Эмилия Анваровна Тайсина
Дневники путешествий

Предисловие

Первоначально эти Дневники путешествий назывались «Европа, Азия, Африка, Латинская Америка». Потом «европейская» часть («Эллада» и «Родина») была опубликована в книге «Жемчужница и песчинка» (Алетейя, 2014 г.), добавились очерки путешествий в Японию и Североамериканские Соединённые Штаты.

Пространственно–географический принцип изложения соблюдён, однако временной нарушен; но это ничего. Человек – автор, в данном случае, – в своих восприятиях мало меняется. А даты везде проставлены точные.

Как уже было сказано в аннотации к «Жемчужнице», эти книги мои представляют собой автобиографическую повесть, предназначенную первоначально для ближайших родных и друзей и написанную в жанре дневниковых заметок и записок путешественника. В действительности сперва они были просто данью традиции, заповеданной мне отцом: он был замечательный географ и с детства приучал меня вести такие записи–наблюдения (самые первые приходились на 1959 год и являли собой скрупулёзное, хотя и по–детски наивное, описание ботанических ходов при составлении карты Казанского болота, тогда большого, тихого и красивого, с зеркалом озера посредине. А, нет: то было в 1958 году, весной, на Лебяжьем озере. Помню одно из наблюдений: лёд испещрён трещинами).

Потом такие дневники стали привычкой; затем я стала задумываться – а не оставить ли детям и внукам совершенно бесхитростную и реалистическую повесть о своей жизни? Просто на память?.. Придет время – прочитают и припомнят и меня самое, и эти рассказы.

Наконец я решилась обнародовать все очерки и перед своими близкими друзьями; а теперь – и перед более широкой публикой, если она заинтересуется обычной жизнью такого человека, как я. Жемчужница «украшает жизнь и ее события». Сами по себе вполне обыденные, свойственные любому, они предстают в виде вереницы картин, символов и даже поэтических или иронических притч, рассказанных «о времени и о себе».

Эмилия Тайсина

Южная Корея

29.08.08

Первое, что вспоминается при слове «Корея», – это неописуемо красивая утренняя горная дорога из Сеула на побережье Восточного моря, в портовый город Сок Чхо. (Андрей Королев сказал – точно Альпы в Италии!) Сильнее меня поразили в свое время только горы в Болгарии, массив Рила. А здесь, как на заказ, всходило в лазурь в нежнейшей вуали персиково–золотое солнце, туман цеплялся за неясные предметы в долинах, висел перьевым покрывалом с велюровым исподом над чистыми картинными речками. Постепенно предметы оборачивались цветными домиками с лекальными крышами, каменными медведями и разнообразными газелями в отличном настроении.

Невыразимой красы и свежести утро; чарующий сосново–лиственный лес покрывает правильные многоярусные бесконечные сопки; смарагдовые пинии и нефритовые гинко оттеняют более светлых тонов изумрудную зелень акаций и мои любимые грабы (оказавшиеся родственниками березы), широкие резные листья платанов и их малоприятные стволы, облезающие лентами кожи больного скарлатиной… нет, ладно, это я так.

Я уж давно, еще в Греции, поняла, что в такие путешествия собираются прежде всего люди особой складки: авантюрные, храбрые, любознательные, самонадеянные. (А собственно философов… м–да). По духу я им, безусловно, подхожу. Но а физическое здоровье мое за последние годы, особенно после смерти мамы, сильно сдало.

Иногда – и все чаще – я себя ловлю на том, что устаю от общения с людьми, которые мне не по душе. Даже как бы заболеваю: сознание удерживает в узде критические замечания, mots, я ими давлюсь, терпение заканчивается все быстрее… И шум… и сигареты… и бессонница…

Однако сейчас не о том.

…Итак, прекрасная горная дорога, петляя, уходя в тоннели, зависая над реками, несла нас, усталых до изнеможения, на край света, на берег Тихого океана. Мы уезжали домой.

Многие из нас, умненькие, давно уж поездили по этим сказочным местам, искупались в Восточном, а некоторые и в Желтом море, нафотографировались, отдохнули и вернулись невредимыми в Сеул. И ничего не случилось. Только я, ненормальная, так и проторчала все время в кампусе Seoul National University, занятая бесконечными переводами всем, кто просил, и на всех секциях, какие были. Хотелось, – честно! – чтобы наши люди хоть сколько–то выглядели «не хуже других».

(Какой ужас, нет, какой позор, нет, все это пафосно. Какой… НОНСЕНС, как жалобно выглядит наш немтырь–философ, не знающий ни одного языка, кроме русского, на фоне любого сенегальца или японца, не хочу никого обидеть!..)

…Как я и предполагала заранее, философов в нашей огромной российской делегации, прибывшей на Всемирный Философский Конгресс в Южную Корею, было мало. Там были: туристы, студенты–международники, политические деятели / обозреватели, бизнесмены – предприниматели, отставные и приставные крупные государственные чиновники, экологи, экономисты, геологи, юристы, педагоги, психологи, врачи, а также многочисленные жены и подруги философов и не–философов. Еще появлялись и исчезали корреспонденты, хозяева крупных издательских концернов и редакторы скромных научных журналов… словом, всех нас было невыносимо много на очень небольшую группу кадровых профессионалов. Чтобы не обижать сотни «невошедших» людей заглазно, я не буду называть имен избранных, за исключением одного нового: лучший из всех, кто мне встретился в этом путешествии, и кто, один–единственный, каждый день с легкостью говорил о множестве идей и фактов, совершенно НОВЫХ для меня (а это трудно!), либо взятых в новом ракурсе, был молодой профессор из Ставропольского университета, заведующий кафедрой философии и истории науки Владимир Игоревич Пржиленский.

Ну, так. Чудесная альпийская многочасовая дорога запомнилась мне не столько как фильм, сколько как набор отдельных пейзажей. Накопившаяся усталость длиной в десять–одиннадцать бессонных ночей и дней не давала восторгаться в полную меру, как того поистине заслуживает незабываемая Корея. Но я восхищалась во всю доступную меру восторга, и когда красóты немыслимо плавно расширились, раздались и обратились величественным океаном, я просто не знала, что делать. Первым толчком души было: купальник!! Бегом в беленький город, на набережную, покупать купальник!!! Скажу сразу, эта нехитрая сделка не удалась мне НИГДЕ в пути, ни даже в России. А корейцы не знают и не понимают бикини: они купаются в каких – то гимнастических юбочках и двойных маечках, и не в океанах, а в бассейнах. (Андрей потом рассказывал мне, кáк корейцы, помешанные на идеалах чистоты и здоровья, экипируются для похода в лес. Просто в лес, на соседнюю гору. Велосипедный шлем; маска на все лицо, – вдруг кто бросится и укусит! – перчатки; и костюм, в целом напоминающий водолазный).

Второе движение души после обломавшегося первого было: найти скамеечку, сжевать сэндвич, везомый от самого отеля, и позагорать, хотя бы ногами! Это тоже почти сорвалось (в смысле, незанятой скамеечки на десятикилометровом пляже не нашлось). Поэтому третьим было вынужденно – свободно – назависимое фланирование по наборному паркету набережной, а потом сидение на огромном сером валуне. С осевшим сэндвичем и слишком сладким кремовым молочком в крошечной пробирке, вместо доброй фляги stella artois, без головного убора под немилосердно палящим солнцем, едва умягчаемым океанским бризом – от этого света и сами корейцы–то обороняются, кто веером, кто мексиканским канотье, кто тетрадкой, а кто просто ладошкой. Ничего не понявший в моем высокомерном прогуливании мимо пляжа как следует накупавшийся Натан пустил вслед насмешливо: «Russo turisto! Нам океан нипочем!»

Словом, я была мизантропически рада, когда свистнули грузиться на паром. Между этим сигналом и самим отплытием прошло ПЯТЬ тягчайших часов ожидания в душных зальчиках (причем добрые люди успели и в кафе, и на соседний маяк, и в беседку над заливом… и пофотографировать… а некоторые, может, и добрые, но неразумные, в наиболее ответственные моменты забывают фотоаппараты в самой неподъемной багажной сумке на дне). Знала бы я, что все лучшее заканчивается здесь, в Сок Чхо! Знала бы – так и посиживала бы на своем темно–сером перегретом камне, всё кожа посмуглее стала бы! А знала бы я, что мне предстоят еще 15 бессонных ночей и дней, а потом бессрочная пневмония – уплыла бы тихенько прямо в своем стеклянном розовом костюме дальше, дальше в Восточное море, и – слава те, господи! (Корейцы принципиально не называют это море Японским).

Яркие и нежные краски Кореи остались светить моему внутреннему взору, утешая в несчастьях, типа грязного шумного неубранного огромного неудобного и темного внутри парома. Едешь и думаешь: эхх!! А там ведь все на месте! И ничего–то мне толком не удалось увидеть, потрогать, ощутить, запомнить… И все уже ушло, закатилось, и больше никогда… Но! ОНО ТАМ ЕСТЬ, корейское чудо, шкатулка драгоценностей, милая, приветливая, не вполне понятая страна.

Однако есть Корея и есть Сеул. Насколько Корея древняя, вернее, вечная, настолько нов и модернов Сеул. «Каменные джунгли», говорили мне перед вылетом. Ничего подобного. Огромные дома, где–то под 80 этажей, – это есть, да, целые районы! Но никак не джунгли. Говорю с полной ответственностью: Сеул – лучший город из всех, что я видела, и может быть, просто лучший из всех. Самый чуткий и внимательный к человеку. Самый удобный, комфортабельный, богатый, огромный – но не давящий, с дворцами и парками, фонтанами и храмами, и замечательной рекой посредине. Рекой под названием «Река». Над ней – почти тридцать мостов!

Там нет адресов в нашем смысле: улица, номер дома… есть имена районов и квалитативные описания вроде «прекрасный белый отель недалеко от излучины Реки в районе Ганг Нам». Все эпитеты очень просты: белый, лазурный, золотой. И иногда красный. Как вариант: лазоревый, золотой и алый. На корейском флаге – красно – синий инь – ян и стилизованные триграммы четырех стихий. Любимое слово – чистый, чистота.

Чистота и аккуратность жителей Сеула до сих пор ломят мне сердце. Нет, так нельзя. Двадцать лет назад я сердилась за это же самое на немцев, а тут – здрассьте! Еще хуже! Только немцы спесивые, а корейцы мягкие, воспитанные и вежливые, конфуциански –почтительные к старшим и… вобщем–то, закрытые. Из–за поблескивающих стекол выглядывает, улыбаясь приветливо, неведомая потемка–душа, проницательно–непроницаемая. Не принято заговаривать с незнакомцем. Не принято здороваться сразу со всей аудиторией, компанией, тусовкой: только с тем, кого знаешь персонально, кому был представлен. И второй вопрос после первого – «как зовут?» – это: сколько Вам лет? Чтобы определиться сразу, покровительствовать или покоряться. Их собственный возраст совершенно не угадывается; ясно только, что за плоскими личиками с зародышами носишек и черными глазками с эпикантусом скрывается значительно больше лет, чем открывается. Не миндалины глаз – полированные агаты. А носы! Представляю, как их всех должен был внушительно пугать мой профиль.

Впрочем, насчет моего возраста они точно так же просчитывались. Один профессор, Чунг какой–то очередной, сказал мне на банкете: I cannоt guess your age. И обомлел, когда я ответила скромно–весело: fifty seven…

Банкет задавал господин вице–президент Оргкомитета Конгресса. Невесть почему, в первый же день он издали радостно понесся ко мне через пол–кампуса и зашумел: Рушия! Рушия! Оказалось, что пять лет назад, на Всемирном Философском Конгрессе в Стамбуле, его выступление сильно поддержала российская делегация. В благодарность за это сейчас он организовал специальный прием именно для российской группы, отдельно от грандиозного основного банкета, задававшегося при содействии, участии и в присутствии мэра Сеула. Welcome, Russian friends!

…Трудно сосредоточиться, вспоминается сразу масса деталей: элегантный номер в отеле, белый, бежевый, кофейный, just up to my liking; прекрасные оперные голоса певцов, хором исполнявших в ночи на фуршете на 2000 персон сольную «Sole mio»; пластиковые цветные широкие ленты по всем поребрикам в кампусе, указывающие точный путь в тот или иной колледж; крупные дружественные американцы; пестрые африканцы и индусы; синие горы; чудовищные небоскребы Samsung electronics и ему подобные; красочные домики, усыпанные иероглифами, на центральных улицах; и глубокий блеск захватывающих дыхание, знаменитых на весь мир, королевского фиолета аметистов… Живописный ухоженный кампус. Мелкие темно–зеленые веерные листочки гинко, чей прямой ствол символизирует, как оказалось, несгибаемый дух граждан; наглые мотороллеры прямо среди прохожих на тротуарах, – верткие, умелые развозчики товаров; спокойные лица виртуозных водителей; полицейские на роликах на площади перед императорским дворцом; огромные строительные машины, с виду точно чистенькие яркие игрушки, работающие устрашающе бесшумно и быстро; и совсем уж с ума сводящие пластмассовые четырехлепестковые большие розовые розы на необозримой ткани, скрывающей недостроенную стену соседнего шестидесятиэтажника. Белые перчатки рабочих. Серебряные мешочки с цементом. Возмущающая спокойствие чистота, тишина, сочные краски и заботливые голоса дикторов в метро. Неожиданно низкий (от легкого подросткового тельца такого не ожидаешь), звучный, поставленный голос: И – Э – Э! Это они так здороваются. (Голоса им ставят всем, музыке учат всех, с трех лет. И с тех же лет учат таэ–квон–до. Всех). Свежий ветер кондиционеров – и страшная, душная, пылающая, мокрая жара на улицах, по которым только что ходили муссонные дожди. Парочка таких дождей нам тоже досталась. Естественно, как раз в эти дни я забывала зонт. Однако он бы меня и не спас – слабенький, тонкий красный зонтик из Паралиа–Катарини… там ведь нет муссонов.

Промытые небеса наряжаются ярусами разнообразных облаков такой красоты и великолепия, что хочется прямо здесь лечь и начать, наконец, безраздельно смотреть на то, что поистине, первым первенствованием существования и первым первенствованием совершенства, достойно восхищенного, неотрывного любующегося взгляда, – на вечно сияющее, неистово–голубое небо Юго–Восточной Азии.

Использовала этот посконный оборот, дабы не использовать еще худший, патетический – «моей Кореи».

Не моя, нет, не моя. Не суждена. Их культуру с налету не поймешь, она только кажется простой по сравнению с японской или китайской. (Китайцев они, кстати, любят и уважают: старший брат; а японцев, понятно дело, нет). И зной там – не приведи боже, рано или поздно сердце не выдержало бы. Вон как днем шестого августа, единственный мой выходной, – я присела в центре города в пустынном переулочке на скамью под – грабом? акацией? гинко? – напротив какого–то дворика с единственной мыслью: всё. Это конец. Я прямо сейчас тут тихо умру от теплового удара вкупе с инфарктом. (А ведь мне нельзя. Еще дел полно).

И еда корейская ужасна. Не просто несъедобна, но – ужасна. В дрожь приводит даже воспоминание. Съедобны только рыба и чистый безвкусный отварной рис без примесей. И хлеб. (Да, вот хлеб замечательный!)

И платья их национальные совсем не нравятся мне: лиф стесняет, убирает грудь, а дальше, барыней –крестьянкой, пышный колокол, как для будущих мамочек, чтобы тщедушное тельце как – то компенсировать. Ладно.

Словом, не моя. Но какая же красивая, гостеприимная, умная, человечная, музыкальная и цветная, древняя и вместе будущая, обогнавшая наш век, чудесная и несравненная Моя Корея!

30.08.08

…Воспоминания все не приходят в порядок: это от того, что наложились друг на друга совершенно разные события. Между тем они, воспоминания, уже начинают забываться. Опасаясь последнего обстоятельства сильнее, чем первого, постараюсь теперь же изложить, что запомнилось, пусть хоть в относительно верной последовательности.

…Вечером 26 июля поезд уносил меня в Москву. Испытания начались в первые же пять минут: вагон был полон разгоряченных и воинственных фанов, возвращавшихся с футбольного матча ЦСКА – Рубин (Казань), закончившегося час назад с ничейным результатом. Потом оказалось, что ими был полон не один только мой вагон, но и почти весь поезд. Можете сами вообразить, что творилось всю ночь… особенно меня почему–то всегда задевает не собственно кровавая драка, а площадная брань.

Словом, начало утомлению было положено.

