничен рационализмом. В то время как в западной философии все определяется силами рассудка, выражается в системе понятий – в пространстве восточной церкви строится философия идеи и разума[87].

Духовный кризис эпохи во многом был связан с разложением целостного революционного интеллигентского миросозерцания. Как отмечает Н. О. Лосский, в конце XIX века в области религиозной философии на первое место выдвинулся В. С. Соловьев, «однако в то время, когда он жил, интеллигенция мало интересовалась вопросами религии»[88]. Одна ее часть «болезненно занималась проблемой свержения самодержавия», в то время как другая «односторонне была поглощена общественными и экономическими проблемами и проблемой введения социализма»[89]. Изменение умонастроения русской интеллигенции нашло свое выражение на страницах сборника «Вехи» (1909), в создании которого приняли участие выдающиеся мыслители.

В сборнике появилась критика недостатков русской интеллигенции, мешавших, по мнению многих, нормальному функционированию государства и общества. В нем были помещены статьи Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, М. О. Гершензона, А. С. Изгоева, Б. А. Кистяковского, П. Б. Струве и С. Л. Франка.

В своей статье «Философская истина и интеллигентская правда» Н. А. Бердяев сравнивал любовь русской интеллигенции к народу с идолопоклонством, отмечая при этом отсутствие любви к истине. По мнению философа, при решении тех или иных вопросов русская интеллигенция исходила, прежде всего, из интересов социализма, пролетариата и борьбы с самодержавием[90].

С. Н. Булгаков, рассуждая о природе русской интеллигенции, поднимал вопрос о том, «получит ли Россия столь нужный ей образованный класс с русской душой, просвещенным разумом, твердой волей» или же погубит Россию в «союзе с татарщиной»[91]. Также философ отмечал неизменно присущее русской интеллигенции «чувство виновности перед народом, своего рода «социальное покаяние», конечно, не перед Богом, но перед «народом» или “пролетариатом”»[92].

М. О. Гершензон настаивал на том, что только обращение к духовным ценностям, к вере поможет интеллигенции объединиться с народом. «И оттого народ не чувствует в нас людей, не понимает и ненавидит нас. Мы даже не догадывались об этом. Мы были твердо уверены, что народ разнится от нас только степенью образованности и что, если бы не препятствия, которые ставит власть, мы бы давно уже перелили в него наше знание и стали бы единой плотью с ним. Что народная душа качественно другая – это нам на ум не приходило»[93], – констатировал философ. С. Л. Франк в своей статье «Этика нигилизма» отождествлял позицию русской интеллигенции с «нерелигиозным морализмом». По его мнению, русская интеллигенция подменила религию идеальных ценностей религией земных нужд, которая порождает лишь разрушение и ненависть, а не дух творчества. Русского интеллигента С. Л. Франк называл «воинствующим монахом нигилистической религии земного благополучия»[94]. Выход из сложившейся ситуации авторы сборника практически единогласно видели в необходимости замены интеллигентского нигилизма религиозным гуманизмом.

Тема взаимодействия интеллигенции и народа оказалась для К. С. Петрова-Водкина чрезвычайно актуальной. В. И. Чайковская отмечает парадоксальность сложившейся судьбы художника в этом отношении. «Он потратил много сил, чтобы выбраться из низов, стать вровень с артистической элитой. <…> Но после революции он снова должен был «культивировать» свою причастность к социальным низам»[95], – констатирует исследовательница. Выходец из народной среды (отец художника был сапожником, а мать служанкой в купеческом доме), К. С. Петров-Водкин очень ценил свое полученное тяжелым трудом образование; по сути он являл собой наглядный пример взаимодействия в одном человеке народного (стихийного) и интеллигентского (рационального) начал, представлял собой фигуру человека новой формации, о возможности возникновения которой было принято рассуждать в философских и околофилософских кругах того времени.

Важной вехой в развитии русской религиозной философии конца XIX – начала ХХ века стало возникновение и развитие идей космизма. В основу данного мировоззрения легли концепции о мире и человеке, о месте человека и назначении его в бытии: они затронули сферу художественного творчества, в частности, оказали значительное влияние на литературу и искусство своего времени. Как справедливо указывает И. С. Овечкина, идеи космизма на русской почве «оказали воздействие на эстетические поиски периода конца XIX–первой трети ХХ века, обогатили духовные традиции России, ее религию, философию, науку и искусство в их неразрывном единстве, указывая место в общей картине синтеза»[96]. Говоря об основоположниках русского космизма, следует перечислить таких философов как Н. А. Бердяев, В. И. Вернадский, Н. О. Лосский, В. С. Соловьев, Н. Ф. Федоров, П. А. Флоренский, К. Э. Циолковский и др. По мысли Н. А. Бердяева, человек представляет собой микрокосм, то есть «высшую, царственную ступень иерархии природы как живого организма»[97], поэтому он несет ответственность за весь строй природы. «Человек живет, духотворит природу своей творческой свободой и мертвит, сковывает ее своим рабством и падением в материальную необходимость»[98], – подчеркивал философ. По мнению В. С. Соловьева, «мир идей, идеальный космос <…> представляет бытие абсолютно неизменное, он пребывает в невозмутимом покое вечности, оставляя под собою мир материальных явлений, отражаясь в этом мире, как солнце в мутном потоке, но оставляя его без изменения, не очищая и не просветляя его»[99].

Учение о взаимодействии человека и мира, построенное на глобальном планетарном мышлении, утверждающее подобие микромира – макромиру, человека – вселенной, нашло довольно яркое отражение в творчестве К. С. Петрова-Водкина, в частности, в разработанной им теории «сферической» перспективы. Среди записей художника можно найти ряд утверждений «космического» и «планетарного» характера. Так, размышляя о глобальных задачах художника как такового, К. С. Петров-Водкин утверждал: «Рост восприятий видимого мира, вырождение античной (видимости) предмета в голую проекционность, с одной стороны, завоевания наук физико-математических и ощупывающих предметную динамичность, с другой, поставили перед художниками новые задачи планетарного мироощущения»[100]. К. С. Петров-Водкин был убежден, что идущая на смену классической античной культуре «есть культура планетарно-органическая»[101]. Рассуждая о проблемах движения и тяготения, художник вопрошал: «В схеме мирового, космического движения какое движение будет моим?..»[102]

В эпоху рубежа XIX–XX веков европейская культура жила ощущением своего заката. Обострились эсхатологические предчувствия, усилились мистические настроения. Эти тенденции передавались и философской мысли, начинавшей освобождаться от гнета естественных наук, которому она была столь сильно подвержена на протяжении предшествующей эпохи. В это время деятели искусства в России предпринимали попытки объединить и выразить религиозные, философские и эстетические искания своего времени.

Русский символизм и философия Серебряного века происходят из одной и той же культурной среды. Общей основой теории русского символизма явились концепции В. С. Соловьева и, прежде всего, его учение о теургии – преображении действительности в соответствии с идеалом абсолютной, совершенной красоты, которой служат художники. На первый план вышло «несказанное», некий намекающий на тайну знак, выраженный в поэтическом слове. Символисты определяли понятие «символ» как тот знак, который соединяет два мира – земной и небесный, и связь эта устанавливалась только чувствами, интуитивно, иррационально.

Примечательно, что, по мнению П. А. Флоренского, конкретность человеческого бытия выражается именно через символ и благодаря символизму. Философ говорил о символе как об «органически живом единстве изображающего и изображаемого, символизирующего и символизируемого»[103]. Символ понимался П. А. Флоренским не только как чисто семиотическая единица, но и как единица онтологическая: он не только обозначал нечто иное, но и сам являлся реальным носителем этого иного, «живым взаимопроникновением двух бытий»[104].

