Глеб Александрович
Путями Ионы

«…звери, ходящие в пустыне, знають ями свои.
Птицы и летающие по воздуху, ведают гнезда своя.
Рыбы, плавущие по морю и в реках чуют виры своя.
Пчелы и тым подобныя боронять ульев своих.
Також и люди игде зародилися и ускормлены суть…
к тому месту великую ласку имають».

Франциск Скорина

От автора

Книга состоит из трех частей: первая является сборником эссе, вторая – сборником вольных переводов из европейской поэзии, третья – авторские стихи.

Использование жанра путевых записок в этой книге условно. Рассказ о некоторых городах я пытался использовать как повод поразмышлять о том, что меня волнует. Таким образом, это не размышления о городах, а размышления в городах. Я старался следовать законам эссе, этого самого «пограничного» литературного жанра. Поэтому мои записки очень субъективны. Вообще, любой автор, хочет он этого или нет, в каждом своем произведении создает автопортрет. Этого не избежать. Но в любой субъективности, как писал Д. С. Лихачев, есть доля объективности. Если мне удастся побудить читателя к размышлениям, вызвать у него приятие или неприятие высказанных мной взглядов, то я сочту свою цель достигнутой.

Вольные переводы – это некий разговор с различными авторами, попытка расширить и углубить затронутые ими темы. Хотелось бы подчеркнуть, что это не художественные переводы в прямом смысле слова. На это я не претендовал (хотя, признаться, некоторые тексты очень близки к переводу как жанру). Перевод в моем понимании – это всегда более или менее удачная попытка стать другим человеком, сыграть чью-то роль. Актер из меня плохой. Поэтому мои вольные переводы – это лишь стихотворения «на тему», творчество в рамках, заданных другими авторами.

А собственные стихи – продолжение рассуждений по определенным вопросам и проблемам, но выраженное с помощью размеров и рифм. Таким образом, все это – хроника моих путешествий.

Часть I
С Востока на Запад

Екатеринбург

«Славный город Екатеринбург основан неусыпными трудами и ревностным тщанием господ Татищева и де Геннина». Именно так можно было бы начать повествование, если б я был обитателем XVIII столетия. Но годы оснований уральских заводов прошли задолго до моего рождения, поэтому описывать я буду только то, что видел собственными глазами и наблюдал, как говорится, «умственным взором».

Екатеринбург – большой город. Об этом свидетельствует наличие метро. Но в нем только одна линия и колоссальное количество рекламы. Она начинает вопить с эскалатора, преследует пассажиров в вагоне и догоняет опять на эскалаторе. Укрыться от ее назойливости невозможно. Впрочем, можно выработать иммунитет или засунуть в уши различные мелодии. Так и поступает большинство екатеринбуржцев. Но куда им девать глаза? Реклама всесильна и всемогуща.

Другой показатель большой величины города – множество «лиц без определенного места жительства». Чем больше город, тем больше этих несчастных. Прямая пропорциональность. Особенно больно смотреть на тех, кто уже начал относиться к своей судьбе с юмором. Никто из них, конечно, не претендует на лавры Диогена, но некоторые пытаются искать Людей, апеллируя к человеколюбию прохожих.

В Екатеринбурге много бомжей, особенно около их классического лежбища – вокзала. Большинство опустилось в низы общества в криминально – сумасшедшие 1990-е, время всероссийского хаоса, этакой рифмы на начало XVII века.

Что еще можно назвать в качестве типичных черт Екатеринбурга? Необычайную склонность местной молодежи к пиву. По вечерам она набивает себя им по горло. Поэтому у многих, даже очень молодых, людей имеется большой живот. Вернее, брюхо. Оно, в сочетании с некоторыми особенностями выговора, является характерным признаком екатеринбуржца.

Екатеринбург стал одним из ярких проявлений новой «формы жизни», которая зародилась в России в XVIII веке. Имею в виду город-завод. С течением времени здесь сформировались свои законы и правила.

В психологии нынешних жителей многое сохранилось от прежней купеческо-заводской жизни Екатеринбурга. Например, массовые гуляния и крестные ходы – прямые родственники событий XIX века. Мало что изменилось. Все также дымят заводы, все также спешат люди к своим турбинам и плотинам. Только, кажется, старообрядцев перестали ловить в дремучих лесах и устраивать с ними споры о вере, чреватые физическим уничтожением проигравших.

Удивительно, как самым непосредственным образом влияют на характер человека особенности местности, из которой он родом. Уральцы пунктуальны и выносливы, как металлургический завод; рожденные в Поволжье открыты миру, как речные просторы; уроженцы Русского Севера холодны и молчаливы, словно Белое море; южане громки и говорливы подобно горным ручейкам. Но все это – русские люди со своим характером. Кстати, о русском характере. Почему-то именно его называют в качестве основной причины всех отечественных бед. И главное в нем – склонность к невообразимым крайностям, т.н. «широта души». Чем объясняется эта особенность? Думаю, географией. Взгляните на карту, на эти почти неохватные просторы. География – мать характера.

Кстати, характер народа проявляется в географических названиях. Русские, судя по ним, – очень деятельная, хотя порой и неудачливая, нация. Названия Пыталово, Зарубино, Выползово, Хлебаиха, Извоз, Волок, Голодранкино, Погорелово, кажется, говорят именно об этом. Однако существование сел Хохотуй и Веселая жизнь свидетельствует о том, что русский народ умеет относиться ко всем проблемам с юмором.

Все прелести отечественной жизни становятся еще более наглядными при сравнении, например, с немецкими названиями. Последние зачастую связаны с флорой (Шварцвальд, Розенхайм, Биркенфельд) или фауной местности (Хиршфельде, Нойшванштайн, Фалькенштайн, Вольфсбург, Швандорф), некоторые содержат эмоциональную характеристику того или иного города или местечка (Биттерфельд, Шёнфельд, Фройденберг, Вюншендорф). В целом – скучновато¹. Веселья могут добавить американский город Идиотвилль, греческий Драма и турецкий Нигде.