На Казанском вокзале мы восстановились с Натаном, который добирался в другом вагоне, и направили стопы в РФО – куда же больше–то? Там мы долго мешали жить и завершать последние важные, трудные и поспешные сборы милейшему Андрею Дмитриевичу. Постепенно в маленькую комнату набился народ: приехали трое из Оренбурга, потом Ставрополь, Владимир, Казань… В смысле, подъехал Миша Щелкунов; он добирался сам собой, не с нами. Он потом и на поезде не поехал: вынужден был готовить казанскую встречу для гостей. Но это отдельная песня.

В РФО очень красиво: картины, книги, журналы, добрейшая Надежда Николаевна угощает кофе с печеньем; но там страшно тесно, и народ, осознав пагубную роль помехи, разошелся побродить на пару часиков по Москве. А я осталась. Я хотела спать, или просто сидеть тихо в углу, не производя шума, чем и занималась вплоть до сакраментального: «Поехали!»

Этот долгий день, 27–28 июля, завершился для меня райским отдыхом в прохладном, простом и удобном «люксе»¹, просмотром французского фильма, попиванием café con lecho, дарового: гостинец от Best Western Premier Gang Nam Hotel (каковой дар повторялся из вечера в вечер), и полеживанием на немыслимо шелковистых корейских простынях прославленного хлопка, натянутых так туго, что они оставались гладкими и под утро…

А народ пошел в это время гулять по ночному Сеулу! Почему я не пошла?

Ну, неважно. Береглась инстинктивно, наверное. Между утром и вечером случилось очень много всего: поездка впятером в Домодедово на превосходной, хоть бы и Сеулу, электричке; ожидание, очереди, таможня, досмотр, – причем я все время звенела, и меня натурально обыскивали: оказалось, это шпильки в косе (теперь они мне больше не надобны); пересуды на курительном пятачке с целью первоначального знакомства, и потом – сам полет.

Самолет мне страшно не понравился, официантки в нем – тоже, хотя теперь я не помню, чем. Наверное, мне рисовалось что–то более близкое к совершенству. Но лететь было интересно, ночь никак не наступала, и за бортом так и горела абрикосовая, яблочная заря, и вечная страна облаков нежилась в лучах незакатного солнца, которому мы летели прямо навстречу. Темная синева, замена ночи, стояла в иллюминаторе всего часа полтора.

Спать, естественно, не удавалось, тем более что я была стиснута между двух пассажиров (правым был Натан, слава богу). С тех пор и навсегда утвердился этот режим: мы никогда не спали, мы только ели. Это что–то дьявольское! Эффект был для меня, конечно, разрушительный.

Но еда в самолете была легкая, вкусная, Натан – прекрасный собеседник и заботливый спутник, и, когда мы летели над Желтым морем, я почувствовала, наконец, долго ожидаемое счастье.

Небо Кореи – что–то особое; оно не просто сияет глубоким голубым светом, но – как бы издает тончайший аромат цветов, именуемых там «бессмертие» – их много в Сеуле – и еще как бы ласкает кожу нежнейшим атласом, я не знаю, как ему это удается! И оно поёт. Это правда!

В какой–то момент, когда самолет завалился на левое крыло, внизу в страшной океанной ультрамариновой дали я увидела малюсенькую огромную белую баржу, бороздившую, в бисерном кружеве пены, Желтое море окрест Сеула – и завопила от счастья.

Мы быстро приземлились в аэропорту Инчон. Там было странно спокойно и малолюдно; весь бестолковый ажиотаж создали именно мы. Особенно мне понравилась широкая серая лента движущегося тротуара. Хорошо, что год назад такую в Москве мне показывал Зураб.

Получили багаж; потом пошла Лажа № 1. Я никак не могла заставить себя пойти искать банкомат (потому что никто из 200 русских туристов этого не делал), а когда показали – нимало не справилась с ним. Не то что я не понимаю по–английски… но я не понимаю в технике. Совершенно убитая, без единого пенса или вонга, я вместилась в большой расписной автобус вслед за всеми, и после досадливого ожидания кого–то опоздавшего мы, наконец, тронулись в Сеул.

Дорогой я воскресла. По сторонам было все живописно и декоративно, светился жаркий, цветной, влажный день, полный обещаний, успокоительно журчал голосок гида Марины (её корейское имя для наших языков непроизносимо), проносились растения, здания, нетитульные сооружения, вантовые мосты и масса чудесной красоты машин, мотоциклов, мотороллеров, велосипедов разных мастей, но все – корейские.

Показался Сеул; поначалу не то простоватый, не то маловатый… все как у людей, только непривычно чисто (куда Каиру или Афинам!) и всё исписано схематичными яркими иероглифами. Их письмо переделано из китайского, значительно упрощенный вариант. Сей подвиг совершил ради своего народа, его просвещения, самый любимый император Се–Джонг, единственный за тысячи лет носящий титул «Великий».

В центре Сеула нас вытрясли возле exchange. Люди втягивались в банк с тонкими портмоне долларов, а выходили с авоськами вонгов, 1 $ = 1000 won. Купюр старше 10 000 не бывает. Я страдальчески курила с Мишей и Володей, не подавая виду, что мне опять надо искать издевательский банкомат, и только жалуясь на жару и чистоту: окурок девать в Сеуле просто некуда. Суй в пластиковый пакет и носи с собой! Или сразу съешь. Наконец, я изловила Марину и попросила мне помочь. Мы ушли куда–то прочь от группы, за угол, в глубины того же банка, и там, не без помощи банковского служащего, я получила, наконец, свои деньги. Оставила на всякий случай на счету $ 80.

Лучше бы я этого не делала! Этим я подготовила Лажу № 1+. (Хотя, с другой стороны, я бы иначе не смогла купить и этой парочки простеньких книжек, что сейчас лежат передо мной на столе. Их продавали только за валюту, в фойе зала Конгресса, какая–то английская Publishing house).

Нагрузившись мешком вонгов, я почувствовала себя значительно веселее. Люди, обливаясь потом, изнывая, ожидая, пока пройдет весь двухсотперсонный строй, пили ледяную воду и ели мороженое; я стоически отказалась, понимая: вытвори на сорокаградусной жаре что–то подобное, и через час – хрипы, через два – температура и назавтра – ангина.

Когда нас подвезли к отелю, я, несмотря на усталость, все оставалась в состоянии устойчивого счастливого равновесия. Раньше многих других получив свой электронный ключ, я поднялась в свой одноместный роскошный воздушный номер.

Нет, не роскошный, а простой и удобный, в моих любимых тонах от белого и кремового до беж и коричневого, с одномерной картиной, не утомляющей ни реализмом, ни философскими смыслами; сразу поразил вид из окна, на пол–Сеула, с далекой синеющей горной грядой и стройной телебашней на ее фоне. Под окном виднелся открытый сад–кафе на крыше. Я положила: найти это кафе и там посидеть. Сразу скажу, найти его оказалось очень непросто: это было наше собственное кафе, гангнамовское, на одной из наших собственных гангнамовских крыш, и вход в него сложно вёл изнутри второго этажа, через бар. А сидеть там не стоило даже вечером, мы убедились. Жара и духота нечеловеческая. Хотя – красиво!!

Насколько помню, впоследствии я долго осваивала сложную (а на деле – примитивнейшую, для рассамых чайников!) электронику санузла и душевой, потом забралась в немыслимо ласковые простыни на удобнейшие две достаточно большие подушки с идеей: поспать (это не вышло), а потом позвонил Натан. Он предлагал пойти поужинать.

Мы вдвоем вышли в Сеул. Обогнули отель; вправо вниз под 45° уходила симпатичная, ладная улочка. Мы зашли Ганг Наму в тыл; отсюда он выглядел еще величественнее, потому что метров на тридцать выше. Мы стояли на тесном перекрестке, а вокруг нас с цирковым мастерством и умением, со спокойными выражениями «лиц», мягко лавировали на невероятно крутых уклонах и не прямых даже, а острых углах перекрестка лучшие в мире машины. То же спокойствие было написано и на лицах их водителей.

Я вообще–то к машинам довольно равнодушна. Но машины в Корее!! Нет, я не смогу. Пусть Натан.

Сеул стоит на горах, и ⅞ Кореи – горы. Это сразу ощущается, как только пытаешься «пройтись пешочком». Мы сделали круговой квадрат по кварталу отеля, разыскивая место для питания; таковых по дороге встретилось несколько, но что – то мы убоялись резко подступившей этничности: с ног снимай, садись на пол, а заказ сделать не представляется возможным: хозяин хоть и кланяется, но по–английски нимало не говорит. А в меню – одни иероглифы и картинки неясно чего.

Мы заложили квадрат побольше. Ничем не лучше. Пришли светлые сумерки; очень все красиво, то эффектно, то романтично, только пугают бесшумные мотороллеры, нахально шныряющие по тротуарам среди пешеходов. Назревала Лажа № 2. Есть теперь захотелось даже мне. Темнело; в отчаянии храбрости мы решили искать подходящее кафе по запаху.

По запаху рыбы.

Посещение первого в жизни аутентичного корейского заведения – особая песня, тут необходим прилив вдохновения. Скажу пока только, что, кое–как поев и наклюкавшись местного замечательного вина из дикой малины, мы вернулись в отель.

Тут Натан пошел с другими гулять по ночному городу, а я, после душа, завалилась спать. Сон не шел; я зажгла мягкие боковые лампочки и телевизор; показывали хороший фильм. Тут еще раз обнаружилась сверхъестественная предупредительность хозяев: почти еще без мысли, повинуясь едва забрезжившему желанию, смотришь несколько вбок – точно, там трубочки с кофе и сахаром, чашки простой белой формы, чей фарфор не оставляет на себе следов чая; лениво протянешь руку вправо – точно, там необходимая тончайшая, чуть не батистовая, салфетка в резной шкатулке; бумагу смял ненужную, – именно под этим местом, где мял, у колена обнаруживается корзина для бумаг. Выключатели, тумблеры, клавиши, стойка для багажа – все именно там, где у тебя в них нужда. Самая любимая моя вещь в комнате была именно эта стойка. Деревянная, простая и красивая, она напоминала гамак: поперек слабо, но прочно натянуты широкие кожаные ремни. Буквально видно было, до чего хорошо в этом гамаке моей настрадавшейся дорожной сумке!

И зеркало там не уродовало человека в летах, а украшало. Не менее добрым было и зеркало в ванной… словом, в номере отеля я была просто счастлива, спокойна и счастлива!

31 авг. 2008

…Вспоминаются еще яркие, пышные одежды индусов и африканцев; латинос, турки, греки и японцы с китайцами были в цивильном (а жаль). Вдруг подумалось: надо на XXIII Конгресс, а он будет в Афинах, заказать себе татарское платье. Почему бы нет? Зайти в музей, узнать, как одевались княжны, найти ателье, заинтересовать… вполне! А Володя пусть закажет запорожский кафтан, и оселедец отрастит. Вот будет зрелище!

И вообще, на следующем Конгрессе я, наконец, буду руководить секцией «Теория познания»! руководила же я нынче, только как волонтер. Гречанка Vuola, Lady Chairman, после кофе–брейка вдруг куда–то испарилась. Докладчики –испанцы обратились к группе собравшихся послушать: мол, может, кто – то вызовется повести заседание? Я и пошла. Мне понравилось. И Стелла Виллармеа потом писала мне, что ей тоже понравилось.

…Итак, сам Конгресс.

Нет, прежде был еще один день, свободный… или не был? Нет, был, был, 29 июля. Много часов мы провели на обзорной экскурсии, потом поехали на регистрацию в Seoul National University, главный университет страны. Вообще там университетов очень много – десятки, – и принято всеобщее высшее образование. Девушку без этого просто замуж не возьмут.

Но сначала было прекрасное утро и завтрак в ресторане Ганг Нам. С этим у меня вечные проблемы; можно сказать, намечалась Лажа № 3. Засыпаю я всегда поздно; полседьмого утра я решительно ничего не хочу есть, а хочу спать. Однако мне прозвонили подъем именно в указанное время: а) будильник; б) портье; в) Натан. Полушатаясь, полуползая, я кое–как умылась и причесалась, раздвинула плотные шторы и – глянула в окно. Там занимался такой захватывающий дух праздник света, что я мгновенно взбодрилась, надела что–то другое и поехала вниз. Какой лифт, друзья мои! Какие коридоры, рекреации, статуэтки, картины, цветы, решеточки, драпри, лампионы, какие служащие!! Умирать жалко!

И, несмотря на то, что есть в это время мне буквально противопоказано, я решила мужественно проглотить что–нибудь, например, чашку персикового компота.

Ресторан мне тоже очень понравился. Мы потом бывали во многих, но этот остался самым любимым. Не очень большой, светлый, удобный, посредине – широкий и длинный стол с закусками, украшенный большими стеклянными вазами–цилиндрами с лимонами, гранатами, орехами и цветными болгарскими перцами. Вокруг него гуляют с тарелками наши; половина уже сидит и поглощает разнообразнейшую снедь. Я обошлась для начала самой маленькой тарелочкой, предназначенной для хлеба. С некой опаской положила на нее уголок арбуза и дольку ананаса. Ананас неожиданно оказался вкуснейший! Я повторила, потом нашла свой компот и стала смотреть BBC World Service, экран во всю стену был напротив входа. В основном говорили о двух предстоящих событиях: приезде Буша и Олимпиаде. О Конгрессе не говорили.

После завтрака нас очень быстро загрузили в два автобуса и спешно повезли к президентскому дворцу. Чем была вызвана такая скорость, я до сих пор не знаю. Тогда я подумала, что предстоит какая – то особая церемония типа разведения караула, и она будет в 8.15 – и точка. Но ничего особенного не случилось. В утреннем блеске разворачивался перед нами красавец –Сеул. Громадный город XXV, не знаю какого – еще – там века. Чисто умытый муссонными ливнями, разнообразный, с размахом небоскребов и любованием укромными лирическими сквериками, с парками, площадями, памятниками и фонтанами, – двадцатимиллионный бесконечный город – метрополис. Развязки мостов над Рекой и основными магистралями, как замершие спруты, полеживали пока безопасно. Американская база в колючей проволоке и – длиннейший тоннель. А где что–нибудь этническое?

Наконец, приехали к императорскому дворцу. Да! Это этническое!! На любой резной угол, завиток крыши, львиную голову, лестницы, демонят – оберегов или череду узорочья можно было бы смотреть часами! Но – опять до боли знакомое: коллеги, у вас десять минут, пройдитесь, сфотографируйтесь и быстренько в автобус!

В тот день было воскресенье, и музей, расположенный во дворце, не работал. Так я туда и не попала больше; но «коллеги» потом рассказывали, что там все довольно аскетично. Вобщем–то этот дворец, как и прочие похожие сооружения, – другие дворцы, парадные ворота, носящие имена сторон света, беседки с колоколами, звонящими по важным дням, – запомнились мне как шероховатый, темноватый, довольно элегантный серо–зеленый дракон с алой пастью. Дворцовая площадь, украшенная знаменами, большим фонтаном и статуей какой–то свободомыслящей птицы, была в тот выходной полна народу. Напротив императорской – президентская резиденция. Полиция в черном, с мечами. Другие полицейские, напротив, в лихих велосипедно–мотоцоклетных цветных шлемах, голубых рубашечках, черных весьма сексуальных шортиках и на роликовых коньках. Дубинок не видно. Шныряют прямо меж пешеходов, улыбаются. Истинные корейцы все время улыбаются и омахиваются веерами типа мухобоек, носят шляпы а–ля гаучо и очень часто – зонты, от солнца те же, что и от дождя. Вообще там иностранцы как–то неприметны; а то все легкие, мелкие тельца местных в каких–то цветных тряпочках в восемь легких рядочков. Плоские, чистых ясных линий личики с носишками, на которых очки, – и улыбка. Дети очень симпатичные, а взрослые – не очень… на Средиземном море люди в сто раз краше.

Ну, неважно. Зато эти умные. И сейчас, когда перешли с вегетативной пищи на нормальную, стали рождаться и вырастать вполне крупные, даже полные молодые люди. Старые же все как щепочки.

Очень много времени мы провели в музее жень–шеня и в прилегающем магазинчике. Устав после первых же полутора часов, я выстояла очередь и мстительно купила себе ночной крем и единственную на всю округу красивенькую маленькую черную футболку с золотым тигром. (Он так извивался, что сперва я подумала – это дракон). Наверное, детскую. Больше привлекательных футболок в Корее я практически не встретила. Спикировала как–то на улице на короткое розовое кимоно, но оно оказалось японской одеждой, и я гордо удалилась.

Потом, кажется, нас сразу помчали в кампус… уже не помню точно. Допустим, что так.