Н. А. Бердяев придерживался мнения, что, с одной стороны, всякое искусство символично, однако, с другой стороны, «есть новое символическое искусство, которое знаменует нарождение новой души и небывшей еще формы творчества»[105]. По мнению философа, «символ есть мост, переброшенный от творческого акта к сокровенной, последней реальности»[106]. И Данте, и Гёте, считает Н. А. Бердяев, были символистами. Однако по сравнению с ними Г. Ибсен, М. Метерлинк, А. Белый и Вяч. Иванов – представители «нового символизма» – привносят в мир новые ценности. Согласно Н. А. Бердяеву, в «новом символизме» творчество «перерастает себя, <…> рвется не к ценностям культуры, а к новому бытию», поскольку является ступенью на пути к конечной цели – теургии[107]. Примечательно, что А. А. Блок в своем докладе «О современном состоянии русского символизма», прочитанном в 1910 году, определял символиста как теурга, то есть «обладателя тайного знания, за которым стоит тайное действие»[108].

Значительную роль в формировании религиозно-философских идей эпохи сыграла личность писателя, поэта и философа, одного из основателей русского символизма Д. С. Мережковского (1865–1941). В труде «Грядущий хам» религиозная общественность была представлена Д. С. Мережковским как соединение сознательной (революционной) и бессознательной религиозности русской интеллигенции. Автор высказывал опасения в том, что, будучи некогда источником великой силы, христианство ныне утратило свою мощь, превратившись в мещанство. «От благоразумного сытого мещанина до безумного голодного зверства один шаг. Не только человек человеку, но и народ народу – волк. От взаимного пожирания удерживает только взаимный страх, узда слишком слабая для рассвирепевших зверей»[109], – высказывал свои опасения философ. Д. С. Мережковский называл жизнь русской интеллигенции «сплошной трагедией», отмечая ее безвыходное положение между двумя «гнетами» – самодержавным строем и темной народной стихией, «не столько ненавидящей, сколько не понимающей»[110]. Философ был убежден, что русская интеллигенция должна стать воплощением разума, сознания России. И поскольку «разум, доведенный до конца своего, приходит к идее о Боге», то «интеллигенция, доведенная до конца своего, придет к религии» и станет «Разумом Богочеловеческим, Логосом России»[111]. Примечательно, что Д. С. Мережковский не принял вышедший в 1909 году сборник «Вехи». Многие труды философа проникнуты внутренней полемикой с ним. Н. О. Лосский выделял в философии Д. С. Мережковского идею борьбы человекобога против Богочеловека. Любовь Богочеловека Христа, отмечает он, ведет к чуду умножения хлебов, в то время как в царстве человекобога происходит уменьшение хлебов. По мысли философа, победа на земле человекобога будет означать банкротство человечества[112].

Идеи поэта-символиста, мыслителя и культуролога Вячеслава Иванова (1866–1949) также оказали огромное влияние на формирование философии Серебряного века. Философские взгляды Вяч. Иванова формировались под влиянием В. С Соловьева и Ф. Ницше. Он оставался мыслителем, склонным к традиционным религиозно-мистическим исканиям. Прямыми родоначальниками русского символизма Вяч. Иванов считал Ф. И. Тютчева и В. С. Соловьева, отмечая «поверхностность» западного влияния. Так же Вяч. Иванов искал творческие идеалы в прошлом (в эпохах античности и средневековья, в особенности в Византии). Там он находил подлинный, по его мнению, символизм, и органическую культуру, которую затем противопоставлял культуре буржуазной.

Вяч. Иванов считал, что символы есть намеки реальности, невыразимой в словах, которые «дают повод для возникновения мифов, выражающих истину в форме образов», которая «может вести к теургическому синтезу личного и общинного принципов»[113]. Согласно Вяч. Иванову, задача символистов заключается в уходе от «индивидуального», интимного в искусстве, создании народного, синтетического искусства, которое отступит от иллюзий, ознаменует объективные реальности.

В своей статье «Эллинская религия страдающего Бога» Вяч. Иванов отмечает «скрытую связь некоторого исторического преемства» между языческим (античным) и христианским священным действом[114]. В частности, в евангельских притчах и повествовании он находит многообразие образов и символов, «принадлежащих кругу дионисийских представлений» [115]. К таким образам и символам Вяч. Иванов относит виноград и виноградник, рыбу и рыбную ловлю, чудесное насыщение народа хлебами и рыбами, хождение по водам и укрощение бури, причащение хлебом и вином на жертвенном вечере (как в вакханических мистериях), вход в Иерусалим на осле (животном Диониса). Эти, а также многие другие христианские символы видит он в прообразах «Дионисовой религии».

Андрей Белый[116] (1880–1934) рассматривал символизм как мировоззрение, составляющее основу символистского искусства. Символизм, по мнению А. Белого, должен способствовать превращению хаоса в космос. Даже в Октябрьской революции А. Белый разглядел, согласно своим мистико-антропософским воззрениям, начало космически-духовного преображения человечества. Следует заметить, что А. Белый ратовал за утверждение связи философии, искусства символизма и религии, поскольку символизм для него был не только направлением в искусстве, но и особым религиозно-философским учением.

К. С. Петров-Водкин в своей автобиографической повести «Пространство Эвклида» дает емкую художественную характеристику эпохи рубежа XIX–XX веков: «Это было время «Весов» и «Скорпионов», утончающих и разлагающих на спектры видимость. Время симфоний Андрея Белого с их дурманящими нежностями недощупа и недогляда, время Бердслея, когда запунктирились и загирляндились кружочками все книги, журналы и альманахи передовых издательств. И это было время, когда венский модерн с беспозвоночной кривой и болотным колером вышел на улицы: Ярославским вокзалом, купеческими особняками и «бледными ногами» Брюсова – приобрел, казалось, полные права гражданства»[117]. Главным признаком новой эры К. С. Петров-Водкин считал овладение пространством, движение планетарного масштаба. «Еще неяснее, чем Метерлинк, но ближе к нам замузицировали символисты, раздвигая преграды для времени и пространства». Заговорил Заратустра, расширяя «слишком человеческое», – форма теряла свои очертания и плотность, она настолько расширилась своими порами, что, нащупывая ее, проходил нащупывающий сквозь форму»[118], – утверждал художник.

Подводя итог вышесказанному, можно сделать заключение, что философские идеи конца XIX – начала ХХ века в России имели ярко выраженную религиозную направленность, но, в то же время, были весьма неоднородны по своей сути. Кто-то мыслил свою эпоху как противостояние Богочеловека и человекобога, называл новым Средневековьем, отмечая особую приверженность русского народа православным христианским ценностям и видя в нем силы противостоять инаковому мировоззрению Запада, обвинял интеллигенцию в утрате христианской веры и религиозности; кто-то, наоборот, возлагал на интеллигенцию большие надежды, наделяя ее способностью отличить истинное христианство от «мещанства», ставил во главу угла антропоцентризм, отмечал преемственность языческих и христианских установок. Однако и те и другие остро ощущали необходимость перемен, на пороге которых стояла в то время Россия, и демонстрировали стремление обновить существующее религиозное мировоззрение.

### 1.3. Идеи русского символизма как основа художественного мировоззрения К. С. Петрова-Водкина

Несмотря на явную самобытность философских взглядов К. С. Петрова-Водкина, на раннем этапе его творческого пути символизм оказал значительное влияние на формирование мировоззрения этого художника. Можно с уверенностью заключить, что вся художественная картина мира К. С. Петрова-Водкина и в дальнейшем базировалась на основах символизма. Говоря о философских идеях художника, следует уточнить, что они основывались не на философии в строгом смысле слова как на учении об общих принципах бытия и познания, но на философии как мировоззрении, как системе идей, взглядов на мир и на место в нем человека. Также следует отметить и тот факт, что философия К. С. Петрова-Водкина часто напрямую касалась проблем живописного творчества, представляла собой теоретизированные искания в области формы, цвета, пространства.

