# Тайны и Природа Поэзии

Надежда В. Крюкова

Это вторая книга Надежды Крюковой. Отдельные стихотворения и поэтические циклы публиковались в таких московских газетах, как «Комсомольская правда» (1982 год), «Советская Россия» (1985 год), «Русский вестник» (начало 90-х годов). С осени 2009 года её произведения печатаются на страницах журнала «ПРИРОДА и ЧЕЛОВЕК. XXI ВЕК».

Повесть Надежды Крюковой – это своеобразный синтез поэзии, прозы и религиозной философии. Автор воспевает удивительную красоту норвежской природы, повествует о таких прекрасных человеческих качествах норвежцев, как доброта и душевная щедрость, об их особом отношении к труду и плодам рук своих. Всё это в совокупности, – отмечает автор, – и указывает на присутствие в норвежском народе истинной Веры, ибо, как известно из Священного Писания, «Вера без дел мертва есть».

В книге описывается множество чудес, удивительных видений и знамений, непосредственным участником и свидетелем которых был сам автор.

Повесть должна быть с интересом встречена читателями всех возрастов и разного социального статуса, ибо её основная направленность – стремление постичь суть творческого труда и трёх субстанций человека – души, сердца и ума.

## Глава первая. В стране чудес и вдохновения или о явных и тайных действиях Промысла Божия в отношении своих избранников

> Поэтами не становятся! –
> Ими рождаются.

> А. С. Пушкин


### 1

Кто-то из норвежских писателей заметил, что жизнь иного человека не менее насыщена удивительными событиями с резкими, неожиданными поворотами судьбы и почти фантастическим переплетением сюжетных линий, чем самый захватывающий роман. Мне вспомнились эти слова, когда, вскоре после приезда в Осло, мне назвали имя норвежского врача, к которому настоятельно советовали обратиться, если возникнет в том необходимость, добавив при этом, что он, ко всему, «человек необыкновенной судьбы». И за какой-то месяц мне рассказали о нём так много интересных историй, что даже без личного знакомства можно было садиться за стол и приступать к работе над очерком, о написании которого начала мечтать едва ли не с первых дней жизни в Осло. Тем более, что сам Осло как город, на первый взгляд, ничем не примечателен. Это особенно заметно человеку, приехавшему из Лондона.

Но прошло два или три года, и я изменила своё отношение и к Осло, и к стране в целом: мне стали открываться таинственные глубины этой древней Земли, отчего я стала видеть то, что не видела прежде. С того времени я и стала относиться к Норвегии как к некой заповедной, Богом охраняемой земле. Этому в значительной степени способствовала её уникальная природа: величественные лесистые горы, тянущиеся к самому небу, фиорды, ущелья, горные озёра, укромные долины, наподобие дивных чаш разбросанные тут и там. Всё это и нашло отражение в одном из первых моих стихотворений, написанном в Осло, в котором я обращаюсь к норвежской природе как к живому, мыслящему существу т. е., как обращается влюблённый к своей возлюбленной.

НОРВЕЖСКОЙ ПРИРОДЕ

Норвежские горы,
Фиорды и реки,
Ущелья, долины,
Леса!
Раскину ли взоры,
Прикрою ли веки,
Всё ваша пред мною
Краса!

На вид неприступны,
Суровы, угрюмы, –
Всё ж маните, душу
Пленя!
Ежеминутно
Рождаете думы
И сладко томите
Меня.

Наполнены светом,
Любовью согреты,
Тем думам не видно
Конца…
Одна лишь заветна:
Чтоб люди – ответно
Свои раскрывали
Сердца.

Само слово Осло в переводе с древненорвежского языка означает, оказывается, «Лужайка богов»: я прочитала об этом в журнале «Нурсман» («Человек Севера»), который издается в Норвегии на английском языке. Но поскольку тайна этого города и его окрестностей открывалась мне постепенно, я и сделала спустя несколько лет жизни в стране вывод, что не всякому человеку, как видно, она открывается, а только тому, кто с детского возраста учился, по требованию души, понимать язык Природы.

Моё ежедневное общение с окружающей природой с первых дней жизни в Осло наполняло душу неведомою радостью, я бы даже сказала «Благодатью Божией». Далёкая, однако, от Бога в те годы, я могла только смутно догадываться о сути всего, что происходило со мной в Норвегии на протяжении шести с половиной лет. Я еще не догадывалась, что это Божественное по происхождению чувство Благодати и переливалось время от времени на бумагу – стихами.

Поэзия с первых недель жизни в Осло переполняла меня, врачуя душу и настраивая струны сердца на поэтический лад. Когда же, спустя три месяца после приезда в Осло, норвежская природа и поэзия, объединив свои усилия с норвежским врачом, спасли мне, фактически, жизнь, я и задумалась над той ролью, которую играет в жизни поэта окружающая его действительность и встречи с людьми, отмеченными особой печатью Бога.

По возвращении в 1985 году на Родину, в Москву, вспоминая события, вернувшие меня, фактически, из небытия к новой жизни глубокой осенью 1978 года, я часто восклицала про себя: «Ты единственная не только понимала, но и любила меня!». И я платила норвежской природе ответной любовью. Враждебность же, с которой столкнулась лицом к лицу при первых же встречах с людьми – чаще всего своими! – отходила на второй план, уступая позиции могущественной Поэзии, безраздельно господствовавшей к тому времени в сердце, как сказано об этом в другом стихотворении.

ВРАЖДА

Окружена враждою снова,
Я провожаю день за днём!
Горит душа моя огнём,
А разум – хмурится сурово.

Пускай вокруг ярится злоба,
И неприязнь стоит стеной, –
Пока горю – любой ценой
Платить готова я до гроба!

Душа Поэзией полна! –
Расправив и взмахнув крылами,
Поёт: «В груди – моя Страна!
Норвегия перед глазами!».

Среди Природы первозданной –
Суровых гор, лесов, озёр –
Не одинока я, а взор –
Залечивает сердца раны.

Неповторимость норвежской Природы и то действие, которое она производила на иностранцев, отмечались многими. Оставшийся безымянным английский репортёр, посетивший Норвегию зимой, по возвращении в Лондон записал в блокноте: «Если Дед Мороз в самом деле существует, его резиденция может находиться только в этой стране!»

Но поначалу меня влекла не сама страна с её чудесной природой, а норвежцы. Ибо подобно тому, как в изобразительном искусстве художники делятся на портретистов и пейзажистов, та же градация существует и в литературе: по призванию я, скорее всего, портретист. А если ещё точнее, то поэт с уклоном в религиозную философию.

Свои первые философские эссе – в духе Плутарха! – я написала ещё в начале 60-х годов. И это несмотря на то, что в студенческие годы его не читала, как не читала других прославленных философов древности – Платона, Аристотеля, Цицерона и других. Набравшая к тому времени силу и влияние в общественной жизни страны марксистско-ленинская философия тщательно оберегала молодые умы от их соприкосновения с истинной философией – от Любви к мудрости, – как дословно переводится это составное греческое слово на русский язык (филос – любовь, софия – мудрость)[1].

Разговоры о норвежце удивительной судьбы сразу же настроили струны души и сердца на творческий лад и я, в буквальном смысле, загорелась идеей написать об этом человеке. Написать очерк или рассказ, повесть – что получится. Но я не сделала этого. Ни сразу после приезда в Осло, ни через год или два, три года, а лишь на седьмой. Когда до отъезда из этого чудесного города оставались считанные месяцы. На создание чернового варианта повести меня подвигла сама жизнь. Вернее – мудрый Промысел Божий. А ведь о его существовании я и не подозревала ещё тогда! Отчего была крайне отрицательно настроена и по отношению к Вере Православной, и к её атрибутам, и таинствам.

Сознание человеческое – наиболее подвижная и легко изменяемая в людях субстанция. Поскольку же я с раннего школьного возраста питала его атеистической пропагандой, то душа была закрыта для проникновения в её область Божественных веяний, не улавливала глубинный смысл произведений русских писателей и поэтов, на книгах которых и воспитывала себя с десяти-одиннадцати лет, как только выучилась бегло читать и писать по-русски[2].

Поверхностное восприятие мира мешало уму проникать вглубь земных и природных явлений. И, несмотря на горы прочитанных книг, я была бессильна постигнуть, что основным движущим началом во всякой человеческой жизни является могущественная Вера предков.