Кампус – обширный зеленый самостоятельный город в городе. Примерно как… нет, не знаю. Очень большая территория; прекрасивый, по сути, парк на горах, с золотистой речкой и тихими озерами. Ландшафтные дизайнеры там суперские. Одним из главных очагов университетской жизни оказалось здание № 73: Культурный Центр. В нем и происходили пленарные заседания, церемонии открытия и закрытия Конгресса. Студентов по случаю летних каникул было не очень много. Но все же были; приветливые общительные детишки, always ready to help. И было еще 200 (двести) студентов–волонтеров. Они обслуживали все заседания всех 479 секций, все приемы, фуршеты, презентации, круглые столы и т.д. Все с приличным английским.

В фойе Центра, где мы сгрудились достаточно неразумно, нам по очереди выдали много лифлетов, бэдж, программные материалы в эргономичном бэге, показали первые выставки книг. Натан сгоряча решил сразу же оформить командировку; не тут–то было. Первого числа – и баста. Там всё по правилам. Там в торговых точках не торгуются и не берут бакшиш, даже не понимают, что это такое. Помню, в один дождливый вечер, когда я засиделась в кабачке французских вин, а под конец решила дать хорошему, европейского типа бармену чаевые, – парень так удивился, а потом так обрадовался: It’s for me? Oh, thank you, madam! А была ли я права?

Натан, не будь прост, в несколько заходов стал пытаться осуществить план. Он разузнал, где там административное здание, и повлек меня туда: добиваться своего. По дороге нам встретился Валя Бажанов… или нет, это все было на следующий день. Так или иначе, и в административном здании настырному Натану так же вежливо отказали. Нет – и всё. Сказано: первого числа. Были люди, например, несчастный Вовк, которым этот педантизм сильно повредил.

Тем временем мы освоили ближайшие аллеи, пруд с мостиком и студенческое кафе с изумительно отвратным комплексным обедом. Пожалели денег, да и не знали, что нас ждет. Валентин, который высокомерно заявил, что не привык скаредничать, заказал себе что–то на 1000 won дороже, но тоже, я видела, несъедобное. К счастью для себя, я обнаружила в упомянутом административном здании уголок с fast food типа subway. Он меня потом не раз спасал.

После этого мы предприняли непоправимый шаг. Вернее, множество шагов. Мы «повелись» на заявление Валечки Бажанова, что он знает, где неподалеку станция метро, – с полчаса ходьбы, – и пусть мы до нее прогуляемся под горку пешочком.

О метро. По–корейски «чи – ча – чул». В нем также много разных потрясающих изобретений, объявлений, приборов, станков, переходов, товаров, людей, но все равно, разобраться легче, чем в Афинах, и оно много опрятнее, чем в Москве. Поезд приходит и останавливается за стеклянными закрытыми купе; пол в вагонах бирюзовый или розоватый, скрипит от чистоты, хочешь – щекой приляг, хочешь – языком лизни. Тихо, быстро, чинно. Всего несколько линий, разных цветов (наша была зеленая), все под номерами (наша – № 2). На немногих станциях можешь сделать трансфер, а не понял или прозевал – будешь пилить еще перегонов 6–7. Цена билета, от 1000 won, поднимается в зависимости от зоны. Один раз мы с Натаном ухитрились–таки в этом понятнейшем и удобнейшем метро потеряться… но это потому, что неправильно произнесли свою станцию и вышли на три остановки раньше. А дальше началось рождение истины: население в какую только сторону зазывно не махало руками и не тыкало пальцами, а некоторые даже совершали сложные и пластичные ныряющие движения в том смысле, что нам надо под мост. Надо еще добавить, что обмишулились мы с Натаном не когда–нибудь, а в тот самый день, когда Валентин Сусанин повел нас по Сеулу с миной самого опытного туриста на свете, и завел (а я, напоминаю, смертельно устала уже со времени выезда в Москву и прилета в Инчон) на три станции дальше той, что требовалась. Той, что была собственно Seoul National, в 20 мин ходьбы от подножья горы с треугольными воротами, откуда начинался восход на кампус. Всего 3–4 остановки на автобусе, большом, зеленом и полном веселых студентов. Нет, мы проперли пехом эти 3–4 автобусных, и потом плюс еще 3–4 перегона метро!! Валентин в конце концов занервничал (а жара! а книжный груз! а неистовый свет! а новые босоножки, натирающие бедные ноги!) и сознался, что, наверное, пропустил вход в метро. Я устроила скандал, Натан с Валентином обратились за информацией к населению, и Сеул с готовностью стал нам помогать. Началось рождение истины… Всего не упомню, но самое комичное было, когда я тоже включилась в расспросы, и крупный неутомимый столичный житель, который уже ходко вел нас к метро, развернулся на мое «green line, please», пронесся обратно к перекрестку нашей встречи и затолкал меня в огромный супермаркет, в отдел vegetation. "Green line, madam!"

Отделавшись от него, мы попытались снова найти то место, где уже зиял малозаметный и вместе с тем приметный невеликий полупрозрачный купол, вход в долгожданный subway, – а слово "metro" ни один кореец не понимает, – и опять потерялись. Злобно шипевшую меня ребята освободили от всей ручной клади и завели в хорошенькое кафе. Там я отпыхла и рискнула съесть фруктовое мороженое. Потом, наконец, мы почти благополучно всыпались в вагон подземки… и… и вышли не там!.. как я попала в номер – не помню.

Чи–ча–чул. Каково?

Приведу здесь и сейчас рассказ Елены Борисовны о дружелюбии корейцев. Это она поправляла меня (уже много позже), убеждённую, что корейцы – люди предельно закрытые и на контакт с незнакомцами ни в какую не пойдут.

«Вы, видимо, говорили с ними по–английски. [Ну да! А как ещё? Не по – корейски же?.– Э.Т.] С незнакомыми корейцы не хотят говорить по–английски, они не любят этот язык. И я подумала, может это молчаливая забастовка против американцев… На самом деле корейцы очень хорошо чувствуют, что кто– то попал в затруднительное положение, и тут же приходят на помощь. Тот же Бирюков [платный переводчик. – Э.Т.] рассказывал, что они попали в автомобильный туннель и не знали, как оттуда выбраться. Женщина остановила машину, стала их расспрашивать, посадила к себе в машину и вывезла в безопасное место, потратив на них полчаса своего времени.

А вот случай со мной. Мы с Королевым [Главный Ученый секретарь РФО. – Э.Т.] решили пойти в национальный парк. Сеул находится в котловине и окружен возвышенностями метров в 600. Все эти возвышенности – национальные парки. Народ там ходит на вершины со скандинавскими палками, как стало у нас теперь модно (я сама хожу по лесу с ними).

Но мы припозднились (Чумаков [Вице–президент РФО. – Э.Т.] по делам не отпускал Королева) и пошли наверх только часа в два.

Вот до этого места мы дошли, и здесь остановились. Чумаков сказал Королеву, чтобы он был в гостинице в 8 часов. Королев пошел вниз, а я сказала, что устала и немного отдохну. Часов в 6 подошел ко мне кореец показал на часы и показал вниз – т.е. нужно спускаться, а то темно будет.

Я пошла вниз, но поскольку уже тогда у меня с ногами было неважно, то шла медленно (ведь известно – подниматься легче, чем спускаться). Стало темнеть, меня нагнали парень с девушкой, предложили помощь (знаками) – немного они мне помогли, но мне показалось, что дорога становиться горизонтальнее и быстро я выйду из парка, я их поблагодарила и они пошли дальше, но оказалось, что это далеко не все. Дорога шла то вниз (ступенями), то горизонтально, и этому не видно было конца. Догнали меня еще другие парень с девушкой, опять предложили помощь (по–английски они не говорили), парень взял меня под руку, я другой рукой опиралась на горную палку, которую купила при входе в парк, девушка светила нам под ноги фонариком. Так мы спустились до места, где была вода, источник с краном. Девушка намочила платок, и без просьбы с моей стороны отерла мне лицо, шею, плечи. Тут подошли пожилой кореец с дочерью (тоже без языка), мои провожатые ему рассказали обо мне, он позвонил другой своей дочери, которая говорит по–английски, передал мне телефон, и я ей сказала, что как только выйду из парка, возьму такси и поеду в гостиницу. Но оказывается, это был еще не конец пути. Этот человек был, видимо, служитель парка. Он предложил мне сесть в их машину и доехать до улицы, где я могла бы взять такси (это все без слов одними жестами). Когда мы выехали в город, он посовещался с дочерью, и они решили меня довести до гостиницы, они даже не знали, где она находится – ехали по навигатору. По дороге девушка меня угощала конфетами, через сестру по телефону спрашивала, не голодна ли я, зачем я приехала, много ли нас в делегации. А когда подъехали к гостинице, она взяла меня под руку и довела до самой двери.

Я думаю, теперь вы изменили свое мнение о корейцах».

1 сентября 2008 г.

Итак, Всемирный Философский Конгресс, № 22, впервые состоявшийся в Азии. Были некоторые споры по поводу этого первенства; ведь № 21 был в Стамбуле (почему я не поехала тогда?! Это все мое христианское смирение! недостойно, самозванство, надо сначала книжку на 800 стр. написать! настоящую, большую систематическую философию создать! А простые люди взяли да с простой души и поехали везде! И в США, и в Германию…), – а Турция разве не Азия?

Спору быстро положила конец Иоанна Кучуради, благородного вида старушка, экс – президент ФИСП (FISP – Federation of International Societies of Philosophy). Зал так понял, что от этого почетного первенства Турция сама отказывается, потому что она – Европа. А в прошлом и вообще великая Эллада. Все согласились.

Размах Конгресса был грандиозен. После регистрации 29 июля, начиная с 9 утра 30 июля и до 18 вечера 5 августа шли, шли и шли бесконечные встречи, пленарные и секционные заседания, круглые столы, брифинги и т.д. По вечерам бывали приемы, банкеты, экскурсии по ночной Реке на параходике – час вниз, час вверх, до Золотой башни. Всего работало почти 500 секций, участвовало более 2000 человек из 88 стран. На первом пленарном заседании при открытии Конгресса было что–то 5–6 приветственных выступлений–докладов. Даже если мне начать серьезно угрожать увечьем, я не вспомню сейчас подлинные имена respected Премьер–министра, представителя ЮНЕСКО, седенького хрупкого Президента Академии наук, Мэра Сеула (он появится позже), Президента Оргкомитета – а, нет, вот его помню: господин Мьонг Хьон Ли. Потому что мы с ним переписывались, и от его имени я получила приглашение выступить с докладом на XXII World Congress of Philosophy, каковое приглашение не возымело ни малейшего действия на моего ректора, не тем будь помянут, и на этот международный форум он мне не дал ни пенса. Я поехала на край света на деньги Булата. Он–то знает, что такое – поездка на край света!

Там выступал еще Президент Сеульского Национального Университета, – тоже, кажется, Ли. Или нет, Му. Или Ким. Словом, с этими именами мне всю дорогу было сложно. За почти две недели в Корее или рядом с корейцами на пароме мне далось только одно их выражение: hamsáamnida, разговорное от hamsa hamnida, спасибо. В самую душу в первый день врезалось, например: «профессор ЧА». «Леса Ча», пробубнила я в сторону, и умница Вадим понимающе усмехнулся… знает!

Однако очень хорошо, почти дословно запомнила я пленарный доклад Президента Конгресса и на тот момент Президента ФИСП датского философа Питера Кемпа. Он говорил о роли ЯЗЫКА ФИЛОСОФОВ в обществе и языка вообще – как силы, не –милитаристской, не–экономической, не–технологической, но огромной!

Выступая с пленарным докладом «Power of the Word» при открытии Конгресса, профессор Кемп заявил следующее.

Our strength… is in our capacity to speak rationally about everything, to consider the role of everything in the whole.

…The only power we have is the power of the word… «la parole est mon royaume», and I am not ashamed of it.

Philosophical argumentation and reflection constitute a non–economical, non–technological and non–military power by the word that is capable of challenging the other powers, exposing lies and illusions, and proposing a better world as dwelling for humanity.

Not only because philosophers have the very visible power of the word and therefore are challenged by society to account for what they are doing by educating in philosophy and speaking in the public space, but also because they cannot explain their own activity without a reflection about the power of the word in general. And thereby they must recognize that this power is enormous… in a world that we perhaps more than ever shape by our words.

And maybe the world would be a worse place for human life without philosophy.

Therefore we need philosophy, we need the power of the word. This need is the deepest drive we have.

Эта речь была воспринята мною, как и прочими участниками Конгресса, предельно близко к сердцу. Питер Кемп заявил также: …Today we have several big problems we must resolve together. Therefore we must be cosmopolitans, and this is no more a romantic dream but a very concrete task. Let me only mention three concrete problems: the problem of global warming and environment in general, the problem of intercultural co–existence, and the problem of financial globalization.

Прочие доклады не очень впечатлили. East–West, tolerance, peace, mutual understanding, respect, harmony, West knows how to earn money for living, East knows how to live… globalization… communication…

В ходе Конгресса прошли перевыборы Президента ФИСП; теперь это американец, Мак Брайд – Кемп сказал, что это его друг. Все равно очень жаль. Идеалом философа, не скрывающегося в башне из слоновой кости, но идущим на агору, на помощь людям, предстал для меня Питер Кемп. Какой красивый человек! То же впечатление – от знакомства с Иоанной Кучуради. Я звала ее milady Joanna, и, по–моему, правильно.

Я могу здесь привести еще цифры:

– Korea – 823 participants;

– USA – 174

– Russia – 166

– Japan – 134

– China – 126

– India – 64

– Germany – 53

И вот – начало. Зал Конгресса, большой и удобный, в кофейных тонах, с широкими креслами, с приятным освещением, был до краев заполнен народом. Пресса, ТВ, блики камер, снуют помощники–волонтеры в голубых костюмчиках униформ. Волнение, умеренной степени. Ожидание. Старание остаться наедине с новой иностранной атмосферой, которую так люблю.

Разнообразие человеческих типов. Бродят благожелательные йоги, раздают макулатуру. Я сижу близко перед трибуной. Огромный экран в глубине, трибуна впереди слева, посреди сцены – стол Президиума. Звучит «Ариран», национальный гимн, и первые лица занимают места. Началось!! Право открыть Конгресс было предоставлено моему любимому Питеру Кемпу. Потом стали выступать корейские товарищи…

Я все их имена с полным уважением уточню потом по программе. Знаю, что и они намучились с этим моим Emilya Tajsin. Однако поначалу, хотя и знала, что они там все либо Кимы, либо Паки (произносится как park), все равно растерялась. Птичий язык! Таинственный! Но красивый, гораздо мелодичнее и звонче китайского. И ОЧЕНЬ понравился мне торжественный концерт, музыка, танцы, ярчайшие костюмы, разнообразные инструменты, царственные декорации, прекрасные девушки, колокольчики, курьезные головные уборы, рев труб и раковин–каракул – словом, всё понравилось!! Хотя некоторые в зале, я заметила, кое–чем тяготились. Действительно, придворную музыку воспринимать непросто (собственно, как и народную). Она тянется, тянется, тянется, медитировать под нее хорошо. В течение часа.

Было очевидно, как много уважения и надежд, сколько труда, сколько денег вложили хозяева в этот Конгресс, чего на Западе не стали бы делать. Один из участников события, Джулиан Баджини, делился впечатлениями в И – нет: consider that the Prime Minister, Seung–soo Han, turned up to give one of four congratulatory addresses at the opening ceremony; the Mayor of Seoul hosted the congress banquet; and the Korean media reported widely on it. Many westerners may think the world congress is no big deal, but for Korea, it mattered very much. …That partly reflects the civic –mindedness of Korean culture, but also a genuine belief in the inherent worth of the project.

Уточняю имена.

• President of Korean Organizing Committee, Myung–Hyun Lee

• Prime Minister of Korea Seung–soo Han

• President of the National Academy of Sciences, Tae Kil Kim

• President of Seoul National University Jang–Moo Lee

• Koïchiro Matsuura, Director–General of UNESCO

• President of the Congress Peter Kemp

• President of Korean Philosophical Association Dr. Lee Samuel

• Vice–president of the Congress … ну вот, забыла!!

Баджини: At the opening ceremony, pride and hope in philosophy were also on display. Myung –Hyun Lee looked to «open up a new way of thinking that helps to surmount today's crisis»; Prime Minister Han thought philosophy was important to fight terrorism and deal with environmental problems; while Jang –Moo Lee, president of Seoul National University, said that «we expect philosophy to teach us not only ways of adapting ourselves to the vicissitudes of the human condition but also the direction in which to steer the human destiny». For someone from the Anglophone world, hearing such lofty ambitions for philosophy is quite startling, but a week at the world congress suggests that transatlantic modesty about philosophy's scope and power is the global exception, not the norm. Elsewhere, it seems that people still look to philosophy to provide leadership and guidance, both intellectual and moral.

