Галия Сергеевна Мавлютова
Звездное ожерелье. Повесть

Елене Ивановне Калининой – о наших Женщинах и о нашем Городе

Да, совершенству не нужна хвала,
Но ты ни слов, ни красок не жалей,
Чтоб в славе красота пережила
Свой золотом покрытый мавзолей.
Нетронутым – таким, как в наши дни,
Прекрасный образ миру сохрани!

У. Шекспир

Глава 1

– Пойдем вечером на тусовку? – приятельница неохотно обратилась к Завадской. По каким-то неопределенным ноткам в голосе было понятно, что ей не хотелось приглашать подругу, но и одной идти «в высокий свет» было неловко. Мужчины у приятельницы не было. Ни мужа, ни любовника, даже захудаленького дружка не имелось.

Завадская внимательно посмотрела на приятельницу. Зачем она ее приглашает? Вдвоем они выглядят довольно нелепо: приятельница – пышная блондинка, Завадская – тощая, жилистая, манерная… Зрелище не для нервных!

– Не знаю, – вяло протянула Галина Сергеевна, – я очень устала за эту тошную зиму, никуда не хочется идти. Лень!

– Да брось ты! – вдруг раздухарилась подруга. – Там интересно будет. Показ мод, дефиле, всякие красотки будут вертеть задницами. Опять-таки, угощение обещали.

– Да, – оживилась Завадская, – а угощение какое?

– Угощение изысканное: тарталетки, сыр, канапе, профитроли и фрукты. Естественно, будет шампанское!

– Шампанское – это актуально! – развеселилась Завадская. – А мужики-то там будут?

– Насчет мужиков не знаю, не интересовалась, – обиделась подруга, – я не настолько озабоченная.

– А зря! – Завадская рассмеялась. – Как раз мужиками и надо интересоваться в первую очередь. Чтобы окончательно не феминизироваться! – подумав, добавила она.

– У тебя одни мужики на уме, – констатировала приятельница, подчеркнув свою отрешенность от вселенской проблемы.

– Милочка моя, я же пошутила! – воскликнула Завадская. – Просто я не люблю бабские тусовки, когда собираются якобы светские женщины и «по-взрослому» рассуждают о мировой революции. А у каждой на уме только одно – где бы бедного мужичка подловить и окрутить его как барана. Опутать путами, привязать и никуда не выпускать!

– Ну, пошло-поехало! – раздраженно отозвалась подруга. – Я тебя хочу вытащить на люди. Ты же нигде не бываешь, только работа и дом. Не надоело?

– Знаешь, не надоело. Я люблю быть одна. Читаю, думаю, мечтаю…

– Нечего мечтать и фантазировать. Решено – идем! – приятельница положила пригласительный билет на столик.

Обе дамы находились в кафе «Марко» на Невском проспекте. Кафе только что открылось и радовало избалованных петербурженок изысканными салатами и десертами. В кафе было чисто и уютно, как бывает в только что открывшихся заведениях.

Через полгода эти заведения уже не так чисты и уютны, уже нет того первозданного изыска и роскоши. Завадская откинулась на спинку стула и задумчиво уставилась на билет. Брать или не брать? Вот всегда так! Извечная проблема выбора…

Не знаешь, где найдешь, а где потеряешь… Перевела взгляд на приятельницу. Идти с ней куда-либо активно не хотелось. Вечные ревность и соперничество: в весе – это самая болезненная проблема, в интеллекте (ну, это не такая уж болезненная проблема, но все-таки…), в прическе, в костюме, короче, тоска!

Не так поглядела, не то сказала! Какие-то немыслимые обиды, выкопанные и добытые каким-то изощренным женским комплексом. Завадская вздохнула и взяла билет.

– Ну хорошо, я приду! – в глубине души решив, что никуда она не пойдет с завистливой блондинкой. И почему бы в конце концов Завадской не изводиться ревностью к костюмам и заработкам блондинки? Так нет же! Завидуют ей, хотя и заработки меньше, и костюмы дешевле!

– Ну и ладушки! – обрадовалась приятельница. – Ты с работы пойдешь?

– А как же! Разумеется, с работы! У меня «Вихрь-Антитеррор», между прочим, седьмой по счету! Двенадцать часов отсидеть надо. Меня уже тошнит!

– Ты не каждый день посещаешь дефиле! Можешь и отпроситься у начальства.

– Договорились! – Галина Сергеевна поднялась и встряхнула головой. Было что-то гордое в осанке и взмахе темноволосой головы. Короткая стрижка, черный костюм, длинное пальто – ничего лишнего! Все в одежде и прическе подчинено какому-то незримому ритму жизни, бьющему изнутри этой хрупкой и изящной женщины. Блондинка тяжело поднялась из-за стола, со скрытой завистью наблюдая за осиной стройностью своей подруги.

– Я из клуба не вылезаю, каждый день после работы туда ползу. Истязаю себя занятиями и диетой, – Завадская заметила ревнивый взгляд подруги.

– Неужели каждый день? – удивилась приятельница. – Ну, ты же у нас волевая девушка!

– Действительно, девушка – слегка за сорок! – рассмеялась Завадская. – Идем, светская дама!

Женщины, не торопясь, плавно вышли на Невский проспект. Щедрое весеннее солнце заливало ярким непривычным светом призрачный город.

Горожане, за суровую зиму уставшие от судорожного и пронизывающего холода, впитывали солнечный свет всем нутром, вздрагивая от солнечных лучей, пробирающихся за шиворот и заставляющих расстегивать пальто и куртки.

Девчонки щеголяли в узких и коротких юбках и в топиках без бретелек. Прохожие удивленно шарахались от топ-девчонок и испуганно запахивали расстегнутые было одежки.

Кое-кто еще брел в зимней шубе, кругом пестрели кожаные пальто с обрыдлыми всем капюшонами, опушенными непонятным мехом. Самая пестрая пора в славном городе Санкт-Петербурге!

Обе дамы выделялись из толпы прохожих Невского проспекта. Обе щеголяли в дорогих и модных пальто: блондинка в светло-бежевом, шатенка в черном.

Одного роста и возраста, но разные по фактуре и ярлыку, обе явно не страдали от кровной родственности душ. Так себе знакомство, общепринятое и поддерживаемое лишь из сословных соображений.

Обе из одного круга, обе с претензиями на должностную значимость. А уж потом на женскую значимость. Все перепуталось в этом мире! Встречные мужчины жадно вглядывались в глаза обеих дам, но те были погружены в глубинные мысли.

Каждая думала о своей работе, ожидавшей ее и жаждущей забрать ее душу полностью и бесповоротно.

Страшна судьба женщины, сделавшей саму себя, то есть сделавшей карьеру мужчины, полностью повторившей путь мужчины.

– Пока-пока! – Завадская приветливо помахала рукой своей приятельнице. «Век бы тебя не видеть!» – весело подумала она и летящей походкой помчалась на любимую работу.

Через несколько дней приятельница позвонила.

– Ну, ты идешь?

– Не могу, дорогая, с работы не отпускают. Иди одна, повеселишься, расслабишься, – Галина Сергеевна твердо решила не выбиваться из графика.

Дома ждал верный друг-компьютер, вечером – спортивные занятия.

Если пойдешь на тусовку, там соблазны, шампанское, канапе, полетит к черту вся диета, а с ней заодно стройная фигура и вся правильная жизнь. Нет уж, режим есть режим!

– Жаль, – ворчливо откликнулась приятельница и повесила трубку.

В спортивном клубе царил непривычный полумрак. Завадская рассеянно щурилась в гардеробе. Сняла пальто и направилась в спортзал.

– Галина Сергеевна, у нас сегодня нет горячей воды, – она остановилась. К ней обращалась Маша, девушка из администрации.

– Машенька, я ради вашего клуба не пошла на модное супер-дефиле, – огорченно ответила Завадская.

– Так и идите на ваше дефиле, наш клуб никуда не денется, – Маша искренне позавидовала Завадской. Уж Маша-то с удовольствием бы поскакала смотреть дефиле вместо нудного сидения за «рецепшн».

– Да… – Завадская покачала головой. Идти домой не хотелось. Действительно, а не пойти ли на дефиле? Время еще есть… Она набрала номер телефона.

– Дорогая, меня отпустили с работы. Я иду с тобой развлекаться.

– Сейчас пришлю за тобой машину, – приветливо отозвалась приятельница.

«Как я плохо думаю о людях, да еще и нагло вру», – совсем расстроилась Галина Сергеевна.

– Не хлопочи, я приеду на служебном автомобиле, – врать стыдно, особенно в присутствии юной Машеньки.

Подъезжая в такси к дорогому ресторану «Ла клуб», Завадская решила, что уйдет раньше, чем закончится мероприятие. Развеяться необходимо, надо на люди показываться. Хотя бы изредка. В конце концов от жизни не спрячешься. Даже в спортивном клубе…

У входа ее ждала приятельница, разряженная в пух и прах. Шелковые брюки напоминали почему-то запорожцев, пишущих письмо турецкому султану.

Завадская одернула себя: хватит уже изливаться желчью, пора переключиться. Пусть этот день станет праздником в череде унылых будней твоей серой службы.

В холле ресторана пахло вкусной едой и духами. Толпились женщины, щеголяя нарядами от Парфёновой, Котеговой и Цветковой. Драгоценности, меха и декольте, все сияло и сверкало.

Завадская придирчиво посмотрела на себя в зеркало: да, видочек еще тот. Серый строгий костюм, белая блуза, никаких украшений…

Солдат, а не женщина! Только лицо разительно отличалось от строгости одежды, веселое и открытое, готовое к шутке и любым превратностям судьбы. «Хорошо, что очки не забыла, надо закрыться от людей за диоптриями. Меньше будет разочарований».

Гости прошли в зал. Официанты разносили бокалы с шампанским и «Божоле». На подносах выстроились блюда с огромным количеством канапе и фруктов. «Если съесть много-много канапе, то ужин не понадобится», – окончательно развеселилась Завадская.

– Столько красивых женщин на одного сексопатолога! – пошутила она, обращаясь к приятельнице. Модный сексопатолог, сделавший карьеру на основном инстинкте, дефилировал по залу в окружении свиты. Свита состояла исключительно из мужчин. Приятельница уткнулась в один из многочисленных журналов, заботливо подсунутых организаторами мероприятия.

– Тебе принести шампанского? – Завадская потеребила приятельницу.

– Здесь обслуживают, сейчас принесут, – приятельница играла в светскую даму. Строгую и благопристойную.

Галина Сергеевна покрутила носом и окинула взглядом зал. Интересно, кто эти женщины? Где и кем они работают? Как живут в этом быстро меняющемся мире? Как приспосабливаются? Что у них в душе? Сжигает ли их зависть?

Зависть – это вечная женская язва, не дающая женщинам развиваться и плодоносить. Завадская поправила очки. Наверное, все акулы и хищницы. Сожрут вместе с очками, если на пути им попадешься.

Знакомиться с женщинами сразу расхотелось. Зря она пошла на дефиле. Мода ее не интересует, шампанское пить вредно в такое время суток… Тем более завтра вставать в семь утра.

– Черт, я же дежурю завтра! – Галина Сергеевна не заметила, как выругалась вслух.

– Дежуришь завтра? – приятельница сочувственно посмотрела на Завадскую.

– Да, совсем забыла. Так тяжело переношу дежурство, вообще-то, женщине ночью спать надо! – Завадская поморщилась. Дежурить она не любила. Даже те «отсыпные», которые ей полагались после дежурства, не восстанавливали полностью силы.

Музыка набирала силу, разговоры стали стихать, так как дамы начинали перекрикивать друг друга. На подиуме появились девушки, высокие и стройные, в немыслимых нарядах. В таких нарядах невозможно жить в этом городе, нельзя проехать в троллейбусе, нельзя даже пройти из парадной до автомобиля.

Такие наряды придумывают модельеры для подиумов, а женщины упорно одеваются в удобную одежду.

Развевались широкие юбки и подолы, просвечивая с ног до головы. Девушки были словно голые, только тоненькие ниточки вместо трусиков изредка мелькали в полетах юбок.

Завадская заскучала и притихла. Она укуталась в кокон своей придуманной жизни, и ее фантазии заструились, как широченные легкие юбки топ-моделей на подиуме.

Вместе с фантазиями исчез зал вместе с расфранченными дамами, шампанским и «Божоле», канапе и фруктами. Исчез сексопатолог вместе со своей свитой.

Если спросить Галину Сергеевну, где витают, в каких вселенных и галактиках, ее фантазии, она не смогла бы толком ответить. Она умела улетучиваться из обыденной повседневности. Даже если эта повседневность была модным мероприятием под модным названием «дефиле».

