Талисман. Книга посвящений

Память сердца

Передо мной – книга, скомпонованная по довольно редкому принципу: в ней собраны стихотворения с посвящениями. Можно сказать, находка для литературоведа, ибо здесь представлена вся жанровая палитра посвящений – от буквенных инкогнито до полных имён, включая топонимы. Известно, что любое стихотворение, даже обращённое к самому себе, – поиск собеседника, родственной души. Стихотворение с посвящением – это «слышание себя изнутри <…> в эмоциональном голосе другого» (М.М. Бахтин). Таково неизбывное родовое свойство лирики.

Классическое посвящение в малых жанрах, знакомое каждому из нас, обычно сохраняло криптонимную, тайную природу. Встречаются такие и в книге «Талисман», например, у Риммы Запесоцкой – К*** («Всё дальше расходятся наши пути…»), Галины Комичевой – NN («Как яблоко, готовое упасть…»), у Юрия Кобрина («Друг для друга» с целомудренным посвящением Н.К.) и др.

Пограничным жанром по отношению к классическому посвящению выступают, конечно же, мемории: «На могиле Высоцкого» (Светлана Куралех), «Кавказский мечтатель. Памяти отца» (Георгий Яропольский), «Памяти Серафимы Бронштейн» (Татьяна Ивлева), «Памяти Наташи Хаткиной (Владимир Авцен), «Мемориал над Рейном «Маалот» (Римма Запесоцкая), триптих «Вечной памяти моего отца» (Анна Креславская) и многие другие. В крошечном мемориальном цикле Эллы Крыловой «Синхронизм» – непреходящая боль утраты. Цикл написан верлибром, и от этого переживание лирической героини предстаёт жизненным, безыскусным. Название цикла подчёркивает родство душ оставшихся и ушедших.

Из этого скорбного ряда выламывается неожиданное, отточенное и грациозное «Воспоминание о плоде граната» Алексея Хвостенко, где угадываются философские интонации.

Светлана Куралех представлена в сборнике ещё и редким, да и технически сложным жанром акроэкспромта, сочетающего приметы акростиха, эпиграммы и «стиха на случай» («Белле Ахмадулиной» и «Евгению Евтушенко»). Имя адресата из названия дублируется здесь и в акроним-ной вертикали.

Сегодняшняя поэтическая вольница позволяет экспериментировать с традиционными приёмами в использовании эпиграфов и посвящений, что порой придаёт заглавию барочную избыточность и прихотливость. Посвящения становятся иногда лишь поводом для игры смыслов, как в стихотворении Алексея Хвостенко «Приличия ради» с посвящением М.В. Ломоносову:

мы в колбочках теперь
летим в стекляшках
бусинах
летим теперь
и вежливо киваем встречным <…>

Вот и стихотворение Юрия Берга «Набокову» также является сложной композиционной системой. После собственно заглавия здесь следует эпиграф из набоковской же «Лилит» («От солнца заслонясь, сверкая / подмышкой рыжею, в дверях / вдруг встала девочка нагая / с речною лилией в кудрях»), но само мучительное воспоминание адресовано не Набокову, а вовсе другому человеку – любимой женщине. В силу этого «плотские» флюиды эпиграфа истончаются и разрушаются в произведении, ибо разрушаются и ритмо-метрический рисунок, и тематический план: в эпиграфе из Набокова всё – надежда и жизнь, а в стихотворении – скрытое отчаянье и смерть:

Руки тянешь ко мне – люби, люби!
но лишь стоит шагнуть к тебе,
ускользаешь вновь и кричишь: лови!

а вокруг – круги по воде.
…Поминальной молитвы шепчу слова,
крест кладу на себя рукой,
«попереши змия, на Мя упова,
сам и душу раба упокой»!

И, напротив, в стихотворении Берга «Гоголю» заглавие-посвящение продуцирует гоголевскую эстетику тайны и комического ужаса, вызывая в читательской памяти сцены то ли «Майской ночи», то ли «Заколдованного места»:

А у омута крутятся черти,
с отраженьем играя Луны,
и котяра играет на флейте,
и танцуют гопак кавуны.

Во всех посвящениях сборника «Талисман» обнаруживается несколько тематических «болевых точек». Прежде всего, это родные поэтам люди: мать, отец, братья, сёстры, бабушки, тёти… Дети. Кровная и духовная связь – иногда всё ещё существующая, длящаяся, но чаще – прерванная или близкая к разрыву. Память сердца – всегда востребованная, всегда спасительная, вызывающая то очистительные слёзы, то грустную улыбку. Щемящие ноты невозвратности жизни пронизывают стихи-посвящения Бориса Марковского («Отцу», «Матери», «Дочери», «Старые фотографии» и другие). И вместе с тем в них натянута и звенит тугая нить, связующая времена: отец, мать, дочь, закат и рассвет, финал и начало…

Вторая «болевая точка» – друзья и любимые. Иногда те и другие названы по именам, иногда лишь обозначены: Татьяна Ивлева – «Мальчики. Светлой памяти друзей детства – Юры, Володи, Нуржана»; Леонид Блюмкин – «Друзья детства» («Клён у крыльца дощатого барака…»). У Валерия Рыльцова, чей отточенный и безжалостный стих словно вскрывает бытийные покровы, некоторые послания друзьям маскируются под стихоподобную прозу, где только «рифм сигнальные звоночки» (А.А. Ахматова) и чувство ритма приходят на помощь читателю:

    Срезает времени фреза азарт лица и плоти порох,
как ни дави на тормоза, не избежать краёв, в которых
свирепствует пора утрат, нас обрекая на забвенье… Ка
ким люминофором, брат, на стенах третье поколенье
начертит знаки, наш типаж уничтожая без вопросов.
Что им, глумливым, эпатаж трубящей эры парово
зов?.. («Леониду Григорьяну»).

У Бориса Марковского в посвящении Е.М. («Не пишешь, не пишешь, не пишешь…») фактура стиха резонирует с верленовским настроением, отчего «полутон» печали лишь усиливается:

«Не пишешь, не пишешь, не пишешь…»
О чём же тебе написать?..
О том ли, что ветер над крышей
листву заставляет летать?

<…> Всё та же, всё та же морока,
вселенская хворь или хмарь —
кромешная музыка Блока,
аптека, брусчатка, фонарь…

Женственна и прозрачна лирика Веры Зубаревой. Интонации тоски и грусти неназойливы, однако их спокойные, без эффектного надрыва ноты лишь усиливают драматизм происходящего:

<…> Здесь – только лампа и луна
Во всём большом квадрате ночи.
Я думаю, что я одна,
Ты думаешь, что ты одна,
И сумма наших одиночеств
Кому-то третьему видна.
(Посвящение Людмиле Шарга)

В посвящениях Юрия Кобрина – имена и близких, и весьма именитых: Андрей Битов («Русская поэзия»), Арсений Тарковский, Татьяна Озерская («15 мая 1984»)… В каждом произведении Кобрина, дружески интимном или гражданском, – философское вопрошание жизни, истории, судьбы:

<…> Дрожало море слюдяною плёнкой,
и, замирая, видели втроём,
что даль уже не та за дымкой тонкой,
и голос звонкий смуглого ребёнка
раздался:
«Для чего живём?»

Третья «болевая точка» – «великие» (известные) люди. Помыслы авторов обращены к Борису Чичибабину, Матвею Грубияну, Инне Лиснянской (Владимир Авцен), Белле Ахмадулиной и Юрию Любимову (Светлана Куралех), Анне Ахматовой (Татьяна Ивлева) и Осипу Мандельштаму (Римма Запесоцкая, Борис Марковский)… Каждое «великое» имя – своего рода камертон, проверка не только поэтического, но и этического слуха, как в стихотворении Владимира Авцена «Поэт» (посвящение Борису Чичибабину), где определяющими становятся совесть художника и трагический дар предвиденья:

Эпохи постыдная мета —
державный мажор и елей.
Непраздное слово поэта
непразднично в сути своей.
<…> Как будто бы пламенем серным
нутро его обожжено,
как будто он знает, что смертным
ни ведать, ни знать не дано…

Небольшой цикл Дины Дронфорт под названием «Вослед кометам» объединяет сразу три посвящения – Булату Окуджаве, Анне Ахматовой и Акутагаве Рюноскэ. Особенность компоновки материала продиктована тематически (песенник Окуджава, режиссёр Иоселиани, завораживающий дальневосточный колорит Акутагавы).

Стихотворение Сергея Сутулова-Катеринича «Кавказ: две с половиной цитаты над пропастью» представляет в определённом смысле поэтическую игру. Казалось бы, оно посвящено цеховому братству – Лере Мурашовой и Георгию Яропольскому (кстати, выходцам с Кавказа). Но, вчитываясь, понимаешь: произведение имеет свою внутреннюю логику, заключает в себе адресный посыл не только к поименованным в посвящении друзьям, но и к авторам этих самых «двух с половиной цитат» – Пушкину (цитата «Кавказ подо мною…»), Лермонтову (цитата «Как сладкую песню отчизны моей…») и Пастернаку («Кавказ, что мне делать..», который и есть «половинная» цитата из его стихотворения «Пока мы по Кавказу лазаем…»). Таким образом, в акт художественной коммуникации наравне с друзьями, упомянутыми в посвящении, включаются три великих поэта.