До середины 90-х годов ускользали от внимания смысл и внутренняя направленность собственных произведений, которые были написаны не обычными словами, а поэтическими символами, каждый из которых нуждался в наполнении соответствующим ему содержанием. Проникновению вглубь поэтического текста мешало моё безбожное сознание! И это несмотря на то, что упоминание о действиях Промысла Божия в отношении отдельных людей присутствует в стихотворении «Сентябрь», из поэтического цикла «Времена года и Двенадцать Месяцев», черновой вариант которого был создан в первой половине 70-х годов в Англии, в Лондоне.

СЕНТЯБРЬ

Как чист и поэтичен ныне твой язык, Сентябрь!
Какими образами дивными расцвечен!
Глубок, таинственен, как для толпы – алтарь,
И прежнею печатью – Мудрости – отмечен.

Но люди смысл его постигнут ли, скажи, когда?
Тревогой, болью наполняюсь год от года:
Как пропасть глубока, мне видится вражда,
Что разделяет два великие народа[3].

Как червь мне точит душу всякий нравственный урод, –
С тобой же встречусь, и приходит исцеленье:
Всё так же сладок мне Познанья дивный плод, –
Душе восторг он дарит, сердцу – вдохновенье.

Как старца мудрого, неспешно речь твоя течёт, –
Не оттого ли манишь так воображенье?
Вот, пламенея взором, вновь шепчу: «В полёт!
И да исполнится судьбы предназначенье».

Осмысление того, что каждый серьёзный шаг в жизни человека, от рождения наделённого способностью творить с помощью слов, с первых шагов сознательной жизни направляется Высшими Силами по тернистому пути ввысь, к истокам истинных, от Бога получаемых, знаний, пришло ко мне в 1995 году. Тогда же я начала понимать и другое: что именно с целью подготовить сознание такого человека к переходу от одного этапа творчества к другому, более высокому, ему и посылаются Промыслом Божиим встречи с людьми, свыше отмеченными печатью, пророческие сновидения, чудесные видения души, духовные прозрения сердца, небесные знамения или самые настоящие чудеса. Поскольку же всё это было в изобилии явлено мне за годы жизни в Норвегии, недостатка в сюжетах я не только не испытывала, но время от времени отмахивалась от них – с помощью пера.

О норвежцах обычно говорят, что они рождаются с лыжами на ногах. После возвращения из Норвегии на Родину я как-то в шутку заметила о себе, что, скорее всего, родилась с пером в руках.

В самом деле: уже начиная с пятого класса, что бы со мной ни происходило – хорошего или плохого, – я спешила запечатлеть случившееся в дневнике. Эти записи, выступавшие чаще всего в форме писем, адресованных кому-либо из школьных товарищей или учителей (но никогда никому не посылавшиеся!), переросли вскоре в стихи. Когда это произошло, к удивлению моей первой в жизни русской учительницы, я заговорила не прозаическим языком, а стихами.[4]

### 2

Говорят, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Но в отношении меня эта словесная формулировка оказалась не совсем верна. Я познакомилась с главным героем своей будущей повести Адамом Егеде Ниссеном, попросту Адамом Адамовичем, как мне отрекомендовали его наши люди, вскоре после приезда в Осло, но мне потребовалось шесть долгих лет жизни там, прежде чем я созрела для написания её чернового варианта. Именно созрела! – если сказать иначе, будет неточно. Еще девятнадцать лет ушло на то, чтобы довести этот материал, как говорится, до ума: так долго и тщательно шла моя внутренняя подготовительная работа к созданию многопланового словесного организма прозаическим слогом.

С первых дней после приезда в Осло события вокруг меня стали разворачиваться таким образом, что одно чудо следовало за другим. Очень далёкая, однако, от мысли, что имею дело с настоящими чудесами, я отмахивалась от них. Так как хорошо усвоила к тому времени, что достаточно запечатлеть на бумаге то или иное отложившееся в подсознании или памяти сердца событие, необычное природное явление или знамение небес, как всё скоро забывалось.

Единственное, что ни на день не отступало на задний план – было желание написать об Адаме Адамовиче очерк, рассказ или повесть. Но я день за днём откладывала свою задумку, смутно надеясь получить изнутри или извне толчок, который ясно сказал бы мне, что вот сейчас самое время приступить к осуществлению задуманного.

Однако такого толчка всё не было и не было. Отчаявшись дождаться его когда-либо, я несколько раз садилась за стол с намерением немедленно приступить к работе. Просидев, однако, в бездействии с час или более и так ничего дельного не написав, сердясь на себя за напрасно потраченное время, принималась за свои обычные повседневные дела.

А годы шли! – один за другим. Мне не приходила в голову мысль, что все дело было в том, что от стихов, которые с отроческих лет были послушны перу, и я фактически росла вместе с ними, я решила попробовать свои силы и в художественной прозе. Не зная ещё того, что Поэзия очень ревнива, художественная же Проза никого не допускает в свои заповедные владения без предварительной, тщательной проверки того, чем дышит данный человек.

Подтверждение тому, что это так, не иначе, я нашла позднее в работе Николая Михайловича Карамзина – нашего прославленного поэта, историка, критика, – под названием «Что нужно автору?»[5].

«Когда ты хочешь писать портрет свой, то посмотрись в верное зеркало: может ли быть лицо твоё предметом искусства, которое должно заниматься одним изящным, изображать красоту, гармонию и распространять в области чувствительного приятные впечатления? Если творческая натура произвела тебя в час небрежения или в минуту раздора своего с красотою, то будь благоразумен, не безобразь художниковой кисти, – оставь своё намерение. Ты берёшься за перо и хочешь быть автором: спроси же у самого себя, наедине, без свидетелей, искренно: каков я? – ибо ты хочешь писать портрет души и сердца своего».

Да, стихи в детские, отроческие и юные годы пишут многие, так как они сами подчас льются из-под пера на бумагу. Вот почему я и не задумывалась над вопросом, откуда они берутся. Этот вопрос встал перед сознанием только тогда, когда пришло время приступить к осмыслению всего того необычного, что происходило со мной и вокруг с раннего школьного возраста, но особенно – за годы жизни за границей.

Статистика свидетельствует, что стихи в детские и отроческие годы пишут 70 % детей, но только единицы из них становятся, повзрослев, профессиональными поэтами. Происходит это в силу того, что в зрелом возрасте Поэзия незаметно, но навсегда покидает внутренние миры большей части своих избранников. Ибо, как высшая форма Искусства, она не в состоянии ужиться с эгоизмом, корыстолюбием, пошлостью, стремлением к власти, славе, деньгам и другими человеческими слабостями, которые только после тридцатилетнего возраста заявляют о себе в полный голос.

Обо всём этом и говорится в одной из моих студенческих записей начала 60-х годов. Поскольку же речь в ней идёт о сути такого понятия, как карьеризм, – вечном, по существу! – приведём её здесь.

Сегодня-то я понимаю, что не сам поэт или писатель избирает ту или иную тему для отображения её на бумаге, а его самого избирают Высшие Силы с целью материализации той или иной Мысли Божией. А это означает, что занятия высоким Искусством отнюдь не блажь или забава, как полагают многие люди, далёкие от осмысления сути творческой деятельности, и не безделица какая, а тяжкий каждодневный труд, схожий с трудом горняка или золотоискателя. Но только тот человек, кто верой и правдой служит этому внутренне заданному ему свыше делу, удостаивается с возрастом почётной встречи вначале с художественным творчеством, потом – с точной наукой, философией, религиозной философией и, наконец, с Религией – высшей формой человеческой деятельности.

Что касается лирических стихотворений, то их назначение в творческой судьбе поэта такое же, как и роль физических опытов – в науке, духовных – в религии, законов диалектики – в философии.

Но вернёмся к дневниковой записи, сделанной в начале сентября 1962 года:

### 3

«Несколько дней назад одному моему сокурснику, который по неосторожности коснулся в беседе со мной одной из самых, пожалуй, наболевших проблем нашего времени – проблемы карьеризма – пришлось, неожиданно для себя, выдержать настоящий словесный бой.

Вначале наша беседа носила самый безобидный характер. Но уже спустя минуту или две она стала походить больше на перебранку, чем собственно беседу. А ещё через какое-то время между нами завязалась ожесточённая словесная битва.

Мой сокурсник (назовём его Андреем: я люблю это имя!), задавшись целью в очередной раз блеснуть эрудицией, сначала небрежно, как бы мимоходом, коснулся этой темы – такой сложной для женского восприятия! – как он не преминул заметить при этом. И, в полной уверенности, что, как и в прежние наши беседы философического характера, я буду с благоговением слушать его, не перебивая, собрался было продолжить учить меня уму-разуму. Совершенно неожиданно и для него, и для себя, я парировала его очередной словесный выпад возражением.