Вообще про связь человека и местности можно рассуждать очень долго. Одна из тем: почему человек постоянно возвращается в одни и те же места? Ведь не ради же рек, гор и лесов? Скорее из-за мыслей и эмоций, которые он там когда-то испытал. То есть конкретная местность может вызывать у конкретного человека определенные мысли и чувства или дать направление им. Не случайно, например, существует понятие «намоленная церковь».

Также находится соответствие между внешним видом произведений искусства и местностью, откуда они происходят. Это САМОЕ ПРЯМОЕ соответствие. Приведу пример. В XVIII веке на Урале, в т. ч. в Екатеринбурге, делали медную и латунную посуду. Цвет изделий зависел от металла, а последний – от руды. В ней всегда разное количество компонентов (меди в чистом виде не встречается). То есть внешний облик произведений имел четкую зависимость от уральских недр. Подобных примеров можно привести огромное количество.

Теперь немного о характерном. Привычным обитателем екатеринбургской ведуты, разумеется, является рабочий. Это «уральский тип». Как правило, плечистый мужчина с сильными руками. Опишу вкратце его летнюю модификацию. Он спешит к 8 утра, доедая на ходу последний бутерброд и озабоченно глядя на часы. Наполняет собой троллейбусы, автобусы, трамваи, маршрутки, метро. В это время он – повсюду. На нем либо футболка, либо жакет с множеством карманов, джинсы, темная обувь и – непременно! – сумка через плечо. В ней рабочие носят обед, газету или журнал (чтоб не скучать в транспорте), множество разных мелочей, среди которых может затеряться, например, огромный гаечный ключ. Приблизительно с 8–9 часов в Екатеринбурге становится значительно тише – все работают. Небольшое оживление с 13 до 14 часов (обеденное время) и опять тишина. С 17 до 18 часов ворота заводов и фабрик начинают изрыгать толпы усталых людей. Не все активно заполняют общественный транспорт. Множество рабочих, собравшись в кучки по 4-5 человек, прячутся от радостей семейной жизни в парках и скверах. Пивные разговоры о футболе, хоккее, рыбалке и – разумеется! – о женщинах не смолкают часов до восьми вечера. При этом дискуссии ведутся явно не александрийском стихом, преобладают междометья и прилагательные. В начале девятого лица собеседников дружно приобретают виноватое выражение, и рабочие нехотя расходятся. Завтра повторится та же история. А выходные? Два счастливых дня будут отданы либо даче (строительство, рыбалка, мелиорация), либо телевизору (все что угодно).

Рассказы про бомжей, метро и уральских рабочих отнюдь не претендуют на исчерпывающую характеристику города. Это только внешние впечатления. К ним также можно отнести частое использование чугуна во многих сферах екатеринбургской жизни. Он встречает прохожих на старинных мостах, около балконов и крылечек, с готовностью принимает прихожан в церквях, посетителей – в музеях.

Но сегодня увидеть чугун можно все реже и реже. В центре города, на зависть пермякам, выросли огромной высоты здания. Они не только заслоняют солнце, но и заставляют помышлять о бегстве. Из-за чего? Обилие бетона и стекла, отражающего неоновые вывески, вынуждает прежде долго подумать, чем ехать в Екатеринбург. Колоссальные финансовые потоки, проходящие через город, вызывают к жизни подобные «шедевры». Воспитанию вкуса эти потоки, разумеется, не способствуют.

При этом в Екатеринбурге пульсирует активная культурная жизнь. Особенное внимание уделяется современному искусству. Но последнее слово здесь не главное. Поэтому лучше (при наличии в душе благородной тоски по настоящему искусству) ознакомиться с произведениями местных мастеров XVIII–начала XX века, чем глядеть на новейшие шедевры.

Особого внимания заслуживают небольшие деревянные дома, затерянные среди бетонных гигантов. Их прорезные балясины и наличники, профилированные пилястры и кружевные дымники вызывают в памяти сказы Бажова. Кроме того, эти изящные свидетельства прошедшей эпохи наталкивают на крамольную мысль о пагубном характере прогресса, по крайней мере, в архитектуре.

Искусство и – шире – культуру Екатеринбурга нельзя оценивать по столичным меркам. В этом случае она покажется провинциальной и, прямо скажем, бедноватой. Но в этом все и дело, что категории и критерии на Урале – свои. Потому что российская централизация еще не достигла своего максимума.

По этой причине, прежде чем судить об Урале, рекомендуется прожить здесь длительное время. Только тогда перед «изумленным взором» проявится богатая культура края, а уральцы предстанут сильными, талантливыми и гостеприимными людьми. В душе прозвучат слова, написанные на одном из дорожных плакатов: «Урал – опорный край державы».

На Вознесенской горке

В Екатеринбурге, как в любом другом городе, есть уголки, пребывание в которых оставляет неизгладимый след в душе и мыслях. Что-то заставляет возвращаться в такие места вновь и вновь. В данном случае речь может идти о Вознесенской горке и ее окрестностях.

Удобнее всего на гору подниматься по улице Тургенева. Милые деревянные особнячки будут кивать своими резными узорами, деревья около сельхозакадемии присядут в изящном книксене. Художественная словесность местного студенчества вряд ли повредит эстетическому чувству прохожего, ибо последнее находит сильную поддержку в лице уральской Мельпомены – неподалеку расположен известный театр Н. В. Коляды.

Темные аллеи незаметно подведут к главному украшению горки – Вознесенской церкви. Она стала настолько привычным явлением екатеринбургского пейзажа, что сознание отказывается верить в возможность ее отсутствия. Голубым столпом возносится она над городом, и никакие высотки, расположенные рядом, не могут с ней конкурировать.