– Ты совсем заскучала, пойдем, уже все закончилось, – Завадская очнулась от легкого толчка в плечо. Подруга улыбалась. Ей понравилось мероприятие.

– Пойдем, – они вышли в холл. Небольшие столики и низкие кресла были заняты дамами. Все курили и пили кофе. Некоторые пили коньяк и вино. Было странно видеть огромный холл, заполненный женщинами. Ни одного мужчины.

– Феминизация общества, – констатировала Завадская, – дорогая, давай посидим и покурим. Потом поедем.

– Я спешу, меня сын ждет, – недовольно откликнулась приятельница.

– Тогда поспеши, а я все-таки покурю, – Галина Сергеевна присела за небольшой столик, потеснив маленькую красивую шатенку. Шатенка с готовностью уступила краешек дивана.

– Простите за неудобство, – Завадская посмотрела на шатенку. «Приятная дамочка, интересно, кто она. Надо бы спросить, я все-таки милиционер по профессии, должна уметь придраться к фонарному столбу».

– Какую женскую организацию вы представляете? – Завадская сладко затянулась сигаретой.

– Я представляю «Клуб замечательных женщин», – шатенка весело засмеялась.

– Да что вы! Я непременно должна стать членом вашего Клуба. Совершенно точно я являюсь самой замечательной женщиной не только в Санкт-Петербурге, но и в Ленинградской области, – пошутила Завадская.

– А кто вы? – шатенка с любопытством посмотрела на Галину Сергеевну.

– Я? Я – самый «крутой» милиционер в нашем прекрасном городе!

– Как это? – шатенка округлила глаза.

– Может, не самый «крутой», но самый известный – это точно, – подтвердила приятельница Завадской. Она уже не спешила, отпивала кофе маленькими глоточками и при этом не курила. Настоящая леди!

– Расскажите о себе! – потребовала шатенка.

– Сначала вы расскажите о вашем Клубе, а я еще подумаю, вступать мне в ваши члены или нет, – продолжала шутить Завадская.

– Я – Надежда Смирнова. Президент Клуба, – шатенка достала визитную карточку.

Галина Сергеевна внимательно прочитала координаты случайной соседки.

– Вы – управляющий огромного торгового центра? Такая маленькая и хрупкая? – Завадская сделала удивленные глаза.

– Да, такая маленькая и хрупкая, – Смирнова ловко подладилась под тон Завадской. «Наверное, хороший психолог, разбирается в людях, умеет попасть в настроение человека», – мысленно сделала оценку Смирновой Галина Сергеевна.

– Ну, я поехала, – приятельница Завадской решительно поднялась и жеманно поцеловала свою неверную подругу.

– Дорогая, я еще порелаксируюсь малость, – извиняющимся голосом произнесла Завадская, – видишь, компания нашлась подходящая.

– Оставайся, созвонимся, прощай!

– Пока-пока! – помахала ручкой и почмокала губками Завадская. Она изображала таким образом безмерную любовь и преданность своей приятельнице. Заодно благодарность.

– Надюша, расскажите мне подробнее о вашем Клубе, – попросила она новую знакомую. – Какие цели и задачи вы ставите перед собой, для чего вы объединились в Клуб, кто эти женщины? – она обвела рукой зал. Зал гудел, как пчелиный рой. Женщины смеялись и разговаривали, разрумяненные и разгоряченные.

– Наш Клуб ставит своей целью сделать наш город культурной столицей. Ведь Петербург всегда был законодателем моды и культурной жизни России. Вот мы и хотим воссоздать прежний образ города. Надоело, что жизнь проходит в криминальной столице. Хочется вернуть ей прежнее предназначение.

– Короче, стараетесь изо всех ваших слабых женских сил? – Завадской по-прежнему хотелось юморить.

– Не такие они уже и слабые, я имею в виду наши силы. Если мы объединимся, мы будем значительной армией.

– Когда я бываю на феминистских мероприятиях, я всегда вспоминаю знаменитый батальон Керенского, помните?

Смирнова недовольно поморщилась. Галина Сергеевна смутилась. Вечно ты со своими боцманскими шутками и приколами… Незнакомая дама, вдруг неправильно поймет. Но Смирнова справилась с недовольством и по-прежнему приветливо обратила свой взгляд на собеседницу.

– Мы хотим вернуть городу прежний, присущий только ему облик, – Смирнова улыбалась.

– Какой же это облик? Город жутко грязный, не убирается и не подметается в нем со времен царя Гороха, что очень заметно, – Завадская ехидно сжала губы.

– Мы хотим превратить город в восхитительную витрину российской культуры, превратить его в жемчужину международного уровня.

– Понятно! Сияние звезд и так далее… Галантные мужчины танцуют с тонкими и изящными дамами, затем герои совершают великие поступки, меняющие ход российской истории. А куда же вы мусор денете?

– Ну что вы все о мусоре! Мы хотим решать глобальные проблемы! – Смирнова разгорячилась.

– Не сердитесь. Я поддерживаю вашу идею. А кто же является членами вашего движения? Вы, я так понимаю, председатель. А кто простые члены? – Галина Сергеевна искренне любопытствовала. Но по ее тону невозможно было понять, шутит она или говорит серьезно.

– Познакомьтесь, пожалуйста: Тамара Львовна Вашутина, салон «Адмирал».

Завадская повернулась в ту сторону, куда указывала Смирнова. Перед ней сидела дама в черной широкополой шляпе с буквой «А» в самом центре, с немыслимыми бирюльками в ушах, на руках, на запястьях, на шее.

Белые перчатки были унизаны кольцами и перстнями. Белый пиджак вышит блестками и мишурой. Женщина вся светилась и сверкала. Завадская недовольно поморщилась: «Не женщина, а ожерелье!» Вслух же произнесла:

– Вы так экстравагантны! Мне непривычно видеть столько блесток и украшений на одной женщине. Я бы не рискнула все это надеть на себя. Никогда не представляла чужие наряды и украшения на себе, никогда не примеряла чужую жизнь на себя. Слишком люблю свою. Но на сей раз изменила своим привычкам. Я примеряю на себя весь ваш наряд. И мне не по себе. Слишком экстравагантно!

– Вам пойдет! Примерьте, пожалуйста, мою шляпу! – Тамара Львовна ловко набросила шляпу на Завадскую. – Вы преобразились! Это и есть красота! Женщина – символ красоты! Неважно, каким способом она добивается достижения идеала – шляпой, мишурой или бриллиантами. Главное, что женщина – олицетворение красоты!

– Я скорее всего ассоциирую женщину с природой. Так мне легче переносить тяготы жизни. Но это спорная точка зрения. Согласна, что я абсолютно не разбираюсь в красоте. И во всем этом, – Завадская махнула головой на перстни и кольца Ватутиной.

– Почему? – мило улыбнулась Тамара Львовна.

– Не знаю. Всю жизнь работала, по натуре я – человек суровый, главное, внутри суровый. Мне чуждо все блестящее и яркое. Люблю блеклые и сумеречные тона в одежде, наверное, чтобы меньше привлекать внимания к своей особе.

– А вы страдаете от повышенного внимания к вам? – Тамара Львовна с любопытством разглядывала Завадскую.

– Да, страдаю. Кажется иногда, что это внимание особенное и моими поступками не вызванное. Тем не менее… Но дело не в этом. Я прожила трудную жизнь, не раскрашенную красками, скорее, политую горькими слезами. Поэтому у меня сложное отношение с украшениями. Я даже макияж не делаю, считаю, что в битву с жизнью легче вступать со своим собственным лицом. Без всяких красок и украшений. Вот такая правда жизни! Суровая правда! Я не претендую при этом на массовость такой суровой правды. Это всего лишь моя жизнь!

– Я не согласна с вами! В прошлом веке у петербургских женщин тоже была не простая жизнь. И город не блистал особой чистотой. Но женщины ходили в чистых платьях по этой городской грязи, всегда вычищенные и ухоженные. Они считали своим христианским долгом содержать свое тело и платье в чистоте.

– Да, да, заодно и душу. Я все понимаю: шлейфы, шали, боа… Как это все далеко от меня и моей работы! Все ваши показы мод не для такой женщины, как я. А ведь я не одинока! Основная масса женщин занята бытовыми проблемами и показы мод, дефиле и прочую лабуду воспринимает как театральное зрелище, не более. Они даже не примеряют это все на себя, имею в виду, мысленно. Так что не знаю, для кого это все, – Завадская сердито обвела рукой зал.

– Нет, категорически с вами не согласна. Вы не должны говорить от имени всех наших женщин. Я думаю, что мысленно любая может примерить что-нибудь на себя, взяв за идею модель с подиума.

– Не спорю. Я ведь солдат в душе. Чувствуете, как я говорю. Не солдатка, а солдат! Мужского рода… Неопределенного рода… Это не плохо и не хорошо. Так получилось в моей жизни. Я на работу иду как на войну. И так всю свою сознательную жизнь. Я не живу – я отвоевываю пространство для своей души, для своей жизни. Маленькой, но собственной жизни. Чтобы ощущать чувство собственного достоинства. И мне легче его отвоевывать, это самое чувство собственного достоинства, в строгом костюме, без украшений и макияжа. Вам понятна моя точка зрения? – Завадская зло посмотрела на Ватутину.

Странно, но Ватутина не смутилась. Она внимательно разглядывала лицо Завадской, словно примеряя на него макияж и украшения. Галина Сергеевна поняла, что Тамара Львовна создает образ, но другой, непривычный для Завадской. С тенями для век, помадой и клипсами… Завадская вздохнула.«Черт, все-таки Санкт-Петербург – мистический город! Кстати, с нерешенными бытовыми проблемами. Если бы в спортивном клубе сегодня не отключили горячую воду, она бы никогда не встретилась с этими женщинами. Они прошли бы мимо нее, мимо ее жизни, со всеми их клипсами, перстнями и шляпами. С их идеалами красоты и идеями о культурном возрождении города.

Какая странная женщина эта Ватутина! Ничего не странная, просто ты никогда не встречалась с дамами из их круга. В принципе, с кем ты общаешься?

Работа у тебя мужская, окружают тебя одни мужики, у тебя даже подруг не осталось. Есть приятельница, и та не понимает твою тонкую нервную душу. Или это так тебе кажется, что не понимает. Может, это ты ее не понимаешь… Женщин ты совсем не знаешь, не знаешь, как они живут, что чувствуют за этими вот шляпами с широкими полями, под перчатками с перстнями.

В конце концов ты никогда не встречала женщину-ожерелье. Сияющую и блистающую! Благодари Бога, что он подарил тебе эту редкую встречу!

И пусть в твоей памяти останется этот образ из другой, непонятной тебе жизни! Где нет суточных дежурств, докладных записок, рапортов и прочей лабуды, той, что называется «тянуть лямку» нудной и надоевшей службы. Пусть этот образ светит тебе в тот момент, когда тебе окончательно опостылеет работа и ты вспомнишь, что есть женщины, сверкающие и сияющие, как ожерелье».

С этими мыслями Завадская покинула дорогой ресторан «Ла клуба» и пешком потащилась домой, на Адмиралтейскую набережную, проклиная тот миг, когда отключили горячую воду в спортивном клубе.

На улице моросило и было зябко. Завадская куталась в свое пальто и мысленно ругалась, давая себе слово никогда не встречаться с женщинами из другой, красивой и непонятной, жизни, чуждой ей и ее суровым будням.

Так и выветрился бы из головы образ сияющей женщины, ослабевая в памяти и улетучиваясь, как образ, навеянный романтическими грезами, если бы не надоевшая и обрыдшая служба. В один из солнечных дней, неожиданно до одури жарких, что весьма непривычно и тяжело для жителей города Санкт-Петербурга, Завадская сидела в кабинете и тупо глядела в окно.

Никаких эмоций, никаких чувств – все съела служба. Скучно и мерзко на душе. «Надо что-нибудь этакое сотворить! – решила она. – „Спасение утопающих – дело рук самих утопающих!“». Перебирая визитные карточки, она долго вспоминала, кто же такая Смирнова Надежда Павловна. Торговый центр «Светлановский»… «Ах да, да… «Лa клуб», дефиле, женщина-ожерелье, мечты светских дам о возрождении столицы российской культуры… Надо позвонить – интересна реакция светских дам на случайные знакомства!»

– Позовите Надежду Павловну!

– Как вас представить?

– Галина Сергеевна.

– Я вас слушаю. Приезжайте к нам в «Светлановский» вечером, после работы, поболтаем, вы посмотрите модную одежду. Вам понравится, – голос Смирновой был приветлив и лишен суетной раздражительности, так присущей в наше время многим деловым женщинам. Завадской захотелось в другой мир, в мир красоты и модной одежды, в мир ярких и красивых женщин.