Андрей с искренним изумлением выслушал меня. Ещё бы! За три года студенческой жизни это был первый случай, когда я, внезапно нарушив неведомо кому данный на первом курсе обет: «До поры до времени не вступать в словесные перепалки!» – ввязалась в яростный спор. И Андрей, поначалу воодушевлённый, как видно, мыслью, что перед ним – не круглая дура, а почти равное ему по интеллекту существо, подхватив мою последнюю фразу, стремительно ринулся с ней мне навстречу, изо всех сил пытаясь доказать мне, что белое – это, вне сомнения, белое, чёрное же – чёрное.

Но я ведь не случайно молчала так долго! Чувствуя, что он ходит вокруг да около этой проблемы, не имея ни малейшего представления о том, с какого бока к ней подступиться, выждав какое-то время и позволив ему, таким образом, самого себя загнать в угол, храбро ринулась в бой, парируя одно его утверждение за другим. Поскольку же натиск моих слов с каждой минутой становился всё более плотным, огонь же их всё более сокрушительным и точным, бедному моему дуэлянту ничего больше не оставалось, как молча слушать, удивляясь, – как вырвалось у него, – «откуда у меня берутся такие слова?». Когда же он осознал, наконец, что перевес на этот раз полностью на моей стороне, – внезапно побледнел и, сделав несколько шагов назад, к спасительной стене, прислонился к ней, и простоял так минут двадцать, не меньше. До тех пор, пока не иссяк поток моего красноречия.

Сейчас, записывая эту беседу в дневник, я сама удивляюсь храбрости, посетившей меня накануне. Потому, что за Андреем, с первого же курса, стало утверждаться мнение, что «он – один из наиболее серьёзных и вдумчивых молодых людей, подающих большие надежды». Ко мне же отношение сокурсников было скептическое: «Ну, что с неё возьмёшь – деревня!» – так говорили их насмешливые взгляды, которые время от времени ловила на своём лице.

Но внутренне я была совсем непохожей на своего ходячего двойника. К тому же, в отличие от других студентов, я редко когда придерживалась общих мнений, предпочитая иметь своё собственное. И вчера вечером именно потому так безоглядно ринулась в эту словесную баталию, что с первого курса во мне подспудно зрела в отношении Андрея мысль совсем иных свойств: что он – обыкновенный зубрила, с явными признаками будущего карьериста.

Не помню, с чего началась наша беседа, но хорошо запомнилось, чем она закончилась: бледный, с взмокшим от потуги лбом изобразить что-нибудь, хоть отдалённо схожее с научной терминологией, но так и не сумев справиться со своей задачей – настолько убедительно звучали мои слова! – смирившись с новой для себя ролью слушателя, он с напряжённым вниманием внимал мне, стараясь не пропустить ни одного слова.

– Всех работающих, – так начала я, – можно разделить грубо на две большие группы: делателей своего «я» и собственно карьеристов: нельзя же навешивать этот далеко не лестный ярлык на всех и каждого, как это делаешь ты!..

Возьмём, к примеру, простого рабочего. Если он задался целью вначале стать мастером, а потом – инженером, для чего старательно учится, повышает свою квалификацию, он, скорее, делатель своего «я», чем карьерист. Я хочу этим сказать, что если человек достигает маленьких или больших высот в жизни благодаря природным дарованиям, помноженным на честолюбие и труд, его стремления в этом направлении можно только приветствовать и поощрять. Ибо в конечном итоге они принесут одну только пользу: как самому рабочему, его будущей трудовой семье, предприятию, на котором он трудится, – так и всему обществу в целом.

Истинный карьерист – это человек, который не брезгует никакими, даже самыми низкими и презренными в глазах у порядочных людей способами для достижения своих целей. Это всякий, кто одолев одну или две ступени на социальной лестнице из, скажем, пяти желаемых, уже с вожделением смотрит на следующую, варьируя в голове десятки возможных и невозможных способов одолеть и её. При этом, каждая достигнутая им ступень кажется ему недостаточно высокой, и он упрямо карабкается наверх, грубо отталкивая локтями одних, сбрасывая, если понадобится, с лестницы других, люто завидуя при этом всем тем, кто находится чуть выше его, и презирая тех, кто чуть ниже. Достигнув же, наконец, желаемое – одолев последнюю, пятую ступень! – он мгновенно забывает и о самой цели, и о способах, которыми она достигалась. Единственное, что остаётся с ним навсегда, что становится его второй, как говорится, натурой, – это способность лгать и изворачиваться на каждом шагу. Если же ему, за все годы трудовой деятельности, удалось одолеть всего одну или две ступени, – он становится ко всему низким завистником и злобным клеветником.

Настоящему карьеристу не свойственны такие человеческие качества, как бескорыстие и великодушие. И это проявляется не только по отношению к подчинённым, но и к близким и родным ему людям – членам семьи. Ему не знакомо и такое понятие, как «благородные порывы души». Потому, прежде всего, что эти человеческие добродетели подобны щедрым солнечным лучам, одинаково светящим всем и каждому человеку, независимо от его социального статуса и образования, профессии. Это означает, что их назначение – искоренять всё самое низкое, пошлое, безрассудное и мелочное как в жизни, так и в людях, – с одной стороны; с другой – высветлять всё самое чистое, возвышенное и благородное в одном и другом случаях. Иными словами, эти чувства направлены именно против таких людей, как карьеристы! Всех тех, кто любой ценой и любыми средствами добивается в жизни власти, славы, почестей, богатства.

Одно из наиболее существенных, пожалуй, отличий делателя своего «я» от карьериста, на мой взгляд, состоит в том, что последний всегда, во всех случаях, насилует свою природу, вынуждая себя заниматься совсем не тем делом, к которому был призван от рождения. Тогда как, в противоположность ему, делатель своего «я» с раннего возраста подчиняет свои мысли и чувства не внешним, кем-то придуманным, законам и установлениям, а внутренним.

Что касается высоких и благородных порывов души, то они так же свободно истекают из слов и поступков такого человека, как истекает и само человеческое дыхание. Будущий карьерист ничего не сделает без того, чтобы не оглянуться назад и не заглянуть вперёд: а как тот или иной человек, то или иное жизненное обстоятельство, тот или иной его поступок или слово повлияют на достигнутое им в жизни и, в то же самое время, поспособствуют желаемому?

Если, как это довольно часто случается, едва одолев две-три ступени на социальной лестнице, карьерист становится начальником над маленьким или большим коллективом людей, он ни при каких обстоятельствах не станет вникать в условия труда и быта своих подчинённых. Ещё менее он способен посочувствовать кому-либо из них, откликнуться душой на просьбу подчинённого помочь ему разрешить трудовой или семейный конфликт. И это не потому, что он не хочет этого сделать, а потому, что не может, так как слишком сильно занят всегда самим собой – своими собственными проблемами, горестями и бедами, которых, надо сказать, у карьериста всегда с избытком. Происходит это потому, на мой взгляд, что каждый человек за всё расплачивается в этой жизни: как за каждое грубое, в сердцах сказанное слово своё, так и за каждый неблаговидный или жестокий поступок.

Сформировавшийся карьерист – это такой человек, в котором душа еле-еле теплится. Ибо, по мере того, как, беспрестанно насилуя свою природу, он добивается маленьких или больших высот в жизни, она до такой степени обмелевает, что уже к началу трудовой деятельности лежит, бездыханная, загнанная своим хозяином в самые глухие уголки своего «я».

Именно такие люди, думаю, были первыми, кто стал отрицать наличие души в человеке, подкрепляя свои доводы тем, что её никто, мол, никогда не видел и не слышал. Таким невеждам невдомёк, что они оттого перестают слышать с возрастом голос собственной души, что, снова и снова уступая требованиям ненасытной и алчной по природе плоти своей, всё чаще и чаще отпускают вожжи, которыми всякий человек от рождения призван держать в крепкой узде свои чувства и эмоции. И наступает момент, когда они окончательно выходят из-под контроля разума – верховного владыки своего. Когда это происходит – уже не собственно человек начинает управлять своими чувствами, мыслями и словами, а они – человеком, толкая его, подчас, на самые низкие и безрассудные, бесчеловечные поступки, вплоть до насилий и убийств.