Церковь типична для Екатеринбурга. Подобный план и декоративные мотивы внимательный взор заметит и на других постройках – ровесниках Вознесенской церкви. Закопченные интерьеры с потрескавшимися иконами – принадлежность многих храмов Урала. Но под низкие своды Вознесенской церкви хочется приходить каждый день. Она – «намоленная». Десятилетиями люди приходили сюда и приносили свои проблемы, просьбы, пожелания, благодарности. Простое, искренне православие шепчет здесь ненавязчивые молитвы, благоговейно протирает святые лики и, тяжело отдуваясь, моет почерневший пол.

Если не обращать внимания на памятник героическому комсомолу, то архитектурный ансамбль Вознесенской горки может показаться довольно монолитным по стилю. Недалеко от церкви торжественно блестят свежеотреставрированные фасады особняка местных богатеев – купцов Харитоновых-Расторгуевых. В темных молельнях этого заводского палаццо вполне вольготно проживало «древлее благочестие». На Урале оно было чревато не только лесным самосовершенствованием, но и катанием летом в санях по специально рассыпанному песку. Переизбыток капиталов – серьезное испытание для любого человека в любые времена.

Около особняка разбит сад. Это – отрада нерадивых студентов, проводящих в нем долгие часы в компании продукции местных пивзаводов. К восторгу пернатых студенты часто оставляют на скамьях хлеб, булки, пирожки, сухари и прочие гастрономические радости учащейся молодежи. Беседка, испещренная надписями на всех уральских диалектах (включая не существующие), привлекает множество Джульетт и их многоречивых Ромео. Жаркие сцены любовных признаний и «околосемейных» ссор приводят в умиление бабушек и дедушек, в изобилии встречающихся в разных уголках парка.

Вознесенская горка дарит разные настроения: элегия аллей переходит в напряженную саморефлексию церкви и «разряжается» в дружеском веселье парка. Это разнообразие обогащается трагедией располагавшегося неподалеку от парка Ипатьевского дома, где произошли небезызвестные события.

Невидимая духовная составляющая присутствует в этих местах и притягивает, словно мощный магнит.

О малахитовой шкатулке

Она была изготовлена неизвестным уральским мастером в середине XIX века. Куски малахита сложены таким образом, что на крышке шкатулки складывается изображение большого цветочного букета. Бутоны и листья вспыхивают яркими каменными красками, им тесно на крышке, поэтому они стремятся преодолеть назначенные им границы. У зрителя возникает ощущение погружения в бездонную зеленую бездну, раскрывающуюся перед его взором.

Зеленые волны текут вдоль краев крышки шкатулки и переливаются на боковые стенки. Причудливые узоры в виде фантастических фигур украшают их. В солнечный день они, эти фигуры, мерцают, горят и переливаются.

На передней стенке шкатулки полосы малахита образуют узор в виде открытых врат, приглашающих зрителя в некое загадочное царство. Замочная скважина окаймляется изящной узорчатой накладкой, состоящей из изображений листьев и пересекающихся растительных побегов.

Четыре бронзовые ножки, оформленные в виде причудливых завитков, придают шкатулке характер сверкающей драгоценности. Она предстает не только ярким произведением искусства, но и предметом, приоткрывающим тяжелый занавес, который скрывает мысли и чувства людей прошлых столетий.

Про Черноисточинск

Наряду с Екатеринбургом одним из центров старообрядчества на Урале был Черноисточинск. Он находится в 20 километрах от Нижнего Тагила. Кажется, пройдет лет десять и они срастутся, как брови на татарском лице. Домишки, дома и домища привычно выстроились вокруг пруда. Вообще, Черноисточинск – одно из редких демидовских поселений на Урале, где прошлое ощущается очень хорошо. Линии улиц, старинные двухэтажные заводские домики, горы вокруг, – все может служить декорацией очередного фильма про суровых уральских промышленников.

Как говорилось выше, Черноисточинский завод раньше славился своим старообрядчеством. И сегодня приверженцев «древлего благочестия» здесь много. Однако несгибаемых фанатиков с взглядами, пылающими огнем истинной веры, замечено не было. Наоборот, спокойные, здравомыслящие люди.

Одно из преимуществ Черноисточинска – не только живая история, часто встречающаяся в домах местных жителей, но и красоты природы. Поселок находится среди лесистых гор, окружающие пейзажи весьма и весьма живописны. Все это, а также воздух, который «можно почесть истинным лакомством», привлекает в Черноисточинск многочисленных дачников. В основном это тагильчане. Их присутствие «разбавляет» ту атмосферу тихой патриархальности, которая царит в поселке. Думается, лет через 15–20 от нее не останется и малейшего следа. Несмотря на то, что блестящие осколки прошлой жизни в виде произведений народного искусства еще ютятся на музейных полках, осталось им недолго. Героические усилия музейщиков могут в лучшем случае лишь немного продлить им жизнь. Но в условиях провинциальных музеев это очень сложно.

Кунгурский этюд

Бледное солнце с трудом продирается сквозь сильные ветви сосен. Его холодный свет лишь серебрит белые холмы, не проникая вглубь их, до остывшей земли, до спящих насекомых, до мертвой травы.

В ледяном мраке, окутывающем стволы деревьев, скрываются торопливые следы зайцев и лисиц. Эти свидетельства невидимой лесной жизни доживают лишь до вечера. Неумолимый поглотитель форм и звуков, пурга, уничтожает их.

Говорят, что время сильнее географии. Кунгурские пространства с блеском (в прямом и переносном смысле) опровергают это. Приметы времени в этой искристой ледяной пустыне стерты: такие же сосны встречали новгородских первопроходцев, на такие же заячьи и лисьи следы натыкались кунгурские купцы, перевозившие чай.

«Система жизни» очень медленна в этих местах, и в этом ее преимущество: новейшие новшества, приходящие из столиц, здесь долго пробуются на вкус, приспосабливаются, изменяются, и, в конечном итоге, обезвреживаются. География, стало быть, сильнее времени.

Пермь

Пермь, как великое множество уральских городов, в детстве была горным заводом. Здесь работали угнетенные мастеровые и свирепствовали ноздродеры – приказчики. Потом город стал центром губернии. Теперь это – столица Пермского края, считающая себя конкурентом Екатеринбурга в борьбе за гордое звание «столица Урала».