– Надежда Павловна, благодарю за приглашение, обязательно буду. Как раз заканчиваю работу, с удовольствием приеду, но с условием, что не буду в тягость.

– Приезжайте!

Завадская купила цветы у метро «Лесная» и довольно быстро добралась до универмага. «Ух ты, как в Америке! Я даже не слышала, что у нас открылся такой современный магазин одежды. Кафетерии, пальмы, дизайн! Я от своей работы с ума сойду, это точно! Ничего не вижу, ничего не знаю! Люди давно живут по другим законам, а я все при социализме обретаюсь…»

Она нашла нужный офис и уже через несколько минут пила кофе с Надеждой Павловной. Они весело болтали и смотрели на проходящих по лестнице покупателей. В универмаге было прохладно и уютно.

К столику подошла грустная женщина с меланхолическим выражением глаз, со скромной прической и совершенно без макияжа. Неуловимый, ускользающий образ… Смирнова о чем-то стала разговаривать с женщиной, а Завадская, не слушая их, молча курила и расслаблялась от тяжелого и суетного рабочего дня.

– Галина Сергеевна, не узнаете Тамару Львовну? – Смирнова смеялась и глядела на задумавшуюся Завадскую.

– Нет, не узнаю, – запинаясь, произнесла Галина Сергеевна.

– Я вас тоже не узнала, – улыбнулась Ватутина.

– Но вы совершенно в ином обличье. Другой образ… – Завадская окончательно растерялась.

– А вы думали, что я ежедневно сияю и блистаю? Нет, разумеется, – Ватутина опять мило улыбнулась. – Я – нормальный человек.

– Нет, нет, я так не думала, просто… – Галина Сергеевна опять запнулась.

– Что «просто»?

– Просто у меня сформировался совершенно иной образ, мало того что он сформировался, он еще и зацементировался и основался в прочный монолит. И вдруг… Совершенно другое выражение глаз, другое настроение, другая женщина… Я растеряна… Не люблю ничего непонятного! – Завадская искренне огорчилась.

Она и впрямь не любила ничего непонятного. Женщина-ожерелье прочно поселилась в ее сердце, как далекий и случайный образ незнакомки.

Но сейчас перед ней сидела другая женщина, из другого мира, не блистающего и яркого, а из страдающего и более привычного Завадской, чем мир в «Ла клубе». Оказывается, мир прекрасных женщин может страдать, а значит, жить!

«Да, да, богатые тоже плачут! Да нет, это нечто иное! В этой новой женщине чувствуются какие-то блоковские нотки, загадочные и неповторимые. Женщина-загадка! Кто же она?

Для чего ей украшения? Защитить себя, свой внутренний мир? От кого? От жизни? От быта? От любви?

К сожалению, от любви тоже можно скрываться за яркими украшениями, – Завадская вспомнила недавно прочитанное эссе из дамского журнала – цвет одежды и изящные вещицы могут многое поведать о самой женщине. – Ведь украшения не несут никакой практической нагрузки, но раскрывают внутренний мир женщины. Существуют четыре мотива, побуждающие женщину носить украшения: это – стремление к защищенности, к престижу, к красоте и призыв к противоположному полу. У Тамары Львовны не чувствуется стремления к престижу, она не похожа на выставку бриллиантов. Пожалуй, стремление к защищенности и красоте. Хотя, может быть, я и ошибаюсь, – подумала Завадская. – Мягкая и не защищенная в своей открытости женщина, закрывает себя украшениями, как восточная женщина скрывает под паранджой свои прелести. Все внимание окружающих приковывается к блесткам и бусам, а это означает, что лица не видно, имеется в виду, настоящего лица.

Как сказали бы в народе, – «от сглаза». В любом случае душа такой женщины стремится к гармонии и эстетическому совершенству.

Ну хорошо, а ты? Ты почему никогда не носила украшений? – Завадская усмехнулась. – Хотелось, чтобы ценили прежде всего личность, без лишних аксессуаров.

Не хотела отвлекаться от работы, да и возможности таковой не имелось. Хороша бы я была в таких украшениях в засаде на промороженной лестнице.»

Завадская зябко передернула плечами, вспомнив, как однажды уснула на лестничной ступеньке, сидя в ожидании, пока откроется дверь в притоне наркоманов. Проснулась от громкого, свистящего шепота взбешенного коллеги: «Галька, кончай храпеть!» Завадская никогда не имела привычки храпеть, а тут, видно от усталости и напряжения, случился грех… Вспомнилась многолетняя работа – вечная спешка, вечная гонка за незримым врагом, иногда придуманным. Какие тут, к черту, макияж и бусы?

– Галина Сергеевна, мы с Надеждой Павловной приглашаем вас на открытие нашего женского клуба. Мероприятие состоится в «Олимпии». Придете? – Тамара Львовна ласково тронула Завадскую за руку.

– Н-не знаю, – неуверенно произнесла Галина Сергеевна, – нам, в общем-то, нельзя по таким злачным местам болтаться. Тем более мне. Я на виду в моем Департаменте, вечные слухи, сплетни…

– В свете нужно бывать обязательно, – убежденно проговорила Смирнова, – иначе зачем все эти наряды, украшения?

– Да у меня и украшений нет вовсе, просто не люблю такие балы, редко посещаю, – Завадская уже хотела пойти в «Олимпию». А уж если ей захочется…

– Приходите – слухов не нужно бояться, – Вашутина улыбнулась и посмотрела в глаза Завадской.

«Глаза у нее бездонные, словно океан. Только непонятно, какой это океан – океан страданий или, наоборот, счастья…

Наверное, хлебнула горя на своем веку, – Галина Сергеевна твердо решила выйти в свет. Посмотреть на Тамару Львовну еще раз, может быть, она разгадает ее.

Это профессиональная привычка, не может успокоиться, пока не найдет истину. – Профессия живет в тебе, и не видно ей конца. Ведь думала – уйду с работы и закончится этот вечный поиск истины во всем. В конце концов это против Бога – искать истину. Есть нечто дьявольское в этом неистребимом желании – искать истину…

В женщине нет истины! Это закон! Женщине нужно все прощать, вот – истина. Ой, всели нужно прощать?»

У Завадской было сложное отношение к женскому вопросу. Отработав много лет с женщинами криминогенной направленности, она была уверена, что все знает о них. И вот – вышел казус! Оказывается, не все знает.

«Мир не состоит из криминогенных женщин, есть женщины другие, тебе непонятные. То есть загадочные? Да, загадочные…

И чем скорее ты разгадаешь их, тем легче тебе будет жить. Ведь все порочные и преступные женщины продолжают жить в тебе, в твоей душе.

России необходим феминизм как таковой. Женщины должны осознать свое место в обществе и обрести чувство собственного достоинства. Тогда их мужья не будут алкоголиками, убийцами, ворами и наркоманами.

Может быть, существование таких клубов в этом странном и холодном городе разбудит в остальных женщинах стремление к другой, яркой и красивой, жизни, где нет пороков и грязи, а взамен яркие украшения.

И неважно, какими мотивами будут руководствоваться женщины, чтобы носить эти украшения, – пусть это будет призыв к противоположному полу, пусть стремление к престижу, к красоте, к защищенности…»

Завадская утвердительно покачала головой:

– Да, я пойду в «Олимпию», на ваше мероприятие!

Казино «Олимпия» находилось по соседству с Большим домом, на Литейном проспекте. Соседство интригующее и захватывающее…

«Эх, при Сталине бы…» – зло качали головами прохожие, уныло бредя мимо сверкающего огнями дьявольского места, сплошь окруженного дорогими иномарками. Из автомобилей выпархивали разряженные и хорошо пахнущие женщины, девушки, дамы. Их можно было различить – дамы выходили спокойно, неся в себе всю важность положения своего или мужа.

Женщины без спутников торопились, скрывая истинное положение вещей. Они знали, что казино не посещают без мужчины. Так было принято в дореволюционной России. Девушки никого не боялись, ничего не скрывали – они спешили жить…

Им хотелось всего много и сразу! Здесь и сейчас! В казино «Олимпия»! Завтра будет поздно!

Завадская долго стояла у входа, рассматривая прохожих и гостей казино. Ей было интересно. Она в первый раз пришла в «Олимпию».

В ее мире в такие заведения не ходят и не любят о них говорить. Не принято!

Как будто нет в городе казино и других игорных мест, ночных клубов, релаксирующих, усталых новоявленных капиталистов. Интересно, на кого она похожа? На одинокую женщину, ищущую развлечений? Или на видного общественного деятеля в женском движении Санкт-Петербурга?

Вот на милиционера она уж точно не похожа!

А между прочим, Завадская Галина Сергеевна – подполковник милиции, заслуженный в своих рядах сотрудник, да и специалист неплохой, как говорят люди.

Галина Сергеевна относилась к себе критически в хорошем расположении духа. И скептически – в плохом.

Она вдруг вспомнила, как выводила женщин «легкого поведения» из ресторана гостиницы «Москва» в восьмидесятые годы.

Это был период, когда издыхающее коммунистическое государство вдруг решило бороться с таким позорным явлением страны, как проституция. Целые отряды набрасывались в те годы на несчастный ресторан и выбрасывали прямо из-за столиков валютных проституток, потом их доставляли в местное отделение милиции, допрашивали, расспрашивали.

«Лет пять твоей жизни ушло на борьбу с этими девушками, – Завадская усмехнулась. – Чтобы через много лет стоять у дверей казино и размышлять, идти туда или нет?»

– Галина Сергеевна! Идемте! – Тамара Львовна, «дыша духами и туманами», медленно плывет ко входу казино. Конечно же, белый длинный шарф…

«Да, ты, Завадская, не ошиблась. Это блоковская женщина… „И каждый вечер в час назначенный, иль это только снится мне…“ Ну, уже не девичий стан, но стройна, бела лицом и взором загадочна.

Надо идти, а то еще смешной покажешься чужим людям со своими милицейскими мыслями», – Галина Сергеевна вошла в казино, подхваченная вихрем ощущений праздника и предстоящей новизны впечатлений.

– Тамара Львовна, я ощущаю себя семнадцатилетней, будто на вечеринку в первый раз иду, – смеясь, обратилась она к Вашутиной.

– С хорошим настроением вас! – обрадовалась Тамара Львовна.

Больше они не разговаривали в этот вечер. Завадская пила свою минеральную воду и наблюдала, как танцуют дамы. Особенно выделялась одна, с развевающимся длинным белым шарфом, стелющимся вслед за ней легкой тенью блоковских стихотворений.

«Какая у нее была жизнь? Трудная? Или как сыр в масле каталась всю жизнь?» – Завадская не отдыхала, она старалась разгадать чужую жизнь.

– Ты знаешь, кто этот мужчина? – Смирнова подошла незаметно к столику Завадской.

– Нет, разумеется, не знаю. Откуда я могу его знать? – удивилась Галина Сергеевна.

– Это муж Тамары Львовны, – Надежда Павловна показывала на сумрачного мужчину с длинными волосами и огромными руками.

– Да? Как интересно! Она замужем? – зачем-то спросила Завадская.

– Да, у нее ребенку всего два годика, – Надежда Павловна радовалась, что вызвала интерес у этой замкнутой женщины.

«Как скучно! Вот тебе и стихи, и шарфы, и украшения! Все оказалось прозаично и обыденно! Муж, чадо с домочадцами, вероятно, и свекровь имеется в наличии, карга с клюкой. Все, как у всех! А где страдания, паранджа и загадочный образ незнакомки? Лучше бы ты, Галина Сергеевна, дома бы посидела, на диване с книжкой очень хорошо! Куда лучше, чем по казино болтаться!»

У Завадской окончательно испортилось настроение:

«Как быстро я впадаю в фрустрацию! Стоило исчезнуть романтическому образу, и ты невменяема. А что ты предполагала? Что Вашутина одинока и печальна? Романтический образ всегда навеян одиночеством, женским, разумеется. Ну и что, есть у нее муж, ребенок и все остальные члены семейства. Это не суть! Романтический образ с кастрюлей в руках или с жирной сковородой и «Фэрри». Как там в анекдоте: «В Виларибо выпили водки, а в Вилабаджо „Фэрри“…» Тоска… Неужели в казино можно заболеть тоской? Естественно, только в казино тоской и болеют! Это известно со времен Достоевского. Красивые дамы, в белых развевающихся шарфах, которых ждут дома сопливые дети и сковороды. Так, все, хватит! Можно домысливать чужую судьбу как угодно. Надо пойти самым легким путем, подойти и, глядя прямо в глаза, попросить: «Тамара Львовна, расскажите свою жизнь!».