Ю. А. Русаков называет К. С. Петрова-Водкина «человеком философского склада ума, склонного в единичном видеть проявление общих закономерностей и связей, настойчиво искавшего и самостоятельно формулировавшего ответы на сложнейшие вопросы мироздания»[119]. Подлинную духовную ценность искусства К. С. Петрова-Водкина Ю. А. Русаков видит в умении художника оставаться «на высотах больших философских обобщений» и «всегда давать свое истолкование большой человеческой проблемы»[120]. Д. В. Сарабьянов отмечает в картинах К. С. Петрова-Водкина наличие литературной основы и хорошо выраженного сюжета. По мнению исследователя, К. С. Петров-Водкин оставался приверженцем символистского художественного мышления на протяжении всего своего творчества и, подобно Врубелю, «наделял символическим смыслом и саму живопись со всеми ее компонентами – рисунком, композицией, цветом»[121]. Как справедливо полагает Н. Л. Адаскина, символический подтекст произведений К. С. Петрова-Водкина менялся на протяжении его творческого пути; символ постепенно становился «средством передачи поэтического ощущения сопричастности, взаимосвязанности в гармоническом целом всех явлений и форм природы, включая и человека»[122]. «Не тайна, существующая вне этой формы, но ее собственная «тайна», ее внутренний смысл начинал интересовать художника»,[123] – заключает исследовательница. По справедливому замечанию А. А. Русаковой, К. С. Петров-Водкин не отличался эмоциональностью и богемностью, однако был доморощенным мыслителем «рационального склада, чрезвычайно уважающим науку»[124]. По ее мнению, избавившись во время своей двухлетней поездки в Париж (1906–1908) от влияния творческих принципов В. А. Серова и европейского модерна «с известной оглядкой на Врубеля», К. С. Петров-Водкин решился «выразить обуревающие его, еще достаточно сбивчивые представления о мире и человеке»[125]. Так были созданы проникнутые влиянием символизма западного толка картины «Элегия» (1906), «Колдуньи»[126] (1907) и «Берег» (1908). В этом ряду стоит также отметить начатую, но не завершенную и, скорее всего, уничтоженную автором картину «Зверодух», которую н называл в одном из писем матери «поэмой человека, мучающегося на земле между телом, делающим его скотом, и прекрасной душой, поднимающей его до Бога»[127]. В данной аллегории К. С. Петров-Водкин видел метафору «ужаса человека, висящего над пропастью»[128], что вполне соответствовало религиозно-философским умонастроениям того времени.

Л. В. Мочалов называет К. С. Петрова-Водкина тяжелодумом, а также строителем и архитектором живописи. По мнению исследователя, с символистами художника сближали «характер творческого мышления с ориентацией на ценности мира внутреннего, а не внешнего, и отвлеченность от идеалов»[129]. Л. В. Мочалов отмечает также способность К. С. Петрова-Водкина, создавать различные теории, не создавая при этом никаких новых «измов». По мнению С. С. Степановой, для К. С. Петрова-Водкина была характерна мифологичность восприятия, которая требовала не отражения, а интерпретации предмета в искусстве. Исследовательница подчеркивает, что, «стремясь раскрыть перед зрителем символичность той реальности, которая служила основой замысла, Петров-Водкин никогда не отказывался от природной материальности предметных форм»[130].

По мнению А. А. Русаковой, стремление художника постичь философские идеи символизма, а также наличие философского склада ума побудили его в молодости заняться не только живописью, но и литературным творчеством. В частности, в период 1900-х годов К. С. Петровым-Водкиным было написано несколько символистских пьес, выдающих сильное воздействие Метерлинка. Одна их них – «Жертвенные» – была даже поставлена в 1906 году в Передвижном театре П. Гайдебурова.

Герои данной пьесы – художники. По словам самого К. С. Петрова-Водкина, это «пьеса из быта живописцев, утверждающая “искусство во что бы то ни стало”»[131]. В основе фабулы этого произведения лежат размышления героев о смысле жизни, красоте, творчестве. Один из критиков охарактеризовал сюжет данной пьесы как «утрировку в области “сверхнастроений” и “сверхсимволистики”», отмечая при этом, что «на сцене лица, речи и положения – почти сплошь «с вывертами» психологическими и моральными»[132]. Излишняя усложненность пьесы, по мнению автора статьи, оставляла публику в недоумении. Другой критик, отмечая уязвимые места данного произведения, утверждает, что «огромность задачи подавила автора, он как бы нечаянно зацепил ряд соседних с своей задач и загромоздил ими главное»[133].

Согласно сюжету пьесы, художник Ивлев испытывает на себе влияние философа Орнина, в котором угадывается прототип В. С. Соловьева (на это намекает даже грим актера), однако, будучи не в силах применить его чистую аскетическую философию к жизни, остается одинок в своих исканиях и кончает жизнь самоубийством. Стоит, однако, заметить, что сам К. С. Петров-Водкин остался доволен постановкой пьесы. В одном из писем матери из Франции в 1906 году он писал: «”Жертвенные” ездят теперь по России, сейчас они, кажется, в Томске – смотрят, говорят, с интересом – хотя для средней публики ее, кажется, трудно понять, но это еще приятнее – пусть подтягиваются, развиваются»[134]. Можно сделать вывод о том, что молодой К. С. Петров-Водкин видел задачу художника не столько в следовании «придуманным» отвлеченным идеалам и «свободной от земных пут высоте раскрепощенного духа»[135], сколько в совершенствовании его творческих навыков, применяемых в реальном мире. Пробивший себе усердным трудом из низов дорогу к успеху, художник определенно симпатизировал Сальери, а не Моцарту. Позже в своем докладе «Живопись как ремесло» (1910) он призывал художника быть ремесленником, то есть «быть живописцем, умеющим цветом и формой зачерчивать явления бытия, чтобы они через цвет и форму стали доступны всем людям»[136]. Надо сказать, К. С. Петров-Водкин очень серьезно относился к задачам художника. В частности, творческий процесс в одном из писем своему приятелю Л. А. Радищеву он характеризовал как «борьбу с Господом Богом за обладание истиной»[137]. Поэтому не удивительно, что на протяжении всего своего творческого пути художник упорно отвергал формулировку: «искусство ради искусства».

Еще одной пьесой К. С. Петрова-Водкина, на которой хотелось бы остановить внимание, является «Звенящий остров», первый вариант которой был закончен им в 1903 году. В дальнейшем автор часто возвращался к работе над этой пьесой вплоть до 1918 года, а в 1908 году рассматривалась возможность постановки ее, переведенной на французский язык, в одном из парижских театров. К сожалению, «Звенящий остров» так и не был поставлен на сцене или опубликован. В пьесе особенно чувствуется влияние писателя-символиста М. Метерлинка.

Примечательно, что сам К. С. Петров-Водкин характеризовал жанр своего произведения как «драматическую поэму»[138]. В основе сюжета данной пьесы лежит поиск героями идеала, некоего Звенящего острова, влекущего путников к себе и оберегаемого морем, настроенным по отношению к ним недоброжелательно. Спутница героев-мужчин Венисса являет собой некий символ, олицетворяет собой ту самую мечту, тот самый идеал, к достижению которого стремятся искатели. Е. Н. Селизарова характеризует море в данной пьесе как «одушевленное существо, вокруг которого происходят события»[139]. По словам исследовательницы, оно наделено персонифицирующими качествами: море полно неожиданностей, коварно, обманчиво равнодушно. В данном случае море может быть трактовано как космос, иной, трансцендентный мир, доступный художнику, в котором он стремится обрести свой идеал. Здесь можно вспомнить о том, что русский символизм представлялся его последователям способом превращения хаоса в космос. Н. А. Бердяев в связи с этим даже высказывался о том, что «мироощущение поэтов-символистов стояло под знаком космоса, а не Логоса»[140].