Настоящий карьерист крайне редко самостоятелен в своих суждениях, отчего так любит всякого рода указания сверху – инструкции, циркуляры, постановления партии и правительства. Происходит это потому, что, разучившись с возрастом самостоятельно мыслить, он готов по первому требованию того, кто стоит чуть выше его, на любой поступок, лишь бы угодить своему начальнику. Карьеристы всего и вся боятся в жизни. Это их свойство объясняет, почему годам к семидесяти у них такой жалкий и затравленный вид. Личность же, в отличие от карьериста, и в девяносто лет на голову выше подобного сорта людей.

Ты спрашиваешь: «Если карьеристское начало в человеке столь неприглядно и опасно – как для него самого, так и окружающих его людей, – как предотвратить его развитие, уничтожить первые, робкие ростки этого злачного растения в душе?» На этот вопрос я не знаю пока ответа. Но верю, что он обязательно придёт ко мне в будущем. Единственное, что я могу сейчас сказать с полной убеждённостью, это то, что карьерист начинает проявляться в человеке ещё в раннем возрасте. И если не только не мешать его внутреннему росту, а всячески способствовать, как это происходит в иных семьях, – его развитие вглубь и вширь с каждым годом будет происходить всё стремительней, пока оно окончательно не сформируется. Обычно это происходит, думаю, в начале трудовой деятельности.

Карьеристы, с их отношением к жизни и к другим людям, с их целями и способами достижения этих целей, далеко не смешны, как ты считаешь, а очень даже опасны. Так как, видя перед собой одно своё бесформенное «я», до неимоверных размеров раздутое, окружённые льстецами и подхалимами, они не только не способствуют продвижению вперёд своего маленького или большого дела, которое им поручено, а наоборот: могут отбросить это дело от уровня, достигнутого их предшественниками, далеко назад.

Карьеристы, деятельность которых распространяется на целое общество и даже государство, представляют из себя не только опасность, а настоящую угрозу, не для одного какого-то народа или государства, но и всего мира. Ярчайшим примером карьеристов подобного типа были Гитлер и его ближайшее окружение. Карьеристы такого масштаба страшны, как были страшны прежде для человечества чума и холера. Как страшно сегодня атомное оружие, грозящее массовым уничтожением людей. Вот почему, во имя и во благо всех людей на земле, сохранения и приумножения их истинных материальных и духовных ценностей, карьеристов такого масштаба надо учиться как можно раньше распознавать, чтобы не подпускать их к высоким государственным постам».

### 4

Несмотря на то, что, как упоминалось выше, я с отроческих лет начала сочинять стихи, моё отношение к занятиям поэзией на протяжении двух десятилетий было как к забаве для ума, игре для воображения. И только в начале 70-х годов, в Англии, в зрелом возрасте, поэзия заговорила во мне в полный голос. А спустя десять лет, в Норвегии, когда Поэзия стала расправлять крылья, я вознамерилась предать её! – от стихов перейти к прозе. И Поэзия сразу дала мне почувствовать, что не прощает измен.

Именно стихотворчество являлось от рождения моим внутренним заданием. Об этом свидетельствует следующий факт: вскоре после приезда в Лондон (14 октября 1969 года), из ночи в ночь, на протяжении шести или семи месяцев, мне стали являться в сновидениях таинственные небесные гонцы, которые требовали одного: сочинять стихи[6].

И я сочиняла их! – вначале во сне. Наяву же занялась поэзией серьёзно три года спустя. Когда это произошло, поэзия сразу потребовала от меня отказаться от всех своих прежних занятий и увлечений, которых, надо сказать, было достаточно много. И я послушно исполнила её требование – отказалась! – в том числе и от работы в Консульском отделе Посольства СССР в Великобритании. Несмотря на то, что, проработав почти три года в должности исполняющей обязанности Третьего секретаря Посольства, многие стали прочить мне судьбу «второй Коллонтай». Оно и понятно: в моём ведении был приём посетителей! – ежедневные ответы на их письма, наследственные дела, некоторые вопросы, связанные с репатриацией бывших советских граждан, которые мечтали вернуться на Родину хотя бы для того, чтобы умереть и быть похороненными на родной земле.

Сколько удивительных случаев подбросили мне эти годы работы в Консульском отделе Посольства! Расскажу об одном из них.

### 5

Спустя два года после того, как я приступила к работе в Консульском отделе Посольства, в моём кабинете зазвонил телефон. Подняв трубку, услышала от дежурного, что пришёл очередной посетитель, который требовал встречи с работником Консульского отдела.

Спускаясь со второго этажа на первый, где меня ждал посетитель, я видела внизу высокого роста англичанина средних лет, который с нескрываемым удивлением смотрел на меня: он явно не ожидал увидеть в лице дипломата женщину, да ещё такую молодую!..

Оказавшись рядом с ним, я вежливо поздоровалась, после чего попросила его пройти наверх, в мой кабинет, но он явно колебался: идти или не идти? Любопытство перебороло сомнения, и он, с видом человека, обречённого едва ли не на казнь, покорно последовал за мной. Когда мы вошли в кабинет, я предложила ему сесть, после чего поинтересовалась, что привело его в Консульский отдел Посольства СССР. Слегка волнуясь, он стал рассказывать:

«Видите ли, я страстный любитель путешествовать: перед тем, как поехать в Вашу страну, я объездил едва ли не весь мир. И вот, на пересечении границы, ваш таможенник стал допытываться у меня, сколько наличных денег я везу с собой. Я назвал сумму, совсем запамятовав при этом, что в разных карманах брюк, костюма и куртки у меня лежало ещё около восьмидесяти фунтов стерлингов (сумма значительная для того времени!). Когда это обнаружилось, деньги были изъяты у меня. С требованием разобраться в этом беспрецедентном поступке ваших таможенников и вернуть мне мои деньги, я и пришёл к Вам».

За всё время, пока англичанин говорил, я не проронила ни одного слова. Когда же он кончил, начался мой рассказ: «Несколько дней назад, в продовольственном магазине, расположенном за углом, я стала невольной свидетельницей такого случая: стоявшая впереди меня, у самой кассы, пожилая англичанка – на вид ей было лет восемьдесят! – вытащила кошелёк, чтобы расплатиться за продукты и… уронила на пол один пенс (одну копейку). Кассирша – совсем молоденькая девушка! – остановила очередь, нырнула под кассу и долго искала этот злополучный пенс, который закатился, оказывается, под половицу. Она, не раздумывая, вскрыла половицу и, вытащив монету, с торжественным видом победительницы вручила её старушке».

Этот случай сказал мне тогда, что у англичан почти священное отношение к деньгам, моё же отношение к ним было как к обыкновенным бумажкам, но вывод этот оставила при себе, как недостаточно ещё зрелый. В качестве подтверждения истинности этих слов, расскажу об эпизоде из моей жизни, имевшем место весной 1970 года.

* * *

После приезда в Лондон прошло шесть или семь месяцев, в течение которых я из ночи в ночь «работала во сне» – сочиняла стихи, в результате чего так сильно похудела, что к весне 1970 года стала походить на тень от человека. Решив, что серьёзно заболела непонятной мне болезнью, я обратилась за советом к лондонским врачам. Первый из них, – он держал практику в том же доме, где располагался и корпункт газеты «Социалистическая индустрия» («Рабочая трибуна»), собкором которой был мой муж – Евгений Крюков, – с возмущённым видом выгнал меня, едва я вошла в его кабинет, со словами: «Вам не стыдно бегать по врачам в этом возрасте? Вы взгляните на лица моих пациентов, ожидающих очереди в приёмной: ведь им под девяносто!.. У Вас цветущее лицо без каких-либо признаков болезни!..» На мой робкий вопрос, почему я, на протяжении полугода, теряю в весе, а температура тела держится на отметке 37.2 градуса по Цельсию, пожал плечами: «Не знаю, – был ответ, – но то, что Вы совершенно здоровы, ручаюсь»

Я не поверила его словам. Не говоря никому ни слова, – в то время мои действия считались предосудительны с точки зрения установок, предписанных для каждого советского человека, находящегося за границей, – отправилась в лондонский госпиталь, расположенный в Хэмстеде, в котором меня подвергли тщательному обследованию, после чего пригласили в кабинет главврача на собеседование.