И ничего хорошего и путного из этой затеи не выйдет. Она ответит, что жизнь у нее самая лучшая и нечего ей лезть в душу.

«Петух нашел в навозе жемчужное зерно…» Это ты нашла жемчужное зерно в навозе. Почему бы и нет?! Вся наша жизнь, в принципе, – навоз!

Попробуй вытащи жемчужину истины из этого случайного знакомства. Посмотрим, как у тебя получится. Итак, для начала нужно познакомиться с мужем Вашутиной. Уж он-то скажет о ней всю правду, а если и не скажет, мы домыслим за него недосказанное.»

Завадская встала из-за стола и подивилась происходящему: – И почему ко мне мужчины не подходят? Они же не знают, что я из милиции, могли бы и пригласить на танец! – Оглядев зал, Завадская поняла, что желающих пригласить ее танцевать не имеется в наличии.

– Ну что же, расстраиваться не буду! Значит, на моем лице написано, что я сразу стрелять начну! – Постояла в нерешительности и отправилась искать Смирнову, все-таки она – организатор мероприятия, вот и пусть развлекает заскучавшую Пинкертоншу. Или Пинкертона?

Женщина, лишенная пола…

Даже должность ее называется по-мужски! Надо было изначально карьеру делать в соответствии с женской природой, нечего было лезть в мужские игры.

А как хотелось играть в эти самые мужские игры!

С такими мыслями Завадская подошла к Надежде Павловне. И, начав разговор, вдруг спохватилась мысленно: «А как же она попросит познакомить с мужем Вашутиной? Вдруг вызовет ревность? Недоумение? Непонимание? Как объяснишь, что тебя волнует романтический образ этой экстравагантной женщины-ожерелья – Вашутиной Тамары Львовны?

Не только Смирнова, но и любая из собравшихся в „Олимпии“ дам не поймет этих экзерсисов с твоей стороны. Тем не менее нужно же чем-то заняться на этом сборище красоты, духов и обаяния. В таком зале забываешь, что город состоит из простолюдинок, посещающих рынки и ларьки, стоящих в очередях, старающихся выгадать хоть два рубля в долгом стоянии за каким-нибудь маргарином. Или еще чем-нибудь… И им не нужен никакой романтический образ – любая красавица для них всего лишь досужий повод для грязных сплетен и слухов. Повод поговорить и позлословить, намазывая хлеб маргарином. В казино им было бы скучно и неинтересно! Какая уж тут столица красоты…»

– Надежда Павловна, познакомьте меня с мужем Тамары Львовны, пожалуйста! – Странно, но Смирнова не удивлена.

По-прежнему приветливо улыбаясь, она тащит Завадскую к «одноруким бандитам», где одиноко притулился муж Ватутиной.

«Приклеенная у нее улыбка, что ли?» – не знает, к чему придраться, Завадская, разумеется, мысленно.

– Познакомьтесь – Федор Иванович, – Смирнова представляет Ватутина Завадской таким образом, что становится понятным: Ватутин уже знает, кто такая Завадская.

– Галина Сергеевна, – Завадская сует руку для пожатия, сжав ладонь в лодочку. Неожиданно крепко жмет руку Ватутину. Он морщится.

– Мне говорила о вас Тамара Львовна, – он незаметно отдергивает руку назад.

– Ну, поговорите, я пошла к Прохорову, он тушуется без меня, просил, чтобы я его не бросала, – Смирнова убегает к ведущему «Блеф-клуба». Мелькают кружевные брюки, вихрем мотнулся золотистый кошелечек на груди, вильнули и вернулись на место длинные клипсы на ушах. Казалось, Смирнова уже далеко, рядом с «Блеф-клубом», а ее украшения еще рядом с Завадской и Ватутиным. Оставили после себя колебания магнитных волн…

– Ну надо же, до сих пор воздух сотрясается от взмахов клипсов! – Завадская засмеялась. – И что же вам говорила обо мне Тамара Львовна?

– Ничего интересного. Мы говорили о списке приглашенных, и я увидел вашу фамилию, вот и пришлось спросить, кто вы, – Ватутину до смерти хотелось вернуться к «однорукому бандиту». Тот ждал его, разинув пасть для поглощения денег.

– Меня пригласили как «свадебного генерала», не более того. Всегда хотелось быть интересным человеком прежде всего. И вдруг я оказываюсь в роли того самого чеховского персонажа. Странно, не правда ли?

– Ничего странного! Вы подходите для этой роли более чем! – Ватутин оценивающе оглядел Завадскую.

– Спасибо за комплимент. Я посещаю спортивный клуб, три раза в неделю. Чрезвычайно утомительно, но что поделаешь…

– Вы очень хорошо выглядите, – равнодушно констатировал Ватутин.

«Так говорят мужчины, чтобы быстрее отвязаться от назойливых дамочек», – подумалось Завадской.

– Спасибо, но у меня к вам вопросы есть. Мне бы хотелось поговорить о вашей жене, – Галина Сергеевна поняла, что огорошила своей просьбой Федора Ивановича.

– Зачем? – изумился он.

– Она мне интересна. Я ее вижу во второй раз. И она кажется мне загадочной. А я не люблю загадки. Работа у меня была такая – разгадывать загадки.

Много лет разгадывала. В привычку вошло, – Завадская старалась говорить шутливо.

– Чем же она вам интересна? – Ватутин изумился искренне. Интерес к его жене этой странной женщины был неожиданным. Видно, что его ни разу в жизни не спрашивали в подобном тоне о собственной жене.

– Видите ли, я категорически не приемлю всякого рода висюльки и бирюльки, макияжи и яркие краски на лице женщины. Для меня женщина – прежде всего олицетворение страдания. А ваша жена либо скрывает за всем этим, – Завадская обвела рукой вокруг лица, – глубокое страдание, либо это какое-то отклонение. Извините, у нее не отклонение, а клоунада, что ли? Не знаю, как выразить свое отношение к этому эпатажу, – Завадская беспомощно оперлась на высокий стул возле застывшего «однорукого бандита».

– Почему вы так пристрастны к моей жене? Вокруг много эпатирующих женщин, – Вашутин показал на зал.

Там, внизу, веселились и танцевали дамы, нарядные и не очень, красивые и симпатичные, ухоженные и хорошо пахнущие.

Странно было видеть в одном месте так много красивых женщин, словно их собрали для демонстрации и они неожиданно потеряли индивидуальность. Красивая женщина должна быть в окружении обычных женщин, чтобы оттенять собой всю убогость окружающего мира.

– Мне бы хотелось написать о ней: любая загадочная женщина будет интересна для современниц, не только для вас и меня.

– Что? – Ватутину явно не хватало воздуха. Он ожидал чего угодно, но отнюдь не такого поворота событий. Больше всего ему хотелось избавиться от назойливой и странной собеседницы. Предложение Завадской меняло ситуацию. Запахло интригой…

– Да. Женская судьба, причем любая женская судьба, так похожа и так различна во все времена. Именно женская судьба является приметой нашего времени, я имею в виду наш стремительный и растерявшийся от набранных скоростей двадцать первый век. Так сказать, новое тысячелетие, «Новая эра». В прошлом остались представления о женщине, в которых ей отводилось место лишь на кухне, в церкви и в детской. Судьба женщины требует не только описания, но и осмысления. Если рассматривать женскую судьбу в жестком требовании равноправия с мужчинами, как единственное условие прогресса, можно дойти до карикатурного образа. Если же рассматривать женскую судьбу как некую женскую долю, то есть добавив немного сентиментальности, слащавости, пошлости, можно скатиться до бульварщины. Мне бы хотелось немного раскрыть женскую суть, чтобы современницам стала понятна вековая боль женского рабства. Естественно, приоткрыть и издержки женского раскрепощения… Хотя вряд ли у меня это получится, – спохватилась Завадская, заметив недоуменный взгляд Ватутина.

– Отчего же? Думаю, что именно у вас получится, – уважительно произнес Федор Иванович.

– Может быть… Мне ваша жена интересна своей тайной, но если я ее разгадаю, мне станет скучно. А для современниц будет интересна тема достижения успеха, хорошего успеха, в делах, бизнесе, семье. Вот, пожалуй, и все, что я хотела сказать. Естественно, нужно прежде всего ваше согласие. Ведь мне придется коснуться ваших интимных тайн. И мне придется выносить приговор, выносить эти тайны на суд читательниц или нет. Конечно, мне хочется, чтобы эту книжку прочли не только женщины, но и мужчины. Пусть ругаются, злятся, но пусть прочтут.

– В вас чувствуется характер! Вы еще не получили согласия, ни моего, ни моей жены, у вас еще только брезжит идея, а вы уже предполагаете, что будет книжка, и видите своих читателей.

– Да, я упорный человек! Настырный! Мне это еще в детстве говорили… Пожалуй, я пойду в зал. Кушать хочется. Помните у Пушкина: «Еще бокалов жажда просит залить горячий жир котлет, как звон брегета им доносит…»? Правда, столы на этом мероприятии более чем скромные, но все-таки заесть червячка можно. Могли бы и картошки жареной подать, учитывая, что люди с работы придут. День-то будний, тяжелый, нервный.

– Как это у вас все уживается? От разговоров о высокой литературе легко переходите к жареной картошке, – восхищенно произнес Вашутин.

– Никто еще не отнимал у женщины права на аппетит. Мужской аппетит. Тем более если она работает наравне с мужчинами, – засмеялась Завадская. – Право, я не знаю, буду ли я реализовывать эту идею.

– Вот вам моя визитная карточка. Позвоните обязательно и скажите о вашем решении. Я буду ждать. У вас есть что-нибудь опубликованное?

– Да, рассказы. Говорят, неплохие. Я принесу вам, надеюсь, вы прочтете.

Галина Сергеевна вернулась в зал. Села за столик и пригубила шампанское.

Официант мгновенно подскочил и подлил еще. Встал за спиной, ожидая, пока Завадская не выпьет все содержимое. Но она отставила бокал и уныло поковыряла тарталетки. Есть расхотелось.

«Вот, заявила о своей идее – написать женскую судьбу, а что дальше? Как связать эту самую женскую судьбу с Городом? С Успехом? Не нарушаешь ли ты этим самым Божье предназначение, в данном случае Тамары Львовны? Зачем искать истину? Чтобы положить этот драгоценный слиток истины на журнальные столики будущих читательниц? В чем идея – как Ватутина достигла успеха в бизнесе? Так это получится пособие для начинающих бизнес-вумен! Связать ее судьбу с Великим Городом тоже не получится. Отчего? Не знаю…»

Завадская оделась и незаметно ушла. Пошла пешком. Литейный проспект, улица Пестеля, Марсово поле, Миллионная… Незаметно отмеривая километры, она добралась до своей Адмиралтейской набережной.

Ночной город отдавал ей свою красоту и любовь. По дороге она не услышала ни одного ругательства, не лицезрела ни одного пьяного, не столкнулась с грабителями.

Почему-то вспомнился давний эпизод, не такой уж давний, двухлетней давности, как на Марсовом поле на Завадскую напал грабитель. Дело было в январе, она медленно брела в своей тяжелой дубленке, в пятницу, и мечтала о нескончаемом уик-энде, называемом в милиции сокровенным словом – «пенсия»! В момент сладостного получения благословенной пенсии (мечты унесли на три года вперед фантазерку) она и упала от толчка в спину. Неловко поднимаясь, увидела длинные ноги убегавшего грабителя.

Что же ею руководило в тот момент? Будущий позор? Унижение? Она таки догнала грабителя, вызвала милицию из Центрального РУВД, сама доложила дежурному главка, потом они долго разговаривали по душам с немолодой и уставшей, как сама Завадская, следовательшей.

Приехала она тогда домой на патрульной машине в четыре часа утра. Грабителю чуть позже судья вкатала аж восемь лет – он уже был ранее судимым за разбой.

Но в этот день Завадская не вспомнила давний эпизод. Она любовалась городом. Вспоминала все прочитанное о нем, шептала стихи любимых поэтов и никак не могла сообразить, каким образом увязать в один узел желание питерских дам создать Столицу Красоты и романтический образ Города.

И еще один вопрос мучил ее: чтобы женщина могла писать, у нее должны быть средства и своя комната. Эту цитату она слышала где-то в спектакле, дословно не запомнила, но слова въелись в мозг.

Комната есть, а средств нет! Писать надо! Недавно Завадская прочитала мемуары колоритнейшего представителя «Серебряного века», замечательного поэта и прозаика Георгия Иванова «Петербургские зимы».