Кроме того, Пермь является одним из главных претендентов на звание «город контрастов». По берегам финансовых рек выросли магазины и дома, делающие вид, что они оказались здесь случайно и место их где-нибудь в Москве. В тех районах города, где эти благотворные потоки далеко,– «мерзость запустения». То же самое относится и к людям: бьющая в глаза роскошь (нескрываемая, нахальная, потому что «недавно – случайная») и неизлечимая бедность.

Характерной особенностью Перми также является колоссальное количество нечитаемых надписей на стенах всего, что вокруг, и не менее колоссальные лужи. Их размеры подтверждают тот факт, что суша в отличие от воды имеет на нашей планете преходящий характер. В лужах отражается пермская жизнь: семечки и их неутомимые поедатели – парни в спортивных костюмах, разрисованные девушки в невозможных юбках, молчаливые дети и оставшееся на обочине жизни старшее поколение.

Главный цвет города – серый. Немытые со времен потопа автомобили, щербатые стены домов, асфальт под ногами, небо вверху, – все серое. Камские просторы делают эту серость еще более впечатляющей.

Попытки вырасти из провинциальных штанов ни к чему пермяков не привели до сих пор. Несмотря на обилие атрибутов большого города, Пермь смотрится большой деревней или, в лучшем случае, разросшимся поселком городского типа. Ведь провинциальным город делают не размеры и не экономическое развитие, а то, что творится в головах и душах жителей. Речь идет о внутреннем развитии и, в конечном счете, о культуре.

Именно она определяет жизнь города и его внешний облик.

Можно, конечно, выставить как контраргумент то, что Пермский университет – старейший на Урале, а местная балетная школа считается одной из лучших в стране. С этим никто не спорит. Но их деятельность и значение для общей жизни города несравнимы, например, с влиянием телевидения и интернета (в их худших проявлениях) – нынешних «властителей дум». Думаю, что не каждый молодой пермяк знает, кто такие Дягилев, Бурков, Серебренников или Осоргин. «Хаос в головах» находит проявление в упоминавшихся неандертальских надписях на всех доступных стенах, в мусоре под ногами, всеобщем сквернословии и т.д., и т.д.

Надо заметить, что влияние культуры на провинциальность или непровинциальность касается не только городов, но и многого другого: человека, группы людей, и в конечном счете государства. Важность культуры тем более очевидна, что она прямым образом влияет на мораль (имеется в виду глубокая внутренняя культура), а государства, как известно, не могут существовать, если все их граждане аморальны.

Пара пояснений к теме «человек и культура». Имелись в виду не те моменты, когда культура подавляет (или не подавляет) натуру, не их борьба, а когда культура становится частью натуры. То есть мало прочитать, например, «Божественную комедию», и даже мало быть ее знатоком. Необходимо, чтоб она стала частью внутреннего существа, изменила его. Как это ни парадоксально звучит, но бессмертие, в том числе и бессмертие художественного произведения, находится в людях, в их мыслях, эмоциях, поступках. То есть бессмертие находится в смертном, и наоборот. «Божественная комедия» может существовать только при условии взаимодействия с человеком, читателем. В противном случае – это просто листы бумаги. Следовательно, город, изнутри пропитанный культурой, внешне бессмертен и красив, и никаким захватчикам не стереть его с лица земли. Все восстановимо.

Используемое мной понятие «провинциальность» надо понимать в расширительном смысле. Жизнь в провинциальном (по географической карте) городе автоматически не вызывает провинциальности всех его жителей. И наоборот, далеко не все обитатели столиц «впереди планеты всей». Еще раз подчеркну, что имею в виду под «провинциальностью» степень внутреннего развития. На нее не влияют ни география, ни общество, ни другие факторы. Все зависит от конкретного человека и от его стремления стать Человеком, ибо рождение среди людей – не гарантия того, что рожденный сможет стать достойным членом общества.

Одним из симптомов «провинциальности» является стремление к готовым ответам. То есть попытка переложить всю ответственность за принятие решений на другие плечи, неважно на чьи. Это выливается в сознательные попытки сделать жизнь более «узкой», поэтому – объяснимой, «одомашнить» ее. Отсюда возникает удовлетворение от подчинения причинно-следственным связям. Но мне всегда казалось, что человек выше всех этих «если дождь – то зонтик».

Вернемся к Перми. Несмотря на заброшенность, даже некоторую пустынность города, местным жителям здесь уютно. На лавочках во дворах и за воротами гаражей они ведут нескончаемые разговоры о политике. Футбольная команда не покидает премьер – лигу, заводы дымят, развлекательные комплексы развлекают. Жизнь идет.

Оказавшись в Перми, необходимо посетить художественную галерею. Пожалуй, это главная достопримечательность города (расположена в здании бывшего собора). Главное в ней – не русская живопись и не довольно посредственные образцы западноевропейской, а пермская деревянная скульптура. Она удивительна. Пронзительный взгляд святителя Николая надолго останется в воспоминаниях. Святитель, подобно персонажу мооровского плаката, обращается не ко всем, а к конкретному человеку, зрителю. Вопрос его звучит приблизительно так: «А ты, именно ты, стоящий передо мной, что сделал для того, чтоб быть Человеком»? или «Достаточно ли ты строг с собой»? Конечно, у всех своя интерпретация, и говорит она, скорее, не о произведении, а о зрителе.

Подобные вопросы часто преследуют меня при восприятии Прекрасного. Каждое высококлассное произведение искусства – зеркало, отражающее, скорее, не эпоху, не автора, а зрителя. Как свет, на котором яснее видны собственные темные пятна. Подобное, как известно, вызывает подобное, и зритель воспринимает только то, что сам выбрал. Но именно вследствие этого подобия возникает взаимодействие, и, следовательно, влияние произведения на воспринимающего.

Красоты природы имеют такое же свойство. Из пермской галереи до берега Камы – ровно 157 шагов. Там – простор. Захватывающие пейзажи имеют облагораживающее действие на человека, на что надеются живописцы всех времен и народов.