…После обеда, которого я не помню, – кажется, это был простой хот–дог в Subway – я отправилась искать, где заседает моя секция № 53 или 54. Смотреть в карту не стала, чтобы ее не мять. Расспросила студентов по дороге, и они отбуксировали меня к зданию B–200, College of Agriculture and Life Sciences. Название меня несколько задело, ну да ладно. В этот колледж снизу от основного здания вела расчудесная извивающаяся дорога, усаженная цветной растительностью и обрамленная зелеными холмами с домиками общежитий там и сям. По этой дороге, как выяснилось, ездил по всему кампусу большой сверкающий зеленый автобус. Но воспользоваться им с толком мне не удалось ни разу.

В–200 оказался очень привлекательным местом, красивым, простым и удобным зданием в 2 этажа. Секция «Теории познания» заседала на втором. До сих пор не знаю, почему я шла так неспешно – то ли заглядвывалась по сторонам, то ли теряла дыхание на подъеме, то ли тормозили незадачливые спутники… Словом, к началу заседания я опоздала. Заняла распоследнее место у двери, отдышалась; председательствовала молодая стройная гречанка Вуола Тсинорема, Критский университет. Кто выступал и что говорил в тот момент – убей, не помню. Когда в 15.45 объявили брейк, я пошла на улицу с сигаретой; с кем–то уже разговорилась, раздавала визитки (их категорически не хватило); ну, думаю, уж ко второй части я не опоздаю!

…Я–то не опоздала. Да гречанка, не говоря худого слова, куда–то бесследно исчезла, как я уже упоминала об этом. Её сопредседатель Доу–сик Ким вообще в тот день не появился. Тогда и случилось то, что случилось: повертев беспомощно хорошенькой осветленной головкой, пышная девушка–испанка громко возгласила: Maybe someone volunteers to play chairman? И я вызвалась. С 16.00 до 18.00, 30 июля 2008 г.

На МОЕЙ секции прозвучали следующие доклады:

– Angel Faerna. Can Wittgenstein be Considered a Naturalist? (Spain)

– Stella Villarmea. So You Think You Can Tell Sense from Nonsense…? (Spain)

– Xiang Huang. Situating Default Position Inside the Space of Reasons. (Mexico)

– Ken Shigeta. Dissolving the Skeptical Paradox of Knowledge… (Japan)

– Iudoo Khanduri. Competency; the Only Criteria of Applied Knowledge. (India).

Умнее всех был испанец Анхель Фаэрна с его Витгенштейном. (О Витгенштейне говорили ВСЕ, но он – лучше всех). Как я жалела, что не удалось познакомиться поближе! Вечером на приеме, на огромном пленэре футбольного поля с импровизированной эстрадой, я все пыталась подсесть поближе или развернуться к ним, но испанцы тогда меня не отличили… а назавтра, когда доклад держала уже я сама, они не пришли на секцию, уехали exploring Korea. Так все и кончилось бы; но мы мельком виделись с ними позже, в холле поистине роскошного Novотеля, они махали, улыбались, но поговорить не пришлось… а потом Стелла написала мне в Казань очень доброе письмо. Я ответила. На этом все.

Жалею об одной глупости (Лажа № 4): надо было явочный лист послать по аудитории!! Просто я считала, что Тсинорема это уже сделала; да; нет; если даже да; но у меня–то не осталось вещественной памяти об этом событии, как я сейчас думаю, более важном, чем собственное выступление.

Вечером и ночью после банкета на траве я упорно смотрела в TV вместо того, чтобы как следует подготовить доклад, принять душ, выпить кофе кон лечо и спать лечь. В результате я страшно не выспалась в очередной раз, и речь моя была очень незадачливая. Называлось она «Philosophical Truth in Mathematical Terms and Literature Analogies». Я использовала пифагорейскую арифметику (учение о гармонических рядах) и произведение Борхеса. Слава богу, хоть мальчик – волонтер в перерыве помог мне высветить на экране мои ГАРМОНИЧЕСКИЕ РЯДЫ и ЧИСЛО ИСТИНЫ. Мало кто мало что понял. Сочувствующие коллеги, Натан, и Валера Павловский, и неистовый Степан Вовк, говорили мне, что все очень хорошо прошло, и что, во всяком случае, если что–то и было похуже, чем надо, то это мне помешала ревнивая Тсинорема. Сама я понимаю, что это было неакадемично, непонятно, кувырком, бойко так… Наверное, истина лежит где–то ближе к числу 0,693 (при Sn = 1000)… Но факт, что у аудитории не родилось ко мне НИ ОДНОГО ВОПРОСА.

Единственный блестящий знак внимания и понимания – и я его ношу на груди, скрываю, не хвастаю – это короткий разговор с одним японцем, имя не помню, визитку не отличаю. Он попросил у меня для себя ТЕКСТ моего ДОКЛАДА. Да господи, царица небесная, разумеется, сейчас же, сейчас… руки задрожали… вот только переложу страницы по порядку… а Ваша собственная специальность какая? Оказалось, что он профессор МАТЕМАТИКИ. Sic. Вот так–то вот.

…Натану, напротив, всегда и везде задавали очень много вопросов о его Философии Небытия. Говорил он хорошо и складно, выглядел внушительно, когда надо – элегантно и обаятельно, дарил книжки, всем понравился и запомнился – словом, я рада за него.

В качестве критического замечания в адрес Конгресса могу сказать, что докладов в области подлинной философии, настоящей, метафизической – то есть онтологии и гносеологии – было мало. Очень мало. Мировые звезды, надо заметить, не приехали. Великобритания, например. Секцию по онтологии в день своего выступления Натан закрывал вдвоем с… Арлычевым; вот была парочка! На нашей секции, теории познания, «чистых философов», как я считаю, было двое: я и Мустафа Исаевич Билалов (Махачкала, Дагестанский государственный университет). Правда, я посмотрела и послушала, конечно, не все выступления, а на секцию «Философия языка» не попала совсем, и до сего дня с горестным недоумением спрашиваю себя: почему?! Однако я присутствовала на десятке секций, помогая с переводом; позже мои впечатления подтвердились и в Философском поезде, стало быть, они адекватные. Поднимались проблемы охраны среды и биоэтики; политической философии и аналитической философии; эстетические, логические, психологические, геологические, религиозные, моральные, правовые, какие угодно проблемы, но не метафизические. Прискорбно. Или, может, мне не везло, и я всегда бывала «не там где–то»?

Правда, Натан принес мне потом снимки других заседаний секции онтологии; там было много китайцев, и все говорили о бытии; так что не все потеряно. Но а вот гносеология подавалась почти исключительно как эпистемология. Оно, конечно, неплохо («не худшее зло»), но все же…

Зато философия языка, чувствуется, на самом гребне. И философия науки никуда не девалась. Владимир Пржиленский – а он ученик и соратник покойного Кохановского – обещал прислать (и прислал) мне свой учебник и хрестоматию, для аспирантов. Так что теперь буду преподавать философию науки по новейшим книжкам. Его книжкам.

Пока, похоже, все упомянутые четыре – философия науки, философия языка, гносеология и эпистемология – это все один и тот же конгломерат, замешанный на Витгенштейне. Надо будет внимательно абстракты почитать. А вообще –то я присутствовала на следующих секциях: онтологии, гносеологии, социальной философии (с Валерием Павловским), философии науки (с Владимиром Пржиленским), философии природы (с Еленой Золотых), эстетики (с Галиной Коломиец); еще на секции, где «зажигали» наши мэтры, Лекторский, Степин и Гусейнов. Еще переводила Арлычеву и еще какой–то Шехерезаде, а с секции логики сбежала. Дни заседаний, довольно похожие друг на друга, сейчас уже перемешались у меня в голове. Третьего августа это было или четвертого? Не знаю, и уже не вспомню… да и не так это важно. Вобщем, ближе к концу на одном из пленарных заседаний я утром застаю такую картину: сидят в президиуме две колоритные старухи. Одна – крашеная брюнетка, стриженая, в прошлом кудрявая, с брезгливым выражением желтого, длинного, какого –то деревянного, лица. Другая, блаженненькая, добренькая, седенькая, с маленьким личиком как печеное яблочко, похожа на старого герцога из «Собаки на сене». Первая оказалась европейской звездой, бывшим (до Кучуради) Президентом ФИСП, прославленным итальянским философом мирового класса, одним из отцов–основателей постмодернизма, Эвандро Агацци. Вторая – каким–то известным корейцем, кажется, Чу, одним из первых выпускников Seoul National. Что они докладывали, совершенно не помню, хотя слушала очень внимательно и заинтересованно. Знаю, что Агацци говорил о необходимости разработки аксиологического аспекта философии науки; а вот Чу… Пришлось потом опять лезть в сборник абстрактов.

При закрытии, как и при открытии конгресса, прошел грандиозный концерт. Если первый был этнический, то последний уже в классике. Необычайное совершенство их сценического и, в особенности, музыкального искусства превзошли мое воображение. Концертами сопровождался и каждый прием, банкет, фуршет, и пр., оставляя то же ощущение недосягаемого мастерства, будь то церемониальный танец, труба или барабаны, джаз или классика. Один только номер был комичный: когда корейская сторона давала банкет в честь российской делегации, последним номером объявили «барыню». И по сцене заскакал щуплый и старенький, черненький, морщинистый танцор, весьма воодушевленный, чьи движения, безусловно, были боем с тенью на получение черного пояса в тхэ–квон–до.

К сожалению, у меня «там» часто, и небезосновательно, возникало жванецкое ощущение, что я «НЕ ТАМ где –то все время». Что «все люди» гуляют по ночному Сеулу, ужинают в дорогих ресторанах, играют в рулетку и выигрывают; ездят в Национальный парк, в Корейскую деревню, в главные музеи и дворцы, ЛАЗАЮТ по всей стране от Желтого до Восточного моря, – а я все не попадаю, неудачница, в самое «яблочко». Интересничаю, хочу всех перемудрить, отхожу от толпы, окружающей гида – и проигрываю. Почему я не поехала в дискотеку, когда все поехали, включая Андрея? Все на северный рынок – а я на секцию. Все на южный – а я на секцию же. Зачем я якшалась с отставным министром и доигралась до того, что он подарил мне аметистовый браслет? Почему я не пошла, как хотела вначале, в spa–салон с теми дамочками? Почему я ни разу не напросилась в компанию с Володей и Вадимом, которые мне очень нравились, а встречалась с ними только по делу, на заседаниях или до, если готовила перевод? Или вот, – скажу уж, чего там, – на полдороге в Сок Чхо все пошли в музей… и потом в кафе, а я так и проторчала у дороги, пританцовывая под тихую музыку возле каменного черного медведя в натуральную величину, у подножья десятка неких идолов типа монгольских!

Почему Валентин, обещавший еще в Казани, что мы с ним «убежим с конгресса, который не обещает быть интересным», и поедем смотреть страну – почему он не выполнил своего обещания, даже попытки не сделал, а поехал куда – то с какой – то неведомой мне «хорошей компанией»? Почему Натан наблюдал наверху у телебашни шествие с мечами – а я внизу болтала с таксистом, почему на его слайдах уличные представления, маскарады, огромные горы с форсируемыми реками – А Я ВСЕ НЕ ТАМ ГДЕ–ТО?! Перевожу, перевожу… вскакиваю для этого каждый день в семь утра… ночью пялюсь в телевизор… вечером брожу под муссонным дождем… днем ищу подарки для родни на пустых выжженных душных улицах с закрытыми витринами… сижу в скверике у неведомого университета… пикируюсь с Валерой Коноваловым, с Морозовым, с бизнесменами, женами, с каким–то одесситом… зачем? Двести спин передо мной, гида не видно и не слышно, и я, одна из всех, иду в обратную сторону или поперек, авось самостоятельно увижу что–то стоящее… не тут–то было.

Тем не менее, действуя проверенными способами выращивания жемчуга из песка, кое–что интересное и занимательное я тоже переживала. Во–первых, благодаря переводческой деятельности, я посетила больше всех секций и слышала самые разные выступления от политиков до медиков, от йогинь до феминисток. Во–вторых, я изучила географию кампуса тоже, кажется, лучше всех наших, потому что все, как правило, сколько–то посидев на «своей» секции, направляли стопы в город и страну. Далее, общение: английский язык позволял заводить любые знакомства, беседовать на любые философские и не–философские темы и заниматься чем угодно, вплоть до интервьюирования первых корейских лиц (на это интервью я как раз не пошла: переводила Мустафе). Прямо говоря, люди: не хотела бы – не переводила бы. Мне очень нравилось там, на самом Конгрессе.

И были разные смешные курьезы. Например, обретя штук пять–шесть тяжелых книжек, я решила купить для них рюкзачок. Таковые продавались, я видела, у подножья горы, у ворот при входе в кампус. Выбрав свободное время, я побрела туда, медленно, потому что жарко, и все мне вроде бы удавалось: внизу была плотная тень платанов, несколько немногословных торговцев и нехитрый их товарец, рассчитанный на студентов. Могу сказать, что я честно пыталась там «прикупить красивых футболок», чтобы потом их вручить своим мужчинам, – сыновьям и брату, – но это мне не удалось. Однако рюкзачки были; почему–то я выбрала черно–красный, хотя все остальные багажные вещи были хаки–беж. И вот иду это я с новым рюкзачком вверх по горе обратно в Центр, что, как вы понимаете, в 20 раз сложнее, чем вниз. Небо сияет, цикады вопят, тени мало, зной пригибает к земле настолько, что пришлось присесть на скамеечку на автобусной остановке. Отдохнула, полезла выше, и тут слева от меня останавливается такси, водитель высовывается по пояс и начинает У МЕНЯ ПО–КОРЕЙСКИ СПРАШИВАТЬ ДОРОГУ. Я сначала потеряла дар речи. Потом отмерла и говорю ему: мужик! Ты на профиль мой посмотри! Сильно я похожа на кореянку? Тут из–за водителя высовывается пассажир, и, по счастью, по –английски, осведомляется, где тут будет здание номер три. И началось классическое рождение истины. Как некий Шива, я указала руками сразу в шесть сторон света, потом сузила радиан, и в конце объяснений выходило, что здание № 3 либо на северо–западе, внизу под горой, в самом начале кампуса, потому что я там замечала building № 19, либо, наоборот, на юго–юго–востоке, на другой горе, где есть мультимедийный центр, building № 83, либо уж возле главного нашего Культурного Центра, здание № 72, вот сейчас налево и напротив… Водитель кивнул, поблагодарил по–корейски; такси скрылось в направлении здания № 3, а я спряталась и боялась этого пассажира весь тот день.

Интересное дело, у них таксисты не знают города!! Называешь адрес – no, madam, I don’t know this! И ведь у них навигаторы стоят; спрашиваешь: парень, тебе что, деньги не нужны? или ты не таксист? это вот этот самый район, где ты сейчас стоишь, просто шесть станций метро вправо через Реку, вот и все! no, madam, I don’t know this… только свой дистрикт.

Или вот: шестого числа выбралась я самостоятельно, следуя точным указаниям одного умного студента, – он и инструкцию дал, и схему транспортную, – на Инсадонг, главную торговую улицу. Об этой вылазке я много раз здесь принималась рассказывать, надо уж завершить. Время для похода я выбрала самое что ни на есть подходящее: два часа пополудни. Жара, наверное, за 50°. Пешком полчаса до метро; долгая езда; пересадки; выхожу – вот она улица; пуста!!! Ни одной открытой лавчонки, ни одной разносчицы, – плотно захлопнутые двери, закрытые витрины, опущенные жалюзи: от солнца, что пылает, кажется, прямо в мозгу. Тени нет, улица лысая. Тень есть впереди, обширная, на целый квартал: скорее туда! Это оказался парк какого–то очередного университета, их в Сеуле масса. Но мне же нужно купить сувениры! Никакой другой возможности не было и уже не будет, наутро мы уезжаем!! Сворачиваю в боковую, круто взбирающуюся вправо от Инсадонг улочку; ничего; все закрыто! Как в любом южном городе, жизнь здесь начинается, когда остывает день… нет, вот витрина, открыта: jewelry! Туда!!! Цены? Цены – … $ 2000, $ 5000… В отчаянии я еле ползу дальше, переваливаю холм, благо это теневая сторона, – и вдруг впереди открывается чудесный, серо–мшисто–зеленый и ало–красный, правильный деревянный дворец с длиннейшей оградой вокруг! А у меня, сами понимаете, фотоаппарат остался в отеле…

Словом, я отдышалась на лавке, дошла почти до дворцовой ограды, посмотрела на бесенят на коньках кровли, свернула вправо и большим квадратом вернулась к входу в метро. И там, во–первых, молодые продавцы в ходе какой–то своей торговой акции угостили меня на углу холодным café con lecho, а во–вторых, с досады я дернула и потом пнула ближайшую дверь некой лавки, даже хижины, первого бунгало на Инсадонг – и дверь открылась! Там обнаружились две милые девушки, также попивающие ледяной café con lecho, кондиционер и достаточно дорогие бижу. Купив, по тоскливому упрямству, ровно не то, что хотела, – какую–то аляповатую цветную вьетнамскую брошку и подвеску с нелепым сочетанием мелкого белого жемчуга, темных гранатов и серебряной цепочки с колечками и двумя топазами средней величины, я покинула Инсадонг навсегда.