Мастерские стихи Марины Гарбер обращены к поэту-современнику Даниилу Чконии («Перепахивай Лету, спеши, колеси её вброд…»). У Гарбер особая творческая манера. Её терпкие, напряжённые, словно формирующиеся на лету образы нижутся без передыха, без паузы, сталкиваясь друг с другом во всё более рискованных уточнениях, пытаясь то ли по-пастернаковски «дойти до самой сути», то ли истощиться до того предела, за которым – уже немота:

<…> И пока ты плывёшь, нерадивый, пропащий, чужой,
Горьковатую воду ловя вороватой губою,
Посмотри, как бескрайне закат покрывается ржой,
Как безадресно птицы кружат над твоей головою.
На прибрежье любовь, пошатнувшись, сошла с колеи,
Что игрушечный поезд,
под склоны скатилась послушно
И бросает слова, словно сети, – на губы твои,
Но других не дано, и не будет других, и не нужно.

В сборнике представлены и весьма своеобычные, завораживающие своей фантазийной прямотой произведения безвременно ушедшего поэта Андрея Ширяева, и среди них – два посвящения легендарным персонажам. Первый – библейская Далила, погубившая Самсона, второй – Каллиопа, богиня эпической поэзии. Тема Далилы накрепко связана с темой любви до гроба (в прямом смысле слова), вечного противоборства страсти, предательства и благородства: <…> «Ворота отворила и кровь отворила, / отравила, оплакала, похоронила; / слышишь – ждут на пороге, клинками звеня…» <…>

«Каллиопа» посвящена петербургскому поэту Виктору Сосноре, который много работал именно в жанре эпической лирики, так что перекличка имён (посвящения и адресата) и словно подслушанный монолог богини выглядит оправданно и органично:

<…> Мы только тень. Ты – в полусмерти, полусне —
Обрывок древнего древесного покоя,
Ночное таинство, нет, каинство ночное.
И птичий дар в руке. И в небе птичий снег.

Поэзия барда Марины Белоцерковской пронизана песенными интонациями, что неудивительно. Её открытая, добрая, порой по-детски озорная и слегка лукавая манера узнаваема сразу. Читая её стихи, нужно настроить внутреннее ухо на мелодию. Иногда автор просто подталкивает читателя к музыкальному решению, оставляя в тексте рефрены и ритмические перебивы, как, например, в «Посвящении Анне Бонни и Мэри Рид…». Общий настрой благодаря перебивам колеблется в финале от эмоционального всплеска к вздоху сожаления:

А брызги иль слёзы – не всё ли равно!
Еще остаются надежда и шпага,
И хрупкая грань между небом и дном.
Ах, леди, леди удачи!
Ах, леди, леди, леди удачи!
Ах, леди…

И ещё одна саднящая «болевая точка» – назовём её условно топографической. Родина. Или местность, где поэт бывал счастлив, где обретал понимание, вдохновение. «Городам и Любимым» посвящён цикл Дины Дронфорт, здесь встречаются и словно воспитанно спорят друг с другом Верона, Амстердам, Киль… Южный, горячий и пряный, экзотический мир, продуваемый ветрами свободы, предстаёт в профессионально отточенных стихотворениях Елены Чертковой «Patio», «Цыганская песня» и «Salsa». В «Лианозовских прудах» Елены Данченко соединяются боль за живую природу городских окраин («Под застройку закатаны насмерть пруды») и свежесть поэтического восприятия жизни («из расщелин асфальта траву выдувать /все трудней…»). Посвящение М.Ц. («Где тутовник и туя тесно переплелись…») поэтессы Леры Мурашовой чудесным образом – через конкретику и метафорику – восстанавливает цветаевский и гумилёвский контексты Серебряного века и недолгого коктебельского братства. Внутреннее напряжение сродни рвущейся струне достигается за счёт глубинных аллюзий вечной неприкаянности поэта и ранней гибели: читатель знает о смерти Николая Гумилёва (его скрытое присутствие обозначено у Мурашовой словосочетанием «скудно многоразличье» из гумилёвского стихотворения «Природа»), знает о трагической кончине самой Марины Цветаевой… И угадывает жертвенный мотив вина, приходящий в трагическое противоречие с юным цветаевским пророчеством (вспомним: «Моим стихам, как драгоценным винам, / Настанет свой черёд»):

<…> В южной зелени томной мирно зреет инжир.
Он, транзитный, бездомный, он, как мы, – пассажир,
станет ягодой винной. Значит, истина – есть?
Ах, Марина, Марина, благодатная весть. <…>

Талисман становится композиционным маркером всего сборника. Мотив талисмана звучит в начале книги у Юрия Берга – «Храни меня, мой верный талисман» («Храни меня») и в финале («Талисман» Татьяны Ивлевой). Поэтесса находит изящное смысловое решение, тонко играя с подтекстом – в трудную минуту человек хватается за соломинку. Свой талисман, собственную «охранную грамоту» – всё, чем «богата» героиня, она готова протянуть во спасение сыну:

Мою соломинку судьбы
Я разломила на две части.
Держи, одну тебе – на счастье!
Она поддержит в миг борьбы.
<…> Но счастье гость, увы, не частый,
Ты талисман мой не забудь —
Он стрелкой компаса в ненастье
Тебе укажет верный путь.

Для каждого поэта, представленного в сборнике, – свой талисман, свой ангел-хранитель, своя путеводная звезда: творчество, дружба, любовь… Всё то, что составляет память сердца, которая, как известно, «сильней рассудка памяти печальной» (К.Н. Батюшков). И которая делает сильней и тоньше читателя, прикоснувшегося к поэтическому талисману.

Ирина Попова-Бондаренко,

кандидат филологических наук, доцент кафедры мировой литературы и классической филологии Донецкого национального университета

Леонид Блюмкин / Гамбург /

Леонид Блюмкин родился в 1944 году в Зауралье, в городе Кургане. Образование высшее техническое. Вторая профессия – журналист. Более 30 лет работал на Курганской студии телевидения. Стихи публиковались в газетах, журналах и альманахах, издающихся в городах Урала, Сибири, Москвы, а также в Германии. Автор пяти сборников стихов. Член Союза писателей России. С 2004 года живёт в Гамбурге.

«Клён у крыльца дощатого барака…»

Друзьям детства

Клён у крыльца дощатого барака —
его из прошлой жизни не сотру.
Им выдержана времени атака,
поёт зелёный парус на ветру.

По улицам, где нет ещё асфальта,
гонял я маломерку – велик свой.
И через руль крутил, бывало, сальто,
спасаемый землёю и травой.

Здесь, во дворе шпаны и книгочеев,
нас проверяло детство на излом.
Чем старше мы и суше, и мрачнее,
тем чаще вспоминаем о былом.

Мы остаёмся там, где родились,
в какой земле нам не пришлось лежать бы.
Там, где судьба ещё, как чистый лист,
и далеко до зрелости и жатвы.

Всё исчезает в сутолоке лет,
кумиров и диктаторов свергают.
Но подростковый мой велосипед
везёт меня и спицами сверкает.

Снесён давно простуженный барак,
меняются и климат, и режимы.
Но сквозь десятилетий кавардак
зелёный парус реет одержимо.

Вячеславу Веселову

Писателю, журналисту, лётчику, археологу

Ты этих строк не услышишь и не прочитаешь.
К нам не зайдёшь, чтобы «трёшку» занять на похмел.
Сколько их было, победных и горьких ристалищ
в жизни твоей, где устроиться ты не умел.

В северном небе, душе не дающем привала,
с птицей железной в кабине сроднился стрелок…
Всё, что узнал ты, в тебе до конца бунтовало,
всё, что впитал ты, бродя в перекрестьях дорог.

Струи воздушные или потоки морские,
прошлых веков по раскопам рассыпанный быт —
всё сохранилось в тебе, словно золото Скифов,
всё в твоих книгах, как жёрновом, память дробит.

 В ста словарях не нашёл бы я нужного слова,
 в сотне пророчеств свою не узрел бы звезду.
 Ты сберегал от безвкусного, глупого, злого,
 ты ободрял невозможную брать высоту.

 Мне ль не ответить: «Спасибо, старик, за науку!»
 Мне ль не отправить тебе в неизвестность привет.
 Где я пожму твою лёгкую верную руку,
 где я найду твой затерянный в вечности след?

«Немки российские, немки казахские…»

Поздним переселенцам

Немки российские, немки казахские —
русские бабушки в скромных платках.
Дома вставали с рассветными красками,
с песней хлопочущих утренних птах.

В избах – уют, чистота – в палисадниках,
выметен двор, и порядок в хлеву.
Только душа беспокойная в ссадинках,
с детства цеплявшая злую молву.

Изгнаны с Волги. Вагоны телячии
вас притащили в тайгу или в степь.
Кто-то вам в спину бросался проклятьями,
кто-то делил с вами угол и хлеб.

Что перенять вы смогли от родителей? —
Верность укладу, терпенье, язык.
Где ваши судьи и ваши гонители,
где побеждённые, где победители? —
Правды и лжи нестыкуемый стык.

Здесь, вдалеке от привычного берега,
здесь вам и дом приготовлен, и стол.
Здесь вы по-русски общаетесь в скверике,
руки сложив на широкий подол.

«Слов сентиментальных не любитель…»

Брату

Слов сентиментальных не любитель,
с давних пор трудяга из трудяг,
сам себя создатель и спаситель
сам себя из бед и передряг.

Может быть, под сатанинским небом
в поезде, идущем на восток,
в страхе и беспомощности слепо
в материнский тыкался платок.

Мальчик в синей новенькой матроске,
с локонами светлыми до плеч.
Выли бомбы, скрежетали доски,
и молчаньем становилась речь.

Вырвались из смертного капкана,
приняла на жительство Сибирь,
и за всех вздыхая покаянно,
за руку взяла, как поводырь.

По снегам, по лужам, по жаре ли
шёл, обид и злости не копя.
Тут тебя любили и жалели,
огорчали тоже тут тебя.

Рано повзрослевший, по-отцовски
всё в себе стараешься сберечь…
Мальчик в синей новенькой матроске,
с локонами светлыми до плеч.