И вот, я сижу прямо напротив главного врача госпиталя. Какое-то время он внимательно изучает свою необычную пациентку, после чего начинает задавать разного рода вопросы: болела ли я той или иной болезнью, жила ли в жарких странах и так далее. Получив на все эти вопросы одни отрицательные ответы, он задаёт последний: «А скажите, хорошо ли Вы спите?» Я оживилась и воспрянула духом, ибо в голове мелькнула мысль: «Слава Богу! Нашёлся один умный врач, который докопался до самой сути моего состояния!». Но вслух я сказала ему совсем другие слова:

– Плохо, очень плохо, доктор!

– А в чём дело? – снова спрашивает он.

Задавая этот вопрос, главврач надеялся, как видно, что эта наивная русская женщина обязательно сболтнёт сейчас что-либо такое, что скомпрометирует или мужа – собкора советской газеты, – или кого-либо из посольских работников, большинство из которых, конечно же, шпионы. Но, к своему удивлению, услышал от меня совсем другое объяснение:

– Видите ли, доктор, едва ли не сразу после приезда в Лондон, из ночи в ночь, мне стали сниться одни и те же сны: как только я погружалась в сон, как ко мне тут же слетались некие таинственные гонцы, которые требовали от меня одного – сочинять стихи!.. И я сочиняла их – во сне. Утром же, проснувшись, помнила каждый стих очередного, во сне сочинённого стихотворения и при желании могла встать и записать его. Но у меня не оставалось для этого ни сил, ни особого желания сделать это, так как просыпалась изнурённой, как после тяжёлой ночной смены.

Внимательно выслушав меня, главврач госпиталя откинулся на спинку кресла и в первый раз с начала беседы улыбнулся мне, после чего сказал:

– В таком случае, Вы можете стать богатой женщиной! – стоит Вам начать записывать по утрам свои стихотворения и отдавать их в печать, как это занятие принесёт Вам не только деньги, но и славу!..

В ответ на его предложение я сказала буквально следующее:

– Ни слава, ни деньги совсем не интересуют меня, доктор. Скажу более этого: стоит им попасть в мои руки, как я спешу в магазин, чтобы потратить их: у меня появляется каждый раз такое ощущение, будто они жгут мне ладони.

Только годы и годы спустя я поняла, какой смысл был заключён в недоумённом взгляде главврача, который он бросил на меня, услышав эти мои «неразумные» слова: для англичанина, с его крайне рациональным устройством мозга, они могли показаться верхом безумия! Вот почему, заверив меня ещё раз, что с физической точки зрения я совершенно здорова, он поспешил расстаться со мной. Его взгляд говорил мне: «Физически-то Вы здоровы, а вот психически – едва ли…».

* * *

Но вернусь к своему посетителю: окончив рассказ о поведении молоденькой кассирши в отношении покупательницы, обращаясь уже непосредственно к нему, я с улыбкой произнесла: «И Вы хотите сейчас убедить меня в том, что случайно забыли в карманах брюк и куртки наличными такую солидную сумму денег? – Законы пишутся для того, чтобы они исполнялись».

Много лет спустя после этого случая, уже в Москве, я поняла, что для англичан нет более серьёзного аргумента в разговоре, чем ссылка на законы, действующие в отечественном и международном праве.

Надо было видеть, как менялось выражение лица моего собеседника по мере того, как я говорила. Когда же я замолчала, он смотрел на меня уже совсем другими глазами: англичане умеют достойно проигрывать.

Чтобы дать ему понять, что разговор на этом закончен, я поднялась из-за стола. Поднялся и мой посетитель. С лёгким поклоном он поблагодарил меня за аудиенцию, после чего, тщательно подбирая каждое слово, сказал на прощанье: «Мадам! Вы убедили меня, хотя… не утешили». Ответом ему была моя улыбка, которая, думаю, окончательно утвердила его в мысли, что русские – не такие уж и недотёпы в области дипломатии, а женщина-дипломат может оказаться в иных случаях не ниже мужчины, ибо ею двигают по жизни не одни чувства и эмоции, как полагают многие, но ещё интуиция, которая значительно превосходит возможности мужского ума.

### 6

Многое из того, что происходило со мной и вокруг за годы жизни за границей – в Англии и Норвегии – до середины 90-х годов прошлого столетия не поддавалось рациональному объяснению, отчего я и доверилась подсказкам изнутри. Тому, что в каждом конкретном случае советовала мне душа, которая и вела меня все эти годы по жизненному бездорожью ввысь – к истокам истинных, от Бога получаемых, знаний. До тех пор вела, пока я не вознамерилась попробовать свои силы и в прозе! Не подозревая того, что Проза, в отличие от Поэзии, нуждается не только в чудесных видениях души и духовных прозрениях сердца, но ещё и в выводах зрелого ума.

Не зная всего этого, я задалась целью написать очерк или повесть прозаическим слогом, и на протяжении нескольких лет удивлялась, почему проза так непослушна моему перу. Своё неумение обуздать поначалу трёх огнедышащих коней прозы – талант, воображение и многочисленные случаи из жизни, я объясняла тем, что у меня мало ещё литературного опыта.

Всё стало выправляться и приходить в норму, когда, желая докопаться до внутреннего смысла некоторых своих поэтических произведений, я стала предварять их пояснительными заметками. На эту спасительную мысль меня натолкнула опять же душа.

Но рождающийся из-под пера прозаический текст не отвечал требованиям внутреннего голоса. Чтобы подчинить прозу, добиться от неё такой же краткости, ясности и, в то же самое время, насыщенности внутренним содержанием, как это происходило при стихосложении, мне потребовались годы. И я стала склоняться к мысли, что писательский труд, пожалуй, гораздо более сложный и трудоёмкий, чем труд поэта. Что его можно сравнить разве что с трудом золотоискателя! С той только разницей, что, в отличие от последнего, писатель добровольно обрекает себя на ежедневные муки и страдания, не ожидая при этом получить в ближайшее время какое-либо вознаграждение за свой труд, – таково, по крайней мере, моё отношение к поприщу писателя.

Осмыслить все тонкости писательского ремесла и изложить их на бумаге я смогла только весной 2003 года, когда, по совету души, приступила к подготовке своих черновых записей об Адаме Адамовиче к печати. И вот как это происходило.

* * *

В один из ярких весенних дней в самом начале марта 2003 года я села за стол и, откинувшись на спинку стула, сидела так какое-то время, погрузившись в размышления. Голова была до предела заполнена мыслями, которые настоятельно требовали от меня материализации – воплощения в словах.

Пододвинув к себе дневник, я начала быстро-быстро записывать то, что само лилось на бумагу, едва поспевая пером за стремительным бегом мыслей.

«Как видно, – так начинается эта запись, – уже один процесс подготовки неутомимых внутренних работников к написанию прозой какой -либо крупной вещи, до последней степени изнуряет и истощает ресурсы каждого, вознамерившегося стать писателем. Если же он, игнорируя настойчивые требования души не насиловать её возможности на данный момент, продолжает трудиться, не обращая внимания на то, как нелегко ему даётся каждая написанная страничка, его подстерегают поначалу одни неудачи на писательской стезе. Ибо в подобных случаях на свет будут рождаться произведения рассудочного характера. Словесное же дитя, произведенное на свет без внутреннего горения – без участия сил души и сердца в творческом процессе! – никого не взволнует, не вразумит, не наставит на путь истинный. Оно в состоянии разве что до предела расслабить духовные и физические силы как самого автора, так и его читателей, если такое произведение увидит свет. И это в лучшем случае. В худшем же – до крайней степени озлобит чувства и автора, и его читателей».

Основные законы или азбуку писательского мастерства я постигала самостоятельно, шаг за шагом, учась на собственных и чужих ошибках. Этому в значительной степени способствовали мои многочисленные к концу 90-х годов жизненные, творческие и духовные опыты, многие из которых предстояло осмыслить.

В первой же половине 80-х годов я была очень далека даже от понимания сути собственных поэтических произведений.

Сегодня-то я знаю, что труд писателя наиболее плодотворен при условии слияния духовно зрелых сил души, сердца и ума. Тогда как поэту достаточно участия в творческом процессе одних сил души и сердца: сознание ему заменяет интуиция. Этим Поэзия и отличается от Прозы. И не только отличается, но и возвышается над ней! Не случайно она некогда верховенствовала над искусствами. Исключением является религиозная философия с уклоном в богословие.