Среди персонажей данной пьесы интересен один из путников, терзаемый противоречиями, – Эгитаф. Ему суждено делать выбор: остаться на суше с любимой девушкой или продолжить путь вместе со своими товарищами в поисках таинственного острова. Как отмечает Е. Н. Селизарова, в первых вариантах пьесы Эгитаф остается на земле, находя обретенную им любовь Оллы столь же неожиданной и прекрасной, как тот Звенящий остров. В некоторых других вариантах пьесы герой бросается вслед отплывающему кораблю и погибает в море[141]. В 1918 году К. С. Петров-Водкин снова обратился к «Звенящему острову» и переработал текст пьесы. Среди главных действующих лиц появился Ихан, полюбивший женщину-идеал Вениссу, но не сумевший удержать ее и погибший в море[142].

В связи с концепцией данных пьес хотелось бы отметить аспект, нашедший свое отражение как в вышеупомянутых литературных произведениях К. С. Петрова-Водкина, так и в его художественном творчестве в целом. Этот аспект касается функции женских образов. В отношении к представительницам «слабого пола» К. С. Петров-Водкин разделял популярную в то время идею вечной женственности. Так, например, Н. А. Бердяев называл вечную женственность «своеобразной качественностью женской природы»[143]. По мнению философа, рационалистичная мужская культура «слишком далеко ушла от непосредственных тайн космической жизни, и возвращается к ним она через женщину», поскольку «женщина более связана с душой мира, с первичными стихиями» [144].

Так, в пьесе «Жертвенные» героями-носителями действия у К. С. Петрова-Водкина являются мужчины-художники, в то время как два женских образа представлены натурщицами. Они являются не субъектами творческого процесса, но его объектами, своеобразными инструментами в руках мастеров. Их личная драма заключается не в сложности выбора того или иного пути, но в отсутствии проявления внимания и взаимной любви со стороны их возлюбленных. В «Звенящем острове» Венисса открыто символизирует собой мечту, идеал, к которому стремятся герои-мужчины. Недостижимый для них, этот идеал все же дает героям силы бороться с коварством моря. Олла же, любовь которой предпочитает Эгитаф идеалу Звенящего острова, удерживает его в реальном мире, на суше. Таким образом, воплощенная мечта перестает быть мечтой и идеалом, ведущим художника. И в этом К. С. Петров-Водкин видел серьезную проблему для творческой реализации мужчины, на что указывает неоднократное обращение К. С. Петрова-Водкина к характеристике данного персонажа и варьирование сделанного им выбора между реальным и идеальным мирами.

В еще одной пьесе К. С. Петрова-Водкина, не опубликованной и не получившей широкой известности – «Сны жемчужины» – созданной им вслед за «Звенящим островом», женщина, являющая собой идеал красоты, умирает, а затем «воскресает» (фактически просыпается от летаргического сна) и тем самым, по словам К. С. Петрова-Водкина, вдохновляет влюбленных в нее мужчин на творчество и созидательную деятельность: «доктор посвящает себя изучению умерших, чтоб найти способ восстановления разрушенной ткани, а художник пишет замечательную картину, которая переиначит мир»[145]. Олицетворение идеала и вечной женственности женские образы представляют собой и во многих живописных работах художника.

Следует сказать, что художественная картина мира К. С. Петрова-Водкина во многом основывалась именно на стремлении к недостижимому идеалу. Это стремление привело его в ряды «скифов» (литературно-философского объединения, пропагандировавшего максималистские взгляды и революционное преобразование мира). Это же стремление можно наблюдать и в основе его творческих методик. Так, например, создавая в 1920-е годы проект программы научных занятий в высшей художественной школе для живописного отделения, К. С. Петров-Водкин, придававший большое значение педагогической деятельности, стремился включить в него преподавание таких предметов, как курс оптики, основы высшей математики, основы начертательной геометрии, курс химии красок, философию творчества, физиологию зрения, космографию (введение в мировую пространственность), энциклопедию научных достижений (информационный курс движения научных открытий и изобретений), специальный курс техники движения, занятия по сравнительной анатомии человека и животных и др.[146] Надо сказать, проект введения подобных курсов представляется достаточно полезным, но вместе с тем утопичным в условиях советской России 1920-х годов.

Интересно, что К. С. Петров-Водкин, позиционировавший свой творческий метод как реалистический, развил собственную теорию «сферической» перспективы, поставленной им в оппозицию перспективе итальянской и имеющей несколько точек зрения и диагональный наклон вертикалей, а также теорию «трехцветия» (или «трехцветки»), в основу которой легло построение живописного произведения на основе трех основных цветов: синего, красного и желтого. Не удивительно, что применение художником на практике данных теорий позволило критикам и искусствоведам[147] наблюдать в его работах мотив сна, иллюстрации сновидений, то есть мира, отличного от реального.

Таким образом, следует подчеркнуть, что на раннем этапе творческой деятельности, в 1900-е годы К. С. Петров-Водкин пребывал под непосредственным влиянием символистских идей, развивая их не только в своих живописных произведениях, но и в литературных. Стоит, однако, отметить, что и в последующие годы, формируя собственную художественную манеру и стиль, художник продолжал наделять теми или иными символическими смыслами свои живописные произведения.

### 1.4. Особенности теоретико-художественных идей К. С. Петрова-Водкина

В течение жизни К. С. Петров-Водкин выступал с докладами и публиковал статьи, посвященные философско-теоретическим проблемам искусства. В них он рассуждал о значении искусства в современном мире, о цвете и форме, о способах взаимоотношения человека с окружающей средой. Мысли и идеи, высказанные К. С. Петровым-Водкиным в ряде его работ нашли свое отражение в созданной им концепции о «науке видеть», содержание которой впервые было частично опубликовано художником с упором на педагогический подход в газете «Дело народа» в 1917 году. Известно, что затем в 1920 году К. С. Петров-Водкин прочел о «науке видеть» доклад на одном из заседаний Вольной Философской Ассоциации в Петрограде, текст которого сохранился в форме черновиков и был опубликован Р. М. Гутиной[148].

К. С. Петров-Водкин видел во взаимоотношениях людей и природы серьезный разлад. «Человек знает круглоту земли, ее движение на оси и по окружности центра – солнца, но он никак не ощущает этого: его глаз не видит, ухо не слышит своей планеты»[149], – утверждал художник. По его мнению, люди в отличие от животных, разучились без помощи технических приспособлений ощущать страны света и положение солнца, что обусловило «разлад человека с жизнью планетарной»[150]. Надо сказать, что понятие «планетарности» имело важное значение для художника: все предметы, включая человека, он мыслил испытывающими на себе влияние среды, окружающего пространства. Исходя из концепции «планетарности», К. С. Петров-Водкин строил свои теории о восприятии зрителями художественного произведения, о цвете и форме, о целях и задачах искусства и т. д. Такой подход дал повод С. И. Кулаковой вписать идеи К. С. Петрова-Водкина «в русло мировоззренческих поисков представителей русского космизма»[151], таких как Н. А. Бердяев, В. И. Вернадский, Н. Ф. Федоров, К. Э. Циолковский и др. Стоит отметить, что К. С. Петров-Водкин, будучи несомненно разносторонне развитой личностью, был знаком с трудами этих ученых, часто опирался на их теории, однако его «планетарность» несмотря на внешнюю семантическую связь с понятиями космоса и космизма, трактуется скорее в узком смысле слова как органическое взаимодействие человека и окружающей его природной среды. Р. М. Гутина справедливо замечает, что «широко применяя термин «планетарность» как художественное понятие, Петров-Водкин ни в одной из своих работ не дает ему непосредственного определения»[152]. Исследовательница делает вывод о том, что художник рассматривает понятие «планетарность» скорее в пространственном значении, характеризующим связь между солнцем, землей и предметом.