«Никуда уезжать нам не надо…»

Моим санкт-петербургским знакомым

Впрочем, нам и не надо

уезжать никуда

А.Кушнер

Никуда уезжать нам не надо,
Рим, Париж и Венеция – здесь.
Петербурга тире Ленинграда
красота, величавость и спесь.

Зародился российской столицей,
горделиво взметнул купола.
По утрам над Невою дымится
трёх веков седоватая мгла.

Ровно дышат роскошные парки,
и не гаснут проспектов лучи.
Во дворах с зарешёченной аркой
чьи-то тени блуждают в ночи.

И во граде Петровом, где мокро
от холодных осенних дождей,
улыбаясь чему-то, вдоль Мойки
Пушкин резво идёт из гостей.

Летний сад просыпается рано,
сон слетает с богинь и богов.
Сверлит небо струя из фонтана,
пробивая заслон облаков.

А картина меняется снова:
мчит троллейбус, где был экипаж.
Царь с царицей стоят на Дворцовой,
приглашают зайти в Эрмитаж.

Рядом с ними снимитесь на фото
со счастливым смущённым лицом.
Нам в России плохая погода
не мешает, – считает ВЦИОМ¹.

Бродит прошлое мраморным эхом
меж дворцов и священных могил…
Разве можно отсюда уехать,
если даже ты здесь и не жил!

«Не желая Господа тревожить по пустякам…»

Валентине

Не желая Господа тревожить по пустякам,
да на это и прав никаких не имея,
всё же с просьбой к нему пробегу по райским мосткам,
избегая в деревьях уснувшего змея.

И найдя старика в небесной его мастерской,
предъявлю ему женщины снимок случайный,
затерявшейся где-то по ходу жизни мирской,
внятных весточек от неё не получая.

И ничтоже сумняшеся, осмелев, попрошу:
поскорей отыщи мне заблудшую деву.
Обозначь ей тропку домой, как в лесу мурашу,
осени на благое и доброе дело.

Я стою пред тобою с дорожной сумкой, небрит,
и бубню отчаянно: озари прозреньем,
ибо, видно, не ведает женщина, что творит —
не обидь её жалостью или презреньем.

Ей по вере воздать бы удачей на много дней —
говорят, всё можешь, чего б не коснулся.
Сделай утро ранним, а закат хоть на миг длинней,
сделай так, как прошу, пока змей не проснулся.

Алексей Хвостенко / 1940–2004 /

Хвостенко Алексей Львович («Хвост») родился 14 ноября 1940 года в Свердловске. Учился в Высшей школе искусств и Ленинградском институте театра, музыки и кинематографии. В 1963 году создал литературное направление, которое назвал «Верпа». Поэт и композитор, художник, скульптор. В конце 1960-х начале 1970-х годов Алексей Хвостенко принимал большое участие в жизни ленинградского и московского андеграунда: самиздат, сочинение песен, написание картины. В 1977 году эмигрировал во Францию, жил в Париже, где издавал совместно с Владимиром Марамзиным журнал «Эхо». Организовывал выставки, концерты, спектакли, перформансы на заброшенных фабриках и сквотах, был вице-президентом Ассоциации русских художников во Франции, В Париже Хвостенко возглавлял Ассоциацию русских художников во Франции, тогда же была написана песня «Город золотой» («Рай»), которую исполнил Б. Гребенщиков в к/ф «АССА». В Лондоне в 1981-м году Алексей Хвостенко записал альбом «Последняя малина», запись прошла с двумя парижскими цыганами: Паскалем де Люшеком и Андреем Шестопаловым. В России этот диск вышел только в 2004 году при поддержке Олега Ковриги. Так же Хвостенко вместе с группой «АукцЫон» записал альбом «Жилец Вершин» на стихи Велимира Хлебникова и альбом «Чайник вина». В начале 2000- х годов Алексей Хвостенко стал бывать в России, в 2003 году он провел несколько концертов в Москве и Петербурге, записал совместно с питерской командой «deГенераторс» диск «Могила-live». В начале 2004 года Хвостенко было возвращено российское гражданство, и он вернулся в Россию. Скончался Алексей Хвостенко 30 ноября 2004 года в Москве в 61 городской больнице от сердечной недостаточности на фоне пневмонии…

Катулл

Саше Дрюгину

Люблю и ненавижу. Далеко
Стоит прохлада северного лета
Проплывшей тучи выпив молоко
Я пьян судьбою первого поэта

Люблю и ненавижу. В самый раз
Остаться здесь, развеяв пыль дороги
Смотреть на небо, день уже погас
И вечер ночи удлиняет ноги

Дождусь утра. Сквозь тонкое стекло
Мерещится легко и обозримо
Летящего пространства волокно
И слышен голос будущего Рима

Люблю и ненавижу. Этот звон
Из конуры мне цербер лает хлебный
Уж тьму столетий вижу тот же сон
И пью его настой целебный

Открою дверь и жажду утолю
Глоток с похмелья опрокинув света
Пою я. Ненавижу и люблю
Терплю покой последнего поэта

Июль, 97, Cold Springs, Pen

Приличия ради

М. В. Ломоносову

правда, приятно согласие музыкальное, приятны и колеры, но их приятность весьма  разная

к чему кто склонен, тому то больше и приятно, не всем одна забава угодна.

(из речи академика И. Вейтбрехта о клавесине для зрения)

мы в колбочках теперь
летим в стекляшках
бусинах
летим теперь
и вежливо киваем встречным:
«с добрым утром
«здравствуйте
«когда
«мы снова встретимся
«на этом промежутке
«когда мы вновь
«в той паузе столкнемся лбами».

(ах что за удовольствие
лететь на чистой ноте
иль плыть покачиваясь
на второй линейке
упрятавшись в бадью диеза)

 и каждый раз
 суворова встречая
 снимаем с головы ультрамарин
 а колер полководца подбоченясь
 нам тоже весело
 кричит «ура» с монблана

 вот всем на удовольствие
 война
 за право
 наслаждаться трением
 соприкасаясь с хрупкостью стекла
 и щуриться
 на яркие дощечки.

Город

Лизе Лозинской

Простой и ясный выстрел в небо
Пустырь, над ним колодец плотный воздуха
Плывёт огромный дирижабль
В колосьях тронутого полиса

Мир рассыпается на части
Свирепым блеском до фундамента
И близорукий полицейский
В него гидрантом медным тянется
От слова к действию. Что мыслью

Основано на башне солода
Шахтёр с лопатой золотою
Спускается по руслу города
Он так внимателен и цепок
И так его рассудок пенится
Что разгулявшийся прохожий
Мораль припомнить не поленится

Ночь, горизонт встаёт над морем
И устремляется проливами
В свой материк, к своим потокам
Что полнятся его служивыми

А те по дюнам-великанам
Кирпич на камень, как положено
Из дома в дом бегут с тимпаном
Ручьям открыв природы госпиталь

О врач, последним доходягой
Склоняя плотное и полое
Я брошу посох свой и лягу
Под исцеляющим навечно пологом

23.03.97 N.Y.C.

Воспоминание о плоде граната

Как был начертан тонко плод
Мы видели вдвоём
В нём целый день копился мёд
Перед ночным дождём

В нём целый век варился сок
Чтоб отойти ко сну
Он был начертан как цветок
В персидскую весну

И средь невидимых светил
Струящихся огнём
К нему наш взор прикован был
Чтоб стать его вином²

Ноябрь 1974

Владимир Авцен / Вупперталь /

Родился в 1947-м в Донецке (Украина). Филолог. Член Союза журналистов Украины. Член Международной гильдии писателей. Член редколлегии журнала «Дикое поле. Донецкий проект». Редактор альманаха «Семейка» и трёхъязычного альманаха «На перекрёстке культур». Руководитель «Вупперлиткафе». Публикации: газеты, альманахи, журналы, антологии Украины, России, Казахстана, Америки, Канады, Германии. Книги: «У самого края разлома» (Стихи. Донецк, 1992); «Мой первый праздник Пурим» (Проза. Донецк, 1997); «…ни с чем не сравнимая Жизнь» (Стихи и переводы. Донецк, 1999); «Очки от глухоты» (Иронические стихи и рассказы. Донецк, 2002); «Стихи» (Избранное. Донецк, 2010), «…пусть думает река» (Стихи. Соло на двоих со Светланой Куралех. Донецк, 2015). С 2002 года живёт в Германии.

Поэт

Борису Чичибабину

Эпохи постыдная мета —
державный мажор и елей.
Непраздное слово поэта
непразднично в сути своей.
Вожатый нелеп и кромешен,
со спесью якшается лесть.
Чем больше смешного, тем меньше
к веселию поводов есть.

В те дни остальным в назиданье
за горечь крамольную строк
судилось ему неизданье
на вечный, казалось бы, срок.
Когда ж засинели апрели
и, перья почистив свои,
весенние песни запели

оттаявшие соловьи,
остался в восторженном гаме
по-прежнему горек и тих,
как нота случайная в гамме,
его отрезвляющий стих.
Как будто бы пламенем серным
нутро его обожжено,
как будто он знает, что смертным
ни ведать, ни знать не дано…

«Ополоумевшим роем…»

Григорию Медведеву, автору «Чернобыльской тетради»

Ополоумевшим роем
глубь, поднебесье и ширь
бурим, утюжим и роем,

травим, кромсаем, крошим.
Будто пространства безмерны,
будто несметны куши,
будто, и вправду, бессмертны,
будто, и впрямь, без души!..