Творческий путь поэта, по слову великого Пушкина, рождённого писать стихами, – в моём же сегодняшнем понимании – чтобы созидать себя, окружающую жизнь и наставлять уму-разуму других людей, – состоит не из одного, а из нескольких этапов, которые и ведут его извилистыми, едва различимыми поначалу внутренним оком тропами ввысь. При этом каждый очередной этап начинается и завершается очередным поэтическим произведением, в котором ему даются определённые указания. Но их суть постигается далеко не сразу. Равно как и то, что каждому из этих этапов отводится определённый срок, чаще всего в три года. И если поэт не сбился со своего пути, то есть неуклонно шел в заданном ему душой направлении, – по истечении каждых трех лет обязательно должно рождаться значительное по содержанию поэтическое произведение. По крайней мере, так происходило с пишущей эти строки, на протяжении трёх десятилетий.

* * *

Как-то весной 1985 года, спустя несколько месяцев после возвращения из Осло в Москву, оглянувшись мысленно на свою прошедшую жизнь, я с удивлением отчётливо увидела внутренним зрением, о существовании которого и не подозревала ещё тогда, целый ряд аккуратно расставленных на одинаковом расстоянии друг от друга вех, схожих со столбами.

То, что каждая из этих вех указывала на очередной этап моего творческого пути, открылось годы спустя. Ещё больше времени мне потребовалось на то, чтобы назвать эти вехи по именам. Число их оказалось равно семи: дневниковые записи, лирический этап, исповедальный, научный, философский, религиозно-философский и…этап Божественных откровений. Поскольку же к двум последним этапам мне ещё предстояло перейти в будущем, – они тотчас исчезли из поля зрения, едва мелькнув перед мысленным взором.

Увы, не многие из современных поэтов в состоянии подняться до осмысления наличия этих вех или этапов на их жизненных путях-дорогах. Ещё меньше тех, кто, разглядев их, с терпением в сердце ожидал наступления дня и часа, когда к видениям души и прозрениям сердца начнут присоединяться и выводы зрелого ума.

Многие современные поэты застревают чаще всего на лирическом этапе своего творчества. Происходит это потому, что, как никогда прежде, ускорился темп нашей жизни. Вот почему, вместо того, чтобы шаг за шагом подниматься по духовной лестнице ввысь, многие из них останавливаются на полпути. Опустошая тем самым душу и озлобляя сердце, область же ума наполняя фантомами-мыслями – безобразными на вид миниатюрными созданиями, которые и ответственны за тот образ жизни своего носителя, который ожидает его после тридцати лет.

Поскольку же я только в этом возрасте занялась серьезно поэзией, моё отношение к ней было совсем иным. Я начала писать не с простеньких стихов, типа «Сама садик я садила, сама буду поливать», а… с сонетов! Приведу, в качестве подтверждения истинности этих слов, сонет, написанный в начале 70-х годов в Лондоне (всего сонетов создано больше двадцати пяти).

СОНЕТ № 1

Была Земля твореньем первозданным, –
Слугою стала глупой Суеты,
Раздора спутницею постоянной,
Праматерью убогой Нищеты.

Жила века по прихоти Тирана,
Питаясь ядом злобной клеветы:
Слепа, невежественна и бесправна,
В крови топила светлые Мечты!..

– Ты наплодила океаны злобы! –
Раздался как-то Голос с высоты, –
Несёт зловоньем от твоей утробы,
Немедля взборони свои пласты!

И пали в Землю с Неба семена:
Надежда, Вера и Любовь – их имена.

### 7

Но вернёмся в Норвегию – к событиям более чем двадцатилетней давности. Неоценимую помощь в постижении тайных пружин творчества оказали мне именно годы жизни в Норвегии, в Осло: моё общение с окружающей природой и беседы с людьми, возраст которых перевалил за семидесятилетнюю отметку.

Сегодня-то я знаю, что только благодаря способности пишущего человека общаться с природой и окружающими его людьми токами души и сердца, без подключения на первых порах каналов поверхностного сознания, схожего с изменчивой и переменчивой погодой, внутри его идёт тщательная подготовительная работа к переходу от одного этапа творчества – к другому. Вот почему каждый раз, когда, как мне представлялось, я была внутренне готова приняться за очерк или повесть об Адаме Адамовиче, садилась за стол и склонялась над чистым листом бумаги, некий строгий голос изнутри властно осаждал мой пыл: «Рано!» И я покорно исполняла его волю. Хотя, вплоть до середины 90-х годов, не задумывалась над вопросом, кому принадлежит этот голос. И ещё один вывод я вынесла из этого периода своей жизни, в Осло: недостаточно написать цельное художественное произведение, в котором органично бы переплелись поэзия с художественной прозой, религиозная философия – с богословием и точной наукой. Необходимо ещё взрастить в себе такие качества, как терпение и усидчивость, скромность и доверие к тому, что сообщает тебе в то или иное время душа – единственная духовная субстанция человека, напрямую связывающая нас с небесами, Богом. Только при условии наличия поддержки и непосредственной помощи писателю или поэту со стороны его духовного двойника – «сокровенного сердца человека», по Апостолу Петру, – он в состоянии дождаться дня и часа, когда выход в свет его произведений будет подготовлен не собственными желаниями, а самим Временем или Промыслом Божиим. Только в этом случае они будут востребованы массовым читателем. И не на день-два, чтобы занять на час-другой праздношатающиеся мысли и чувства своего носителя, ищущие, чем бы развлечь его – подогреть страсти, как в котле бурлящие в нём, – а на многие десятилетия и даже, возможно, столетия вперёд.

* * *

Девятнадцать лет пролежал черновой вариант будущей моей повести в ящике письменного стола. И все эти годы я чутко прислушивалась к движениям души, ожидая дня и часа, когда она позволит мне приступить к её окончательной редакции – подготовке к печати. И хотя за это время я несколько раз извлекала свои черновые записи оттуда, – перечитав их, поспешно убирала обратно.

Только в самом начале марта 2003 года, когда рукопись была в очередной раз освобождена из многолетнего заточения, едва приступила к работе над ней, сразу почувствовала, что меня не страшит более плавание в открытом всем ветрам писательском море-океане. Это чувство бесстрашия, созревшее в сокровенных глубинах души к тому времени, сказало мне, что мои внутренние силы, закалившись житейскими ветрами, бурями и ураганами физического и духовного происхождения, подготовлены к встрече с требовательным современным читателем.

### 8

На протяжении семи десятилетий Советский Союз считался одной из наиболее образованных и читающих стран мира. Поскольку же истинные, от Бога получаемые, знания имеют свойство не распыляться, а накапливаться в сокровенных глубинах людей, отмеченных особой печатью Бога, что бы кто ни говорил сегодня о современном состоянии умов соотечественников, на внутреннем плане бытия мы совсем не такие, какими видимся усечённому уму-разуму западных обывателей, лишённому глубины.

Эти и многие другие выводы, касающиеся современного состояния умов отдельных индивидуумов и целых народов на мировой арене, стали приходить ко мне с весны 2003 года. Когда и открылась суть самого главного, пожалуй, правила, которому должен неукоснительно следовать каждый человек, взявший в руки перо с намерением заявить о себе как о поэте, писателе, философе, религиозном деятеле или богослове. Оно заключается в том, что никогда не следует торопить время и события: всё должно получаться как бы само собой.

Девятнадцать лет назад моё сознание всё ещё блуждало в потёмках. И совсем не удивительно, что задуманный в начале 80-х годов очерк, подобно малому ребёнку, год за годом меняющему свои детские одёжки на более взрослые, – спустя девятнадцать лет оделся в одежды зрелого мужа, приняв облик художественно оформленной документальной повести.

В конце же 70-х – начале 80-х годов я большей частью мечтала: «Мне бы встретиться и поговорить с Адамом Адамовичем! – не как пациент с лечащим врачом, а как писатель с человеком очень близкой ему, почти родственной, профессии. Ведь если писатель призван лечить душевные недуги людей, то врач лечит их физические недомогания!».

Так, примерно, я размышляла каждый раз, когда возникало желание приступить к написанию этого материала. И хотя я многое ещё не осознавала тогда умом, внутренне хорошо чувствовала: чтобы написать обо всех обстоятельствах, неразрывными нитями связавшими меня с первых дней после приезда в Осло с Норвегией, её природой и мудрыми норвежцами, мне была нужна длительная доверительная беседа, прежде всего, с главным героем своей будущей работы, – как на исповеди!