К. С. Петров-Водкин высказывал интуитивное предположение о существовании в дописьменные времена некой огромной человеческой культуры, состоящей в тесной связи с природой. Эти люди, по мнению художника, могли уметь «концентрировать и излучать из себя энергию, непосредственно действующую на предметы и претворяющую по желанию человека предметы-явления»[153]. По мнению художника, такая энергия могла стать средством общения между людьми, однако утратила свою силу с развитием языка и письменности. Таким образом, слово, по мнению художника, вытеснило из человеческого обихода эту энергию, не являясь ее эквивалентом, иллюстрируя собой как бы форму декоративного искусства, пришедшего на смену искусству, несущему смысл помимо «красивости».

Отличительным признаком произведений искусств словесной эры, по мнению К. С. Петрова-Водкина, является их поэтичность, в силу чего «мерилом их ценности и является только приятность (они нравятся), а не безусловная необходимость»[154]. Такие произведения искусства, как отмечает художник, «являют лишь позыв к действию, а не само действие, <…> говорят о предмете, не будучи сами предметами»[155], порождая декоративное искусство, к которому К. С. Петров-Водкин относился резко отрицательно. Так, он отмечает, что в древние времена повторяющиеся элементы растительной или животной орнаментики имели когда-то заклинательный смысл – «смысл овладения предметом через его изображение»[156]. Интересно, что в докладе «О живописи», прочитанном им в общине художников в 1926 году, К. С. Петров-Водкин развивал эту тему, рассуждая о желании первобытного человека зафиксировать предмет. По мнению художника, изначальная тенденция изображения заключалась в желании осознать, а следовательно, воспринять, то есть победить данный предмет[157]. «Побеждать» предмет, по мнению К. С. Петрова-Водкина, следует и современным художникам, для того, чтобы лучше разглядеть и изобразить в нем типические черты.

По мнению К. С. Петрова-Водкина, чем грамотнее становился цивилизованный человек, тем сильнее притуплялись его органы восприятия. И наука, «лишенная полноты воспринимающих органов, связующей человека с миром»[158], совершала открытия лишь для удовлетворения любопытства. Здесь можно вспомнить рассуждения А. Белого о том, что современный художник постепенно превращается в ученого, поскольку для того, чтобы творить, он должен сперва знать. А. Белый, в частности, выражал беспокойство тем, что «область искусств технический прогресс приближает все более к области знаний», которая, в свою очередь, разлагает творчество[159].

К. С. Петров-Водкин противопоставлял связи человека с природой его взаимодействие с техникой, которое резко осуждал. «Колеса, рычаги, анализы и телеграфы пожирают своих же изобретателей, растерянно метущихся среди вздорных, враждебно скотских общественных отношений»[160], – утверждал художник. Здесь можно вспомнить высказывание Н. А. Бердяева о том, что с помощью машины человек пытался овладеть природными стихиями, но вместо этого стал рабом созданной им машины и материальной социальной среды[161]. «Сознание ослабило в человеке силу инстинкта, сделало его биологически беззащитным. Органы его не изощрились от прогресса цивилизации, а, наоборот, ослабли. Человеку приходится с грустью вспоминать об утерянной первобытной силе»[162], – отмечал философ.

Интересно, что К. С. Петров-Водкин, рассуждая о техническом прогрессе, утверждал, что ритм машины выбил художника из его творческого ритма, и тогда «в ход было пущено все сверхреальное в человеке, все контрастное машине, чтобы победить ее»[163]. Таким образом, становится понятно, что он видел в символизме силу, способную противостоять прогрессу техники. «Выдвигались миражи Метерлинка, доводящие чувство действительно до большого напряжения, но оказалось, что только самый процесс напряжения и захватывал – только толкание в тайную дверь, с обещаниями за ней, а когда посмелее скитальцы взломали эту дверь, – там нашелся склад старых пыльных вещей, негодных к употреблению: театральные светильники, картонные латы, куклы Пьеро и Коломбины – все не настоящее, все притворяющееся, за что не отдашь жизнь свою»[164], – заключал К. С. Петров-Водкин. Стоит заметить, это сравнение удивительным образом напоминает цитируемый Д. С. Мережковским рассказ Тацита о том, как во время завоевания Иерусалима Титом Веспассианом римляне в поисках сокровищ проникли в самую отдаленную часть храма Соломонова, куда никто из иудеев не вступал из-за священного страха. Однако они не нашли там ничего, кроме голых стен. «Но если бы один из иудеев, стоявших извне, в ожидании громов и молний, увидел эту пустоту, то не почувствовал ли бы от нее большего ужаса, чем от всех громов и молний Саваофа?»[165] – задавал риторический вопрос философ.

Важным аспектом творчества, волновавшим К. С. Петрова-Водкина было взаимоотношение формы и цвета. В докладе «Наука видеть» он отмечал: «Первое впечатление, получаемое глазом от предмета, есть форма»[166]. Глаз, по мнению К. С. Петрова-Водкина, вначале воспринимает силу напряжения, с которой предмет воздвигся из окружающего. На этом этапе важное информативное значение имеют границы предмета. Затем, по мнению художника, человеческий глаз воспринимает окружающую среду, сопротивляющуюся данному предмету. Воздействующая на предмет среда «делает его индивидуальнейшим явлением, давая ему все несхожести и среди самых родственных явлений»[167]. Тяготение, также влияющее на предмет, по словам К. С. Петрова-Водкина, сообщает ему осевые показатели. В цвете автор «науки видеть» наблюдает волю предмета, принимающего либо весь луч, либо лишь части спектра. «Цвет показывает зрячесть предмета в отличие от слепых абсолютов: черного и белого»[168], – утверждает художник.

Сопоставляя цвет и форму, К. С. Петров-Водкин констатировал: «В форме – в динамической сущности предмета – его борьба за противопоставление себя среде. В цвете же, в солнечной сущности предмета его общение со средой»[169]. По мысли художника, цвет и форма в повседневной жизни древнего человека были по своему назначению подобны словам. «Да это и были не более как разновидности одной и той же энергии, вбираемой и излучаемой человеком»[170], – заключал автор «науки видеть».

Развивая проблему цвета и формы в своем докладе «Живопись как ремесло», прочитанном в 1910 году в частной художественной школе Е. Н. Званцевой, где художник преподавал вплоть до 1917 года, К. С. Петров-Водкин приходит к выводу, что ХХ век совершенно потерял присущие ему цвет и форму, из-за чего «живопись из аскетического, глубокого по своим тайнам знания, ремесла стала дилетантством»[171]

1

Подробнее об этом см. п. 1.3. данной работы.

2

Репин И. Е. Критикам искусства. Письмо в редакцию // Биржевые ведомости. 1910. 2 марта.

3

Гинсбург И. По поводу статьи «Критикам искусства» // Биржевые ведомости. 1910. 10 марта

4

Любитель. К инциденту «Репин–Водкин»: Протест тридцати художников // Петербургская газета. 1910. 21 марта.

5

См.: Ал. Гидони, М. Н. Волконский, С. Маковский, А. Ростиславов и др.

6

Петров-Водкин К. С. По поводу письма проф. Репина // Речь. 1910. 5 марта.

7

Ростиславов А. Репинская полемика // Театр и искусство. 1910. № 11. – С. 239.

8

Бакст Л. Открытое письмо И. Е. Репину // Биржевые ведомости (вечерний выпуск). 1910. 6 марта.

9

Ростиславов А. Вечер художественно-артистической ассоциации // Речь. 1912. 4 апреля.

10

Художественная жизнь. Собрания и рефераты // Вечернее время. 1912. 1 мая.

11

См.: Чуд. Лекция Петрова-Водкина // Русская художественная летопись. 1912. № 10. – С. 140–141.

12

См.: Брешко-Брешковский Н. Поверженные кумиры // Петербургская газета. 1912. 1 мая.

13

Кравченко Н. Культ уродства // Новое время. 1913. 8 января.