Получила безмерное удовольствие! Вымысел соседствует с воспоминаниями, документальные факты – со слухами и сплетнями тех лет, и все вместе воссоздает атмосферу блистательного города с апокалипсическими предчувствиями:

«Счастливых стран сияющие речи
Нам не заменят сумрачной Невы…»

Завадская вздохнула. Ей хотелось передать атмосферу нынешнего Петербурга, с его новыми предчувствиями, как-никак, в новое тысячелетие перешагнули.

Когда-то, в детстве, ей казалось, что она будет глубокой старухой на стыке тысячелетий. Нет, не получилось из нее глубокой старухи! В новую эру она вошла молодой и красивой, здоровой и полной творческих замыслов. Где-то внутри нее крутилась творческая лаборатория, перерабатывая идею в слова, в строчки, абзацы…

Город любит женщину, он помогает ей достичь успеха!

Если бы он не принял Тамару Львовну, он бы растоптал ее. Как там народный эпос выражается: «Кого Питер полюбит, того приголубит», «Кого Питер полюбит, тому калач купит»?

Значит, Женщина и Город! Они шли вместе по пути к Успеху! А теперь она хочет расплатиться с ним за его любовь, она хочет создать Столицу Красоты! С большой буквы! Ну, это еще разговоры…

«Посмотрим, что из этого получится. Надо вспомнить все, что ты знаешь, Галина Сергеевна, о городе, собрать в памяти все отрывки стихотворений, обязательно нужно перечитать «Невский проспект». И «Шинель».

Гоголь любил этот город, но город его и погубил! Николай Васильевич сгорел от страстной любви к городу. Потому он и великий.

Все великие сгорают в огне своих произведений. А ты, Завадская, не великая, гореть тебе не надо! Просто нужно создать небольшое эссе, этакую хрупкую вещицу, похожую на изящную драгоценность из салона «Адмирал» и преподнести питерской публике.

Публика любит легкое чтиво и с удовольствием прочтет о судьбе и нелегкой доле современной женщины, соединяющей в себе все черты и приметы нашего времени. Со всеми издержками…

Ох уж эти издержки! Публика не любит издержек, ох как не любит! Все любят молодых и здоровых, заодно и богатых. Рокфеллер сам написал когда-то книгу о своем пути к Успеху, и эта книга до сих пор мировой бестселлер.

Отбросим временно успех и богатство. Вернемся к Городу. Гоголь велик в своей любви к нему, но Достоевский создал образ Города, который до сих пор волнует писателей, режиссеров и просто читателей.

Хотя, конечно, мало кто в наше время читает Достоевского. Если спросить любого знакомого: «Ты давно перечитывал Достоевского?» Он ответит: «Лет пятнадцать назад». И это в лучшем случае. Провести вечер с Федором Михайловичем в наше время желающих мало. Вот в казино пойти, на презентацию, на премьеру – это пожалуйста! Все ходят, и все считают, что ведут культурную жизнь.

Модно нынче посещать мероприятия в дорогих ресторанах. Всегда было модно, во времена Георгия Иванова только и занимались тем, что ежевечерне переезжали из ресторана в ресторан. С цыганами, с шампанским и даже, простите, с проститутками… И во времена Достоевского, Пушкина, Вяземского… Модно это было во все времена, с тех пор, как построен этот Город. Кроме всего прочего, Город еще и порочен! Всё! Проблема решена! Ходить в казино престижно, и модно, и отвечает духу Города.

Город пышный, город бедный
(это Пушкин о Петербурге),
Свод небес зелено-бледный,
Скука, холод и гранит…

Опять великий Пушкин. Город в этих строчках похож на дьявола, подавляющего человека. Пушкин предполагал, что этот человек – мужчина! А что должна чувствовать женщина под сводом таких небес? Великий поэт явно не любил будущих бизнес-вумен и не признавал феминизм.

Для Достоевского город всегда был фантастическим городом. У Достоевского его любимый герой – Макар Девушкин, робкий и великодушный, – с тяжкого похмелья отрешенно бродит по Фонтанке и Гороховой, чтобы как-нибудь освежиться, и наблюдает сцены из столичного быта, на которых лежит печать чего-то странного и необыкновенного, при всей их будничности.

Почти все герои Достоевского есть не что иное, как исчадие горячечного и фантасмагорического Петербурга.

Ночь у Достоевского – «Ноябрьская, мокрая, туманная, дождливая, снежливая, чреватая флюсами, насморками, лихорадками, жабами, горячками всевозможных родов и сортов, одним словом, всеми дарами петербургского ноября. Ветер выл в опустелых улицах, вздымая выше колец черную воду Фонтанки и задорно потрогивая тощие фонари набережной, которые в свою очередь вторили его завываньям тоненьким пронзительным скрипом, что составляло бесконечный, пискливый, дребезжащий концерт, весьма знакомый каждому петербургскому жителю».

Источник человеческих беды и горя – Петербург! Он рушит мечты миллионов людей. Город-призрак, губящий души романтиков.»

Завадская оперлась о холодный гранит набережной. У нее с Городом отношения сложились любовно-лирические. Петербург принял ее и полюбил, всегда помогал ей выпутаться из многочисленных бед и страданий, помогал справляться с нуждой, осушал ей слезы. За неприятностью всегда следовали удача, новое знакомство – много чего ей подарил Великий Город.

Возвращаясь из командировок, измотанная дорогой и усталостью, на Московском вокзале Галина Сергеевна вдыхала питерский воздух и облегченно говорила вслух:

– Ну, наконец-то я дома!

Ощущение дома – вот что дал ей Петербург. Ощущение Родины и тепла, несмотря на скитания и страдания, слезы и разочарования.

– Многие ли могут похвастаться такими ощущениями? Нет, не многие… – ответила Завадская на свой вопрос.

Никогда она не воспринимала Город как чудовище и монстра, способного сожрать бедного, несчастного, маленького человечка, воспетого великим Николаем Васильевичем. Славно сожрать могут и в каком-нибудь абстрактном Мухосранске, и не подавятся. Главное, не поддаться на аппетиты прожорливых людишек!

Ветер был пронизывающе холодным и пробирающим до костей. Завадская воспринимала его как бодрый и морской ветер, весьма полезный для молодящихся дамочек.

Завадская была пронзительно моложава, и многие упрекали ее за это качество. Никаких усилий она не прилагала для этого, но делала вид, что тратит много времени и денег для поддержания вечной молодости.

Когда-то она открыла секрет вечной молодости – жить в постоянном стрессе. Тогда в твоем организме вырабатываются гормоны юности и делают тебя неотразимой. Самое страшное для женщины – отсутствие эмоций и стимула, отсутствие призыва противоположного пола. Пока ты слегка влюблена, ты молода! Душой, имеется в виду.

Еще полезно ходить пешком и дышать балтийским пронизывающим ветром, а не кутаться в теплые шали и меха.

Категорически запрещено завидовать – еще один секрет вечной молодости. А голову нужно приспособить для выработки немыслимых идей – тоже омолаживает.

Пусть эти идеи зачастую невыполнимы и не в состоянии реализоваться – не в этом суть. Главное, что ты творец! Твой мозг всегда в творческом поиске, и ты продолжаешь жить и чувствовать.

Завадская попыталась систематизировать свои беспорядочно разбросанные мысли. Она любила порядок – во всем!

Сегодня же она нарушила порядок – от Георгия Иванова к идее Великого Города, от Гоголя к Пушкину, а не наоборот, от романтического образа Тамары Львовны к вселенской нужде и вековой боли женщины, страдающей до сих пор от мужского порабощения.

Нужно ли женщине равноправие? Или успешная женщина имеет право на это самое равноправие, а остальным это равноправие ни к чему?

«Ты взялась за непосильную задачу, Галина Сергеевна! – констатировала Завадская. – Тебе не вытащить эту тему. Слишком много всего встречается на пути к Успеху любому человеку, а уж женщине и подавно. Тут тебе и рабство, и равноправие, проблемы алкоголя и табака, дети и родители, партнеры и связи – много чего нужно испытать и пройти женщине для достижения этого самого Успеха. Вероятно, много унижений приходится претерпеть женщине, чтобы потом, чуть попозже, почивать на лаврах и изображать из себя драгоценную вещь, всем напоказ. Смотрите, я – женщина-ожерелье! Как в витрине ювелирного магазина.»

– Да Бог с ней, с Вашутиной! – воскликнула Завадская.

Город прекрасен в своей угрюмости, ты вспомнила великих певцов этого Города, но совсем забыла о Блоке. Он воспел Петербург с присущей ему романтической пылкой страстью. В его стихах присутствовали и женщины. Он воспринимал Город как вместилище любви, страсти и немного порока.

– Пожалуй, твоя идея разгадать загадку женщины, достигшей Успеха именно в этом Городе, ближе к творчеству Блока, – она напрягла память и рассердилась. От холода гранита, проникшего в нее, казалось, до костей, клетки памяти отказывались служить.

– Надо пойти домой и напиться горячего чая, – решила она. – Дома тепло и уютно, красиво и изящно. Мысли придут сами по себе.

В течение трех лет Завадская боролась с местными жилищными службами, коррумпированными до самых внутренностей. Местные власти перестали убирать набережную и Черноморский переулок, угрюмо отвечая страждущим жильцам: «Нет денег!»

Вопрос, куда же все-таки они дели деньги, властям никто не задавал. На четвертом году упорной битвы за чистоту и порядок переулок и набережную стали убирать. Когда Завадская утром шла на службу, дворники уже заканчивали уборку территории.

Галина Сергеевна своим зорким оком придирчиво оглядывала отвоеванное из вселенской помойки пространство, удовлетворенно хмыкала и улыбалась. Ей нравилось жить в чистоте.

Она считала, что выполняет главную заповедь Бога – содержать свое тело, душу и жилище в чистоте. Если к этим параметрам добавляется еще и кусочек улицы, переулка и набережной, значит, ты – Божий любимчик!

В парадной тоже было чисто и светло. Галина Сергеевна вспомнила, как здесь было грязно и вонюче в тот год, когда она поселилась в доме. Пахло мочой, кошками и крысами.

Уже в квартире, попив чаю, Завадская села в кресло и задумалась.

«В казино она больше не «ходун» – это точно! Если не рассматривать казино как источник впечатлений для осмысления творческих планов, то это место довольно скучное и примитивное. В конце концов ее даже танцевать не пригласили. Никакого интереса для мужчин – посетителей казино она не представляет. Смешно!

«По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух…»

Строчки, забытые и, казалось, стертые из памяти, вдруг всплыли и зазвучали дивной музыкой:

«И в суете непобедимой
Душа туманам предана…
Вот красный плащ, летящий мимо,
Вот женский голос, как струна…
Кого ты в скользкой мгле заметил?
Чьи окна светят сквозь туман?
Здесь ресторан, как храмы, светел,
И храм открыт, как ресторан…
На безысходные обманы
Душа напрасно понеслась:
И взоры дев, и рестораны
Погаснут все – в урочный час».

Вот так! И храм открыт, как ресторан!

Великий Блок взрастил прекрасное из низменного, а ты хулишь казино «Олимпию». Ну, ты, Галина Сергеевна, не Великий Поэт, не Блок, поэтому взрастить прекрасное из вульгарного вряд ли сможешь!

У Блока из пошлости вырастает непостижимый Город, и в этом его тайна и очарование!

«Ее сребристо-черный мех
И что-то шепчущие губы…»

Итак, образ Города вместе с женщиной в красном плаще, в сребристо-черном мехе…

Господи! Сколько времени в институте мы тратили впустую, и все-таки, и все-таки…

Мы заучивали стихи Блока между лекциями и на лекциях, зачитывались ими до одури и Город любили через призму видения Александра Александровича. Иначе мы не воспринимали этот Город! Город для нас был больше блоковским, нежели пушкинским».

Завадская постояла в нерешительности перед книжным шкафом – достать томик стихов или нет? Завтра рано вставать, сейчас уже поздно…

Лучше она в постели постарается вспомнить все ранее прочитанное и заученное. Приятное занятие для постели – вспоминать стихи Блока, большего наслаждения не выдумать эстетам!

Тот же Георгий Иванов, которого при его жизни не любили его собратья по перу, описывает посещения Блоком злачных заведений Петербурга.

И даже в этих посещениях Блок оставался гордым и недоступным для окружающих. Откуда у него это женский образ Петербурга, тонкий и изящный? Почему этот образ до сих пор будоражит воображение солидного и отслужившего свой век на трудной службе подполковника милиции?