…Но к приему, который задавал молодой и красивый мэр Сеула, я свято готовилась. Купила серое мягкое платье (хотя продавец настоятельно рекомендовал мне другое, шелковое, в черно–белых кругах); и – светло–серые блестящие туфли–босоножки, открытые, с бантиком, каковых я не могла найти несколько десятков лет, и каких нет просто ни в одной стране мира. А в Корее есть!

Опалы у меня уже были; и все было бы просто блестяще, если бы то новое платье я перед банкетом успела еще и погладить… но я не успела.

Ну и бог с ним. Вряд ли кто – то обратил на это внимание, заметил; куда там! 2500 человек народу! И самого разного, включая совершенно сумасшедших и точно уж мятых йогинь, никого не хочу специально обидеть!

…Приглушенный свет; огромный зал; дорогой шелк, фарфор, мягкий блеск приборов; шикарный концерт; семь перемен блюд; речи, тосты, разнообразие, однообразие большого и важного празднества… платье я погладила только на другой день.

…Когда мы покидали, наконец, Сок Чхо, на высокой палубе дребезжащего и воняющего голенастой трубой бывшего белого парома, и вокруг нас простирался и пенился синий ультрамариновый простор, вверху плавилось солнце, в лица бил горячий ветер, и мы все были словно бы пьяны от усталости, обилия впечатлений и возбуждения, – я старалась удержать перед внутренним взглядом неповторимые краски Кореи, яркие и нежные, чтобы, когда понадобится, удаляться в этот угол души и обретать там мудрое спокойствие, равновесие и красоту.

На улице сейчас – вылитый ноябрь. Все, кто мог заболеть, заболели. Но у меня в душе – прохладный пруд с золотыми и красными рыбами, простые деревянные мостки и поручни, горячий свежий и ласковый воздух, а вокруг пруда – ивы, ореховые деревья, акации, древесный можжевельник, цветы бессмертия и – несгибаемый гинко, символ духа моей Кореи. Солнце, небо, высокое облако, чистота, тишь – только цикады скрипят; ровная дуга мостика, и я на нем. И мне так хорошо – просто прекрасно! Нет, я, наверное, не вернусь туда; мне же еще надо в Венесуэлу, и потом в Афины… но это, верно, и не нужно. Никогда не закроется в моей душе этот заповедный сад, прелестная страна, родина трудолюбивого и умного народа, – страна Утренней Зари. Будь благословенна, за все благодарю Тебя, Корея!

(Золотистый бамбуковый прорезной веер с розовым цветком на северной стене).

Философский поезд

…Пять лет назад ушел в Стамбул специально зафрахтованный пароход: он повез российских участников на XXI–й Всемирный Философский Конгресс. Понятно, что судно это сразу получило название «Философский пароход». В 2005 г., когда мы путешествовали по Греции, у нас был «Философский автобус». Прошлым летом, когда наши ездили в Италию, тоже по линии РФО (я, по понятным причинам, с ними не была), это был «Философский самолет» и «2–й Философский автобус».

А нынче вот – Культурно–просветительская акция «Философский поезд». Она началась, собственно, с пересечения границы в Зарубино, куда мы прибыли на пароме из Сок–Чхо; тогда уже определились соседи по будущему купе, пристрелялись первые планы Круглых столов и т.д. Там было около семи десятков наших, а также одна немка, один словенец, один кореец, два китайца, два испанца (и две испанки, их супруги), один из них – мой любимый Томас Мариано Кальво Мартинес; три турчанки, в их числе знаменитая Иоанна Кучуради; четыре… нет, четверых одинаковых иностранцев–философов не набралось. Соотечественников же было не то шесть, не то восемь десятков, цифры разнятся.

Наш философский поезд состоял из четырех вагонов, один из них, салон, с удобными креслами, низкими столиками и стойкой, где расположили выставку книг, служил для проведения встреч, бесед и Круглых столов. В трех–четырех я участвовала: 1) философия будущего, проводил Андрей Дмитриевич Королев; 2) роль женщины в философии (до этого не дотянули, засели на феминизме), затеяла одна из турчанок, Гюльриз, кажется; 3) война в Грузии (лекция Сергея Александровича Маркова, думца–единоросса); 4) эрос и экономика, солировала Вальтрауд Эрнст. На ее доклад я опоздала: я уже перевела часы, а она еще нет. Застала только вопросы и комментарии. Nothing strikingly new. Да; еще была непонятная трехчасовая беседа с политическим обозревателем Виктором Товиевичем Третьяковым, точнее, его лекция; ни слова не запомнилось. Но умно.

На каждой запланированной остановке, во всех главных городах Дальнего Востока и Сибири, на Урале, наш «поезд» из четырех вагонов отцепляли, отгоняли в тупик, а к вечеру прицепляли к другому, подходящему по времени отправления составу. Никаких сложностей долгой езды я не ощутила, все было хорошо, посильно, даже весело и интересно – если бы не долгое отсутствие горячей воды и того, что с ней связано. Все остальное было просто классно.

***

В Зарубино я, наконец, сподобилась искупаться в Тихом океане. На самом деле, в тихой бухте с прозрачной серо–зеленой очень теплой водой в окаймлении раскаленных темно–серых валунов и гальки, а повыше – с пересохшей травой, пыльно–пепельной дорогой, каким–то неярким кустарником и подступающими серо–синими коническими сопками. Я сожгла подошвы ног до пузырей, когда была вынуждена пройтись по камушкам… но все равно, там было здорово. Сланцы мне одолжила тогда Елена Борисовна Золотых – та, что знает возраст Олимпа. Та, что заметила однажды: ведь мы проехали по всем основным православным странам. (Та, что в Греции обрела редкого цвета полушубку). А желтую майку для купания – Галина Коломиец. Жалели меня люди!

…Чистое безоблачное небо, истинно корейский зной и far niente на три часа. Долгое–долгое купание. Славно было и побродить по открытому месту, отдохнув от тесноты задраенной каюты парома.

После хорошего русского простецкого Зарубина, где мы услышали родную речь не только друг от друга, и где был настоящий, только огромный, татарский пəрəмəч в местной кафешке, – нас ждал еще длинный переход до Владивостока.

На пароме я освоила корейский способ отдыха: лежа на полу, на циновке, точнее, на тонком стеганом одеяле. Приспособила к этому и соседку Вальтрауд (Эрнст), стриженую немку –подростка лет 44 – х, и так мы вели более –менее философскую беседу, что –то там о рациональности. Другая наша соседка, пожилая турчанка Зухал Кара –Карахан из Измира, постоянно исчезала: восстанавливалась со своими соотечественницами. Так же вела себя и четвертая, Марина; она все время искала какую–то свою подругу. Вальтрауд тоже обыкновенно порхала по всему парому, так что я часто могла быть одна. Но тянуло на палубу, даже сквозь пресловутую усталость, – потолковать, пообщаться, посмотреть на разлегшийся в немыслимой раме океан. Волны, ветер, простор; ультрамарин постепенно уступил место серо – голубой вуали. Были моменты, когда линия горизонта скрывалась в белесой дымке, море сливалось с небесами, став каким –то светящимся эфиром, и мы говорили, что это философский туман, туман, подобный философии.

3 сент. 2008 г.

В Казани дожди и не более +12°. Так же было в Новосибирске, когда мы добрались туда после красноярской жары. Отвратительная погода испортила пребывание в Академгородке – коммунистическом обществе братьев Стругацких. Однако плохая погода поразила меня в самое сердце еще во «Владике» – Владивостоке.

***

…В сизо–сиреневых сумерках по краю океана заплавали темные на серой воде громады островов. Мы все вылетаем на палубу, как по команде «аврал!!», когда по народу разносится весть: ОСТРОВ РУССКИЙ! Это – наша родина, это далеко, но остров–то нашенский!! На вид просто большая сопка, достаточно угрюмого вида. Пошел мелкий дождь, смешиваясь с брызгами волн. Стемнело. Люди стали напрашиваться в гости в те каюты, которые находились по правому борту и имели иллюминаторы: не прозевать швартовку. Наступила черная ночь; в ней через время обозначились цепочки костровой пыли, которые приближались, удлинялись и увеличивались, набирали интенсивность и, наконец, стали портовой гаванью, а над нею, вторым и третьим фестонами, – и собственно «городом нашенским», желанным и нежеланным Владивостоком.

Нежеланным – для меня – только потому, что это было занавесом Кореи. А вообще–то говоря, посмотреть на этот самый дальний город на самом дальнем востоке очень хотелось!

Паром опоздал прибытием часа на три. Терпеливые встречающие из местного философского общества полночи дожидались нас, чувствуется, на последних силах. С невиданным подъемом духа мы поволокли смертельно надоевший багаж вниз, с высокой грузовой палубы парома, радуясь, что это в последний раз: в поезде его уже можно будет оставить, а выходить на конференции с одной маленькой сумочкой.

…Подогнали два автобуса, погрузились, поехали по какой –то серпантине в сопки. Город шевелился огнями, не очень ярко и не очень светло, но кое–что было видно: красивенькие скверы, здания и мужественного вида памятники. Прижатый сопками к побережью, Владивосток лепится по их подножьям, и все улицы длинными лентами змеятся, змеятся, извиваются, удлиняя пути; а если не ехать, а просто пойти поперек, то окажется, что все расстояния очень небольшие. От нашего Дальневосточного университета до молла, где нас кормили обедами и ужинами в ресторанчике русского стиля, до парка на набережной и гостиницы с нелепым заявлением «Экватор» над входом – по 15–20 мин. быстрой ходьбы. (Если бы не сопки. Ходить приходится либо вверх, либо вниз, и крайне редко – горизонтально). Но в тот вечер по приезде мы ничего еще не поняли, и город показался большим.

Гостиничный номер меня потряс с непривычки. В туалетной комнате не закрывается дверь и нет лампочки; оконные рамы разбухли от дождей, грязные, толстые, подоконник тоже весьма нечист; обшарпанный холодильник небольшого размера трещит и грохочет не хуже нашего гигантского парома. Впотьмах пройдя к предполагаемому шкафу, наступила обожженной босой ногой на куски штукатурки, преспокойно валявшиеся на полу! Боже мой, я знала, что культурный шок будет, но помилуйте, в такой степени!! Крошечная душевая на четверых; я, конечно, в очереди последняя, со своей гривой волос (когда–то гордостью, когда –то наказанием). Ночь бездарно уходила, не принося отдыха, и только под серенькое дождливое утро мне удалось часа 2–3 поспать. Одно оказалось прекрасно: тончайший шелковистый хлопок лебяжье –белого белья был тот самый, корейский, видимо, импортный, ОТТУДА. Больше таких простыней мне нигде не встречалось, да теперь уже и не встретится.

Рано утром нас под бичами погнали на завтрак; я притащилась, невыспанная, в последних рядах, когда все уже было съедено. Ни хлеба, ни кофе, ни воды для чая, ни посуды, ни приборов. Остались на мятом алюминиевом поддоне какие – то невнятные хлопья типа капусты, и в соседнем чане – штук пять маленьких сосисочек, есть которые совершенно не хотелось.

Слева под руку подошел и встал, потягиваясь посмотреть на раздаточный стол, беленький – беленький мальчик, типично русский Ванёк, такой свой после черноголовых корейчат. Что? – ласково улыбаюсь и спрашиваю малыша, – что, маленький, сосиску хочешь? Молчит. Хочешь со – си – ску? Уи, мадам, отвечает. А за ним уже спешит папа–Андре, а с высокого подиума–ложи улыбается мама, Франсуаза…

ДВГУ, Дальневосточный государственный университет, мне в целом весьма понравился. Люди очень серьезно отнеслись к конференции: «Современная философия в контексте межкультурных коммуникаций». Она шла два дня; после первого пленарного заседания ко мне подбежало местное TV, и я давала 10–минутное интервью, которое, говорят, назавтра наши увидели в новостях. (А в Казани – нет, не давала интервью, поскольку те, кто подошли, запросили по–татарски… надо было их на Билалова и Барлыбаева перенаправить! Не сообразила…) В перерывах нас кормили на убой. Возили по захолодавшему, заветренному и намокшему городу на впечатляющую экскурсию; причем я боялась заболеть, поскольку замерзла на дождливой набережной под героические рассказы, а потому не вышла впоследствии на высокую смотровую площадку на Орлиной сопке, не сделала панорамных кадров, не полюбовалась Великим Тихим…

Зато проехаться на прогулочном пароходике по Золотому Рогу мимо острова Русский, до края то ли Амурского залива, то ли Петра Великого, я, конечно, не преминула. Интересно, что на эти короткие два часа почему –то выглянуло совершенно июльское жаркое солнце. Народ, вдарив по горячительному, поднялся на палубу, вертеть головами, общаться, слушать объяснения гидов… нет, я осталась сидеть в душном салоне, глазея в грязные заляпанные окна на серо–зеленые в барашках волны, опасаясь простудиться… о Санта Мария!

В какой–то момент женщина–капитан объявила 5–балльный шторм и посоветовала всем вернуться с палубы в кубрик: вода – соль с мазутом, плеснет на одежду – не отстираете никогда. Народ испуганно бросился в салон… я порадовалась, что не трогалась с места.

Вспоминаю, что радостнее всех – и в Сок–Чхо, и в Зарубино, и во Владике – выглядел Андрей Королев. Он родился, правда, в Перми; но оттуда его увезли годовалым младенцем родители–геологи, а вырастал он именно во Владивостоке. Так что в тех дальних краях был его дом родной. Я радовалась за него.

«Перестроечный» отток населения и финансов из тех мест, однако, весьма значительный. Там сейчас очень стараются удержать людей. Помню, проф. Кудрин сказал мне с немалым возмущением, что «они» выпросили у Москвы этим летом 72 миллиона на строительство моста с материка на о. Русский. Сами же владивостоковцы этому обстоятельству очень рады; они также с большим пиететом поизносят словосочетание «Федеральный Вуз». И как раз на Владивостокской конференции наш умный китаец Бай Чун, специалист по РУССКОМУ ПРАВОСЛАВИЮ, сказал именно вот что: вы плохо знаете свою философию. (А другой китаец, не помню имя, провозгласил: нам надо немедленно создать всемирную международную философскую организацию!! Прямо сейчас! Члены ФИСП, по–моему, дрогнули… А, нет, это случилось в Хабаровске. И потом еще раз, в Улан–Удэ).

Не считая культурного шока от гостиницы, холода и дождя, мне там понравилось. В принципе, в городе много красивых мест, одно даже напомнило Сеул (второго разряда), с развязками в форме дремлющего спрута. Все украшает гористый ландшафт: поставь все эти дома на плоскость – уже впечатляющего вида не будет. Около нашего местопребывания, а мы прожили там вечер пятницы, субботу и воскресенье, располагался внушительный памятник адмиралу Макарову, красивый фонтан, главный кинотеатр «Океан» и центральный парк вдоль дуги набережной, чуть похожей издали на геленджикскую.

4 сентября (в черновиках стоит – марта)

Хоть я не люблю военных мемуаров, – слишком мое поколение было перекормлено рассказами, песнями, фильмами, романами и воспоминаниями очевидцев о Великой Отечественной войне, – однако во Владивостоке, кроме военной, другой истории нет. Поэтому сквозь нелюбовь, усталость, недомогание и плохую погоду все же в мое сознание пробились и остались в нем некоторые суровые и строгие картины: часовня–арка, многоярусная лестница к заливу с кораблями на рейде, у берега простая яхта Николая I, поднятая подводная лодка–Щука, стена с именами героев Великой Отечественной, и более ранние победы русского оружия, начиная с петровских времен, отраженные внушительно и разнообразно. Серо–сиреневая вода, серо–стальной день, с моросящей кисеей подступившей непогоды… потом асфальтово–серая дорога по серпантине вверх, вверх, на Орлиную сопку; автобус встал на середине, выше шла крутейшая и длиннейшая лестница, вела на смотровую, и наши покорно туда стали взбираться, некоторые довольно быстро. Помню, там был странный тип вроде первобытного айни, весь обволошенный и в подчеркнуто–черном, и второй, примерно такой же, но в цивильном; они оказались местными самородными философами (типа Фана), а второй, вдобавок, и скульптором. Говорят, на вершине Орлиной сопки воздвигнута какая–то его статуя. Бог с ней и с ними со всеми.