14

Загуляева Ю. Петербургские письма // Московские ведомости. 1913. 17 ноября.

15

Выставка картин «Мир искусства» в С.-Петербурге // Огонёк. 1912. 18 февраля.

16

См.: Петров-Водкин К. Письма об искусстве. Письмо первое // Заветы. 1914. № 5. С. 1–4.

17

См.: Петров-Водкин К. На рубеже искусства // Дело народа. 1917. 20 мая, 28 мая, 4 июня.

18

См.: Петров-Водкин К. О «науке видеть» // Дело народа. 1917. 28 июня.

19

См.: Петров-Водкин К. Путь художника // Советское искусство. 1936. 17 ноября.

20

См.: Петров-Водкин К. Работать хорошо и радостно // Правда. 1936. 21 октября.

21

См.: Петров-Водкин К. С. Пушкин и мы // Литературный современник. 1937. № 1.С. 212–216.

22

См.: Петров-Водкин К. Хлыновск. Пространство Эвклида. Самаркандия / Вст. ст., подг. текста и коммент. Ю. А. Русакова. – Л.: Искусство, 1970. – 631 с.

23

Пунин Н. Н. Русское и советское искусство / Сост. И. Н. Пунина, авт. вступ. ст. В. Н. Петров. – М.: Советский художник, 1976. – С. 213.

24

Грачева С. М. Отечественная художественная критика ХХ века: вопросы теории, истории, образования. – СПб.: Санкт-Петербургский государственный академический институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, 2010. – С. 204.

25

Лебедева Ю. К. С. Петров-Водкин // Искусство. 1935. № 6. – С. 55.

26

Галушкина А. С. К. С. Петров-Водкин. – М.: ОГИЗ, 1936. – С. 12.

27

Малая советская энциклопедия / Гл. ред. Л. М. Мещеряков. – М.: Советская энциклопедия, 1931. – Т. 6: Огневики–Пряжа. – Стлб. 481.

28

Пунин Н. Оптимистическое искусство // Архитектурная газета. 1937. 12 января.

29

Эфрос А. М. Вчера. Сегодня. Завтра // Искусство. 1933. № 6. – С. 34.

30

История русского искусства / Под общ. ред акад. И. Э. Грабаря. – М.: Изд-во академии наук СССР, 1957. – С. 127.

31

История советского искусства: Живопись. Скульптура. Графика / Редкол. Б. В. Веймарн и др. – М.: Искусство, 1965. – Т. 1 – С. 80.

32

См.: РГАЛИ. Ф. 2010. Оп. 1. Ед. хр. 150. Отзывы зарубежных критиков. Газетные вырезки; РГАЛИ. Ф. 2010. Оп. 2. Ед. хр. 54. Отзывы прессы о выставках советского изобразительного искусства за границей, организованных высочайшим обществом культурной связи с заграницей (ВОКС).

33

Kuhn K-H. Mein Erlebnis Petrow-Wodkin // Bildende Kunst. 1966. № 1. – S. 12–13.

34

См.: Allgemeines Lexikon der bildenden Künstler des XX. Jahrhunderts. / Unter Mitwirkung von Fachgelehrten des In- und Auslandes; beаrb., redig. u. herausgeg. von Hans Vollmer. – Leipzig: VEB E. A. Seemann Verlag, 1956. – Bd. 3. K–P. – 640 S.

35

Allgemeines Lexikon der bildenden Künstler des XX. Jahrhunderts. / Unter Mitwirkung von Fachgelehrten des In- und Auslandes; besrb., redig. u. herausgeg. von Hans Vollmer. – Leipzig: VEB E. A. Seemann Verlag, 1956. – Bd. 3. K–P. – S. 577.

36

Выставка произведений заслуженного деятеля искусств РСФСР профессора К. С. Петрова-Водкина (Центральный дом литераторов, Москва, 1965); Выставка произведений заслуженного деятеля искусств РСФСР К.С. Петрова-Водкина (ГТГ; ГРМ, 1966).

37

См.: Тарасенко О. Героический мир Петрова-Водкина // Художник, 1978, №1. – С. 14–26.

38

См.: Даниэль А. М., Даниэль С. М. Запад и Восток в творчестве К. С. Петрова-Водкина // Советское искусствознание. Вып. 25. – М.: Советский художник, 1989. – С. 131–146.

39

См.: Сарабьянов Д. Купанье красного коня // Творчество. 1962. № 7. – С. 16–17.

40

См.: Научный архив РАХ РФ. Ф. 11. Оп. 2. Ед. хр. 4734. Кулакова С. И. Религиозно-философские взгляды К. С. Петрова-Водкина и их отражение в самаркандском периоде творчества (июль–октябрь 1921 года): Дипломная работа. (Научный руководитель: доцент А. И. Рощин). СПб., 1994.

41

Научный архив РАХ РФ. Ф. 11. Оп. 2. Ед. хр. 4734. Л. 39. Кулакова С. И. Религиозно-философские взгляды К. С. Петрова-Водкина и их отражение в самаркандском периоде творчества (июль–октябрь 1921 года): Дипломная работа. (Научный руководитель: доцент А. И. Рощин). СПб., 1994.

42

См.: Кулакова С. И. Религиозно-философские взгляды К. С. Петрова-Водкина // Русский язык, литература и культура: проблемы сохранения и развития: Материалы региональной научно-практической конференции 23–24 ноября 1999 года. – Шадринск: Изд-во Шадринского педагогического института, 2000. – С. 52—54.

43

См.: Кулакова С. И. Отражение идей русского космизма на страницах автобиографической повести «Хлыновск» К.С. Петрова-Водкина [Электронный ресурс] // www.radmuseumart.ru/news/ index.asp?page_type=1&id_header=3473 (27.03.2011)

44

См.: Чайковская В. И. Три лика русского искусства: Роберт Фальк, Кузьма Петров-Водкин, Александр Самохвалов. – М.: Искусство-XXI век, 2006. – 200 с.

45

Чайковская В. И. Три лика русского искусства: Роберт Фальк, Кузьма Петров-Водкин, Александр Самохвалов. – М.: Искусство-XXI век, 2006. – С. 104–105.

46

Борев Ю. Б. Социалистический реализм: взгляд современника и современный взгляд / Юрий Борев. – М.: 2008. – С. 194.

47

См.: Синявина Н. В. Религиозные и философские взгляды К. С. Петрова-Водкина // Сохранение и преумножение культурного наследия в условиях глобализации: Материалы международной научно-практической конференции 9–11 декабря 2002 года. Часть II. – М.: МГУКИ, 2002. – С. 76–81.

48

Синявина Н. В. Религиозные и философские взгляды К. С. Петрова-Водкина // Сохранение и преумножение культурного наследия в условиях глобализации: Материалы международной научно-практической конференции 9–11 декабря 2002 года. Часть II. – М.: МГУКИ, 2002. – С. 79.

49

См.: Грибоносова-Гребнева Е. В. Творчество К. С. Петрова-Водкина и западноевропейские «реализмы» 1920–1930-х гг. / Автореф. дис. на соиск. учен. степ. канд. искусствоведения. специальность 17.00.04 (Изобр. и декоратив.-прикладное искусство и архитектура) – М., 2008.

50

См.: Грибоносова-Гребнева Е. В. «Наука видеть» или искусство мечтать: о некоторых философских аспектах творчества К. С. Петрова-Водкина // Пунинские чтения – 2001: Материалы научной конференции 6–7 апреля 2001 г. – СПб., 2002. – С. 146–157.

51

Грибоносова-Гребнева Е. В. «Наука видеть» или искусство мечтать: о некоторых философских аспектах творчества К. С. Петрова-Водкина // Пунинские чтения – 2001: Материалы научной конференции 6–7 апреля 2001 г. – СПб., 2002. – С. 151.