«О нет, не существует мастерства…»

Матвею Грубияну

О нет, не существует мастерства,
лишь иногда бывают озаренья,
когда ложатся намертво слова
в послушное тебе стихотворенье.
А в остальные дни – такая жуть:
ничтожный раб, беспомощный невежда
сдираю мира пыльные одежды,
но только дальше отступает суть.
Когда же обнажится естество
и зазвучат стихи, вдруг обнаружу,
что существует всё же мастерство —
кровавый пот, насквозь прошибший душу.

«„Я стихотворец – не поэт‟, – она сказала…»

Инне Лиснянской

«Я стихотворец – не поэт», – она сказала
под мерный шелест пристального зала,
где чуть не каждый гений и пророк
(о чём в строках у них и между строк).

Воскликнуть впору: «Боже, что за поза!» —
когда б не жизни искренняя проза,
когда бы не стихов знобящий зной,
не скорбный ангел за её спиной.

Увы, увы – нам, сонмищу поэтов,
повсюду возвещающим об этом
без страха, без упрёка, без стыда.
Вот – стихотворец. Кто же мы тогда?

Бард

С. Я.

«Гитара» рифмуется с «тарой»…
В болоньевой курточке старой,
облезлый, смурной и усталый,
и трезв, как всегда, не вполне,
худой, в гроб кладут много краше
(где много вина – мало брашен).
«Живу, – говорит, – у параши», —
а Горький сказал бы «на дне».
С усмешечкою самурая
взирая на мир из сарая,
по странности не помирая,
судьбу проживает – не роль,
в стихах его пенится брага,
от матов дымится бумага.
Джанкойский поэт и бродяга,
а Бабель сказал бы «король».
На тех, кто проворней, не злится
(пускай им безоблачно спится),
ему же пивбар и больница,
базар и вокзал – всюду зал,
на грифе не струны, а нервы,
саднят обнажённые стервы.
Шепчу восхищённо: «Ты – первый», —
Булгаков бы «мастер» сказал.
Я знаю, на свете есть песни
красивее и интересней,
но лучше не скажешь, хоть тресни
про жизнь и её естество.
Запел – и мурашки по коже…
Рабу Яцуненко Серёже
прости прегрешения, Боже,
за каждое слово его.

Попадалово, или объяснение в любви Ларисе Щиголь

В саду поэтическом шляясь без дела,
но с умыслом всё ж: не увижу чего ль,
я вдруг обнаружил, что в сад залетела
неведома птаха – Лариса Щиголь.

И так щеголяла она опереньем,
такой был у песенок ейных запал,
что, как Одиссей на сиренино пенье,
на птицу я эту конкретно запал.

Кто с бабками – лопает супчик севрюжий,
хлебает уныло пустые щи голь,
а я же на завтрак, обед и на ужин
смакую, вкушаю Ларису Щиголь!

Веронике Долиной

Эти очи – на пол-лика.
Эти руки – два крыла.
То ли Вера, то ли Ника,
то ли Долина была…

«Шаги мои неспешны и не гулки…»

Ольге Бешенковской

Шаги мои неспешны и не гулки,
бреду сквозь рощу, пью покоя хмель.
Я полюбил бесцельные прогулки,
в бесцельности которых вся их цель.
Всего-то и работы – дотянуться
до ягоды какой-нибудь съестной,
всего-то и заботы не споткнуться
о ржавый корень, спящий под травой,
всего-то и делов – не оглянуться
на жизнь, что притаилась за спиной.

Всё поровну, всё справедливо

Татьяне Ивлевой

Поэтам деньги не нужны,
их бабки губят безвозвратно,
с приходом денег им в штаны
дуть начинает бес разврата:
дружки, зелёное вино,
шальные девочки-нимфетки,
картишки, скачки, казино,
в итоге – «русские рулетки»…
Чтобы от этой маеты
бедняги кровушкой не харкали,
бабло метётся олигархами —
оне безгрешны и чисты…

Стихи, написанные после безуспешного поиска могилы друга на безлюдном кладбище

Петру Свенцицкому

Наглая сойка и шустрая белка —
пряник с конфетой обеим пожива.
Бабушка ветхая крестится мелко,
мы здесь одни, может, только и живы.
В городе, где нескончаема стройка,
в новом недоме новый нежитель.
– Бабушка ветхая, белка и сойка,
где он покоится, мне подскажите.
Не отвечают ни сойка, ни белка,
бабушка тоже ушла в несознанку.
Был он алкаш, допивался до «белки»,
вывернув души нам всем наизнанку,
но был поэт и саднящие строки
нам, не ушедшим, оставил в награду.
…Вот уж и к нам подбираются сроки
те, о которых нам ведать не надо.
Гипсовый мальчик с уснувшею дудкой —
напоминанье о тех, кто под нами.
В детстве на кладбище странно и жутко
и всё спокойней, покойней с годами.

Памяти Наташи Хаткиной

I

…Володя умеет смешить, но сам никогда не бывает смешон

Н. Хаткина

Увы, Наташа, быть смешным
случалось мне не раз:
всю жизнь меж пьяных – трезвый в дым,
частенько Гондурас
меня так сильно волновал,
что было спать невмочь
мне от того, что я не знал,
как бедному помочь,
порой в чужой впрягался плуг
и был кнутами бит,
от ржачки лошади вокруг
копытились с копыт,
и уж подавно был смешон,
когда в чужой толпе,
ужасной вестью поражён,
я плакал по тебе.

II

Но старость, это Рим, который…

Б. Пастернак

На блёклых снимках – братья, дяди, тёти,
отец и мать, и прочая родня.
– А вот и я… Меня не узнаёте?
Мне 20 здесь. Ей-богу, это я!
Показываем старенькие фото
друзьям-знакомым в вечной маете,
чтоб убедить себя или кого-то —
мы изменились, но мы те же, те!
Ещё сумеем сдвинуть с места горы,
ещё, как прежде, можем пить и петь.
А старость? Старость – только грим, который
наносит Жизнь, чтоб нас признала Смерть.
Да вот засада – со времён Адама,
кривя ухмылкой свой щербатый рот,
по свету бродит сумрачная Дама —
глуха как стенка и слепа как крот.
И потому под общую гребёнку,
не видя и не слыша никого,
она стрижёт и старца, и ребёнка,
не обминув из нас ни одного.

III

Дар напрасный, дар случайный

А. Пушкин

Жизнь случайна и тем дорога,
и поэтому, верьте не верьте,
я не радуюсь смерти врага,
ибо сам отвратительно смертен.
А к уходу любимых друзей
невозможно вовек притерпеться.
Не с того ль среди зябких ночей
в сны мои вы приходите греться?
Как живётся вам в горнем краю?
Хоть была небезгрешною ваша
жизнь, я знаю, вы нынче в раю —
Гриша, Славик, Петро и Наташа.
Потому что Господь справедлив,
не отдал вас нечистому в руки —
ношей адскою здесь наделив,
там, бесплотных, вас взял на поруки.
Но в обители дружб и любви,
среди миртов и запаха мирры
вы забыли ль обиды свои,
вы вкусили покоя и мира?
Но, как видно, молчанья обет
вами дан. Как всегда, безответно
исчезаете, чтобы тот свет
хоть немного согреть этим светом.

Донецким поэтам

Григорию Ициксону

Ах, что всё это значит,
с чего такая боль?

Так от вина не плачут —
так платят за любовь

к друзьям, что вероломны,
к любимой, что ушла,
к стихам, что так бездомны

средь суеты и зла.
Потом ему расскажут —
он станет хохотать

и всю картину смажет,
юродивый и тать.

«Любимая, не плачь…»

Светлане Куралех

Любимая, не плачь,
не то ноябрь разбудишь —
дохнет на город наш
дождями и тоской.
Он нынче тих и добр.
А что меня не любишь,
так это ведь для слёз
не повод никакой.

Что делать, если нам
отмерены судьбою
неравный срок любви
и долгий – нелюбви?
Что делать, если нам
намечено с тобою
такую жизнь прожить?
Что делать? Се ля ви.

Ну вот, я так и знал:
по окнам дождик лупит,
по веткам ветер бьёт
размашисто и зло.
Что ж делать, если тот,
другой, тебя не любит?
Любимая, не плачь,
нам всем не повезло.

Опавшая листва
с годами прахом станет.
Настанет час – и мы
вот так же опадём.
Не плачь. Ещё на век —
на твой и мой – достанет,
о чём погоревать
и порознь, и вдвоём.

Светлана Куралех / Донецк /

Родилась в пос. Горный Саратовской обл. (Россия). Закончила Харьковский институт ж.д. транспорта – строительный ф-т, Литературный институт им. Горького (Москва) – отделение поэзии. Работала инженером, ст. инженером в проектных институтах Уфы и Донецка. С 1977 года работает в Донецком академическом областном театре кукол руководителем литературно-драматургической части. Автор поэтических сборников для взрослых и книжек для детей, инсценировок и пьес, рецензий, творческих портретов художников, писателей, артистов, музыкантов, автор текстов эстрадных песен и песен к спектаклям. Публиковалась в альманахах и сборниках Украины, Армении, России, Германии. Заслуженный работник культуры Украины. Член Национального Союза писателей Украины. Член Национального Союза театральных деятелей Украины. Дипломант международных литературных конкурсов в Украине, России, Германии.

«Дни холодны, как белые дома…»

Памяти Зиновия Гердта

Дни холодны, как белые дома,
и нет тепла в стихах от белых строчек.
…Ах, Зяма, это – первая зима
без замыслов твоих и заморочек.
Озябший Зямородок, балагур,
ударили крещенские морозы.
…И реквием тебе сквозь каламбур
рождается, как будто смех сквозь слёзы.
Пускай твоя душа легко парит,
то с Богом говорит, то балом правит,
а время, что тебя боготворит,
само рассудит всех и всё расставит
по полочкам, по облачным местам,
где ты опять играешь бесшабашно…
– Ах, Зяма, где ты, где ты?
– Где-то там…
– Там страшно, говорят?
– Совсем не страшно.