Мотовилиха

Двухэтажные избушки Мотовилихи занесены снегом по плечи. Ветер обрывает неоновые вывески и, визжа, бросает их в сугробы. Бесплотные тени неслышно двигаются по тропинкам, а по сторонам от них вереницы автомобильных огней пробираются к центру города.

Зима пришла в Мотовилиху.

Время остановилось. Лишь изредка оно проглядывает в новостях, заботливо приготовленных кем-то для обывателей. Окормляемые этим невидимым, но могучим волшебником, спокойно почивают жители Мотовилихи около своих телевизоров. Все в порядке: о них заботятся и зима наступила в срок.

Киров

В качестве города – побратима Перми можно назвать Киров (между ними лишь несколько часов пути по железной дороге).

Первое, что видит усталый путешественник по приезде в этот город, – монументальное здание вокзала. Он выкрашено в голубой цвет. У входов и выходов снуют хилые носильщики и алчные таксисты. Милиция зорко охраняет общественное спокойствие, бережет наши бренные тела (за души отвечают другие инстанции).

Город Киров имеет долгую историю. Он менял свои имена и прозвища: поначалу был Хлыновым, потом Вяткой. К числу главных достопримечательностей надо было бы отнести глиняную игрушку, которую делали в Дымковской слободе. Развеселые дамы и чинные господа заполняли местные базары до краев. Но сегодня – как это ни странно – в городе продают по большей части мягкую игрушку. Огромные медведи и слоны в полиэтиленовых пакетах встречают приезжающих и особенно проезжающих. Они уныло глядят своими бесцветными глазами в души детей и сердобольных взрослых, вызывая в памяти сцены из кинофильма «Белый Бим – Черное ухо». Эквивалентом их актерского мастерства становятся нули на банкнотах, переданных продавцам разными избавителями от плюшевого несчастья.

В качестве другой достопримечательности всемирная паутина обычно называет древний Успенский Трифонов монастырь. Хотя он находится в центре города, но, как и все в Кирове, монастырь смотрится расположенным на глухой окраине. От центральной улицы его отделяет большой пустырь, поросший неизвестными классической ботанике растениями. Зато они известны козам и коровам, превратившим этот пустырь в свою козо-коровью Пикадилли и одновременно в место производства молока. В самом монастыре пустынно и поэтому тихо. Аборигены не спешат спасать свои души. Только вороны, использующие соборные кресты в качестве аэродромов, громко сетуют на окружающую действительность.

В Кирове скучно. И это вовсе не метафизическая скука, о которой в свое время писал великий поэт. Можно сказать, что тот поэтический сплин, или тоска, или меланхолия вызваны избыточностью. Избыточностью времени, опыта, событий, или излишней концентрацией мысли, позволяющих обобщать и приходить к выводу о собственной незначительности на фоне грандиозности мира. В любом случае явление, о котором писал поэт, – удел людей много думающих и остро чувствующих. А в Кирове – просто скука. Бытовая. Монотонная. Пустая. Возможно, именно поэтому Киров стал моделью для Герцена при его описании города Малинова (читай, Вятки, то есть Кирова).

Огромные лопухи заслоняют солнце в центре города. На стенах домов местная молодежь признается в ненависти друг к другу и вообще к миру. С кривых фасадов осыпается штукатурка. Худые псы с энтузиазмом делают в проулках свое собачье дело. Голод и тоска блестят в их жутких глазах. Старые троллейбусы с трудом влезают на местные холмы и тонут по брюхо в лужах (вообще Киров – чемпион по лужам). Кажется, даже бомжи здесь менее оптимистичны, чем их братья по несчастью, подвизавшиеся в других городах.

У местного населения есть странная идея-фикс: все в своем городе связать с искусством. Везде, особенно в и на гостиницах,– присутствует слово art: art- hotel, art-автобус, art-галерея, art- просто магазин и т.д.

Но все бесполезно. Ничего не помогает. Всегда получается art-ерунда. Почему? Потому что в Кирове скучно. И порой архискучно. Не веселит даже криво-монументальное здание вокзала, которое какой-то шутник выкрасил в убийственный больничный цвет.

Муром

Признаться, я скучаю по старым советским поездам. По тем поездам, в которых туалеты превращаются в пейзаж с наводнением, а на стеклах дверей в промерзших тамбурах образуются сталагмиты и сталактиты. В таких тамбурах хорошо пить крепкий чай, и глядеть на проносящиеся мимо неизвестные жизни.

Согласно всем законам Вселенной, соседкой по купе оказывается бодрая бабушка, исстрадавшаяся без общения. По этой причине неиссякаемые потоки ее говорливости обрушиваются на близлежащих людей. Последние вынуждены (выбора нет) выслушивать красочные истории из долгой бабушкиной биографии, вполне художественно перемежаемые кулинарными рецептами и сатирическими выпадами по адресу социальной политики родного правительства.

Чуть меньшим злом оказывается проводник. Почему? Потому что его нет. В другом случае, если звезды складываются особенно удачно, он появляется и присоединяется к пассажирам мужского пола, дегустирующим отвратительный портвейн. Дело чаще всего заканчивается песнями, иногда – дракой, но в данной ситуации это совершенно неважно, так как в памяти участников событий при любом исходе останутся воспоминания о времени, проведенном весело и с пользой.

Таким образом, бабушкино красноречие, помноженное на градусы портвейных пассажиров, делают поездку совершенно незабываемой, почти Событием, определяющим дальнейшую жизнь. Поэтому я скучаю по старым советским поездам.

Один из них однажды привез меня в Муром.

Мое понятие об этом городе находилось на уровне среднестатистического: здесь жил богатырь Илья, а Петр и Феврония совершали подвиги семейной жизни. Багаж, конечно, невелик, но недостаток его может стать для любопытного россиянина одной из причин поездки. Так случилось и в этот раз. Холодным декабрьским утром Муром встретил меня единственным горящим окном в многоэтажке, находящейся напротив вокзала, и красными глазами администратора гостиницы.