52

См.: Грибоносова-Гребнева Е. Творчество К. С. Петрова-Водкина и «метафизическая живопись» // Искусствознание. 1999. Вып. 2. – М.: Искусствознание, 1999. – С. 372–401.

53

Злыднева Н. В. Изображение и слово в риторике русской культуры ХХ века. – М.: Индрик, 2008. – С. 227.

54

См.: Зингер Л. Крамольные росписи // Волга. 1967. № 6. – С. 136–140.

55

См.: Тарасенко О. К. Петров-Водкин и традиции древнерусской живописи // Творчество. 1978. № 11. – С. 8–9.

56

См.: Тарасенко О. Петров-Водкин и древнерусская живопись // Вопросы искусствознания. 1995. № 1–2. – С.382–407.

57

См.: Адаскина Н. Л. «Право человека быть божественным…» // Библия в культуре и искусстве. Материалы научной конференции «Випперовские чтения – 1995». Вып. XXVIII. – М.: Госу-

58

Дунаев М. Продолжение поиска // Православная беседа. 1996. № 4. – С. 10.

59

См.: Сарабьянов Д. История русского искусства конца XIX – начала ХХ века. – М.: Галарт, 2001. – 304 с.

60

Сарабьянов Д. История русского искусства конца XIX – начала ХХ века. – М.: Галарт, 2001. – С. 155.

61

См.: Русакова А. А. Символизм в русской живописи. – М.: Белый город, [2003]. – 328 с.

62

Там же. С. 301.

63

См.: Поспелов Г. Г. Русское искусство начала ХХ века: Судьба и облик России. – М.: Наука, 1999. – 128 с.

64

См.: Даниэль С. М. Сети для Протея: Проблемы интерпретации формы в изобразительном искусстве. – СПб.: 2002, – 304 с.

65

Даниэль С. М. Сети для Протея: Проблемы интерпретации формы в изобразительном искусстве. – СПб.: 2002, – С. 155.

66

См.: Степанова С. С. Кузьма Петров-Водкин и Александр Иванов: проблема органичной формы [Электронный ресурс] // www.radmuseumart.ru/project/index.asp?page_type=1&id_header=3444 (25.03.2011).

67

См.: Вакар И. «И, юноша, твой плач на огненном коне»: «Купание красного коня» Кузьмы Петрова-Водкина // Культура. 2006. 8–14 июня.

68

Лосский Н. О. История русской философии. – М.: Высшая школа, 1991. – С. 126.

69

Цит. по: Зингер Л. Планетарное мироощущение // Творчество. 1979. № 11. С. 4.

70

Лосский Н. О. История русской философии. – М.: Высшая школа, 1991. – С. 138.

71

Там же. С. 139.

72

Соловьев В. С. Чтения о богочеловечестве. Духовные основы жизни. Оправдание добра. – Мн.: 1999. – С. 132.

73

Там же. С. 16.

74

Там же. С. 204.

75

Лосский Н. О. История русской философии. – М.: Высшая школа, 1991. – С. 152–153.

76

Бердяев Н. Философия свободы. – М.: 2000. – С. 46.

77

Бердяев Н. А. Конец Ренессанса и кризис гуманизма // Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека / Н. А. Бердяев. М.: 2004. – С. 537.

78

Петров-Водкин К. Хлыновск. Пространство Эвклида. Самаркандия / вступ. ст., подгот. текста и коммент. Ю. А. Русакова. – Л.: Искусство, 1970. – С. 480.

79

Бердяев Н. А. Конец Ренессанса и кризис гуманизма // Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека / Н. А. Бердяев. М.: 2004. – С. 537.

80

Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека // Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека / Н. А. Бердяев. М.: 2004. – С. 68.

81

Цит. по: К. С. Петров-Водкин. Письма. Статьи. Выступления. Документы / Сост. Е. Н. Селизарова. – М.: Советский художник, 1991. С. 302.

82

Там же. С. 301–302.

83

Лосский Н. О. История русской философии. – М.: Высшая школа, 1991. – С. 315.

84

Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека // Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека / Н. А. Бердяев. М.: 2004. – С. 268.

85

Бердяев Н. А. Новое средневековье // Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека / Н. А. Бердяев. М.: 2004. – С. 566.

86

Лосский Н. О. История русской философии. – М.: Высшая школа, 1991. – С. 236.

87

Флоренский П. А. Смысл идеализма. – Сергиев Посад: Типография Св. Тр. Сергиевой Лавры, 1914. – 96 с.

88

Лосский Н. О. История русской философии. – М.: Высшая школа, 1991. – С. 222.

89

Там же. С. 222.

90

Бердяев Н. Философская истина и интеллигентская правда // Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. – М.: Типография В. М. Саблина, 1909. – С. 8.

91

Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество // Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. – М.: Типография В. М. Саблина, 1909. – С. 26.

92

Там же. С. 30.

93

Гершензон М. О. Творческое самопознание // Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. – М.: Типография В.М. Саблина, 1909. – С. 85

94

Франк С. Этика нигилизма // Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. – М.: Типография В. М. Саблина, 1909. – С. 175.

95

Чайковская В. И. Три лика русского искусства ХХ века: Роберт Фальк, Кузьма Петров-Водкин, Александр Самохвалов. – М.: Искусство – ХХI век, 2006. – С. 88.

96

Овечкина И. С. Космизм и русское искусство первой трети ХХ века: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата культурологи. – Краснодар, Краснодарский государственный университет культуры и искусства 1999. – С. 12–13.

97

Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека / Н. А. Бердяев. – М.: 2004. – С. 67.

98

Там же. С. 67.

99

Соловьев В. С. Чтения о богочеловечестве // Соловьев В. С. Чтения о богочеловечестве. Духовные основы жизни. Оправдание добра. – Мн.: 1999. – С. 179–180.

100

Цит. по: К. С. Петров-Водкин. Письма. Статьи. Выступления. Документы. С. 297.

101

Там же. С. 298.

102

Там же. С. 296.

103

Флоренский П. А. Эмпирея и Эмпирия. // Флоренский П. А. Оправдание космоса / Сост., вступ. ст. и прим. К. Г. Исупова. – СПб. 1994. – С. 157.

104

Флоренский П. А. Эмпирея и Эмпирия. – С. 157.

105

Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека. – Цит. по: Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека / Н. А. Бердяев. – М.: 2004. – С. 210.

106

Там же. С. 210.

107

Там же. С. 212.

108

Блок А. О современном состоянии русского символизма // Поэты на кафедре. В. Брюсов, А. Блок. Сборник / Сост. С. И. Гиндин. – М.: Знание, 1991. – С. 43.

109

Мережковский Д. С. Грядущий хам // Мережковский Д. С., Гиппиус З. Н. 14 декабря: Роман. Дмитрий Мережковский: Воспоминания / Сост., вст. ст. О. Н. Михайлова. – М.: Моск. рабочий, 1991. – С. 534.

110

Там же. С. 536.

111

Там же. С. 542–543.

112

Лосский Н. О. История русской философии. – М.: Высшая школа, 1991. – С. 433–434.

113

Там же. С. 428.

114

Иванов В. Эллинская религия страдающего Бога // Эсхил. Трагедии / пер. Вяч. Иванова. – М.: Наука, 1989. – С. 349.

115

Там же. С. 349.

116

Настоящее имя: Борис Николаевич Бугаев.

117

Петров-Водкин К. Хлыновск. Пространство Эвклида. Самаркандия / вступ. ст., подгот. текста и коммент. Ю. А. Русакова. – Л.: Искусство, 1970. – С. 422.

118

Петров-Водкин К. Хлыновск. Пространство Эвклида. Самаркандия. С. 363–364.

119

Кузьма Петров-Водкин. Живопись. Графика. Театрально-декорационное искусство. [Альбом] / Авт. текста и илл. ряда Ю. А. Русаков; сост., автор кат. и летописи жизни и творчества К. С. Петрова-Водкина Н. А. Барабанова. – Л.: Аврора, 1986. – С. 74.