Белле Ахмадулиной
(акропосвящение )

Ах, Ахмадулина Белла Ахатовна,
Хрупкий Ваш голос – мольба и свирель.
Море Цветаевой, небо Ахматовой,
Август премудрый, пречистый апрель,
Дождь и свеча, что из мрака восстала,
Узы друзей, поразительный троп,
Локоть и ваза, и проза вокзала,
Истовый плач и внезапный озноб…
Непостижимо объять на странице
Азбуку истин, что рифмой связала
Белла – Сибилла, швея, кружевница.
Есть только голос – мольба, ворожба,
Льётся над залом, чтоб души охватывать,
Лёгкий Ваш голос – свирель и судьба.
Ах, Ахмадулина Белла Ахатовна!

Плач волчицы Акбары
(читая айтматова)

Что ты рыщешь, беда, не обходишь меня стороной?
Не тебе я на радость детей своих кровных растила.
Где же дети мои? – Только холод сквозит ледяной.
Где же дети мои? – Только б сил на погоню хватило.
Но проклятый наездник всё хлещет и хлещет коня
и в застывшую степь моё тёплое счастье уносит,
и последние силы уже покидают меня.
Оглянись, человек, – это матерь несчастная просит.
Не к добру над курганами чёрные птицы кричат,
не к добру над курганами красное солнце склонилось.
Человек, оглянись! Отпусти моих серых волчат,
если что-то звериное в сердце твоём сохранилось.

Евгению Евтушенко
(акроэкспромт на фотовыставке «невидимые нити»)

Его ли нам не знать?! Поэт, новатор,
Вития и знаток хороших вин,
Грузинских строк тончайший дегустатор,
Ещё – земного шара гражданин.
Необычайно нежен, но упрям.
Имеет связи, то есть, Катер связи.
Юн. Хаживал по Ягодным местам. —
Едва ли перечесть все ипостаси.
Взлёт неземной душа его познала.
Теперь вот потянуло в Детский сад.
Уже Невидимая нить связала
Шутя его и фотоаппарат.
Ему любой барьер дано осилить —
На этот счёт давно сомнений нет…
Когда поэт является России,
Он, как известно, больше, чем поэт!

К 60-летию Юрия Любимова

Послушайте! – путём Обмена и обмана
на Мастера билетик лишний нам достать
не смог помочь ни Добрый человек из Сезуана,
ни Гамлет, ни Тартюф, ни даже ваша Мать.
Таганку, как Москву, не взять слезой во взоре —
Здесь вечером Час пик – качнуться не дадут.
Что делать? – говорят, мол, Тихие здесь зори.
Да только на заре спектакли не идут.
Но это всё к вам не снижает интереса,
Ремни попристегнём, прорвёмся кое-как,
А не прорвёмся, нам о вас расскажет пресса,
А это всё равно как если бы спектакль.
Желаем от души, на этот раз в Париже
Мир потрясти Высоцким уровнем игры,
А там, глядишь, Донецк – он всё-таки поближе,
А там не за горами и Антимиры.
Вам верит зритель Ваш. Вкушайте год от года
Божественную смесь находок и потерь.
Без терний нету звёзд. Работа есть работа.
А главное – всегда в себя Товарищ, верь!

На могиле Высоцкого

Он покупает неба звуки,
Он даром славы не берёт.

М. Лермонтов

Вот уж кто не принял славы даром,
жизнью оплатил свои слова.
А слова крутили всем базаром,
и плелась за песнею молва.

Подступала боком да рысцою:
кто-то что-то как-то отмечал,
этот хаял голос с хрипотцою,
этот в душу лез, а тот молчал.

На крестинах или в праздном споре
грязным словом целились в висок…
И, в каком-то смысле, в общем хоре
был и мой проклятый голосок.

Юрию Левитанскому

Что-то тарелки давно не летают,
Снежные люди куда-то пропали.

Ю. Левитанский

Что-то над нами никто не кружится,
Что-то над нами никто не летает —
видимо, что-то в природе вершится,
видимо, крыльев пока не хватает.

Но неизвестно, когда и откуда
Вдруг подступает дыхание марта,
Как приближение детского чуда
И обещание нового старта.

Что за вторженье и что за движенье,
что за невидимых крыл трепетанье,
что за смятенье, смешенье, сраженье?
Или круженье уже и взлетанье?

Среди догадок и спорных и сложных
есть только два варианта возможных:
либо взлетает корабль марсианский,
либо читает стихи Левитанский!

«Не зная Бродского, не суйся в воду…»

«Не зная Бродского, не суйся в воду», —
сказала я себе и поплыла,
и вырвались лопатки на свободу,
и ноги вознеслись, как два крыла.
Раздайся, море! Боком, на спине
ныряю, как могу и как желаю,
гоню одну волну к другой волне,
а третью догоняю и седлаю…
Вот так бы и Пегаса оседлать.
Но где тетрадь? За горизонтом где-то
лежит на берегу моя тетрадь
и томик гениального поэта.
Да, Бродский – гений, целая эпоха.
А что же я? Я плаваю неплохо.

Елене Камбуровой
(акровпечатление)

Красота согревается светом,
А без музыки холоден стих.
Мир разумный не знал бы об этом
Без прекрасных безумцев своих.
Уж такая Вам доля – скитаться,
Раны в сердце, как воздух, вбирать,
От счастливой судьбы настрадаться,
В каждой песне навеки сгорать,
А назавтра – из пепла рождаться.

Сергею Образцову
(акропоздравление)

Облака поздравляем, луну, окоём —
Бесконечной вселенной прекрасные знаки,
Рыбам, птицам свои поздравления шлём,
А ещё – каждой кошке и каждой собаке.
Зеленеющий лес, поздравленье прими.
Царство кукол и детство под кровом отцовским,
Образ каждый, любовно взращённый людьми, —
Важно также поздравить нам с днём Образцовским.
А не трудно Вам с куклами век вековать,
Живописцем бывая, кино создавая,
Добиваться, творить, убеждать, издавать,
УНИМА президентом к тому ж пребывая?
То в чужой стороне, то в пределах страны
В каждом доме Вам рады, в саду или в классе.
Да, ещё мы особо добавить должны:
Образцова все ждут не дождутся в Донбассе.
Но сказать не пора ли о Ваших грехах:
Боже, Гердт Ваш Зиновий – Апломбов державный,
А Сперанский по ширме ходил в сапогах,
Самодур у Вас пишется с буквы заглавной!!!
Суть не в этом – в другом: вечно юный и новый
Есть на этой земле Ваш театр Образцовый!

Колыбельная говорящей собаке

Памяти Натальи Хаткиной

Набираю «cot.cot@net»…
Странно, что нет тебя на свете,
но собачий след ведет в интернет,
и я ищу тебя в интернете.
Как там? Легко ли по небу ступать,
плыть и струиться в колечках дыма?
Сладкое дело – в раю засыпать,
но колыбельная необходима.
Вздрагивают часы от каждого тик-така.
Лучшие годы вспыхивают, как спички.
Баюшки-бай, Говорящая собака!
Привет от Бабочки-шизофренички.

Эпиграммы

Евгению Леонову

Нам с детства путь его знаком.
Вот только много лет,
куда идёт он с Пятачком —
большой-большой секрет.

Валентину Гафту

О поклоненье без предела!
Вас любит зритель оГАФТелый.
Пускай комедии и драмы
отыщут Вас и вдохновят.
Пускай почаще эпиграммы
в свет выпускает «ГАФТиздат».

Льву Дурову

Мы любим в цирке Дуровых смотреть:
умеют от зверей не озвереть.
Куда сложнее жить не озверев,
когда ты сам и Дуров, сам и лев.

Юрию Никулину

Никулинская слава голосиста.
Казалось бы, заслуженный почёт,
но, если приглядеться, жизнь артиста —
не жизнь, а просто цирк и анекдот.

Богдану Ступке

(исполнителю роли Тевье-Молочника)

Он – бог, он – Шива многокрылый,
нет, русский человек скорей,
нет-нет, он – українець щирий,
но, боже мой, какой еврей!

Театру «Ромэн»

Что за песня – это крик вселенной,
страсть такая и такой дурман,
что с любым цыганом из «Ромэна»
просто грех не завести роман.

Зиновию Гердту

(исполнителю роли Люциуса в театре кукол и Мефистофеля – в кино)

Мы изучили фас его и профиль,
и голос полюбили горячо.
Был Люциус, теперь он – Мефистофель.
Какого Гердта надо вам ещё?

Юрий Кобрин / Вильнюс /

Родился 21.05.1943 в г. Черногорске Красноярского края в семье офицера Советской Армии. В связи с переназначениями отца учился в пяти школах СССР. С 1950 г. по настоящее время (с перерывом 1956 1960) живёт в Литве. Работал на ТЭЦ «Сахалинэлектро», заводах Каунаса и Вильнюса. Учился в Вильнюсском госпединституте и на Высших литературных курсах в Москве. Первые публикации относятся к 1961 году. Рекомендацию в Союз писателей СССР в 1966 г. ему дал Арсений Тарковский. Автор 13 стихотворных книг и 13 переводных сборников литовских поэтов. Ю. Кобрин – заслуженный деятель искусств России, академик Европейской Академии Естественных Наук (ФРГ), кавалер ордена Дружбы (РФ) и ордена Великого князя Литовского Гедиминаса (ЛР), вице-президент Международной Федерации Русскоязычных Писателей, член Высшего Творческого Совета Союза Писателей XXI века, член Союза писателей Москвы, Союза российских писателей, Союза писателей Литвы.