Некоторые пункты намеченной программы так и не были выполнены: всегда, чем больше группа, тем длиннее опоздания. Перед экскурсией я как обычно забыла фотоаппарат, причем забыла, где забыла… или нет… то было… в Чите, что ли?

Вот уже спутались воспоминания…

Короче говоря, запланированная во Владивостоке конференция, двухдневная, серьезная, интересная, поистине понравилась мне, одна–единственная за весь путь. На второй день я выступала на заседании Круглого стола под названием «Современная философия: теоретический, образовательный и коммуникативный потенциал», которым руководил Вяч. Ив. Кудашов. Привлекательный на вид мужчина, военно–спортивного склада. Выступила я, по–моему, очень здорово; но, подводя итоги, он только упомянул, что, мол, Эмилия Тайсина из Казани сильно радела о философском образовании…

Ладно, пусть так и останется. На самом деле Володя и Вадим понравились мне гораздо больше.

…А в то же самое время на Круглом столе, руководимом Зинаидой из Вартовска, выступала бабушка Кучуради, и вообще тема «межкультурные коммуникации» была мне, конечно, близка! Но – но, опять я не там где–то, неудачница…

…Сейчас почему–то вспоминаю, как в Чите – или то было в милом Хабаровске? – в большом и богатом здании, полу–музее, полу–библиотеке, им. Пушкина, для нас играл какой–то местный прославленный ансамбль народных инструментов, лауреат многих премий… Будашкина, да. Человечек, дергавший струны контрабас–балалайки, руководитель ансамбля, имел лицо если не самого Ротбара, то уж Нушрока точно. Играли они очень хорошо, и классику, в том числе аргентинскую, и попурри русских песен. А после концерта, пока наши медленно рассеивались, покидая зал, я сняла с витрины книжку детских сказок для четырех – пятилеток… Никогда не забуду эвенкийскую сказку о незадачливом шамане, пьянчужке –жене и обратившемся (необратимо) в золотоносную гору её муже–бывшем–богатыре… (Внуку такую книжку?! Оборони создатель!) Да, наверное, это было в Чите. Ну и зачем я наткнулась на эту сказку?!

…Но сначала после Владивостока был Хабаровск.

***

Что я о нем предварительно знала?

Ничего, кроме приятного обещающего названия. Правда, вот еще песню «У высоких берегов Амура…» только там были самураи–японцы, а тут мирные китайцы. В 10 км или меньше.

Город оказался приятный, живописный, зеленый, милый и человечный. 600 тыс. жителей. Основан в 1858 г. Встретили нас замечательно. Погода тоже быстро налаживалась. На привокзальной площади меня весьма впечатлил монумент мужественного казака–первооткрывателя здешних (правда, достаточно давно и плотно заселенных эвенками и монголами) мест. Памятная надпись гласила, что это именно и есть Хабаров. Сделав несколько внеочередных снимков (а пленку уже надо было экономить, потому что в Корее произошел сильный перерасход), удовлетворенная, я побежала в экскурсионный автобус, и первое, что я там услышала, – Хабаров в этом месте именно что никогда не бывал. Он со своими казачками дошел только до какой – то эвенкийской деревни километрах в 100 отсюда, которую мудро нарек Хабаров-кой. А острог заложил, тем обозначив будущий город, совсем другой мужественный казак, в накомарнике на затылке, забыла его украинскую фамилию. У высокого берега Амура ему тоже высится памятник; правда, нам сказали, что сходство с оригиналом весьма условное, поскольку дагерротип сего аристократического запорожца, в отличие, видимо, от хабаровского, как–то не сохранился.

А в парке, прямо на самой смотровой площадке над рекой возвышается и доминирует еще один памятник: всеобщему тамошнему любимцу бывшему губернатору края графу Муравьеву–Амурскому. Его нам благожелательно поминали еще во Владивостоке. Залив там именно его увековечивает, а не реку. На другой же стороне Амура, довольно далеко, но все же и близко, виднеется плоский остров, по которому теперь проходит российско–китайская граница. Самих китайцев сверху не видно, но какие–то постройки уже есть, успели, черти. На нашей половине острова – ничего. Ну и ладно.

В Хабаровске весьма красивая и очень длинная набережная. Говорят, сравниться может только с Ярославлем. Вообще я раньше, до этой поездки, любила при знакомстве с новыми людьми представляться так: Я с Волги! Из Казани! Волга, магическое имя, его свет и звучание сразу придают значительности и шарму тем, кто прибыл с ее берегов.

Но Амур! Он оказался ничуть не плоше Волги, и даже похожим на нее: в нижнем течении, в районе Волгограда. И вообще, когда в ответ на мое «я с Волги» звучало: а мы с Амура, с Ангары, с Енисея, с Оби, – как–то я становилась скромнее… Все великие сибирские реки проплывали перед окнами нашего поезда, и разворачивалась, расстилалась или дыбилась хребтами, неохватная и необъятная, на тысячи и тысячи километров в лесах, горах (наверняка полезных) и чистых быстрых водах, невероятно огромная и богатая Россия.

Мы такие богатые!!

Почему мы такие бедные?!

Почему Барыбинская степь, по которой, как сказал профессор Кудрин, бродили миллионы овец и тысячи конских табунов, стоит пустая? Почему население быстро и драматично покидает Дальний Восток и Сибирь, а те, что остаются, надеются нимало не на Москву, а больше на Китай и Японию?! Почему все так?

Не дает ответа Русь…

На конференции очень мне понравилось выступление Юрия Михайловича Сердюкова. Ко всему, он еще редактор хорошего журнала. Умный, грамотный, современный, красивый, несколько сумрачно, но довольно патриотично настроенный человек. (По – моему, хороший политик). Запомнилось, как он отозвался о своем пребывании в Америке: там давно решили то, что у нас проблематично, а потому предлагать свои новаторские решения проблем западной философии им не надо. Я тоже так ощущаю ситуацию. Ну, поеду я в Америку. Ну, скажу им, что я в наших местах специалист по современной западной философии. Что я услышу? «Прекрасно, но у нас много специалистов по нашей философии… а вот не расскажете ли о ВАШЕЙ чего–нибудь нового и прогрессивного?»

Прогулка на катере по Амуру, очень напомнившему родные края, понравилась мне в основном благодаря общению с Тими.

О нем следует сказать особо.

Prof. Dr. dr.h.c., Timi Ecímović, огромного роста плотный седой чернобровый красавец, на вид лет за шестьдесят, точнее сказать не могу; родом из Любляны, живет не то в Малайзии, не то в Африке, где обожающие его негры зовут его «мзе», а это обращение к королю. (А по–грузински «солнце»). Член Европейской Академии Наук и Искусств. Автор и хозяин стеклянного «Экодома»: я его видела на нашем ТV. Проповедник философии жизни, философии природы и экоэтики. Его английский очень прост и понятен, хотя говорит он о сложных вещах: например, почему в Малайзии не следует открывать такой–то нефтеперерабатывающий завод (он плюс ко всему экономист и математик). Прибыли не будет, одни убытки. Это все с точными цифрами до сотых долей. Тими, отправляясь в эту поездку, задумал доклад из четырех частей, хотел сделать выступления во Владивостоке, Улан–Удэ, Иркутске и Новосибирске. Насколько я знаю, он сделал только два. Иркутск ему, как и мне, не понравился, однако мне он ПРОСТО не понравился, а Тими заявил: я не чувствую, что здесь мне рады. Очень точно.

Слушать Тими – одно удовольствие. Вежливый, но не навязчивый, с огромным чувством собственного достоинства, он присматривался ко мне и улыбался еще в порту Сок–Чхо. А тут, на Амуре, мы как–то сели рядом, и он безраздельно завладел моим вниманием… Я подумываю о дальнейшем сотрудничестве. Посмотрим, что можно сделать. Он сам попросил перевести его книгу на татарский. А что? Зайду в какой–нибудь Магариф… чем тот не шутит! Да и к тому же мой интерес к географии найдет применение.

Итак, поплавав туда–сюда по Амуру, – «до моста и обратно», – мы возвернулись к обычному своему режиму: роскошный обед в ресторане «Суриков», украшенном его, Сурикова, знаменитыми картинами, в том числе и по потолку; прощание, посадка на поезд, отправление. (Нет; Суриков вроде в Иркутске был). За обедом меня опять не полюбил Виктор Тоевич, хотя я старалась сказать что–то лестное типа уж мы–то с Вами понимаем, сейчас не помню. Вот теперь и не важно. Хороший Хабаровск! Даром что там нет своего отделения РФО.

Зато в принимавшем нас Дальневосточном государственном университете транспорта обучаются чуть не 25 000 студентов! Круглый стол, прошедший днем, был посвящен проблемам развития российского Дальнего Востока.

***

Тринадцатое августа, день смерти мамы, я встретила в Чите. Не зная, как себя вести, перед этим тоскливо спрашивала соседок в купе – что мне делать, как быть? Ольга сказала: надо накормить конфетами трех детей. Наутро, когда прибыли в Читу, я раздала все конфеты, и еще корейские, и уже поездные, трем студентам, что ехали с нами. Не помогло. Тогда во время экскурсии, на смотровой площадке, откуда открывается вся Чита и прекрасный вид на Яблоновый (и еще какой–то Казачий) хребет, в часовенке Александра Невского, я купила и поставила за упокой души моей незабвенной матушки Людмилы восковую свечу. Не помогло…

В ту ночь я ее видела во сне. Она не говорила со мной, а хлопотала вокруг папы, который, невесть почему, выглядел очень молодо: кудрявый и черноволосый…

Ах, теперь уже все равно.

…Никто не любит говорить о смерти. Эти страницы люди, даже ближайшие, тоже, наверное, будут пропускать, не читая. Было бы сказано, неволить грех. Удивительно, что только один из всех участников поездки, Чжан Бай Чун, сказал на одном из Круглых столов, что самый важный философский вопрос – это вопрос о смерти. Да еще слепой Вишев несколько раз на семинарах заводился о бессмертии… я не была.

***

Чита – 307 тыс. жителей, Забайкальский край – один из самых благополучных в России. 126 национальностей. Прекрасные дороги. Нас приветствовали: министр образования Забайкальского края Киселев; председатель думы Зеньков; ректор ЧитГУ Резник; председатель местного отделения РФО Крылов. (Все эти детали я вычитала постфактум, из какого–то отчета). Кстати, это отделение было открыто по инициативе И.Т. Фролова, он тогда председательствовал и на учредительном собрании.

Читинцы считают оз. Байкал своим. Береговая линия в Забайкальском крае длиннее, чем в Бурят–Монголии; озеро мельче, вода теплее, много песчаных пляжей. Туда мы не попали, только видели снимки.

Протяженность границ с Монголией и Китаем – 2000 км. Огромные богатства. Прозвучал на встрече риторический вопрос: как с ними управиться? Или ждать, когда, извините, придут – и помогут? Такая деталь: читинки, даже самые образованные, не считают зазорным проехаться на три дня в Китай «кэмэлом» (здесь не говорят «челноком»). А что? – убеждала меня за обедом красивая сердитая с монгольским лицом женщина–доцент. Бизнес–вуман дает деньги и делает визу; приезжаешь в Китай; идешь в спа–салон, потом в ресторан; гуляешь, отдыхаешь, развлекаешься, на другой день – на рынок, закупаешь текстиль, помещаешь в большие цветные легкие сумки и возвращаешься. Барахло сдаешь хозяйке. Всем хорошо. Почетно же!

В целом Чита очень постаралась встретить нас: лучше, чем Владик, и лучше даже, чем хороший Хабаровск. Сейчас вспомнила: ансамбль народных инструментов был именно в Чите. Кстати, на заседании Круглого стола «Человек в условиях трансграничья» я услышала, что кто–то занимается семиотикой. Ясно, что я затребовала сих специалистов к себе. Возле меня задержалась только одна дама, хотя в блокноте у меня две фамилии: Филиппова и Соколова. Так и не знаю, которая из них сидела со мной за обедом… та, что повествовала о своей работе «кэмэлом», фамилию не идентифицировала. Мы рядом были и в автобусе на экскурсии, ездили в замечательный музей и в церковь, где венчались декабристы. В музее перед статуей Будды и макетами ламаистских храмов среди всяких колокольчиков я спросила свою Соколову–филиппову: что принято приносить в дар Будде? Она сказала: белую пищу. Сахар; молоко; водку; можно рис… (можно деньги, чистоганом). Она мне поведала еще, и на полном серьезе, что в Забайкалье процветает шаманизм; что она сама, чуть что, обращается к «сильной» шаманке. Жаль, я так и не узнала ее как семиолога. Должно быть, интересно.

Начиная с Хабаровска, пошли разговоры о декабристах. Их поминали и в Чите, и в Улан –Удэ, и в особенности в Иркутске. Выходит, все не – аборигенное население Забайкалья и Восточной Сибири – потомки либо ссыльно –каторжных, либо казаков, либо тех и других. И каждый город на Сибирском тракте начинался с острога – предмет гордости. Очень легко и привычно местные говорят «каторжный край», «кандальники» и пр.

…На экс нас сопровождал очень начитанный и влюбленный в свой край студент–историк–археолог Алексей. На груди, на тонком ремешке, имел он медвежий коготь. Погода стала прекрасная, только в сопках, конечно, шевелился ветер. Вспоминается: вид на раскинутый в отдалении цветастый Яблоновый хребет; справа и слева по кругу сопки, внизу городок; скрытое бисерной сеткой черное лицо шаманки в полной амуниции, с бубном и колотушкой в этнографическом музее; зверская мина лысого музыканта с чудовищной балалайкой и веселая улыбка его златовласой баянистки; золотой Будда – копия того, что в каком–то знаменитом дацане; большие и малые звери тайги в декарамах; озабоченный, истовый министр образования Забайкальского края; добрая, донельзя ответственная, но все равно смеющаяся Татьяна Берднюкевич, хозяйка положения; маленькая красивенькая бело–голубая часовенка, в которой хозяин Байкала, бывший семиолог Мантатов приторговывал иконку, а я заметила у него на плече огромного древоточца и указала на него. Бурят стал пытаться смахнуть цепкого злыдня иконкой, а мы с «матушкой» хором закричали: да вы что!!! да это же лик спасителя!!! После чего он с большим подозрением осведомился: а вы разве не мусульманка? Нет, говорю, я атеист… и ставлю свечу за упокой, и читаю молитву со стены, и перевожу «матушке» английские названия на крошечных флакончиках цветочных эссенций, а сама вперемешку рассказываю, как привозила эссенции из Каира, как служила в Казанской духовной семинарии… А снаружи люди все слушают Алексея, одного из лучших краеведов, делают панорамные снимки, смеются и удивляются, а мне все не становится легче.

…Банкет был шикарный. Концерт – тоже, особенно дьявольский скрипач. Потом наши люди даже потанцевали. Я как–то взбодрилась, и к концу вечера мы с профессором Сонгом сангом–янгом очень чувствительно исполнили Sole mio на выходе из ресторана. У корейцев замечательные голоса, я уже говорила. А мой голос, – я сейчас вспомнила, – уже начал в тот вечер садиться…

Ветер с океана, ветер в сопках, ветер на Амуре, ветер на смотровых, ветер на Ангаре! Вот этот последний ветер, низовка–сарма, и доконал меня. Но до тех пор было еще три дня.

В Чите я, наконец, вступила в контакт с известным испанским философом, Томасом Кальво, членом Президиума FISP. Он ехал в Философском поезде с женой Мейте, Марией Терезой. Там была еще семейная пара испанцев, но без английского языка, поэтому общаться я могла только с Томасом. Он сделал хороший, краткий и ясный доклад на тему: «Условия и правила рационального диалога». Потом я послала ему в президиум записку: чем отличается научная рациональность от просто рациональности? Он ответил; этот листочек и сейчас передо мной. Многое, сказал он, зависит от того, как понимать самое науку… потом мы продолжили эту беседу, уже в Новосибирске. И я рассказала, что в первый день Конгресса сподобилась вести секцию «Теория познания». Он очень удивился, сказал – опишите все подробно, дал вместо визитки рукотворную розовую бумажечку, и я заявила, что на афинском конгрессе желаю руководить этой секцией уже официально. Он сказал: я – за. Однако не все зависит от меня; свяжитесь с М. Степанянц. А этого мне как раз и не хочется.