120

Русаков Ю. А. Петров-Водкин и его автобиографическая проза // Петров-Водкин К. С. Хлыновск. Пространство Эвклида. Самаркандия / Вст. ст., подг. текста и прим. Ю. А. Русакова. – 2-е изд., доп. – Л.: Искусство, 1982. – С. 4

121

Сарабьянов Д. История русского искусства конца XIX–начала ХХ века. – М.: Галарт, 2001. – С. 155.

122

Адаскина Н. Л. Педагогическая система К. С. Петрова-Водкина // Очерки по русскому и советскому искусству. – Л.: Художник РСФСР, 1974. – С. 283.

123

Адаскина Н. Л. Педагогическая система К. С. Петрова-Водкина. – С. 284.

124

Русакова А. А. Символизм в русской живописи. – М.: Белый город, [2003]. – С. 275.

125

Там же. С. 281.

126

Впоследствии картина была уничтожена автором.

127

Петров-Водкин К. С. Письмо А. П. Петровой-Водкиной. Париж. 3 октября 1906. – Цит. по: Петров-Водкин К. С. Письма. Статьи. Выступления. Документы / Сост. Е. Н. Селизарова. – М.: Советский художник, 1991. – С. 89.

128

Петров-Водкин К. С. Письмо А. П. Петровой-Водкиной. Париж. 3 октября 1906. – Цит. по: Петров-Водкин К. С. Письма. Статьи. Выступления. Документы. – С. 89.

129

Мочалов Л. В. Пространство мира и пространство картины. – М.: Советский художник, 1983. – С. 316.

130

Степанова С. С. Кузьма Петров-Водкин и Александр Иванов: проблема органичной формы [Электронный ресурс] // www.radmuseumart.ru/project/index.asp?page_type=1&id_header=3444 (25.03.2011).

131

Петров-Водкин К. С. Пространство Эвклида – Цит. по: Петров-Водкин К. Хлыновск. Пространство Эвклида. Самаркандия. – Л.: Искусство, 1970. – С. 431.

132

«Жертвенные» Петрова-Водкина // Слово, 1906, 28 марта (10 апреля).

133

Вас-ий Л. Театр и музыка. Новые пьесы // Речь, 1906, 28 марта (10 апреля).

134

Петров-Водкин К. С. Письмо А. П. Петровой-Водкиной. Париж. 18 мая 1906. – Цит. по: Петров-Водкин К. С. Письма. Статьи. Выступления. Документы / Сост. Е. Н. Селизарова. – М.: Советский художник, 1991. – С. 85.

135

Вас-ий Л. Театр и музыка. Новые пьесы // Речь, 1906, 28 марта (10 апреля).

136

Петров-Водкин К. С. Живопись как ремесло. – Цит. по: Мастера искусства об искусстве / Под ред. А. А. Федорова-Давыдова и Г. А. Недошивина. М.: Искусство, 1970. – Т. 7. – С. 446.

137

Петров-Водкин К. С. Письмо Л. А. Радищеву Петербург. 1 мая 1910. – Цит. по: Петров-Водкин К. С. Письма. Статьи. Выступления. Документы / Сост. Е. Н. Селизарова. – С. 132.

138

Петров-Водкин К. С. Пространство Эвклида. – Цит. по: Петров-Водкин К. Хлыновск. Пространство Эвклида. Самаркандия / Вст. ст., подг. текста и коммент. Ю. А. Русакова. – Л.: Искусство, 1970. – С. 431.

139

Селизарова Е. Н. Петров-Водкин в Петербурге–Петрограде–Ленинграде. – СПб.: Лениздат, 1993. – С. 58.

140

Бердяев Н. Русская идея. – Цит. по: Бердяев Н. Русская идея. – М.: 2005. – С. 718.

141

Селизарова Е. Н. Петров-Водкин в Петербурге–Петрограде–Ленинграде. – СПб.: Лениздат, 1993. – С. 57.

142

Там же. С. 57.

143

Бердяев Н. А. Новое Средневековье // Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека / Н. А. Бердяев. – М.: 2004. – С. 577.

144

Бердяев Н. А. Новое Средневековье // Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека / Н. А. Бердяев. – М.: 2004. – С. 576.

145

Петров-Водкин К. С. Пространство Эвклида. – Цит. по: Петров-Водкин К. Хлыновск. Пространство Эвклида. Самаркандия / Вст. ст., подг. текста и коммент. Ю. А. Русакова. – Л.: Искусство, 1970. – С. 443.

146

Адаскина Н. Л. Педагогическая система К. С. Петрова-Водкина // Очерки по русскому и советскому искусству. – Л.: Художник РСФСР, 1974. – С. 290.

147

В. Дмитриев, Л. Дьяков, М. Шагинян и др.

148

См.: Петров-Водкин К. С. Наука видеть / Публ., предисл. и коммент. Р. М. Гутиной // Советское искусствознание. Вып. 27. – М.: Советский художник, 1991.

149

Петров-Водкин К. С. Наука видеть. – С. 452.

150

Там же. С. 453.

151

Кулакова С. И. Отражение идей русского космизма на страницах автобиографической повести «Хлыновск» К. С. Петрова-Водкина [Электронный ресурс] // www.radmuseumart.ru/news/index. asp?page_type=1&id_header=3473 (27.03.2011)

152

Гутина Р. М. Проблема традиции в художественной системе К. С. Петрова-Водкина (1910-е годы): Автореф. дис. на соиск. уч. степ. канд. иск: (17.00.04) / Акад. художеств СССР, НИИ теории и истории изобразительного искусства. – М.: 1988. – С. 8.

153

Петров-Водкин К. С. Наука видеть / Публ., предисл. и коммент. Р. М. Гутиной // Советское искусствознание. Вып. 27. – М.: Советский художник, 1991. – С. 452.

154

Там же. С. 455.

155

Там же. С. 455.

156

Там же. С. 455.

157

РГАЛИ, Ф. 3094, оп. 1, ед. хр. 853, Л. 1. Петров-Водкин К. С. О живописи.

158

Петров-Водкин К. С. Наука видеть / Публ., предисл. и коммент. Р. М. Гутиной // Советское искусствознание. Вып. 27. – М.: Советский художник, 1991. – С. 451.

159

Белый А. Будущее искусство // Белый А. Символизм как миропонимание / Сост., вступ. ст. и прим. Л .А. Сугай. – М.: Республика, 1994. – С. 143.

160

Петров-Водкин К. С. Наука видеть / Публ., предисл. и коммент. Р. М. Гутиной // Советское искусствознание. Вып. 27. – М.: Советский художник, 1991. – С. 451–452.

161

Бердяев Н. А. Конец Ренессанса и кризис гуманизма // Бердяев Н. А. Смысл творчества: Опыт оправдания человека / Н. А. Бердяев. – М.: 2004. – С. 542.

162

Бердяев Н. А. О назначении человека. – М.: Республика, 1993. – С. 57.

163

Петров-Водкин К. Письма об искусстве. Письмо первое // Заветы, 1914, № 5. – С. 2.

164

Петров-Водкин К. Письма об искусстве. Письмо первое // Заветы, 1914, № 5. – С. 2–3.

165

Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский / Подготов. изд. Е. А. Андрущенко – М.: Наука, 2000. – С. 276.

166

Петров-Водкин К. С. Наука видеть / Публ., предисл. и коммент. Р. М. Гутиной // Советское искусствознание. Вып. 27. – М.: Советский художник, 1991. – С. 460.

167

Там же. С. 460.

168

Там же. С. 461.

169

Там же. С. 462.

170

Там же. С. 463.

171

Петров-Водкин К. С. Живопись как ремесло // Мастера искусства об искусстве / Под ред. А. А. Федорова-Давыдова и Г. А. Недошивина. – М.: Искусство, 1970. – Т. 7 – С. 441.