Планировка любого древнерусского города кажется хаотичной. И ориентироваться в этом хаосе можно с помощью интуиции. Последняя после некоторого блуждания, как правило, приводит к главным достопримечательностям. В Муроме их немного, несмотря на бесконечность его истории. Ярмарочный шум, подобно Волге вросший в биографию любого поволжского города, присутствует и здесь. Он гудит у церквей, обволакивая их купола и кокошники; нарастает на площадях, где подпевает рекламе; ближе к вечеру он тает в кривых переулках.

Про купола и кокошники следует сказать особо. Муромская древняя архитектура кажется сборником талантливых перепевов московских мелодий. Едва ли найдется лучшее время для знакомства с местными церквями, чем солнечный зимний день. Почему? Изящные кресты на куполах начинают блестеть, как жемчужины; луч света, проникая в мельчайшие уголки внешней поверхности храмов, делает особенно отчетливым каждый декоративный элемент, все эти «бровки», «пирамидки», «валики», «ширинки» и т.д.; изразцы своей сочной красочностью уподобляются мазкам темпераментного живописца.

В валиках и кокошниках местные голуби устраивают шумные тематические заседания. Иногда птицы единым черным потоком облетают кресты, и вновь принимаются за обсуждение насущных проблем. У голубей своя полнокровная жизнь в монастыре. Вообще без них трудно представить любую православную обитель.

Муромская архитектурная прихотливость, порой представляющая непреодолимую трудность для глаз, складывается в некую гармонию. Если использовать мало совместимые сравнения, то можно сказать, что декор складывается в нечто осмысленное, как кубик Рубика. Удивительнее всего тот факт, что подобное явление характерно для всего Мурома – из хаоса событий, звуков, слов он в сознания зрителя постепенно складывается в гармоничное целое.

Тем более это поразительно, что в мозаике под названием «культура Мурома» недостает многих частиц. Одни из них бесстыдно проданы, другие пылятся в столичных музеях, третьи взорваны большевиками. Например, церковь Георгия в Кожевниках. Очень заслуженная постройка. По мнению известного историка архитектуры В. В. Седова, «церковь Георгия явила собой начало второго этапа муромского зодчества XVII века, в течение которого сложились местные традиции зодчества». Сегодня от этого начала остались только чуть заметные руины.

Спасо-Преображенский монастырь

Среди уютных двухэтажных домиков, многие из которых давно пережили отпущенный им срок, Спасо-Преображенский монастырь смотрится великаном, и великаном несгибаемым. Его древние церкви восстали из пепла назло судьбе; Спасо-Преображенский собор, плод щедрости грозного царя, все также гордо высится над Окой.

В тот поздний вечер, когда я вошел в монастырские ворота, ужасная пурга накрыла Муром с головой: она сбивала с ног рекламные щиты, раскачивала уличные фонари, насыпала под окна древних избушек горы снега, и дико визжала в куполах церквей. Никого не было видно в монастыре. Лишь изредка показывались тонкие тени монахов и быстро прятались за дверями. Кое-где в кельях горел тусклый свет да в Спасо-Преображенском соборе, мигая, таяли последние свечи. Потом ударил колокол. Невидимая рука щедро разбрасывала над монастырем долгие тягучие звуки. Тяжелое гудение налипало на стены монастырских зданий и постепенно стихало в бескрайних речных просторах. Я медленно прошел мимо собора, костницы, кладбища, и по умершей на зиму аллее приблизился к надвратной церкви преподобного Сергия Радонежского. Она грудью закрывала монастырь от пронизывающего ветра с Оки. По узкой скрипучей лестнице я поднялся наверх и увидел старого монаха. Он в полном одиночестве сидел среди большого холодного помещения и молча глядел на свечу перед иконой Спасителя. Мира не существовало для него. В глубокой тишине происходило полное отрешение от земной действительности. Только человек и Божество, Божество и человек. И не было между ними тысяч лет человеческой истории и не было бесконечности существования Бога во Вселенной. Я почувствовал себя чужим в этом акте Единения, и неслышно вышел из церкви.

Может быть, монах в эти мгновения спасал все человечество?

О старинных деревянных домах

В исторической части Мурома находится множество домов, сохранивших свою старинную прелесть. Это почерневшие от возраста двухэтажные избушки, в памяти которых накрепко запечатлелось купеческое прошлое Мурома.

Первые их этажи – каменные, вторые сложены из бревен. В XIX веке нижние этажи употреблялись как хозяйственные склады и магазины, а в верхних жили купцы и их верные супруги. Также на вторых этажах располагались летние веранды, в которых купчихи предавались многочасовым чаепитиям. Веранды декорировались разноцветными стеклами, размещаемыми в виде сложных геометрических узоров. Под карнизами домов обыкновенно укреплялся фриз, состоящий из чередующихся кронштейнов и изображений звезд. И по сей день, даже если какой-нибудь дом обкладывается кирпичом или «зашивается» тесом, старинный фриз непременно сохраняется хозяевами.

На крышах описываемых жилищ пытливый взор путешественника встретит изящные дымники. Их черное кружево великолепно выделяется на фоне белого снега или голубого неба.

Люди, имеющие особую склонность к художествам, украшают свои дома с исключительной тщательностью. Они подбирают приятные для глаз цветовые сочетания стекол на верандах, заказывают дымники с изображениями трубочистов и котов, иногда делают живописные крылечки, состоящие из колонн, тимпанов и прочих античных элементов.

Таким образом, обывательские дома, расположенные в исторической части Мурома, надо признать истинным украшением города, делающим честь его архитектурной истории.

Карачарово

Село Карачарово отстоит от Мурома на расстояние, приблизительно равное 20 минутам езды на автобусе. Оно состоит в основном из небольших двухэтажных домиков, каждый из которых снабжен карликовым балконом, имеющим исключительно декоративное назначение. Ныне в селе находятся две церкви (одна полуразрушена), часовня и источник св. преп. Ильи Муромца, а также остатки имения Уваровых.