«Но как решиться позвонить Адаму Адамовичу и попросить его о личной встрече? – размышляла я снова и снова. – Никто в Осло, даже из близкого мне журналистского окружения, не знает о том, что я давно и серьёзно занимаюсь поэзией. Я известна здесь всем, – в том числе и Адаму Адамовичу – как „вторая половина“ Евгения Крюкова, но отнюдь не как писательница или поэтесса».

Моё богатое в других случаях воображение, легко находившее выход из самого безвыходного, подчас, положения, на этот раз бездействовало, пассивно наблюдая, как я мучалась в поисках разумного предлога позвонить Адаму Адамовичу и попросить его о личной встрече.

«Предположим, я наберусь храбрости, и вот сейчас, сию же секунду позвоню ему, – размышляла я. – Но где гарантия, что он не посмеётся над моей просьбой? Если же он и согласится встретиться со мной, – продолжала я развивать свою мысль, – что получится из этой беседы? Сумею ли я написать о нём так, чтобы люди, никогда не встречавшиеся с ним, поверили мне? Чтобы они увидели его не только моими глазами, но и глазами тех советских людей, которые в разные годы работали и жили со своими семьями в Норвегии, хорошо помнят и, конечно же, любят его! Ведь он единственный врач, к которому обращались в прошлом и продолжают обращаться сегодня, в случае необходимости, работники нашего посольства, торгпредства и других советских организаций в Норвегии на протяжении не много не мало – сорока лет!.. Но даже если я напишу этот очерк, и, с моей точки зрения, напишу удачно, возьмётся ли кто опубликовать этот материал? – моё имя никому ничего не говорит. Если же его не опубликуют, как я буду выглядеть в глазах человека, поверившего мне на слово и согласившегося рассказать о себе, своей жизни?»

Одним словом, неделя проходила за неделей, месяц за месяцем, они, в свою очередь, складывались в годы, а я всё не могла решиться позвонить Адаму Адамовичу и попросить его о личной встрече. От одной мысли, что он может отказать мне, всё внутри сжималось от страха. И я уже склонялась к мысли, что лучше отказаться от своей навязчивой идеи, чем в очередной раз стать мишенью для насмешек со стороны некоторых наших женщин, не упускавших случая, как мне казалось, чтобы клюнуть меня своими язычками.

Моя легко воспламеняющаяся, ранимая душа и без того была к тому времени в ранах и кровоподтёках, так как с юных лет несла на себе следы бездушного ко мне отношения со стороны людей, далёких от понимания сути человека, от рождения наделённого поэтической душой. В стихотворении «Воспоминания», посвящённом матери, написанном в Осло (я декламирую его мысленно каждый раз, когда возникает необходимость успокоить свои разбушевавшиеся мысли и чувства), об этих свойствах моей души сказано гораздо полнее и убедительней, чем этого можно достичь, написав целую повесть автобиографического характера. Именно в способности поэтического слова аккумулировать в себе самые сокровенные свойства и качества, заключенные в душе и сердце будущего поэта, Поэзия и отличается от Прозы. Но дадим слово стихам.

ВОСПОМИНАНИЯ

> Нежной голубке моей – матери.

Я вспоминаю, мама, годы детства:
Как птица вольная, на воле я росла!
Где б ни жила, мой край весёлый снится, –
Так память детских лет, родимая, светла.

Я вспоминаю, мама, песни детства –
Ты часто пела мне, а я – совсем дитя,
Притихшая, у ног твоих сидела,
Душою с юнаками на врагов летя.

Я вспоминаю, мама, сказки детства –
Прекрасна, как мечта, волшебная страна!
Благословенна, сказка, будь стократно –
Тобой и песнями душа окрылена.

Я вспоминаю отрочества годы –
Души твердыней книга мудрая была:
Благоговею пред творцом и ныне:
Кто созидает жизнь, не помышляет зла.

Я вспоминаю юности невзгоды:
Узнало рано сердце горечи плоды!
Не заживают, мама, сердца раны,
Кровоточат людской нечуткости следы.

Не оттого ль душа так одинока, –
Как знамя на ветру, трепещет, всем чужда?
Горит всегда, но жертвенное пламя
Плевками гасят злоба, зависть и вражда.

Не оттого ль мне ближе и понятней
Волненье моря, ветра шум и солнца свет,
Что рождена Поэзией? – с рожденья
Служить лишь ей дала священный я обет.

Я вспоминаю, мама, годы детства:
Как струны лирные душа моя была!
Не огрубела, нет, она поныне:
Чиста, как Детство, как Поэзия – светла.

В один из дней, снова засомневавшись в том, стоит ли мне вообще приниматься за эту работу, я услышала изнутри голос – души! – как понимаю сегодня: «Но ты обязательно должна написать об этом человеке!» «Ну, хорошо, – согласилась я с ним, – вот сейчас сниму трубку, позвоню Адаму Адамовичу и попрошу его рассказать о себе, своей жизни. Как я отрекомендую себя? – как журналистка, писательница, поэтесса? Но ведь это же не так! – кроме одного опубликованного стихотворения, мне нечем больше похвастаться! А если он спросит, почему желание написать этот материал возникло у меня, а не у собкора газеты, что я отвечу ему на это?»

Мне нужен был повод. Очень хороший повод, чтобы встретиться и поговорить с Адамом Адамовичем. И не только поговорить, но и записать эту беседу. Ведь какой бы блестящей памятью не обладал пишущий человек, если речь идёт об очерке или документальной повести, удержать в голове все подробности беседы – разные имена, даты, события – просто невозможно.

Но такого повода всё не было и не было. И я бы, наверное, уехала из Норвегии, не решившись позвонить Адаму Адамовичу, если бы не… Нурдаль Григ. Да, да! Именно эта легендарная для норвежцев военных лет личность и помогла мне осуществить свою шестилетнюю мечту. Вернее, помогло событие, непосредственно связанное с именем замечательного норвежского поэта и публициста, жизнь отдавшего за торжество Божией правды на земле.

## Глава вторая. Встреча с первым чудом и первым небесным знамением на норвежской земле

### 1

Мы прилетели в Осло всей семьёй – муж, собкор газеты «Социалистическая индустрия» Евгений Крюков, автор этих строк и наша четырнадцатилетняя дочь Наташа – 1 августа 1978 года. Через месяц нам предстояла разлука с дочерью – впервые за четырнадцать лет! – в Осло всего четыре класса советской школы, а ей предстояло пойти в восьмой. Многие говорили мне, что это безумие – везти дочь в такую даль всего на один месяц. Но я редко прислушивалась к чужим мнениям, предпочитая иметь собственное, то есть следовать тому, что советовала в каждом конкретном случае душа. Она же говорила мне, что нам нужно поехать в Норвегию всей семьёй; что мой первый день рождения на норвежской земле – 19 августа – мы должны отметить втроём.

Накануне вечером, 18 августа, на семейном совете было принято решение не устраивать застолья дома, а выехать на природу. Посовещавшись, мы выбрали поездку морским «трамваем» на остров Бюгдой – «Большой остров», – как дословно переводится его название.

О том, что 19 августа большой христианский праздник – День Преображения Господня! – я узнала двенадцать лет спустя – в начале 90-х годов, в Москве, – когда, после двадцати лет смутных ожиданий встречи с неким чудом из чудес, в мои руки, в качестве подарка, пришло Святое Евангелие. И тот факт, что именно в этот знаменательный для верующих христиан всего мира день, в десять часов утра – в день и час моего рождения! – моё лицо, преобразившись внезапно, превратилось в миниатюрное солнышко, должен настроить всякого неверующего на глубокие раздумья. Поскольку же свидетелями случившегося в то памятное утро чуда стали два десятка норвежцев разных возрастов, я не имею права умолчать о нём: как известно из книг святоотеческой литературы умолчаниями о явных проявлениях Промысла Божия через посредство того или иного человека, предаётся Господь Бог.

Мой рассказ о внезапном преображении человеческого лица – его превращении в миниатюрное солнышко – может быть воспринят некоторыми читателями как вымысел. А не поверят этому чуду – не поверят и другим, тесно связанным с первым. Чтобы этого не произошло, остановлюсь на событиях того дня как можно подробней.

Утром я проснулась, по своему обыкновению, очень рано – в пять или шесть часов утра. Тщательно продумала свой дневной наряд: с момента приезда в Осло предстоящая поездка была нашим первым «выходом в свет» и мне не хотелось «ударить лицом в грязь». Я остановила свой выбор на батистовом платье с овальным вырезом на груди, купленным в дорогом лондонском магазине незадолго перед выездом на Родину: его светло-оранжевые и жёлтые тона самых причудливых сочетаний придавали ему праздничность. Тщательно уложила свои густые и длинные тёмно-каштановые волосы, в тон к платью подобрала обувь.