***

…Утром 14 августа мы прибыли в Улан – Удэ. Город расположен в долине р. Селенги, притока Байкала.

Прием поразил: многоцветный и вполне монгольский ансамбль песни и танца встретил нас на вокзале очень хорошим профессиональным концертом. По окончании его плотные высокие молодые мужчины поднесли vip’ам широкие голубые ленты–шарфы, набрызгали на них молоком и сыпанули рису: «даем вам эти пояса и эту белую пищу в знак уважения и гостеприимства». (Ах, вот только в эту минуту поняла: на Конгрессе все были равны, и статусность никак не мешала, про нее просто забыли. А в России она восстановилась сразу же).

Любопытная деталь: чем беднее город и его население, тем размашистее нас встречали. В Улан–Удэ нам задавали еду за едой и концерт за концертом! Как же здорово в ДК культуры, где я нерасчетливо села в первый ряд, пели и танцевали! Шитые сафьяновые «татарские» сапожки порхали и вращались неуловимо, гибкие фигурки, не покидая места, передавали конский поскок по бескрайности степи… Бескостные руки изображали не то лебединый плеск, не то змеиный шип; яркие шелка с крупными узорами метались, как языки костра на ветру… В особенности один артист меня просто сразил: горловое пение, подлинное! Жаль, нимало не запомнилось имя, хоть я и старалась. Расшалившись, я и сама спела вечером в конце банкета первого дня татарскую «Идель бит ул». Голос не брал октавы выше малой; колорит песня получила самый причудливый. Анды вспоминались, Перуанский соловей! Я потом долго объясняла, что ее должен петь мужчина.

В тот вечер я даже танцевала часа два в своих новых, но уже пристрелянных босоножках! И не насторожилась пропажей голоса, и не побоялась ночью полезть в почти холодный душ, а потом спать до утра с непросушенной гривой под открытым окном, поскольку в комнате было жутко накурено! Марина, комбатантка, дымила еще покруче меня…

Общежитие, в которое нас поселили в количестве 30 (тридцать), было наихудшим местом из предложенных. Вальтрауд наутро восторгалась своей гостиницей «Бурятия» и рассветным видом из окна восьмого этажа на круглую степь, окаймленную хребтом Хамардабан: IT WAS BEAUTIFUL! Just like a post–card! Иностранцы, москвичи и «приближенные» жили, безусловно, во вполне сносных номерах. Даже у Натана со товарищи был, по крайней мере, душ и туалет. У нас Тридцати был один, пардон, юнисекс в конце коридора, а в душе моментально закончилась горячая вода. Титан не справился. Надо было видеть, как профессора в набедренных полотенцах томились в очереди в нужник и в душ, уже не стесняясь ни друг друга, ни присутствия дам… и ведь кто–то вымылся–таки в холодной воде! И ничего ему – ей – не было. Никаких бронхитов с пневмониями, никому ничего плохого не желаю, конечно!

Ну ладно. Весь ночной вечер первого дня в общаге, уже после банкета, мы праздновали день рождения читинки Татьяны, которая организовывала нам встречу накануне. Я подарила ей одного из трех фарфоровых беленьких с голубым веселых слонят из дацана. Мустафа – красивейший турий рог в серебре, вёз из дома (Кучуради он потом подарил изящную вазочку красного дерева; это было в «баре», когда та вызвала его на беседу о кавказских событиях; я переводила). День рождения удался. Голова наутро потрескивала, да внимания–то я не обратила…

Конференция в Улан–Удэ была задумана с размахом. Все это дело происходило в Восточно – Сибирском государственном технологическом университете и каком–то большом культурном центре. Во весь рост и во всю ханскую ширь абсолютного диктаторства предстал Вячеслав Мантатов, директор института устойчивого развития. Хотя название конференции меня не слишком прельщало («Этика будущего: аксиология устойчивого развития»), по приходе в большой затемненный зал я обрадовалась. Шел слайд–фильм о Байкале. Почему–то Байкал я связывала с Иркутском; здесь же оказалось, что 80 % акватории и территории заповедника приходится на Бурятию. В зале было темно и прохладно; объявили пленарное; я прикорнула у колонны, готовясь терпеливо слушать; но тут – то ляпсус за ляпсусом с переводом (надо было видеть этих беспомощно лепечущих ахинею буряток), то ляпсусы с видеосопровождением, то просто ляпсусы… словом, задумано было хорошо, а вышло достаточно жалобно. Вновь и вновь прокручивался тот же слайд–фильм. В итоге я запомнила некоторые цифры, слова и выражения. Количество воды в озере, количество втекающих рек, количество храмов разных религий и параметры того–другого… но самая ценная информация была о Sgrol Ljang Ma, великой Зеленой Таре.

Дело в том, что мы были на экскурсии в интересном месте под названием Иволгинский дацан, это центр буддизма всей Бурят–Монголии, ламаистский монастырь. Примерно в 30 км от города, в степи, в кольце синего Хамардабана. Мне там понравилось, и весьма: жара, ветер, красочные храмы, ворота, барабаны и деревца счастья, прилавки ярких сувениров, скромные домики семинаристов, их бордовые одежды, смуглые бритые головы, многоярусные храмы, львы, драконы, значки… широкое голубое небо, зеленые туи, словом – очень понравилось. И там, в главном храме, я видела этого идола: Зеленую Тару, изящную, страшновато–красивую, в рост человека, в позе лотоса. Я поднесла ей денег, купила коврик и амулеты с ее изображением (сейчас уже все раздарила). А тут – точные, почти научные сведения о ней!

• Зеленая Тара воплощает огромную энергию (отсюда ее цвет).

• Она мгновенно исполняет желания того, кто начитывает ее мантру: Ум дари ду дари дари су ха.

• Её поза означает окончательное просветление.

• Зеленая Тара возникла из правой слезинки боддхисаттвы Арьябало.

• Зеленая Тара принадлежит к семейству Будды Амогасиддхи (трансцендентального будды).

Вообще в дацане было чуть жутковато, темновато и странновато, но все равно приятно. По периметру сидят идолы, включая самого Будду. Потолок подпирают множественные деревянные резные колонны; между ними широкие низкие лавки с плоскими цветными шелковыми подушками; курятся благовония; в углу в сувенирном киоске моргает заспанными глазками внушительная старуха; у входа – жбан священной воды. Честным образом я купила массу сувенирчиков, полила на темечко водички, на улице покрутила барабан счастья и пожелала себе чего–нибудь такого… Да видно, Будда не мой бог.

Всего в крае 14 дацанов, 12 буддийских храмов, 17 – православных, мусульманских – нет. И самих мусульман нет.

Байкал, седьмое чудо российского света, глубоководный (1637 м), равен пяти Великим Американским озерам. Длина 636 км, поперек не помню, что–то около 30 км, содержит 20 % запасов пресной воды на земле. Pure fresh water. Древнейшее озеро мира: ему 20–30 млн. лет. Триста тридцать шесть раз нам сказали, что в него впадает 336 рек, а выпадает только одна – Ангара. Оказывается, «Спасение и сохранение Байкала – миссия бурятского народа». В Бурятии 1 млн. народонаселения, 100 национальностей, из них две главные – буряты и эвенки. Мне нравится говорить не «буряты», а «монголы».

National main Holiday – Surharban.

…Постепенно конференция укреплялась. На ней выступило много людей. После обеда случилась одна новость и одна общая неловкость. 1. Кучуради, выступая, как всегда, на тему прав человека, неожиданно для себя показала мне, как надо гносеологически эксплицировать понятия политической философии. Пригодно! 2. Выступавший сразу после Маркова Третьяков обозвал любимую чумаковскую глобализацию бессмысленным словом, устойчивое развитие – оксюмороном, наш строй – демократическим тоталитаризмом, и под конец возгласил, что критикует отечественных философов и историков: за двадцать лет не высказано ни одной идеи! В особенности меня сразило хлесткое: «Эксперты–политологи, это позорное семя околофилософской тусовки, заняли места перед телевизорами». А философов нет как не было. Ай да Тойвович!!! Тоевич! Товельевич!

…Тут же объявили кофе –брейк; после него я полезла на сцену, реагировать. Я тоже считаю, что в кои –то веки практические, политические работники решили от отчаяния спросить совета, ну хотя бы у философов: что делать –то, как быть?! Вы, последняя надежда, не подскажете ли чего? А философы – ничего. Не то чтобы безмолвие, а – бесплодие… слабосильно выглядят умозаключения наши. Не бодрят… Но Марков с Третьяковым уже ушли. Я повторила, специально для зала, свою излюбленную притчу на тему: ну, интеллигент, скажи что–нибудь искренне! Не бойся, уже можно! Теперь у нас гласность и перестройка, давай скажи чё–нибудь! Сейчас уж можно! – «Мя – я – ау…» (говорит интеллигент). (Комментарий. Это из старого фильма «Журналист»: «Вот вы говорите – искренность. Я тоже за искренность. Но ведь что это такое? Искренность, скажем, котенка – это «мяу»)… Друзьям понравилось. Тоевиевич не слыхал. Когда я это попыталась ему пересказать, – уже в поезде, перед его невнятной лекцией, – а, нет, вру, в ресторане в Красноярске, – он не понял. «Пять тысяч лет развития философии – это вам не мяу», – внушительно сказал он. Потеряв среди меня в рейтинге. (Но хорошо, что он еще надеется на философию, если не на нас).

В целом Улан–Удэ показался очень некрасивым и бедным, пыльным от близости степи, непонятной планировки. Однако самая уродливая картина – это памятник на центральной площади: огромная десятитонная черная и страшная голова Ленина – куда Руслану с Людмилой! Черты лица явно доказывают, что «Ленин – она нанайса была. Потому сто осень умная была». Или – эвенка была. Нет, все–таки бурятское лицо… Говорят, в гинессе эта голова зафиксирована.

Вообще ни в одном из городов, что мы проехали, памятники Ленину не убрали. Но этот – этот стоило бы, давно. Антиреклама чудовищная!

В Улан–Удэ я побоялась уехать на экс в монгольское село Оронгой, не стала нарушать прямой запрет Чумакова. А наши взяли да не побоявшись, поехали. А я проторчала с двумя пакетами, в которых приходилось жить, на грязненьком крылечке столовки «Лира», не будучи в силах подняться обратно на 5–й этаж общаги, два часа с лихом.

Словом, я была рада отбыть, хотя мы плодотворно общались с Володей, Вадимом и Тими.

…Только сейчас, внимательно перечитав программу, я обнаружила, что Круглый стол «Диалог века: человек и природа» был посвящен Его Святейшеству Далай–ламе Нгагванг Ловзанг Тэнизин Гьямцхо, духовному лидеру буддистов Тибета, Монголии и России. Лауреату Нобелевской премии мира.

***

Дальше был Иркутск.

Странно: заглазно меня привлекали Иркутск и Новосибирск. В реальности они мне понравились меньше всего. А лучше всех сибирских городов был Красноярск!

В Иркутске Тими сказал, я уж вспоминала об этом: I don’t feel being welcomed. Я тоже это почувствовала, и в музее, и в ресторации… Но по порядку.

5 сентября.

Прежде всего, в Иркутск мы прибыли слишком рано: в полвосьмого, и, естественно, помчали на завтрак. Город, может быть, где–то и привлекательный: купеческий, два–три барочных здания типа наших пассажей, ненормально монументальный Александр такой–то в красивой кованой решетке, в целом же – деревянная деревня. Нам достались «задние ходы и задворки»: центр города весь взрыт и перекопан, в сентябре они ожидают приезда Путина. Поэтому нас везли по немыслимым окраинным пыльным холмам; солнце стояло еще невысоко; завтракать – по крайней мере, мне – не хотелось категорически. От экскурсии мною тоже ничего не ожидалось… но зал, где нас кормили (какой–то пустующий по случаю каникул колледж) оказался уютным, а закуска содержала внезапную деталь: соленую, как мне показалось, селедку. Большую и светлую. От удивления я даже откусила кусочек (селедка в 8 утра!) Люди, это был малосольный ОМУЛЬ. Потрясающий вкус! Нежный, и нимало не отдает рыбой в худшем смысле этого слова! А после холодной закуски принесли основное блюдо – жареного ОМУЛЯ!! А потом еще кучу шоколадных пирожных на десерт. Мы дивились, но ели, понимая: в другой раз не предложат… А позже, на берегу Байкала, на базарчике, Мустафа обрел еще двух омульков горячего копчения, и пива. Вот это было да! Вот это – рыба, и другой мне не надо!

Однако до Байкала была еще чудесная и восхитительная синяя Ангара. Мы летели по ней на сверхбыстром теплоходе на подводных крыльях со скоростью 100 км в час; я сразу удачно заняла место на самом носу, рядом с турчанкой Зухал (Зохар?), фактически внутри большого стеклянного фонаря, и, глядя на чародейную панораму стремительной синей воды в дорогом багете зеленых гор, была совершенно довольна! Даже что–то напевала про баргузин и священный Байкал, и Зухар записала это на видео… НО. Там, именно в этом треугольном фонаре двойного стекла, я сильно перегрелась на солнце, оно жгло, как сквозь линзу. И я совершила непоправимый шаг: взобралась на верхнюю палубу, на корму, и встала у древка, на котором развевался триколор; просто прижалась к нему, и сила ветра – он дул в спину – была такая, что он расплел заколотую косу, волосы встали как гало вокруг головы, надулась парусом куртка, и чуть не сломалось древко вместе со мной. Очень красивая тень бежала по воде! Думаю, именно этот северный ветер, низовка сарма, и довел меня до логического завершения. Тем паче, что вслед за первым непоправимым шагом – с перегретого стеклянного бака на открытый неистовому ветру ют – я сделала точно такой же второй. Непоправимый.

Однако я этого вовремя не поняла. Слишком все было эффектно, шумно–громко, бодро, энергично, – и вот уже открывается, открылся нашим «восхищенным взорам» САМ БАЙКАЛ!!

День встал прекрасный, теплый и колоритный, только ветреный. Улан –удинцы говорили нам, что их побережье Байкала лучше, чем иркутское. Там – песчаные длинные пляжи, вода сколько–то прогревается, и можно купаться. Здесь же – крутые обрывистые скальные берега, а вода – вечные +4°. Ну, max +7°. Купаться я, конечно, не рискнула.

Как описать впечатление от огромного чистейшего озера – моря, с вечными соснами по берегам, с туристическими местечками вроде краеведческого музея или пос. Листвянка, гнездящегося вокруг санатория «Маяк»: сплошь сувенирные магазинчики с бусами из местных камней, меховыми бельками по 500 рэ и базарчиком с рыбой – омуль и хариус всех видов приготовления? Жарко, ветрено. Музей хорош, хотя и мал для толп туристов. Когда наши утянулись наверх, смотреть барокамеру, я подобралась к темно – синим аквариумам… и тут на меня глянул большим ласковым и кротким глазом светлый, телячьей кожи без чешуи, длинный и вместе круглый, омуль! Конечно, только омуль может так выглядеть! Правда, подпись гласила «хариус»… Часть времени я убила на поиски батарейки для умершего фотоаппарата (не нашла); сидя на берегу, фактически на пыльном асфальте узкой набережной, сжевала биг мак, презентованный за завтраком, запила проливающимся соком из коробочки. Спустилась к береговой волне (купающихся было, однако, не так уж и мало). Собрала маленькую серую гальку на память… что еще делать? Нам обещали отъехать от Листвянки куда–нибудь на «дикий брег» и там «отдохнуть посвободнее» часа два. Перспектива меня радовала: Байкал на первый взгляд сильно напоминал огромный Яльчик. Однако когда мы погрузились на теплоход и отправились выбирать дикий брег, небо устрашающе быстро потемнело, в зенит поднялись облака – наковальни, вода стала серой, потом поднялся шторм, и наш Метеор–Ракета не смог пришвартоваться нигде, даже у разбитого, но действующего «порта Байкал». Поболтавшись в качелях волн, мы ушли вниз по Ангаре обратно в Иркутск.

Тот день вспоминается вроде как кубарем. Одиноко и вместе с тем невыносимо шумно. Сильно и ярко, но как – то иррационально все. Весело, приподнято, и в то же время как–то непонятно… осталось ощущение бесполезности происходящего. Нельзя на Байкал на пару часов, и все. И поскакали в большую некрасивую с очень низким потолком ресторацию – столовку–переросток – на ужин. Омуль, правда, в меню присутствовал. Но экс по городу действительно был малопонятный. Помню двухэтажный домик, как–то связанный с кем–то из декабристов, скорее всего, с Волконским; туда внутрь я не встряла, наших опять–таки было слишком много. Вспоминается иногда и тот огромный памятник императору за отличной кованой решеткой на высоком берегу реки. Да, вроде Александр был именно в Иркутске. Вот проявлю пленки, вспомню поточнее. После 2–3 щелчков на Байкале любимый Pentax отказал, и больше пленка не понадобилась.