Как известно, Карачарово – родина Ильи Муромца. Этот отрадный факт является основой местной экономики, преподобный и после своей смерти помогает Родине. Подозреваю, что она мало изменилась с тех пор, когда по здешним холмам, высота которых сделала бы честь некоторым горам, ступали тяжелые копыта Бурушки: дети изучают своими копчиками узкие заснеженные тропинки; бабушки возят воду в санях, запрягшись, как лошади; вороны грают на покосившихся кладбищенских крестах; Ока превращается зимой в подобие белой пустоты, а летом – в праздник всего дышащего.

Суздаль

Одна древняя арабская поговорка гласит, что все на свете боится времени, но время боится пирамид. Заявляю ответственно: арабы не правы. Пирамиды, может, и боятся времени, но время боится не их. Оно боится Суздаля. Простим древним арабам их заблуждения – они вряд ли бывали в этом городе. Время чудесным образом обходит Суздаль стороной. Здесь нет высоток (хотя здание городской администрации по своим масштабам вполне сравнимо с размерами всего Суздаля), светофоров, пробок, колоссальных рекламных щитов, т.н. межнациональной розни и прочих мегаполисных «прелестей». Есть только веселый гомон на торговой площади, но и он постепенно стихает по удалению от оной.

Три момента особенно могут привлечь внимание туриста.

Первый – это торговля, разбросавшая со времен потопа лавки по разным уголкам Суздаля и превратившая почти всех жителей в лавочных сидельцев. Суздаль, возможно, является,наряду с Москвой, – головным офисом Меркурия на российских просторах. Торгуют все и всем. Многие импровизируют и превращают процесс обмена денег на товар в театральное представление с элементами комедии и трагедии одновременно. Какой-то очередной очень проезжий дипломат писал в свое время (давно, приблизительно во времена царя Гороха), что русские ужасно любят торговать. Наверное, он побывал в Суздале.

Другая черта этого древнего города – совершенно фантастическое количество церквей и монастырей на квадратный метр (фото 1). Выходя из одной церкви, неизбежным образом попадаешь в другую. Cвоей неприхотливой красотой они способны навевать тоску на поклонников современного искусства. Церкви подобно запятым в каком-то гимне Творцу выстроились вдоль берега реки, у заброшенных огородов, между монастырями. Светские постройки очень неуверенно и как-то незаконно ютятся вокруг этой архитектуры (их положение напоминает положение нынешнего человека, живущего без регистрации в Москве или Петербурге). Но, кажется, Суздаль никогда не претендовал на роль общенационального религиозного центра. Поэтому все это объясняется, вероятно, либо каким-то историческими обстоятельствами, либо честолюбием и мнительностью местных купцов.

Фото 1. Суздальские церкви. Осень

И, наконец, третий аспект, отличающий Суздаль от других городов и весей,– это его поэтичность. Город волшебным образом делает поэтами многих людей, пусть даже на несколько часов. Абсиды, окружающие Спасо- Преображенский собор, превращаются в маленьких утят около мамы – утки. Древний пенек, вцепившийся своими корнями в землю, начинает поражать жизнелюбием, и в этом смысле становиться образцом для нервных юношей и впечатлительных девушек.

Несмотря на некоторую заброшенность (сразу припоминаются огороды, в которых можно снимать блокбастеры про кровожадных динозавров), Суздаль принадлежит к опорным городам российской цивилизации. Количество культуры на единицу площади здесь совершенно потрясающее. Дело даже не в археологии, а в укорененности Суздаля в отечественной истории. Именно той истории, которой знакомы строительство Успенского собора во Владимире, Куликовская битва, творчество Андрея Рублева, изгнание польских интервентов и т.д.– то есть узловые моменты развития русской культуры. В Суздале неизменно ощущается такая концентрация «русскости» со всеми ее светлыми и темными сторонами, какая редко встречается в других городах. Здесь каждая церковная маковка, каждые кокошник и закомара знают о русском человеке больше, чем все статистические и этнографические исследования вместе взятые. Поэтому город отражает, как под увеличительным стеклом, происходящее в стране. При этом он не только ставит диагноз, но и предлагает варианты лечения. Не всем они нравятся, поэтому кажется, что Суздаль порой выталкивает из себя чужеродные элементы. Разумеется, такое взаимодействие возможно лишь при условии «приближения», оно не происходит с иноземно-фотоаппаратными людьми, терпимыми городом исключительно как средство спасения собственной экономики. Суздаль – своеобразная проверка на принадлежность к русской культуре.

Кажется, город сам по себе является ответом на известный русский вопрос: «Что делать?» (это одно следствий вечного вопроса «Зачем?»). Русских часто упрекают в излишнем внимании к таким проблемам, в чрезмерном увлечении поисками их решений. Не стоит, якобы, такого глубокого внимания вопрос о предназначении человека, о смысле жизни и т.д. Однако именно от того, как и что ответит человек на эти вечные вопросы, зависит его дальнейшее поведение. Поиск ответов – это и есть некий Путь, по которому он идет всю жизнь. И чем «над-мирнее» его ответы, тем более плодотворной, глубокой и интересной будет его жизнь. Жить собственными интересами? Скучно и пусто. Жить для удовольствий? Скучно и чревато. Таким образом, смысл жизни человека должен исходить из того, Что или Кто находится Вне ищущего человека. Здесь надо оговориться. Разумеется, вселенная человека находится в нем самом, но смысл ее – вовне.

(На самом деле я очень не люблю рассуждать о духовности. Мне всегда становится страшно, когда люди начинают говорить о ней. У этого слова имеется устойчивое неприятное послевкусие. Опытный сомелье может уловить в нем тонкий букет из костров, виселиц и крестовых походов).

Кострома

Одной из самых ярких достопримечательностей Поволжья, без сомнения, является Кострома. Город заслуживает внимания не только как важное звено в цепи исторических событий, но и как возможность наблюдать забавные несоответствия. Это проявляется в плохой сочетаемости всего и вся: размеров памятников и зданий, претензий на городской лоск в центре и непроходимой грязи на окраинах, блестящего прошлого и глуховатого настоящего, а также весьма туманного будущего.