Даже если подполковник милиции – женщина и зовут его – Галина Сергеевна Завадская. Каким ветром ее занесло в дамский клуб избалованных барынек и дамочек?

– Почему ты решила, что они избалованные и капризные барыньки и дамочки? Может, они «пашут» больше, чем ты на своей милицейской службе, и устают еще больше, чем ты? – Галина Сергеевна заворочалась на шелковых простынях…

Сегодня у нее день беспорядочного мышления – картинки как в калейдоскопе сменяют одна другую, и картинки все разные как по размеру, так и по цвету.

Она не любила пустых размышлений.

– Итак, сухой осадок из химического процесса, называемого мышлением существа разумного, – Завадская считала мыслительный процесс явлением химическим: не то съела, не выспалась, уже и мысли другие, если съесть картошку на маргарине, и думать не сможешь никогда. Знаем, читали Монтеня, все в том же институте. Учиться было интересно, процесс познания захватил как Завадскую, так и ее друзей. У них в студенческие годы был свой кружок, несколько со снобистским уклоном, но он принес в дальнейшем пользу. Многое они успели передать друг другу, многому научили друг друга. Святое время – юность, время познания!

– Итак, сухой осадок. Из всего продуманного выбираем судьбу женщины, маленькой девочки изначально, и проследим ее путь к Успеху.

Как удалось маленькой девочке пробиться в генералы от ювелирного бизнеса? Пусть это будет слегка вымыслом, слегка приукрашенным, но в основу мы положим суровую правду жизни – без нее не обойтись!»

Завадская приняла решение, и ей стало легко на душе. Сомнения оставили ее, и она уснула. Ей приснился сон…

Ей снился ее давний враг, мучивший ее многие годы, изводивший слухами и сплетнями, домыслами и завистью. Он не оставлял ее ни на минуту своими кознями и интригами на протяжении длительного времени. Это была вражда до гробовой доски – пока кто-нибудь из них не умрет. При встрече Завадская мило ему улыбалась, и только, но чувство сильной ненависти преследовало и ее.

Во сне этот враг был ее другом, пришедшим склонить меч вражды к ее ногам. Он долго клялся ей в любви, давней и преданной, и прикосновения его были ласковы и нежны. Изредка Галина Сергеевна просыпалась, чтобы сбросить с себя наваждение, но снова засыпала и видела продолжение все того же сна. Враг любил ее и оберегал от опасностей жизни.

Утром она долго отмывалась от наваждения в ванной комнате, стоя под горячим душем, и, сплевывая изредка воду, цедила вслух:

– Приснится же такое! К чему бы это?

На работе все было по-двадцатилетнему привычно и потому тоскливо. Утреннее совещание у генерала, разносы и поручения, требования и задания.

«Надо уходить на пенсию – столько лет мечтала об этом, и вот пришел долгожданный срок: пора выходить в отставку!

«Чего-то нет, чего-то жаль,
Куда-то сердце мчится вдаль…»

«Почему человек так странно устроен? Столько лет ждала и страдала, жила мечтой о долгожданной свободе, а сейчас мучаюсь, будто расстаюсь с любимым делом. Дело давно перестало быть любимым. Пусть придут новые люди и устроят все по-новому, а ты всегда была странной и непонятной для своих коллег. Все двадцать лет ты была чужой среди своих! – Завадская принялась за работу, докладные записки, рапорта и еще много чиновничьих записок, глухой стеной обложивших ее кабинет.

Если заниматься этим делом еще лет десять, можно без малейших сожалений идти в мир иной. А где же другая жизнь, о которой ты мечтала, – о театрах и выставках, о дефиле и демонстрациях мод, премьерах и других интересных событиях, тех, что много лет проходили мимо тебя? Будто ты из другой страны или, еще хуже, из другого измерения.

Господь Бог милостив к тебе, он дает (в который раз) тебе возможность прикоснуться к другой, яркой и интересной, жизни».

Завадская вспомнила, как однажды на совещании в приемнике-распределителе долго говорила воспитанникам и сотрудникам о создании новой жизни, расцвеченной палитрой разнообразия. Долго говорила, пока не прозвучал голос с места:

– Не надо нас уговаривать жить другой жизнью. У нас и без того жизнь интересная! Наша жизнь нам нравится! – с издевкой проговорила пухленькая девушка в форме лейтенанта милиции. Голос прозвучал настолько цинично и грубо, что в зале притихли присутствующие, сочувствуя Завадской. Галина Сергеевна стушевалась и замолчала, ей стало стыдно: действительно, этих людей устраивает их жизнь. Им не нужна другая, яркая и необычная. Они и в этой счастливы.

Тоже мне, новатор! Реформатор в юбке!

С тех пор она избегала выступлений на совещаниях, словно не хотела привносить нотку разногласия в устоявшуюся жизнь мертвоукладных сотрудников.

Да, ты не прижилась в Системе даже за двадцать лет!

А где же выход? Где искать выход из тупика? Погрузиться в чужую жизнь, понять, по каким законам и по каким течениям протекала чужая жизнь, приведшая, в конце концов, к Успеху.

Пальцы мелькали по клавишам компьютера, словно играли на фортепиано. Завадская размышляла о Вашутиной, излагая в докладной записке сухие казенные слова. Работа не поглощала ее целиком, она позволяла ей размышлять совершенно о посторонних материях. В этом и заключалась ее личная трагедия!

Завадская не могла долго предаваться мировой скорби. На протяжении всей своей трудной жизни она усвоила одну железную заповедь – только терпение и работа, терпение и работа помогут перенести все тяготы существования на – этой бренной земле.

Господь дает нам испытания, чтобы проверить нас, выдержим ли мы, не сломаемся ли мы, – так воспитала ее мать, вдалбливая в детскую головку эти свинцовые слова. Через много лет свинцовые слова пригодились. Все, кто называл Завадскую «Железной леди», не ошибались, она действительно была создана из железа. Этакий японский самурай в миниатюре.

«Не надо „заморачиваться“ излишне, – решила она, переворачивая страницу очередной докладной записки. – Цивилизация нам сделала чудный подарок в виде телефона. Вот этим подарком я и воспользуюсь. Я позвоню Вашутиной и задам ей вопрос: в чем она видит секрет своего Успеха?»

Глава 2

Скупое солнце холодного мая 2001 года выползло из-за облаков и неожиданно пригрело затылок Тамаре Львовне. Она склонилась над грядкой с прошлогодней клубникой, вытаскивая из холодной земли лишние корни аккуратно складывая их рядками, чтобы было удобнее убирать Федору Ивановичу в заранее заготовленные бумажные мешки.

В их семье было разделение труда – труд женский (к нему Федор Иванович категорически и принципиально не прикасался) и труд мужско! Тамара Львовна все-таки ухитрялась иногда делать мужскую работу, и привлекая внимания своего капризного мужа-домостроевца.

В салоне работа шла своим чередом, как в хорошо налаженном механизме, а вот быт и семью еще никто не отменял. Муж любил порядок, считая главной заповедью семьи – жена должна всегда быть «при деле»! Не важно, что делает по дому, но всегда что-нибудь должна делать.

Старый уклад Федор Иванович вывез из Казахстана, откуда приехал в Ленинград пробиваться «в люди». «В люди» он пробился, но уклад остался в нем, засев твердым цементом в голове. Жена прежде всего – мать, затем – хозяйка, а уже по-о-отом – деловой партнер по бизнесу.

Деньги не играют главенствующей роли в семье, есть деньги – хорошо, нет денег, значит, нужно их зарабатывать.

Вашутина копошилась на грядке, не замечая припекавшего солнца. У нее был насморк, и она хлюпала носом, стараясь быстрее привести грядки в порядок. Работа с землей приводила ее в умиление и настраивала на творческий лад.

Именно в такие моменты ее посещали гениальные идеи. К пример копаясь в огороде, она как-то придумала серию украшений «а ля Распутин». Она была уверена, что в Европе ее идея приживется и всем понравится. Идея прирослась и имела успех.

Когда на подиуме в Париже, на одном из многочисленных показов увидели красоток с аляповатыми крестами и цепями, якобы медным и бронзовыми, с затемненными и мрачными обрамлениями, успех был ошеломляющий.

Тамара Львовна сидела, скромно притулившись к стене зрительного зала как обычно, пряча взгляд за широкополой шляпой с бриллиантовой букве «А» в середине. Прятать глаза было удобно: шляпа была мягкая и клонилась туда, куда хотела хозяйка.

Собеседник, пытавшийся взглянуть в глаза Ватутиной, слегка сердился, увидев, что шляпа опять скрыла и без того ускользающий взгляд Тамары Львовны. Шляпа была вторым «Я» Вашутиной, без шляпы ее невозможно было представить.

Склонившись над грядкой, сидела женщина в скромном платочке (чтобы не застудить ухо), и если бы кто-либо из европейских собеседников увидел ее сейчас, несказанно бы удивился. Никто не смог бы узнать экстравагантную женщину в этой стильной крестьянке. Тамара Львовна была органична в своем неожиданном наряде, она также знала, что Федор Иванович больше всего ее любит именно в этом обличье, а не в эпатажных костюмах «от кутюр», тем более что и платочек, и курточка – все было стильным, лишь отдаленно напоминало крестьянскую одежду.

Самое главное, она, Тамара Львовна, не играла роль скромной матери патриархального семейства, она была самой собой в этом предназначенье, самом важном в ее жизни. Без семьи Тамара Львовна не видела себя. Она никогда бы не сумела прожить жизнь в одиночестве, каким бы успешным и ярким это одиночество ни обернулось для нее в итоге.

Вашутина разогнула уставшую спину и взглянула на солнце. Вроде распогодилось. Какой холодный май в этом году! Можно простудиться даже в квартире, да что там в квартире, в автомобиле можно простудиться насмерть. Какой все-таки суровый климат в наших краях!

Она вспомнила свое детство в Семрино, есть такой небольшой поселок в Ленинградской области. Вспомнила, как играла разноцветными стекляшками, собирая их по всему поселку, складывая из них разноцветные калейдоскопы. Ей нравилось копаться часами с осколками от бутылок, с утерянными кем-то бусинками и пуговицами, и о каждой стекляшке она придумывала свою историю.

… Вот этот осколочек приплыл из-за моря: один моряк, страстно влюбленный в красавицу, стоя на тонущем корабле, написал записку в надежде, что записка достигнет сердца девушки, спрятал ее в бутылку и бросил в море. Корабль затонул, бутылка разбилась, красавица состарилась, не дождавшись своего возлюбленного, а осколок добрался до поселка Семрино, чтобы оказаться в руках у Тамары.

А вот эта пуговица, нарядная и красочная, была пришита на камзоле одного из мушкетеров (маленькая Тамара недавно посмотрела кино про мушкетеров), в неравном бою за честь своей дамы он обронил пуговицу. Мушкетер погиб, дама вышла замуж за другого кавалера, а несчастная пуговица каким-то образом добралась до Тамары в Семрино, чтобы рассказать ей эту любовную историю.

И еще много историй придумывала маленькая Тамара, чтобы создать ожерелье из этих кусочков и обломков когда-то прекрасной жизни.

Маленькая Тамара не верила, что жизнь обрывается. Оторвалась пуговица, разбилась бутылка, но жизнь не кончается от этого. Значит, эти кусочки можно склеить, раскрасить, нанизать на леску или нитку, и начнется новая жизнь у этих предметов. И жизнь эта не будет простая, это будет яркая и красивая жизнь, она украсит любого человека, даже здесь, в маленьком поселке Семрино.

Семрино Тамара считала своей Родиной, огромной и безмерной. Она даже не подозревала, что рядом есть прекрасный город – Ленинград.

Однажды об этом красивом и огромном городе (гораздо большем, чем поселок Семрино) рассказал соседский мальчишка Колька. Он долго хвастался, рассказывая о том, как ходил в Петропавловскую крепость и даже залезал на пушку. Потом он схватил одно из ожерелий Тамары и закинул его в кусты, громко хохоча над этой самоделкой.

– В Ленинграде, знаешь, сколько бусы стоят? В каждом магазине продаются, настоящие, всамделишные! Не то что твои, самодельные! – Колька презрительно скривился и надменно поглядел на притихшую Тамару.

Соседский Колька не знал, как долго плакала Тамара, оплакивая свои фантазии и истории. Она было думала, что поедет с мамой в Ленинград и купит настоящих, всамделишных, бус, но, вернувшись во двор, долго рассматривала свое немудреное хозяйство.

Ей стало жаль эти украшения, сделанные ее руками. Ведь в каждой бусинке и пуговице жила своя история, а все вместе создавало иллюзию драгоценности.