…Зато как красиво и ГРОЗНО вдруг поднялись над озером–морем фиолетовые тучи, как заплясали барашки, и качка все усиливалась, – как магически горело не скрытое еще облаками солнце, как художественно зеленели пинии на скалах, как синел вдали Хамардабан, как менялся цвет воды, побыв любым, даже багрово–оранжевым, серо–стальным и вновь бирюзовым! Вот это все помню отлично.

Байкал и Ангара неизгладимы из памяти! Городские пейзажи и реалии путаю, а эти – нет!

…Покинув непонятый Иркутск (600 000 жителей, 5 университетов) после очень странного, – вкусно–чрезмерного, опять–таки несвоевременного ужина, – мы устремились, наконец, к Красноярску.

***

Ах, Красноярск!! Не знаю, почему он так сильно понравился мне, больше всех городов по дороге. Географический центр России. Величиной как раз с Казань. Там было, во–первых, жарко, даже знойно, и солнечно; во–вторых, нас там возили по самым главным улицам, а не по задворкам; далее, там был САЯН!! Заповедник «Столбы», вылитые Säksische Schweiz, одно из чудес нашего света; внизу Фан–парк «Бобровый лог»; речка Базаиха (что–то в этом роде); красивый фуникулер: легкие, длинные кресла на 4 человека, набрасывается страховочная цепочка – и паришь над всем лесистым Восточным Саяном! Я все боялась уронить босоножку, вот был бы номер.

В центре города там возле оперного театра есть статуя Аполлона на высоком постаменте и необычный бахчисарайский фонтан, длиной в квартал, изображающий Ангару с притоками, в виде аллегорических гречанок, одна краше другой, стремящуюся вниз, вниз, к аллегорическому же Посейдону–Енисею с парусным корабликом в руках; и внизу по направлению этого стремления там есть и сам Енисей. И именно к нему вечно стремится красавица–Ангара, съезжая по огромным ступеням фонтана между застывших по берегам в прекрасных позах эллинок – Бирюса, Мана, Ба… не то Бабаиха, не то Бобруиха… та, что под Саяном течет через Фан–парк «Бобровый лог».

Наконец, там был превосходный музейно – развлекательный центр с интереснейшей выставкой на три этажа, посвященной Тунгусскому метеориту. И хорошая, ироничная, умная компания местных философов.

6 сент. 2008

…Закрываю глаза и вижу ту же канатную дорогу, адреналиновый, но медленный–медленный полет, а внизу змеится то, что зимой будет горнолыжной трассой. Наверху большая беседка, поворот фуникулера вспять; смотровая площадка; за хребтом, в относительной близости, сами редкие Столбы, останцы древних гор. Очень похоже на Саксонскую Швейцарию. Уже говорила? Зной… лесистая даль… воздушная высота… marvelous!

В Фан – парке увидела ни в какие ворота не полезшую картину. С высоты примерно в пол – горы мчится, заполошно подскакивая, огромный, как дом, прозрачный, довольно мягкий жюльверновский шар, явно упавший с самой вершины или с неба. Внутри беспорядочно складывается, мечется и перекатывается человек. Поближе видно, что он заключен в оболочке большого шара, как в батисфере, во вписанный шар меньшего размера, как раз по Модулору, и тоже прозрачный. Это такой аттракцион. Говорят, единственный в России (сгоряча нам сказали «единственный в Европе»). Называется как – то на «зэ», от обалдения я сразу забыла. И полно желающих!! Нет, уходит мое время! В детстве я обожала качели и карусели, бегала при любой возможности в парк культуры, как будто готовилась в космонавты; в молодости, в эпоху каратэ, я бы, конечно, не преминула, рискнула… а сейчас, увы…

Спустившись со «Столбов», мы на своих пристрелянных автобусах проехали по безотчетно понравившемуся Красноярску, пересекли по мосту Енисей и – поднялись на такой же высоты противолежащую гору. Собственно, на ней –то и видны огромные обнажения красной глины, давшие городу название. Смотровая площадка, украшенная церквушкой, знакомой любому по рисунку на десятирублевке (только теперь уже с крестом), давала замечательный обзор долины Енисея, города, гор, реки, и – далеко напротив – Столбов. Я спросила двух местных интеллигентов, видно ли отсюда то место, где мы днем были? Оба, независимо друг от друга, отвечали однотипно: Да, да, конечно! Вон, видите, далеко на той горе, немного справа – ПУПЫРЬ? Это и есть верхняя беседка канатки.

Самих Столбов не было видно с этой смотровой; они остались на противоположном склоне. Зато размах и удаль речной долины оставляли чувство гордости. Сибирь!! Вот она!

Одно мне жаль: именно в Красноярске, таком красивом, умном, гостеприимном, научная конференция фактически провалилась, и провалили ее мы. Они–то, философская общественность, ведь все собрались! Лето, отпуск, воскресенье, – нет, суббота была, ну да все равно! Помню в зале нежный женский голос: ну расскажите же что–нибудь!! А мы, сытые, пьяные, нос в табаке, обед в превосходном ресторанчике «Суриков» – (или то в Хабаровске было? – ну да ладно, это тоже совершенно все равно), с брусничным муссом, грибами и телячьей вырезкой, поездка по живописнейшим местам, куча подарков – огромный календарь, книжки, открытки, – а мы, а мы! Сначала Чумаков говорил, что Конгресс еще не осмыслен; занял пять минут. Потом Шарахшанэ рекламировал Философскую газету; семь минут, но его прервали наши же. Потом вылез невыносимый Фан со своим динамизмом. Потом все наши стали ерзать в креслах в том смысле, что пора бы и на фуршет…

Перед фуршетом был фантазийный многоэтажный не то музей, не то выставочный зал, вобщем, некий Центр с историческими декарамами, с ироничнейшей фотосессией о Сергее Ильиче Ульянове со товарищи и «дочерью Наташей», в виде пленных французов, в рванье, но улыбающихся, бродящих по сибирской тайге; все очень стильно. Ну и подборка самых разных материалов, в основном тоже юмористических, но весьма внушительных, – про тунгусский метеорит. Темный свет, яркие вспышки, странные звуки, необыкновенные картины и муляжи, музыка, вой, свист… убедительно.

Когда вышли с фуршета, стемнело, закрапал дождь, а под портиком Центра стала собираться прогрессивная студенческая молодежь. Мы постояли на прощание над набережной, да и уехали. Жаль было, очень. (Не пообщались толком, не определились на будущее… Со Славой Кудашовым только–только нормально заговорили… Хороший город для жизни, а каков он для философов?..) Потом, едучи в поезде, мы попали в такой страшный ливень, фронт какого–то циклона, что вспомнились корейские муссоны. И дальше непогода преследовала нас до самой Казани: дождь, холод, в окно дует, в Новосибирске +15°, а в Свердловске – только +12°…

В Свердловске я уже не вышла; думала отлежаться за денек. Вагоны наши отогнали в какой–то тупик, семья проводников ушла «за помидорой на базар». В тоске я провалялась в жару и ознобе все бесполезные сутки, хотя пыталась лечиться, и люди потом, жалея, приносили мне кто стрепсилс, кто каметон, кто просто аспирин… Мудрый Мустафа, например, вино принес. Но это уже были мертвому примочки. Я уже была больна.

Но двое суток в Новосибе я еще выдержала. Отель был неплохой, экс недлинный. Город большой, 2 млн., разлапистый, за некоторыми исключениями похож на второразядную некрасивую Москву. Или на разросшуюся Самару. Дождь. В центре – парк и отвратного вида бурое толстое здание, с колоннами по–гречески, но римским куполом. Я съязвила что–то по поводу ентой архитектуры и в ответ получила обиженное: знаете, это почти точная копия Венской оперы… я замолчала, но не передумала.

Зато Академгородок, конечно, понравился! В особенности сам университет. Дух академической свободы там сохранился. Шел тот же самый холодный осенний дождь; мы ехали из Новосибирска довольно долго (нас провожала милиция с мигалками, это из–за пробок), и приехали в большой лес (как говорят, с опасными по весне клещами). И в нем – коттеджики, трехэтажные здания и зданьица поменьше, хорошие дороги и магазины, выставки, впрочем, все тонет в таежной зелени. Коммуна, коммунизм братьев Стругацких! НИИЧАВО! Тили–ли, тили–ли, а дракона повезли… в институте ядерной физики 25 000 сотрудников. У них и свой полигон. Сапиентис сат. Но гуманитарные дисциплины тоже не забыты: археология, история, филология, философия, психология, социология, экономика, журналистика + восточное отделение. «За годы тяжелых десятилетий ни один факультет не был закрыт», – сказал, выступая с докладом, ректор.

Конференция была нормальная. Называлась «Переосмысливая философию науки и образования сегодня». Приехали люди из Барнаула, Горно–Алтайска, Томска, Омска и др. Выступал сначала зам. губернатора Г.А. Сапожников. Доля Сибири в России: нефть 65 %, газ – 85 %, уголь 75 %, древесина 50 % (что мне показалось мало). 45 вузов; 26 из них – государственные. 170 тыс. студентов (~150 тыс. – государственные). Экспорт: технологии и программное обеспечение, лазеры, приборы, оборудование для добычи полезных ископаемых.

Потом пошло пленарное заседание. Выступали, в частности, ректор НГУ В.А. Собянин, акад. В.В. Кулешов. Ни к селу, ни к городу запомнилось из одного пленарного доклада: существует 6 нисходящих потоков в МАГМЕ. Все материки находятся на нисходящих потоках, «задержалась» только Африка; она и вращает землю. Еще: «слияние миров» запад–восток в области авиационного транспорта… новые механизмы тиражирования успешного опыта технопарковой идеологии… Солнце, пассаты, Сахара и пр. тоже подчиняются явлению бинара… при помощи магнитных волн открыт Чича (?), город VIII века до н.э.; нам необходима венчурная философия, речь идет о взаимоотношениях богатого и умного… ГенЭтика рожать нельзя клонировать… Болонский процесс облегчает путь отъезда наших молодых талантливых креативных: 30 % учеников МГУ уехало… выпускник Гарварда получает 110 000 $…

Я после на секции что – то тоже говорила, о философии науки. Председательствовал В.Н. Карпóвич. Зал – Физическая аудитория, амфитеатр, на правой стене фотографический портрет Будкина, персонаж узнаваемо стругацкий. Смеющийся седой и бородатый старикан, Отец–основатель, учитель шестидесятников.

Очень понравились и тамошние ученые: Валентин Никонович Карпович; Виталий Валентинович Целищев; Владимир Серафимович Диев, декан философского факультета. Целищев, в частности, говорил о тяжелом наследии политизации науки; о проблемах печати (подписку имеют только «ВФ», а журнал это в целом [лишь] общекультурный; «Фил. Науки» СО РАН – единственный); о необходимости «трибуны истинного мнения»… Нина Васильевна Наливайко высказалась о насильственной бакалавризации и декультурации. А Майер Борис Олегович сказал, что национальная система образования («адаптации к обществу потребления») реформируется на деньги Всемирного банка. Пожалуй, несколько позже я разберу и распечатаю записи их докладов; но не сейчас.

Сейчас у меня впечатление, что все основное я уже рассказала.

***

Дальше была Казань. Вечером 21 августа, проведя день частично дома, частично у Тимура, я приехала на вокзал, провожать «наших». Все 60 с лихом человек бродили по вокзалу и перрону в зеленых с золотом тюбетейках! Поезд опаздывал отбытием, но никто особенно не жаловался. Стало темно, луна взошла; люди обнимали меня и благодарили невесть за что. Кажется, за то, что я казанка. Мне говорил потом Натан, кáк всем понравился город, – экскурсия, прием, погода, люди, банкет, философский уровень (как они его прочувствовали, I wonder?), университет, Кул Шариф, соборы, фонтаны, тюбетейки, татарский ресторан, словом – все в Казани. Был разговор о том, чтобы после Новосибирска следующий всероссийский философский конгресс проводить именно у нас. Казань – восклицательный знак на пути Философского поезда! – писали потом участники в Вестник РФО. Приятно было слышать… значит, продолжение следует. Не буду писать Заключительную часть. Bis dann!

***

Это не заключительная часть. Это необходимая благодарность.

Я благодарю Александра Николаевича Чумакова и Андрея Дмитриевича Королева за организацию этой удивительной, как они называют, «Акции»: Философского поезда, как и за ранее состоявшийся поход из варяг в греки. Трудно себе представить, как всё это оказалось вообще возможно. Мы столько увидели! Столькому, взрослые люди, научились заново! Спасибо вам за то, что взяли на себя этот колоссальный труд, заботясь обо всех нас и об общественном благе.

Будем ждать еще чудес.

Bis dann!

Путешествие на Восток

Начато 10 июня 2015 г.

В начале мая (или даже еще в конце апреля) Макухари пишет: «Буквально к концу мая Вы получите возможность предоставить свои материалы для чтения широкой аудитории; создается система, позволяющая загружать и скачивать ваши статьи!»

И что же? Только сегодня обнаружилась эта система – да еще и невозможно просмотреть закаченное, а ведь обещано! Никакой линки между титулом и загруженным файлом… Может, завтра появится?

А еще японцы…

11 июня

Правду сказать, я пожаловалась в оргкомитет…

Макухари отвечает через полсуток: «Никаких проблем, все закаченное легко просматривается, etc.». Бросаюсь листать огромную программу: точно! Название моей «статьи» (или как ее назвать? электронного материала?) горит голубым и подчеркнуто – в отличие от всех прочих, черных и неподчеркнутых. Легко выхожу на текст; слава те, господи. Читается легко. Появилась небольшая надежда, что кто–нибудь заинтересуется и откроет… Я ведь старалсо! И так уж ни одной собственной мысли больше года в несчастную голову не приходило, – так хотя бы обзор статей нескольких других польских и русских авторов представлен, честно собран, процитирован или пересказан; запад же нас плохо знает. Не знает вообще. Особенно вот именно нас, а не поляков: у них ведь какая школа позитивизма была!

Не умею я считать количество кликов, да и не хотела бы знать, сколько именно народу открыло – посмотрело… буду надеяться, что хоть сколько – то.

22 июня.

Равноденствие.

То есть – опять ошиблась; летнее солнцестояние! Большой и настоящий, природный праздник, я его, вместе с обоими равноденствиями, очень высоко ценю. Ночь – с темный лоскуток, как будто просто вот черные очки надел, пока на пляже, шляпой укрылся и задремал под зонтиком… А жара!! +33 так и стоит подряд несколько дней. На 9° (градусов) выше среднегодовых значений за все время наблюдений – то есть, считай, лет за полтораста. Знойно, душно; иногда грозы с градом, только предельно короткие, минут по десять. Ветер сейчас средиземноморский: из Турции, но несильный, не может зной прогнать. Жарче было, пишут, только в июне 1925 г.

Еще дата начала войны; но сегодня об этом не очень вспоминают, потому что к 70–летию Великой Победы готовились загодя, потом долго праздновали, демонстрировали фильмы, интервью, концерты, страшное новое оружие, и шквал информационный был огромен. А сейчас – сессия. Все заняты выше голов.

Парад победы в 2010 году было последнее, что мы посмотрели вместе с папой и Ренатом. Папа очень слаб был уже – но смотрел на экран с интересом и дирижировал темной, исхудавшей рукой в такт маршам. Потом мы ушли к себе из дома, где он последнее время жил – через три дня я попала в больницу – оперировали, дважды – а потом 29 мая он умер. Не дождался меня; три недели прожил только один. Сиделку свою последнюю папа терпеть не мог; говорил – она толстая. Если бы я его не бросила тогда, он бы дожил до осени и своего 90–летия.

Уже пять лет прошло, а всё не верится…

А вот три дня назад позвонили – умерла и наша тетушка, его двоюродная сестра, которая всю жизнь прожила в Японии. Мы в этом августе собирались, если удастся, навестить её в Токио (программа конференции очень плотная, и визовый центр предупреждал: не отклоняться от объявленного плана). Может, и удалось бы. Но бог расположил. Больше японских родственников не осталось. Долго, слишком долго собирались мы… Решились только в связи с приглашением на Всемирный Конгресс ICCEES – International Council for Central and Eastern European studies. Теперь в Японии тетушки нет, есть только Макухари.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Не в «люксе», конечно; просто в одноместном номере.

Вернуться