Лестница

Наташе

Двадцать две ступеньки – вверх и вниз,
лестница крутая винтовая…
Голос свыше тихий: «Не сорвись,
лёгкой жизни нет и не бывает…»
Лестница узка и без перил,
слева, справа – пустота сквозная.
Кажется, идём уже без сил,
каждая ступенька ледяная!
Двадцать две ступеньки – это жизнь.
Лёд и пламень, ложь и правда рядом.
Голос свыше тихий: «Не смирись,
балансируй и не жди награды…»
Двадцать две ступеньки – вверх и вниз,
сделал первый шаг, а там – не сетуй!
За руку мою сильней держись,
через темень мы выходим к свету.
Двадцать две ступеньки… Аноним
из подвала в спины целит взглядом.
А над нами – белый Серафим,
а под нами – сатана из ада!
Каждая ступенька – это год,
и судьба такая винтовая…
В небо
         жизни лестница ведёт,
но об этом речь пойдёт другая.

Друг для друга

Н. К.

   Мы созданы друг против друга,
нам тесно вдвоём на земле,
   и чувств остывающих уголь
тускнеет в печальной золе.
   Мы созданы друг против друга,
такая уж выпала жизнь,
   вращающаяся по кругу,
за поручни только держись…
  Мы созданы друг против друга,
натягивая удила,
  не знаем, чья это заслуга
нас друг против друга свела.
  Читай напряжённую повесть
про бешеную карусель,
  измучив друг друга на совесть,
какую преследуем цель?
  Мы созданы друг против друга,
со взглядом сшибается взгляд,
  косится зрачком конь муругий,
безумен у белого взгляд.
  Но – лопнула резко подпруга,
и времени грохнул заряд,
  волною швыряясь упругой
в тела, что, обнявшись, летят.
  Над бездной летят друг для друга!
Какая прекрасная жизнь…
  Над взорванной площадью круга
и после меня держись!

Терпение

Таше

Всю страсть спрессовали в словесный заряд,
такое в беспамятстве вместе творили,
что каждый другого убить был бы рад
за то, о чём через секунду б забыли.
В духовной тщете – мы часть голытьбы —
рвались, чтоб испить из иного колодца,
губами прильнуть к измененью судьбы,
с которой, известно, напрасно бороться.
Всё мнилось, наладятся наши дела:
не золото нас защитит, а полуда
от окиси жизни, что ржой зацвела,
покуда в друзья набивался Иуда…
Защитнее олово то серебра,
скромна из советского быта посуда,
мы честно желали друг другу добра,
как дети в сочельник, в надежде на чудо.
Терпенью учусь у травы и вола,
на сердце не копится злая остуда,
не зря же до срока сирень расцвела
и голубь взлетел неизвестно откуда.

Награды

Александру Радашкевичу

И клумпы вешали мне на уши и лапти,
два ордена двух стран легли на грудь…
Пытались и залапать, и облапить,
от их объятий не передохнуть.
«…не дорожи любовию народной…».
Она подлей истории самой;
гнусна она и столь же благородна…
Ну и идёшь к ней, шлюшке, на постой.
Какой, пусть никакой, а – академик!
З. д. искусств России – не хухры! —
которой верен не за ради денег,
да и Литве не за понюх махры.
Не честь мне оказали, дав награды,
я оказал им честь, приняв их лесть!
Ты скажешь: «Отказаться было б надо…».
Но мир – театр. И роль моя в нём есть.
Не затравить. Не взять и тихой сапой.
Сам вышел из игры. Сам превозмог.
Латаю я простреленные латы…
Железный волк меня коснулся лапой.
               И лёг. У ног.

Спящий мальчик

Глебушке

Упрямый мальчик длинноног, нескладен…
Измяв подушку жаркою щекой,
припоминает всё, что было за день
в горах, на берегу и под водой.
Скала краснела ржавчиной, и дали
казались ближе, млели облака,
плоды шиповника, зардевшись, ждали,
чтоб их коснулась детская рука.
Всплывало солнце, и сжималось сердце
от сизоватой блёклости степной…
Ты вырастал из призрачного детства,
вцепясь ступнёй в разлом коры земной.
От пуговицы русского солдата
осталась пыль. Татарского мурзы
истлели кости. Здесь плелись когда-то
волы, таща чумацкие возы.
Над Тихой бухтой был винтообразен
след самолёта. Наши имена —
на крыльях чайки, что спустилась наземь,
на мидиях, устлавших камень дна.
Ты стебельком вонзался в свод небесный.
И женщина сказала:
                            «Нас из тьмы
он вывел. Он помог забыть о бездне,
но что он в мире, если бы не мы?..»
Дрожало море слюдяною плёнкой,
и, замирая, видели втроём,
что даль уже не та за дымкой тонкой,
и голос звонкий смуглого ребёнка
раздался:
            «Для чего живём?»

Русская поэзия

Андрею Битову

Что такое русская поэзия?
   Это каждый день ступать по лезвию,
властвовать собой и знать безумие,
   айсберг расплавлять в жерле Везувия!
А ещё – высокое смирение
   и гордыни дерзкое сомнение,
противленье Богу, с сердцем битва,
   а в конце – раскаянье, молитва.
Что такое русская поэзия?
   В дебри разъяснений не полезу я.
Лучшие читатели империи —
   бенкендорфы, дубельты и берии…
В каждую строфу ломились в гости
   так, что женских рифм трещали кости!
Знали даже скрытых в неизвестности
   сыновей и пасынков словесности.
Что такое русская поэзия?
   Девочка в цветах босая, резвая
и шалава грязная, запойная,
   грусть-тоска по родине разбойная,
белый вальс, смущенье гимназистки,
   жар любовный в скомканной записке.
Что такое русская поэзия?
   Душ сгоревших белая магнезия,
ночи без ночлега с папиросами,
   жизнь с неразрешимыми вопросами,
искорка, погасшая под бровью
   вслед за потухающею кровью,
запятые, точки бесполезные,
   строчки с самой юности любезные
Пушкина, Кольцова, Пастернака,
   выгнанная на мороз собака…

Exegi monumentum³

Глебу Нагорному

Поминая Пушкина и Блока,
с юным Бродским, юный поддавал.
Говорили, спорили; эпоха
щами пахла, как столовый зал.
Я ещё застал такое время,
а не веришь, то перекрестись!
Мне стихи мои читал, добрея,
наизусть Красаускас Стасис…
Сам себе exegi monumentum.
Я с Тарковским знался в дождь и гром,
и Вильняле, пользуясь моментом,
в томик мой плеснула серебром.
Знаю сам, замечен Кем, отмечен,
Кто велел, водя моим пером,
в затихающей российской речи
стать неразгибаемым звеном.

15 Мая 1984

Т. А. Озёрской,

А. А. Тарковскому

В Переделкине черёмуха цветёт,
старый мастер в Переделкине живёт.

Плоть изранена, и голос болевой,
самолёт ревёт над белой головой,
соколиные прищурены глаза,
пузырится холодком в стекле нарзан.

…одиночество приходит, как вина,
выпить, что ли, итальянского вина…

На пригорке фиолетова сирень,
у Татьяны Алексеевны мигрень,
бирюзовые прищурены глаза,
говорит она: «Курить тебе нельзя…
Жили рáзно мы, но рóзно – никогда,
и на этот раз минует нас беда».
…горьковато итальянское вино,
вот такое получается кино…
Самолёта оглушительный аккорд!

– Для чего перевела «Аэропорт»?

Засинели купола. В беседке – тень.
Вот бы выдумать от времени женьшень,
не бывало б виноватых без вины
и Отечественной не было войны,
замечательно всё было у страны!

Давид Яновский / Берлин /

Родился в 1933 г. в Киеве. По профессии инженер – металлург. Более 60 лет пишет стихи, более 50 лет переводит с немецкого. Издал книги стихов и переводов с немецкого в 1997 г. в Киеве, в 2002 г. в Берлине. Печатал стихи и переводы с немецкого, идиш и украинского в альманахах «До и после» №№ 3–17 клуба литературы и искусства при еврейской общине Берлина, в сборниках «Скрипач из гетто (Берлин 2002, 2005 гг.), «Еврейские мотивы» (Берлин 2011 г.), Переводы с немецкого в сборнике лучших переводов конкурса «Переводы – мосты между культурами», «Мосты» (Гамбург 2007 г.). Переводы с немецкого на украинский в журнале «Соборність». Стихи в антологиях русских поэтов Германии, «Ступени» (2005 г. СПб., Алетйя) и «Голоса» (2006 г. СПб., Алетейя). С 1997 г. живёт в Берлине.

Антиподы

Моей любимой жене Лике

«В куст вереска, в сиреневый туман…»

В куст вереска, в сиреневый туман,
Влетела бабочка и словно растворилась,
Но, сделав крыльями блистательный батман,
Она мгновенно снова появилась.

Движенье белых крыл обманчиво легко,
Ей тяжело бороться с притяженьем.
Она, наверно, дышит глубоко,
Прерывисто, с огромным напряженьем.

Затем явился тощий чёрный кот,
Продефилировал походкою пантеры
И, совершив внезапный поворот,
Исчез в кустах подобием химеры.

Кругом покой, всё стихло, и едва
Под ветерком колышется листва.

«Да, не молюсь я так, как положено…»

Да, не молюсь я так, как положено,
Вера моя – как лезвие бритвы:
С религией – ничего похожего,
Но разве стихи мои не молитвы?

Доброе слово, рождённое в сердце,
Какую бы ни надело бы тогу,
Поможет в стужу душе согреться.
В конце концов придёт оно к Богу.