Для Тамары ее украшения были самыми ценными, а потому не подлежали критике: даже такой авторитетный критик, как соседский Колька, померк и потерял все свое значение.

С той минуты Тамара поняла, что ее поделки важны для нее больше всего на свете. Она не учла пожеланий Кольки и продолжала собирать стекляшки и осколки по всему Семрино.

Учиться Тамара не любила, она использовала любой повод, чтобы остаться дома и не ходить в скучную школу. Дома ее ждали любимые существа – ее самодельные украшения, – она всем давала имена и называла всех ласково, гладила и разговаривала со всеми. Это были ее маленькие друзья.

Пройдет еще много лет, прежде чем Тамара научится дарить свои произведения подружкам и друзьям. Красота не должна находиться только в одном месте, красота должна быть везде, – решила она и подарила на день рождения своей однокласснице самое лучшее ожерелье, собранное из разноцветных бусинок и пуговиц.

Большего страдания не было у Тамары, она думала, что умрет от собственных рыданий в тот момент, когда увидела свой подарок валявшимся в грязи, прямо в канаве у дома, где жила одноклассница.

Это было настоящее горе! Взрослый человек легче переживает трагедию, чем ребенок. Конечно, если это трагедия, а не фарс и не выдуманное страдание.

Тамара не знала, что переживает настоящую трагедию художника, непонятого и не принятого обществом.

Беда не приходит одна – вскоре погиб любимый отец. Он помчался на мотоцикле догонять свою жену, изводясь ревностью, мучаясь от неизъяснимой муки, и где-то на повороте машина не выдержала напора чувств и свернула на обочину.

Так маленькая Тамара познала сиротство.

Потом сгорел дом. На пожарище маленькая Тамара упорно отыскивала свои сокровища, безуспешно роясь в углях и головешках. Так в первый раз она познала чудо: ее сокровища не исчезли, они остались живы, ну, слегка обуглились и оплавились, но все также ярко и призрачно поблескивали сквозь чумазую пелерину.

Маленькая Тамара, такая же чумазая и обуглившаяся, как и ее украшения, счастливо копалась в обломках родного дома. Малочисленные соседи и родственники утешали обезумевшую от горя мать, они боялись, что придется поделиться углом с несчастной вдовой.

Делиться углом им не пришлось. Мать Тамары подалась в Питер, на железную дорогу, авось прокормит: скольких обездоленных прокормила та самая железная дорога, может, и на семринских погорельцев что останется.

После долгих хлопот и хождений по инстанциям мать Тамары выхлопотала комнату в огромной, многонаселенной коммунальной квартире на канале Грибоедова. Комната была крохотной и узкой, как все комнаты для обездоленных, всего девять метров (метр восемьдесят в ширину).

Соседей было столько в квартире, что они даже не были знакомы друг с другом. Многие не здоровались по утрам, не зная имени друг друга. Новых соседей приняли как лишнюю нагрузку, если бы комнату отдали в общее пользование – было бы лучше!

Мать Тамары пропадала на своей «железке», работа была ночная, и дочь подолгу не видела ее. В свою школу она попала по прописке. Школа была солидная и богатая, в ней учились дети со всего города.

Чтобы попасть в эту школу, родители годами стояли в очереди, задаривая дорогими подарками чиновников от народного просвещения. Дети приезжали в школу на «Волгах» и «Жигулях», других автомобилей в то время не было в Питере. Самой «крутой» машиной считалась, конечно же, «Волга».

В классе маленькая Тамара оказалась самой бедной и ничтожной. В школу она ходила пешком (рядом канал Грибоедова с коммуналкой), завтраки приносила самые захудалые.

Одноклассницы презрительно косились на девочку: как же, из бедной семьи. Спасло Тамару одно качество – ее склонность видеть мир через призму юмора. Все одноклассники носили почти что одинаковые фамилии: Тальберг, Гринберг, Фишберг, словно из одной большой коммунальной квартиры.

Несколько родителей были важными ювелирами, маленькая Тамара видела, как они забирали своих чад из школы.

Девочка усвоила много полезного, она поняла, что в этой жизни необходимо стать ювелиром, чтобы жить важно и богато, и, главное, нельзя никому завидовать. Тогда все будет хорошо!

С одноклассницами она подружилась, она им дарила немыслимые бантики и заколки, которые мастерила дома, в гордом одиночестве.

Ей никто не мешал: мать пропадала на своей железной дороге, соседи были счастливы, что брошенный ребенок не вертится под ногами и не ворует продукты на общей кухне.

Если бы Тамару Львовну спросили, как она научилась мастерить заколки и бантики, она не смогла бы ответить. Взяла какие-то штучки, ножницы клей, прищепочки – и получился яркий и необычный наряд для шляпки барышни. Такое украшение нестыдно надеть и богатой девочке из семьи питерского ювелира.

Вашутина усмехнулась. Она так и ответила на вопрос настырной женщины Завадской Галины Сергеевны: все от Бога!

Эта женщина позвонила ей по телефону и спросила:

– В чем вы видите секрет вашего успеха?

– От Бога! Взяла в руки ножницы, нитки, клей – и все получилось. Потом уже не могла жить без этого. Если я в день не мастерила какой-нибудь бабочки или стрекозы в виде заколки, я уснуть не могла спокойно.

– В этом весь секрет? – Да.

– Я хочу написать об этом.

– Зачем?

– Я думаю, многим не дает покоя ваш успех. Почему бы не удовлетворить любопытство окружающих. И потом, вам тоже будет интересно, вед книжка останется жить. Я надеюсь на это…

– Не знаю… я подумаю, – попыталась отделаться от назойливой Завадской Тамара Львовна.

– А я уже думаю! Мне нравится представлять вас в романтическом обличье этакой дамы с длинным белым шарфом и в шляпке, украшенной стрекозой. Это необычно, по крайней мере, для нашего супермилитаристского века. Вед сейчас все воюют! Сами с собой, с соседями, с сопредельными республиками еще Бог знает с кем. Мне вы интересны по одной лишь причине – я всю свою жизнь провела на войне. Эту войну я придумывала сама для себя, так мне было легче жить. В итоге все дамские штучки и прибамбасы мне претят. Мне не понятна женщина, украсившая себя бабочками и стрекозами, бусами и ожерельями. Для чего? Зачем? Бессмыслица полная эти ваши украшения… Но я их не отвергаю, я просто хочу понять. Ведь в нашей стране все изгонялось и истреблялось, я имею в виду все аляповато-красивое, – это считалось мещанство, уделом обывателей. Украшения – лишь для женщин, не работающих на строительстве социализма. Нас украшали галстуки и комсомольские значки. Потом самым лучшим украшением для современной женщины был партийный билет. Ведь мы с вами почти одного поколения. Меня мучает вопрос: откуда у вас стремление к этой роскоши? И роскошь ли это или безвкусица?

– Галина Сергеевна, – голос Ватутиной звучал глухо, словно нехотя, – это не безвкусица, это – красота! «Красота спасет мир», – так сказал великий писатель. Женщина должна быть красивой, я в это верю! В остальном я не разбираюсь и стараюсь не задумываться. Я придумываю украшения, я их создаю в своей голове. Примеряю на женщин, сначала на себя, потом на знакомых, потом на любую случайную женщину. Хотите, я расскажу вам эпизод из моей жизни?

– Очень хочу! – обрадовалась Завадская.

– Когда рухнул коммунизм и началась «перестройка», в моей семье нечего было есть. Дома я мастерила всякие безделушки, заколки, шпильки, клипсы и ходила продавать на рынок. Рынок в то время был грязный и ужасный. Там продавали всё, начиная от наркотиков и заканчивая щенками и змеями. Все было грязно и ужасно. Я стояла на отдельном пятачке, долго его выбирала перед тем, как занять, чистенькая, причесанная и модная. Ко мне сразу подходили и все раскупали мгновенно. Те женщины, которые приходили торговать на рынок немытые и нечесаные, в надежде на жалость и сочувствие, так ничего и не смогли продать. Вот вам и пример. Красота везде спасает. Даже от голода!

– То есть уже в те времена вы занимались маркетингом? – засмеялась Завадская.

– Да, как хотите, это называйте. Я поняла, что внешний вид имеет огромное значение для продавца украшениями. Ведь торговала-то я бижутерией, в переводе – красотой, – в свою очередь, засмеялась Вашутина.

– Значит, и у вас были «злые» времена? – вздохнула Завадская.

– А как же! Все как у всех! – радостно ответила Вашутина, словно она не хотела выделяться из толпы обреченных.

Рядом ждала вторая грядка с клубникой. Если ее почистить, то летом будет хороший урожай. Маленькая Соня будет счастлива. Девочка любит клубнику со сливками. Хороший вкус! Тамара Львовна не жалела, что решилась на позднего ребенка.

«Ребенок придаст творчеству остроту, а самой матери – обновление, – размышляла она в период беременности. – Ребенок – это обновление мира!

Старый мир отживает, отшелушивается, на смену приходит новый росток. Он привнесет в жизнь другие украшения и другие ожерелья», – так думала Тамара Львовна, когда лежала на родильном столе. Она случайно встретила взгляд старой акушерки, взгляд, полный осуждения, мол, пора бы и на покой, а ты детей плодишь…

И уже через две секунды после размышлений о новых ожерельях она родила на белый свет дочь, полностью похожую на себя, такую же орущую и удивленную.

Дочь дала ей второе дыхание, после рождения Сони Тамара Львовна сочинила серию украшений для Парижского показа мод. Серия украшала подиумы Парижа в течение сезона, украшения шли нарасхват. Парижские модницы спешили в магазины, выбирая лишь салонные украшения «Адмирал».

Тамара Львовна вздохнула – спина затекла. Но если она выдерет старые корни на второй грядке, настроение у Федора Ивановича будет отменным.

А это означает, что в семье будут царить покой и благоденствие. Она любила, когда в семье все ладилось: и Соня не капризничает, и Федор Иванович удовлетворен старообрядным укладом в их доме. В таком настроении можно придумать еще серию украшений, тем более что в Париже начинается сезон дефиле и показов высокой моды.

Но память упорно возвращала Ватутину к телефонному разговору с Завадской. Эта женщина пробудила в Тамаре Львовне воспоминания не очень лицеприятные. Не хотелось ей вспоминать тягостные моменты жизни: одиночество, развод с первым мужем, поиски себя и работы.

Не совсем так. Себя она нашла в детстве. Она еще не знала, что такое ювелирная работа, но подспудно готовила себя именно к ней.

После окончания школы она тайком забрала документы из железнодорожного техникума, куда ей велела поступить ее «железнодорожная» родительница. Забрать-то забрала, но куда пойти?

Вспомнила, что одна из одноклассниц, по фамилии Тальберг, поступила в ювелирное училище, чтобы продолжить династию по линии отца.

Так Тамара оказалась перед дверями училища от «Самоцветов». Прием документов закончился. Двери были заперты.

Тамара долго стояла на крыльце, пока мимо не прошел какой-то мужчина. Тамара уцепилась ему за пиджак и убежденно стала рассказывать о своих стекляшках и бусинках, найденных ею еще в поселке Семрино. Мужчина в первый момент, попытавшийся освободить пиджак, прислушался. Особенно его заинтересовала история о пуговице, утерянной незадачливым мушкетером.

Мужчина оказался мастером училища. Когда-то он пытался сам стать ювелиром, но все места в ленинградских ювелирных мастерских были заполнены до окончания двадцатого столетия, а может, и двадцать первого.

По крайней мере, так казалось в восьмидесятые годы. «Перестройкой» еще не запахло, диссиденты сидели по тюрьмам, а за незаконные операции с золотом приговаривали к расстрелу.

Так и стал он мастером в училище. В душе художником…

Душой он принял маленькую Тамару и помог ей.

Принял ее документы, оформил ученицей. Вел ее по трудной дороге обучения, когда у юных подмастерьев не хватало терпения шлифовать бесконечные «цыганские кольца», обтирать их часами ветошью, доводя до нужного блеска, он объяснял, что это и есть ремесло ювелира.

Терпение и внимание, скрупулезность и точность, а главное, чувствительность рук. Руки – это основной инструмент ювелира. Руки должны быть ухоженными и чистыми, тонкими и нежными.

Все это было у Тамары. В отличие от своих соучеников по училищу, она могла часами терпеливо оттачивать и без того отточенные детали. Тамара знала, что после окончания училища она будет работать на «Самоцветах», а там поток изделий. Годами надо будет сидеть над одной деталью от клипсов, одних и тех же, что и двадцать, тридцать лет назад. И так неизвестно, сколько лет впереди…

Навыки она получила отличные, главное, что ей хватало терпения и выдержки сидеть над одним изделием. Все у нее получалось быстро и красиво.