Особого упоминания заслуживает монумент вождю мирового пролетариата. Он сменил памятник, который был сооружен жителями в честь юбилея династии Романовых. Вернее сказать, он был водружен на этот памятник, отчего самым небывалым образом вознесся над окружающей действительностью. Металлический Владимир Ильич парит над рекой, парком с его скамьями, древними церквями, разбитыми дорогами, дешевыми обедами, упавшими балконами, голодными кошками и т.д. При этом он как обычно указывает, куда надо идти, чтобы попасть в вожделенное светлое будущее. Большего издевательства не только над потомком шведского перчаточника, но и над отечественным монументальным искусством я не встречал на всех просторах любимой отчизны. Памятник показывает, как не надо жить и как не надо создавать памятники государственным мужам. На этом фоне монумент Ивану Сусанину, вполне парадоксально упоминающийся во всех путеводителях по Костроме и ее округе, выглядит как шедевр Микеланджело Буонаротти или еще кого-нибудь из этого ряда.

Другую городскую достопримечательность должен, согласно учебным планам, знать любой русский человек, особенно если он или его папа – монархист. Как это ни странно, Ипатьевский монастырь находится несколько на отшибе по отношению к остальным костромским прелестям. Двигаясь из центра города, надо пройти по длинному мосту мимо каких-то загадочных красных зданий. Зато именно с этого моста открывается восхитительный вид на колыбель российской государственности. Этим часто пользуются бесчисленные туристы, в летние месяцы подобно польским интервентам заполняющие окружающее жизненное пространство. Но прием они находят гораздо более радушный, чем несчастные поляки, ибо существование потомков Ивана Сусанина напрямую зависит от туристической щедрости.

В целом Кострома – очень тихий город.

Пробки – один из главных показателей неконкурентоспособности отечественного автопрома, еще не портят настроение обывателям и не засоряют их легкие; ужасов российской промышленности замечено не было; местные тати, скорее всего, были в отпуске; демонстраций в поддержку английских рабочих, вероятно, уже не проводится. Зато по ночам слышно, как плещется рыба в волнах местной речки, и как взбирается звонарь по скрипучим ступеням колокольни, намереваясь подарить утешение верующим людям.

В таких городах, как Кострома, Добро находит самое очевидное и самое понятное проявление. Тем сильнее оно отличается от Зла. И таким образом удостоверяет его существование. Так как что не – Добро, то есть Зло.

Сегодня в русском обществе царит «нравственный релятивизм» (чудное выражение патриарха Кирилла), когда множество людей потеряло ориентиры и уже не умеют отличить Зло от Добра. Одни говорят, что они «антропозависимы», то есть становятся таковыми лишь для конкретного человека или группы людей. Другие считают, что их вообще не существует, и все это – выдумки попов. Возможно. Но Добро и Зло СУЩЕСТВУЮТ. И существует их источник. Какие-либо частные случаи, где они якобы не четко выражены – вовсе не доказательство их отсутствия. Частные случаи уверенно расценит Время.

Однако есть и другая сторона вопроса. В разных культурах отличается понимание того, что есть Добро, а что есть Зло. Но это опять же не говорит об их относительности, не отдает в крепкие руки этнографии, не сообщает им хронологическую и географическую ограниченность.

Этика не может быть частью этнографии.

Какое дело Истине и Справедливости до наших мнений о них? Каждый человек, народ, нация, (да и человечество в целом) владеет лишь частью сведений о мире. Поэтому не может судить о нем справедливо и уж, тем более, не имеет право навязывать свое мнение. Чтобы претендовать на полную, всеобъемлющую Справедливость, Истину до самого дна, человек должен побывать в каждом уголке мира и жить вечно. Но ему это не под силу. А кому? Ответ может быть только один: Богу. Следовательно, только в Его руках Истинное Суждение обо всем. Задача человека – максимально приблизиться к нему.

Думаю, Зло необходимо сделать прикладным. Средством для познания Добра, рычагом для самосовершенствования. Имеется в виду то, что для любого Роста, Движения, Деятельности, Делания необходимо два полюса. Например, в книгах, это – добрые герои и злодеи, в природе – огонь и вода и т.д. Если все будет прекрасно и одинаково, то можно будет удовлетвориться и успокоиться. Но когда существует проблема и желание ее решить, то и появляется деятельность. Именно в этом смысле Зло (в качестве проблемы) необходимо.

Добро более свойственно человеку, более для него естественно. Ведь именно поэтому Зло так неуверенно, поэтому оно маскируется, делает вид, что оно – Добро. Например, жадность – под экономность, трусость и нерешительность – под осторожность, эгоистичность – под индивидуализм, национализм – под патриотизм и т.д. Зло всегда прикрывается некими высшими целями, сверхзадачами. Злу всегда надо оправдание. Оно несамостоятельно. При этом часто старается замаскироваться не только под Добро, но и под «Недозло», спрятаться под размытостью границ и вуалью недоговорок.

Очень хорошо сказал в свое время Д. С. Лихачев: «Зло по большей части шумно и крикливо». Можно было бы добавить, что оно еще очень назойливо и агрессивно. Потому что «пусто». Кроме блеска и шума, Злу нечем привлечь человека. По этой причине оно старается использовать эти средства. Это – блеф. За блестящей оберткой ничего нет.

Зло можно еще сравнить с бактериями. Оно необходимо для «нормального функционирования организма», но излишнюю самостоятельность, независимость, и, тем более, самоценность, ему придавать нельзя. В общем, не вижу смысла, чтоб оно не существовало.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Приблизительный перевод: черный лес, дом роз, березовое поле, оленье поле, замок юного лебедя, соколиный замок, волчий город, лебединая деревня, горькое поле, прекрасное поле, гора радости, деревня желаний соответственно.

Вернуться