«Стерильное лезвие правды…»

Стерильное лезвие правды!
Ты вскрываешь нарывы мифов,
Обнажая раны истории,
Чтобы их исцелило время.
Ты – скальпель в руке хирурга.
И топор в руке палача.
Ты – маникюрные ножнички
В руке легкомысленной модницы

И нож, вонзаемый в спину,
В беспощадной руке убийцы.
Ты приносишь горя не меньше, чем радости,
Но всё-таки без тебя,
Как без веры, любви и надежды,
Мертва душа человека.

«Стихи, что рождаются на ходу…»

Стихи, что рождаются на ходу,
Хрупкие, словно стекло,
Нежней лепестка фиалки.
Хочу удержать вас в памяти,
Записать на клочке бумаги,
Но вот улетела мелодия,
Какое-то слово забыто —
И вместо полного жизни тела
Остался скелет, одетый
В лохмотья случайных рифм.

«Флейтист о чём-то молит Бога…»

Флейтист о чём-то молит Бога,
Целует нежно флейту он,
И сердца смутная тревога
Летит за музыкой вдогон.

Певучая сестра шофара,
Тоскует, заливаясь, флейта,
И кажется: в огне пожара
Кричит от боли голос чей-то.

И вот услышана мольба,
Печаль куда-то улетела,
И, флейты верная раба,
Мелодия повеселела.

«Птица счастья прихотлива и капризна…»

Птица счастья прихотлива и капризна:
Если где и сядет – ненадолго.
И напрасны все мольбы и укоризны,
Все уловки и расчёты – всё без толка.

Если счастье упорхнуло отчего-то,
Жди спокойно возвращенья птицы,
Ты надейся и готовь к её прилёту
Место, где удобно ей садиться.

«Оценишь колодец ты только тогда…»

Оценишь колодец ты только тогда,
Когда в нём до капли иссякнет вода.

«Как трудно даже самым близким…»

Как трудно даже самым близким
Услышать и понять друг друга!
Живём подобно василискам
Внутри очередного круга.

В своей вселенной каждый заперт,
Гордыня – чёрною дырою.
Не вырвется на волю капер
Из тихой гавани покоя.

Лишь изредка протуберанцы
Бурлящих чувств летят наружу,
И в их неукротимом танце
Мы видим подлинную душу.

«Вся наша жизнь – рисунок на песке…»

Вся наша жизнь – рисунок на песке.
Подует ветер времени голодный —
И там, где билась жилка на виске,
Один песок останется холодный.

«Осенний лист легко слетает…»

Осенний лист легко слетает
С озябших клёнов и рябин.
Осенний снег мгновенно тает
Под натиском рифлёных шин.

Осенний дождь несёт простуду,
Осенний воздух густ и сыр,
Тоска осенняя повсюду,
Осенний сад убог и сир.

Осенний ветер мечет в стёкла
Песок и листья, дождь и снег.
Осенний луч мерцает блёкло,
Как взгляд из-под усталых век.

Осенних дум летят полотна
Подобно тучам в ноябре,
И только дети беззаботно
По лужам скачут во дворе.

«Опять рояль ломает пальцы…»

Опять рояль ломает пальцы,
И буря рвёт тугие снасти.
Опять дрожат на струнных пяльцах
Распятые аккордом страсти.

Опять смычка шальные ласки
Кончаются любовным стоном,
И звуки сказочной окраски
Плывут над залом и балконом.

Душа на волю жадно рвётся
Из тесноты земного плена,
И дно бездонного колодца
Взлетает в небеса мгновенно.

«Вчерашней правды тусклый свет…»

Вчерашней правды тусклый свет
Не освещает нам дороги.
Отцов и дедов пыльный след
Затаптывают наши ноги.

Вдали виднеется чуть-чуть
Плафон грядущего рассвета,
И нам не освещает путь
Огнём хвостатая планета.

Нам остаётся лишь мечтать,
Вдыхая аромат сирени,
Надеяться – и ожидать
В душе рождённых озарений.

«Ноябрь. Похолодало, задождило…»

Ноябрь. Похолодало, задождило,
И краски осени поблекли, потускнели.
За тучи спряталось ленивое светило,
Деревья шьют защитные шинели.

Тоской осенней дышит влажный воздух,
И птицы не поют в садах осиротевших.
Осталось мало их в холодных, мокрых гнёздах,
В далёкий тёплый край не улетевших.

Темнеет рано, поздно рассветает,
Уныло всё вокруг, совсем как на погосте.
По городу какой-то новый грипп гуляет.
И от сырой погоды ноют кости.

Антиподы

1

На свет явились мы из тьмы
И тень её в себе несём.
Мир – это дерево, а мы —
Плоды незрелые на нём.
Созреет плод и упадёт,
И снова в темноту уйдёт.

Из света мы, а не из тьмы,
И вечный свет в себе несём.
Мир – это дерево, а мы —
Птенцы беспёрые на нём.
Птенец окрепнет, станет птицей
И в бесконечный свет умчится.

2

Из мудрых книг я пью давно
Познанья терпкое вино,
Хоть знаю: радости в нём мало,
И горечь спит на дне бокала.

Из мудрых книг я пью давно
Познанья чистое вино.
Мой ум и душу воспитало
Вино из этого бокала.

3

Не видеть, не слышать, не знать, не быть!
Как Сакья-Муни, уйти в нирвану.
Или, чтоб грязь бытия отмыть,
Принять, как Люций Сенека, ванну.

Всё видеть, всё слышать, за всех страдать!
Быть ухом, быть глазом, быть нежною кожей.
Сердце людям, как Данко, отдать,
Зная, что каждый попрать его может.

4

Лишь прошлое – наше. Грядущее – тень.
Действительность – призрачный мир перехода.
Создание прошлого изо дня в день —
Цель жизни личности и народа.

«Сейчас и здесь!»– другого не дано.
Зачем грустить о том, что кончилось давно?
Зачем мечтать о днях, которые придут? —
Напрасный труд ума, души напрасный труд.

Как настоящее мгновенно и ничтожно!
А прошлое исправить невозможно.
Лишь в будущем найдут дурак и гений
Безбрежный мир надежд, возможностей, свершений.

«Мечутся в мучительной заминке…»

Мечутся в мучительной заминке
Клочья дыма в зареве заката —
Словно стайки розовых фламинго
С труб срывает ветер бесноватый.

Но мгновенно сказочные птицы,
Перелившись радужным опалом,
Начинают сумрачно стелиться
Грязно-серым дымным покрывалом.

Так и вы, весны моей мечтанья,
Чуть взлетев, увязли в скуке будней,
И под вьюги снежной причитанья
Спите с каждым днём всё непробудней.

Но настанет день – и сон тоскливый
Прочь снесут весенние разливы.

«Запоздала зима, запоздала…»

Запоздала зима, запоздала:
Уж декабрь, а снега всё нет.
Грусть осенняя мне приказала
Заковать эту тему в сонет.

Загрустилось душе, загрустилось
От родных и любимых вдали.
Если б солнце сквозь тучи пробилось
Или хоть снегопады пошли!

За окном величавые ели
И озябшие тельца берёз…
Усыпляющей снежной постели
Всё в природе давно заждалось.

Всё вокруг и гнетёт и тревожит:
Ни ожить, ни забыться не может.

10.12.72, Москва

Дорога на Казантип

Однообразный и унылый
Пейзаж таврической равнины:
Лесополос кустарник хилый
Да сёл печальные картины.

Лишь на бахчах, довольны зноем,
Лежат пузатые питомцы,
Да виноградник ровным строем
Несёт вино навстречу солнцу.

И вдруг средь выжженной пустыни
Всплывают, будто миражи,
Зелёно-белы, бело-сини,
Озёр солёных витражи.

И вновь, что ни окинешь взором,
Лишь только чахлые поля,
Вся в трещинах, немым укором
Лежит иссохшая земля.

«Душа поэзии печальна и проста…»

Душа поэзии печальна и проста,
Ей не нужна изысканность сравнений.
Определяя главные цвета,
Всегда неприхотлив народный гений.

Есть в речи изначальные слова,
Что сами родились собою:
Солнце красное, зелёная трава,
Море синее и небо голубое.

Римма Запесоцкая / Лейпциг/

Римма Запесоцкая родилась в городе на Неве, окончила факультет психологии. Работала социологом, зоопсихологом, в археологических экспедициях, дворником, кочегаром, машинисткой, редактором и библиографом в Библиотеке Академии наук, редактором и корректором в различных издательствах, редактировала самиздатский журнал «ЛЕА». В 1980-е годы её стихи публиковались в журналах «Континент» и «Вестник РХД». Стихи, проза и эссе Риммы Запесоцкой печатались в основном в журнале «Крещатик», а также в ряде других журналов, в различных сборниках и альманахах. В 2000 г. в Москве вышла с её стихами книжка для детей «Житие Сергия Радонежского». В Санкт-Петербурге опубликованы две её поэтические книги: «Постижение» (1994) и «Мост над пропастью: Избранные стихотворения» (2014).

Памяти Осипа Мандельштама

1

Сущность – в кошмарном сне.
Встать бы – и умереть.
Времени нет вовне.
Смысла не будет впредь.

Сквозь протокольный бред —
рой неземных тревог.
Если сотрётся след —
в мир не вернётся Бог.

2

Избранничества долю
души, излитой в строфы,
он мерил общей болью
с рожденья до Голгофы.

Стихи его – молитвы
и свет во мраке мира.
Орудье вечной битвы —
непобедима лира.

Навсегда

E. K.

Невозможно, чтобы навсегда!
Неужели больше никогда?

За барьером лица и глаза,
кто-то что-то так и не сказал…

По земле последние шаги,
на ступеньку не поднять ноги.

Через миг – проглотит самолёт.
В мир иной нелёгок перелёт…

Суждено ль за вами этот путь
Мне самой пройти когда-нибудь?