При этом она понимала, что место в ювелирной мастерской ей «заказано», в плохом смысле этого слова. Там уже все рассчитано на других, менее талантливых и менее одаренных. Чьих-то наследников. Да, да, места ювелиров переходили по наследству.

Помогло чувство юмора. С этим тоже нужно родиться: если нет его, чувства юмора, неоткуда ему и взяться. Тамара справилась с безысходностью.

Тамара Львовна опять усмехнулась. За воспоминаниями она не заметила, как вычистила от корней вторую грядку. Красота!

Главное, Федору Ивановичу понравится. Ювелирная точность в размещении клубней, как у опытного садовника какого-нибудь английского лорда.

«Так в чем секрет моего успеха? Интересно, что он не дает покоя досужим людям. Говорить и злословить будут всегда, особенно если человек чем-нибудь выделяется. Неважно чем, но выделяется. Значит, не надо об этом думать. О досужих разговорах, разумеется».

– Секрет успеха? В целеустремленности? Не знаю, – вслух произнесла Ватутина и испугалась. Сама с собой заговорила, надо же…

«Нет, секрет в другом! Бог помогает. Мне всегда Бог помогал. Без его помощи мне бы не встретился мастер в училище. Без его помощи я бы не сделала ни одной вещи».

Все свои вещи Тамара помнила, даже те, что продавала на рынке в перестроечные годы. Они оставались в ее памяти навсегда, жили в ней, помогая создавать новые украшения. Крылышко от бабочки, повернутое немного не в ту сторону, – и уже другая вещь, другое настроение. Скольких женщин она сделала счастливыми! Скольким женщинам подарила радость! А это дело Божеское!

Тамара Львовна была набожна, вместе с тем суеверна. Все это уживалось в ней, создавая образ незащищенной и страдающей женщины. От этого ее поделки и творения носили характер легкий и изящный.

Она знала свою слабость, эту уязвимую незащищенность. Федор Иванович знал. Защищал, как мог, от житейских бурь и напастей.

Он любил ее, как редко любит мужчина свою жену. Любил, как произведение искусства, хрупкое и уязвимое.

Поэтому и требовал от нее староукладности в быту, считая, что в это спасение ее тонкой и нервной души.

Завадская взглянула на часы… Слава Богу, рабочий день закончился. Сейчас домой, на Адмиралтейскую набережную, за книгу. Ужин сегодня легкий: рыба с лимоном, сок и чай. Ах ты черт, нужно еще заехать в сало сделать маникюр.

Никогда не любила украшений, но прическа, маникюр и все остальные процедуры, что делают современную женщину женщиной, Завадская исполняла с солдатской точностью. Словно приказ выполняла внутренний.

Ощущение самой себя в полной гармонии с окружающим миром давалось ей сравнительно легко, главное, не совершать безнравственных поступков, тех, что противоречат совести.

Тогда можно спать спокойно, размышлять о роли женщины в современном обществе, о судьбах великих женщин, философствовать. Можно писать рассказы…

Тем более что их согласны публиковать. Даже гонорары обещали.

Все-таки деньги, хотя и небольшие по нынешним жестким временам. «Господи, всю жизнь на малооплачиваемой работе, всю жизнь тяну лямку на государственное пособие! Как-то само собой получилось, что никогда не давали взяток, и все свыклись с этой мыслью – не давать взяток Завадской: она же честная!

Что такое честность? Не брать взяток? Глупость! Всегда считала, что прежде всего нужно зарплату отработать. Презирала взяточников, да выявляла их и в тюрьму сажала. А теперь все перепуталось: взяточники взяли власть и смеются над ней, над белой вороной. Как же, смешно, все берут, а она нет! – Завадская улыбнулась.

Какое счастье – возвращаться домой и улыбаться, это ли не счастье. Деньги такого счастья не дают, к сожалению.

Так что Бог с ними, с взятками и взяточниками, вместе взятыми, – каламбур получился.

Ну, белая ворона, ну и что же? Белые вороны большая редкость в природе…

В принципе, ты тоже добилась успеха в своей деятельности. Денег не нажила, так это и не горе. Какие качества помогли тебе добиться успеха?

Настойчивость, настырность.

Умру, но будет по-моему! Это был твой жизненный принцип. Он сделал тебя сильной, но оставил одинокой.

Зато счастливой. Представь: ты замужем, но несчастна. Эта жизнь не для тебя! Ты всегда хотела счастья и свободы. Что же, ты получила желаемое..

С этими мыслями Завадская открыла входную дверь. Дома ее ждал компьютер – верный друг.

Итак, размышления о судьбе женщины, достигшей Успеха…

Какой должна быть книга о Ватутиной? Изящная цепочка историй, нанизанных на нить судьбы? Этакое легкое ожерелье Успеха, окутавшее загадочную женщину в белом прозрачном шарфе…

Но эта женщина окружена родственниками, подругами, друзьями мужа и партнерами. Какие у нее с ними отношения? Легкие? Сложные? Никакие?

Завадская задумалась…

Сама она жила трудно, и ее отношения с окружающим миром складывались непросто. Почему? Она не знала ответа…

Не складывались у нее отношения с окружающим миром – и все тут! Больше добавить нечего.

Очевидно, Ватутина живет в миру легко, по крайней мере, так показалось Завадской. И отношения с окружающим ее миром тоже легкие, это Божий дар. Легко жить – Божий дар! Бог отметил ее при рождении, может, пальцем коснулся, может, поцеловал.

Но то, что Тамара Львовна так легко начала конструировать свои изделия еще в детстве, говорит о ее врожденной одаренности. Такую одаренность нельзя получить терпением, усидчивостью и целеустремленностью, это факт.

Дитя, рожденное от страстной любви, бывает одаренным с рождения. Очевидно, погибший отец Тамары Львовны так страстно любил ее мать, что, породив одаренное дитя, сгорел от сжигавшей его страсти. Страсть не может долго жить в человеке: она либо исчезает, либо губит этого человека.

А может, его трагическая смерть так повлияла на одаренность Тамары Львовны? Она говорит, что до сих пор любит его.

А каково отношение самой Тамары Львовны к любви? Интересный вопрос…

Завадская набрала номер телефона:

– Тамара Львовна, это я. А как вы относитесь к любви?

– Не знаю. Я люблю своего мужа.

– А как вы с ним познакомились?

– Это было давно. Я гуляла с коляской, я только что родила ребенка от первого брака, а он меня заметил. Потом через несколько лет он нашел меня и объяснился в любви. Мы поженились.

– Это упрощенный вариант знакомства. Можно поподробнее? – Завадская ухмыльнулась.

– Ну как поподробнее?

– Он вас заметил, он вас разыскал. Так?

– Так, – согласилась Вашутина, изнывая от назойливости Галины Сергеевны.

– Вы-то его не запомнили, вы его не заметили. Так?

– Так, – опять согласилась Вашутина.

Где же любовь?

– Любовь? Любовь пришла вместе с ним, – быстро сообразила Тамара Львовна.

– Как это? – растерялась Завадская. Тяжело разговаривать «за любовь» с замужней женщиной, прожившей много лет в браке.

– Он пришел ко мне, рассказал, как меня заметил, когда я гуляла с коляской, потом он вспоминал меня несколько лет, потом решил разыскать. Вот и все.

– Но вы же были замужем? – удивилась Галина Сергеевна.

– Да, я была замужем. Но Федор Иванович убедил меня развестись с мужем.

– И вы развелись? – Завадская изумлялась все больше.

– Конечно! Это же была любовь! Настоящая! – Тамара Львовна тоже изумилась. От тупости Завадской. Почему Завадская не понимает таких простых вещей? Что здесь сложного? К замужней женщине приходит мужчина, говорит, что любит ее много лет, пора разводиться и выходить замуж за него, за благоверного, настоящего!

– Ну-у, мне это и впрямь непонятно! Я слишком зашоренная женщина. Если бы я была замужем и получила бы такое объяснение, я бы выслала этого мужчину на пятнадцать суток, не менее, если не более…

– Это вы так думаете. Все было бы иначе.

– Может быть, – вздохнула Завадская. Тяжело с этими романтическими женщинами, которые в шалях и шарфах, в клипсах и бабочках-заколках. – Мне не понять такого отношения к жизни.

– А вы не старайтесь понять, вы принимайте как есть. И все будет в порядке! – примиряющим голосом откликнулась Вашутина.

Итак, пришел герой к романтической даме и бросил свое сердце к ее ногам…

Ну и что здесь романтического?

Ну не скажи: несколько раз Федор Иванович еще молодым человеком видит молоденькую мамочку с коляской, смотрит на нее, она его при этом не замечает. Проходят годы, он приходит к ней и говорит:

– Я тебя люблю. Ты должна бросить своего мужа и выйти замуж за меня.

Тамара Львовна воспринимает это объяснение как должное, срочно разводится, и они играют свадьбу. Потом живут счастливо, достигают успеха, рожают дочь, конструируют новые украшения (уже вместе) и живут как голубки.

Сказка! Сказка для идиотов! Как же было в действительности? Кто это может рассказать? Рассказать объективно?

Завадская вспомнила рассказ английской писательницы Дафны дю Морье. Рассказ поразил ее воображение, все происходящее в нем рассказывала женщина – жена заботливого супруга.

Она вдруг потеряла зрение, и муж уложил ее в дорогую клинику, чтобы ей поменяли хрусталик. Заменить-то ей заменили хрусталик, но не тот. Женщина увидела мир в другом измерении…

Заботливый и нежный муж показался ей хищным ястребом, ласковая и нежная медсестра – опасной гадюкой, талантливый и внимательный хирург – коварной собакой колли, а когда не выдержавшая таких испытаний женщина сбежала из клиники, то таксист ей попался в виде грязного и мерзкого орангутанга. Завадская не могла дождаться образа, в котором себя увидит героиня рассказа.

И что же? Женщина увидела себя в зеркале в образе израненной и несчастной лани, разумеется!

В конце рассказа все устраивается наилучшим образом: женщину хватают, возвращают в клинику и делают новую операцию. Ей восстанавливают нужный хрусталик, но в душе эта женщина так и остается раненой и непонятой ланью.

Отвратительная женская точка зрения, достаточно расхожая.

Все – гады, а я – лань, нежная и израненная непониманием. Всеобщим непониманием! Кругом одни мучители, а я – ходячая добродетель!

Неужели, если поменять хрусталик Тамаре Львовне, она тоже увидит себя в образе лани, незащищенной и хрупкой?

Завадская мучительно искала ответ на вечный женский вопрос…

Огород был большим. Вашутины приобрели дом в Парголово, отремонтировали его, телефонизировали и всячески старались соединить жизнь городскую и деревенскую в одной усадьбе.

Ухаживать за огородом оставалось прерогативой Тамары Львовны. Муж ухаживал за домом, доделывал ремонт, доводя дом до уровня городской квартиры: чтобы сочетались удобства и комфорт.

Такое разделение труда устраивало обоих супругов: они безраздельно властвовали каждый в своей епархии.

Тамара Львовна пыталась вспомнить весь путь их трудной супружеской жизни. Как все началось, каким путем они приходили к согласию в доме, чего им это стоило? Какие нравственные испытания прошли оба, прежде чем научились понимать друг друга с полуслова?

Помогала любовь…

Тамара Львовна действительно не запомнила взглядов Федора Ивановича, гуляя с первенцем-девочкой.

Ее в тот момент не интересовали мужские взгляды. Она кормила дочь и мучилась от сомнений, терзавших ее. Зачем она вышла замуж?

Несомненно, первый муж был из очень обеспеченной семьи. Он был выходцем как раз из тех семей, что создавали ювелирный клан в славном городе Ленинграде. Юная Тамара выскочила замуж, чтобы влиться в этот неприступный клан полноправным членом.

Но клан есть клан. Клан не принял ее в том качестве, в котором она рвалась в него. Клан принял ее как молодую жену одного из припозднившихся женихов, не более…

Но чтобы допустить молоденькую женщину в ювелиры? Нет, на это клан не пошел!

Тамара, родив дочку, почувствовав в себе новый прилив творческой энергии, долго изводила своего молодого мужа требованиями и просьбами о работе на поприще ювелирного искусства.

Но все было тщетно! Места были настолько прочно заняты наследниками и наследницами, родившимися в законных правах на эти назначения, что Тамаре, даже обладая железным доводом в виде новорожденной дочки, было не пробиться со своими уверениями в таланте и незыблемости попрания морали клана.

Рождение дочери придало ей силы и уверенности в своем таланте. Дочка словно говорила ей: надо стремиться, надо пробиваться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.