7 февраля 1979

«Всё дальше расходятся наши пути…»

К ***

Всё дальше расходятся наши пути
от общей заросшей тропы,
и мне тебя вновь никогда не найти,
не вырвать тебя из толпы.

Для нас невозможен был выбор иной,
и я расплачусь до конца
всей болью отсутствия рядом со мной
такого родного лица.

«Едва из школьной выйдя колыбели…»

Ирине Блохиной

Едва из школьной выйдя колыбели,
«Gaudeamus igitur» мы пели,
учили демократии законы,
где роль судьбы играли остраконы.

Мы познавали опыт поколений
на фоне современных нам явлений,
вопросы очень важные решали
и каждый день открытья совершали…

Давно ушло то время золотое,
когда мы жить могли одной мечтою,
но ощущать мы будем крепость тыла,
доколе наше сердце не остыло.

Марине Цветаевой и всем сорвавшимся в полёте

Вам, сорвавшимся в полёте
посреди прыжка,
вам, познавшим тяжесть плоти,
вам моя рука.

Через жизни, через страны,
через космос весь
ощущаю ваши раны
я сейчас и здесь.

Все мы дети общей доли,
мы в цепи одной.
Верю: встретимся на воле,
воля – за стеной.

Памяти Владислава Ходасевича

Сон вещий, нежность, боль – вот ключ
к душе ушедшего поэта.
Он беззащитен и колюч,
он странный гость с другой планеты.

Свобода – родина его,
и он, поэт, имеет право
не быть рабом, и оттого
предпочитает он отраву,

изгнанье, пулю иль тюрьму,
не видя выбора иного,
доколь юродивый в суму
живое впихивает слово.

И лира слишком тяжела,
и тяжко жизни коротанье,
когда набухшие крыла
торопят духа прорастанье.

Памяти Марка Шагала

Открылась мне душа твоя в скитаньях:
в ней ангелы, трубящие в ночи,
влюблённые, парящие в мечтаньях,
и грустные на крышах скрипачи,

видения нездешней перспективы,
летящие в пространстве голубом,
и сказочные чистые мотивы,
звучащие в мазке твоём любом,

и скорбный путь библейского народа,
и жалость к потерявшимся во мгле…
Тобой преображённая природа
плоды свои оставила земле.

Памяти скульптора Вадима Сидура

Открытые Господа очи
вобрали спрессованный миг.
Взывающий к свету из ночи
в разверстую душу проник.

И зла роковое всесилье
разрушено парою рук,
воздетых у Жертвы насилья
уже за пределами мук.

И вновь воскресает надежда,
что факел Любви не потух.
В скульптуры в суровой одежде
вошёл созидающий Дух.

«Тебя узнать всем сердцем – это счастье…»

N.

Тебя узнать всем сердцем – это счастье
судьба как редкий дар смогла мне дать.
И сильную у слабого во власти
приходится мне с грустью наблюдать.

Высокая меня пронзает жалость.
Не описать мне с помощью пера,
как на лице твоём отображалась
сложнейших чувств мгновенная игра.

Тебя узнать всем сердцем – это милость,
и нам не надо тратить лишних слов.
Моя душа к твоей душе склонилась
и драгоценный собрала улов.

«Бухта в Тихом океане…»

Алине Е.-К.

Бухта в Тихом океане,
шум прибоя в час ночной,
и душа моя на грани
всей реальности земной.

Острота прикосновенья,
шёпот инобытия…
И судьба смыкает звенья,
и лечу над миром я.

И пронзает ощущенье,
что мы духи во плоти́,
и заслужим мы прощенье,
если сможем Путь пройти.

Белоруссия

Моей сестре Марине

Белоруссия, родина предков,
пересыльная зона галута…
Я с ней чувствую связь, и нередко
душу жжёт непонятная смута.

От Двины и до Припяти где-то
затерялись могилы в столетьях,
но струна болевая задета,
и бушует огонь лихолетья.

И бушует огонь лихолетья,
рвётся с криками он из сарая,
где родные мне мучились дети,
задыхаясь в дыму и сгорая.

Ничего там уже не осталось,
только жизни исчезнувшей вздохи
да такая прозрачная малость,
как нестынущей памяти крохи.

Вижу Витебск я маминым взглядом
и глазами отца – Запесочье.
Я пропитана судеб их ядом,
и наследство моё – многоточье…

Письмо в Лондон

Ю. К.

Ты спрашиваешь, друг, что здесь творится
и как я выношу весь этот мрак? —
Эпоха здесь крушит свои границы,
и в душах у народа – кавардак.

В соцстранах – эйфория революций,
а тут, в затишье массовой резни,
пока лишь митингуют и плюются
на всё, что было свято в оны дни.

И кажется, к чему все эти строфы,
когда грядёт империи развал,
и мы уже на гребне катастрофы,
вот-вот накроет нас девятый вал…

История, взошедшая на сцену,
заканчивает свой эксперимент,
и платим непомерную мы цену
за этот исторический момент.

В абсурде мы живём, и я согласна,
что нет безумья хуже наших грёз. —
Но что-то здесь удерживает властно,
помимо ностальгических берёз.

Вокруг меня клубятся все стихии,
и кое-что мне нужно досмотреть. —
Есть только здесь синонимы такие:
уехать – пробудиться – умереть.

14 марта 1990

«Семья, мне близкая, жила…»

Н. и А. Левтовым

Семья, мне близкая, жила
на Моховой, в часовне этой.
И дружбы сломанной зола
лежала здесь саднящей метой.

Но мир ушедший воскресить
сумело жизненное чудо.
Вновь можно радость приносить,
и вновь цела осколков груда.

И нет в душе моей помех,
и нет реальности невзрачной.
Опять я слышу детский смех
и звуки музыки прозрачной.

Вирши антиалкогольные

G.

Вызвать его из бутылки так просто —
этого джина огромного роста.

Но коль прикажешь ему убираться —
он не желает назад забираться.

Весь ты во власти коварного духа —
как в паутину попавшая муха.

Раб ты его, перекатная голь —
правит тобой господин Алкоголь.

Где же всесильный магический Голем,
чтобы покончить навек с Алкоголем?!

Коктебель

Л. Л.

Стою я на горной дороге,
и пот вновь струится со лба,
и здесь, на последнем пороге,
в душе затихает борьба
пред этой слепящей и чистой,
высокой, живой красотой:
здесь море громадой лучистой
лежит под небесной чертой,
здесь гор ускользающий абрис
навечно скрепил Карадаг,
и нам свой мистический адрес
оставил бродивший здесь маг.

Набросок

Вячеславу Шраге

Два мальчика остались на наброске,
удившие в пруду заросшем рыбку,
впечатаны во времени, как в воске,
но их существование так зыбко…

Ушли они и где-то растворились,
подобно всем объектам беспризорным,
но на листке бумаги появились
фигурки две в пространстве иллюзорном.

Могу и я остановить мгновенье
одной рукой, без фотообъектива,
реальности распавшиеся звенья
сцепить и дать иную перспективу.

Так создает мозаику Вселенной
таинственный союз души и взгляда,
и лег в ячейку памяти нетленной
набросок из бесчисленного ряда.

Мемориал над рейном «Маалот»

Грете Ионкис

Над Рейном, у подножия Собора,
где римской был колонии форпост,
как мирный знак космического спора,
здесь прямо в вечность переброшен мост.

Постойте тут, не проходите мимо!
Ведь каждый миг поставлен на учёт.
И клоун должен снять остатки грима —
за смех и слёзы здесь предъявлен счет.

Хотя бы на мгновенье тут замрите —
ведь в мир содомский возвратился Лот.
Звучат здесь на торжественном иврите
Духовные Ступени – Маалот.

Звучат высокой нотой Восхожденья
библейские псалмы Небесных Сил.
Всевышний дал им новое рожденье —
и архитектор зримо воплотил.

Прочерчен выразительно и просто
периметром над пламенем свечей
весь путь от райских кущ до Холокоста —
лишь волны и дорога до печей.

А в печь ступени выше, выше, выше.
Душа взошла и ринулась в полет.
И барабанщик маленький на крыше
опять тревогу палочками бьет.

«Ты только эту боль не трогай…»

К ***

Ты только эту боль не трогай,
Мой друг далёкий дорогой!
Уж так случилось, что дорогой
пошел когда-то ты другой.

Я вынесла тебя за рамки,
закрыла дверь на все замки,
но нам обоим снились замки,
где были мы с тобой близки…

Давай оставим наши споры!
Пусть не вернуть нам той поры —
Земли еще открыты поры,
и мы берем её дары.

Сергей Сутулов-Катеринич / Ставрополь /

Поэт, главный редактор международного поэтического интернет-альманаха 45parallel.net. Родился 10 мая 1952 года в Северном Казахстане, живёт и работает на Северном Кавказе. Окончил Ставропольский государственный педагогический институт и Всесоюзный государственный институт кинематографии. Член Союза российских писателей, Южнорусского союза писателей и Союза журналистов России. Автор термина «поэллада», девяти книг стихов и многочисленных публикаций в электронной и бумажной периодике. Участник антологий «Дикоросы. Приют неизвестных поэтов», «45-я параллель», «Свойства страсти», «Останется голос», «45: параллельная реальность», «45: русской рифмы победный калибр». Лауреат конкурсов и премий «Золотое перо Руси», имени Петра Вегина, «Серебряный стрелец», «Есть город, который я вижу во сне…», «Эмигрантская лира», имени Германа Лопатина и ряда других. Награждён медалью Императорского ордена Святой Анны – в ознаменование заслуг перед отечественной культурой.

Беспричинная чудь!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

ВЦИОМ – Всероссийский центр по изучению общественного мнения.

Вернуться

2

Пунктуация автора.

Вернуться

3

Я памятник воздвиг (лат.).

Вернуться