Одним словом, я выглядела в то утро так, как выглядела не так давно в Лондоне, направляясь на очередной светский приём.

По привычке, выработавшейся с раннего детства, едва переступив порог своего дома, обращала глаза к небу: с тем, чтобы запечатлеть в подсознании состояние небесного свода на тот момент! Осознание того, что небеса с раннего возраста заменяли мне средства массовой информации, пришло ко мне несколько десятилетий спустя, в начале 90-х годов. Это означает, что я с детских лет доверяла больше душе, чем глазам.

Точно так же я поступила и в то утро: как только переступила порог Посольского дома, в котором нас троих поселили на первых порах, до снятия квартиры или коттеджа под корпункт газеты, я подняла голову вверх и увидела, что небосвод был покрыт лёгкой полупрозрачной дымкой, напоминавшей тончайшей работы кружевную ткань. Поскольку я втайне надеялась и ждала, что в этот знаменательный для меня день будет светить ласковое солнышко, его отсутствие в небе сразу омрачило душу. Солнце с детских лет играло в моей жизни некую таинственную, на протяжении многих и многих лет не до конца понятную мне, но очень важную роль. Это подтвердил и дальнейший ход стремительно развивающихся после приезда в Осло событий.

До причала, где мы должны были сесть на паром, было с полчаса ходьбы. Но вот и он. Поскольку паром уже стоял, готовый к отплытию, мы купили билеты, взошли на палубу, прошли из начала в конец его довольно длинный салон и вышли на открытую корму: она была пустой.

Мы с облегчением вздохнули и поспешили занять три места справа от входа: дорога от Посольского дома до набережной была нам незнакомой, и мы изрядно устали. Когда пассажиры заполнили салон и корму, паром, плавно качнувшись, бесшумно отошёл от набережной и, развернувшись, взял курс на Бюгдой. Солнышка всё ещё не было, отчего все пассажиры, в том числе и мы втроём, сидели с грустно-печальными лицами. На дугообразной корме, помимо нас троих, разместилось с десятка два норвежцев разных возрастов: от мальчика шести или семи лет, сидящего на коленях отца прямо напротив меня, и до пожилой пары в самом углу справа от нас: обоим было под девяносто! – норвежцы наиболее стойкие долгожители в Европе. Этим они обязаны многократно возросшему с начала 1920-х гг. качеству жизни и высочайшего уровня внутренней и внешней культуре, не утраченной за прошедшие десятилетия. И это несмотря на пережитый ими в те годы страшный голод, когда треть населения вымерла, а другая треть эмигрировала в США и другие западные страны.

Но есть, на мой взгляд, ещё один фактор, обеспечивающий норвежцам долгожительство: оно есть результат их неколебимой веры в Бога и особого отношением к природе – как к святыне!

* * *

Едва паром отошёл от набережной, я обвела взглядом лица сидевших напротив меня норвежцев: на них было написано терпеливое ожидание встречи с солнышком.

И вдруг все, как один, заулыбались, отчего ещё минуту назад безжизненные человеческие маски мгновенно ожили, наполнились движением и светом: это в небе показалось долгожданное солнышко! Наши места оказались наиболее удачными: мы сидели лицом к востоку, прямо напротив солнышка.

В детстве я соревновалась иногда со сверстниками: кто дольше всех сможет выдержать взгляд светила? – и каждый раз выходила победителем.

Забыв про эти небезопасные для зрения детские игры, решила и на этот раз посоревноваться с ним. Но его сияние с каждой секундой становилось всё интенсивней и я, не выдержав состязания, сдалась – отвела глаза в сторону.

На безбрежную морскую гладь, на наш паром и всех нас, сидящих на открытой корме, водопадом низвергались солнечные потоки. Впечатление было такое, словно солнцу надоело блуждать по небу, и оно решило спуститься к нам. Радуясь солнечному свету, как радуются долгожданной встрече с очень близким, горячо любимым человеком, я подняла голову вверх, подставила лицо его лучам и, закрыв глаза, с упоением купалась в его сиянии, жадно поглощая при этом льющиеся с небес на землю солнечные потоки.

Минуты через две или три я открыла глаза. И… вздрогнула: взоры всех пассажиров были устремлены на меня.

«Что произошло?» – мысленно спросила я себя, не зная, что и подумать. Не находя ответа, инстинктивно подобралась внутренне и, выпрямив свой и без того прямой стан, устремила глаза прямо перед собой.

Пытаясь найти объяснение, я начала мысленно перебирать предметы своего туалета, решив, что только какая-то несуразность в одежде могла привлечь внимание норвежцев ко мне. Но всё должно было выглядеть безупречно! – я так долго и тщательно продумывала свой дневной наряд. То, что норвежцы смотрели не на мою одежду, а на лицо, ускользнуло от внимания.

Я терялась в догадках. Ни мужу, ни дочери, сидящим по обе стороны от меня, не было видно моего лица. Да им и в голову не могла прийти мысль повернуться ко мне и взглянуть прямо в лицо! Скованные, поэтому, как и я, внезапно разыгравшимся перед нами, почти театральным действом, устремив глаза в пространство прямо перед собой, мы с напряжением ожидали дальнейшего развития событий.

Сидевший напротив нас молодой мужчина с мальчиком шести или семи лет на коленях вдруг снимает сына с колен и, легонько подтолкнув в спину, направляет ко мне. Я ещё более смущаюсь: «Как мне поступить в данном случае? Что я скажу этому ребёнку? Ведь и двух слов не свяжу по-норвежски?» – проносится в голове. И вдруг слышу чёткий совет изнутри: «Поступи так, как подскажет тебе сердце». Ободрённая неожиданной поддержкой, я успокаиваюсь немного и, когда ребёнок уткнулся мне в колени, ласково обняла его за плечики, погладила по головке и отправила назад, к отцу.

Супружеской чете весьма преклонного возраста, которая сидела в самом углу справа от нас, не было видно моего лица. Поэтому, чтобы вынудить меня повернуть голову в их сторону, пожилая женщина быстро-быстро заговорила со мной по-норвежски. Повернувшись к ней, я вежливо, не перебивая, выслушала её довольно длинную речь. Когда же она замолчала, сказала ей по-английски, показав глазами на мужа и дочь, что мы из Советского Союза, что прилетели в Осло совсем недавно и по-норвежски, к сожалению, совсем ещё не говорим.

Установилась напряжённая тишина. Паром приближался к Бюгдою, а взоры всех пассажиров на корме были по-прежнему устремлены на мою особу. Погружённая в свои мысли, я опустила голову вниз и уставилась на палубу: мне было нестерпимо видеть такое количество глаз, устремлённых на меня! Спустя какое-то время я подняла голову и с облегчением вздохнула: норвежцы не смотрели больше в мою сторону – каждый был занят самим собой. Паром причалил к берегу, пропустив всех вперёд, мы вышли последними.

* * *

Остров Бюгдой – самый красивый, аристократический пригород Осло: там много всяких достопримечательностей! Оказавшись, поэтому, на берегу, мы направились в первую очередь на поиски летней резиденции норвежского короля. Осмотрев дворец и просторный сад, окружавший его, повернули в сторону знаменитого музея Тура Хейердала, посетили два павильона, довольно долго простояв перед выставленными лодками «Ра» и «Кон-тики». После чего, решив, что на этом познавательная программа может считаться завершённой, отправились в направлении фиорда. Облюбовали укромное местечко под раскидистой кроной столетней ели и устроили под ней свой первый немудрёный пир на норвежской земле. Захваченная новыми впечатлениями, я скоро забыла о том, что произошло со мной на корме парома. Но по возвращении домой всё вспомнилось в мельчайших деталях. Но как я ни силилась найти случившемуся разумное объяснение, мне это не удавалось. А потом и сам инцидент забылся. Он напомнил о себе три года спустя – весной 1982, в Финляндии, в загородной гостинице, расположенной недалеко от Тампере, куда собкор газеты «Социалистическая индустрия» и автор этих строк приехали по заданию редакции: освещать ход проходившего мирового чемпионата по хоккею.

### 2

На второй или третий день после того, как мы с мужем обосновались в загородной гостинице, часам к десяти утра, я стояла у окна небольшого однокомнатного номера, погружённая в размышления. Собкор газеты рано уехал в город брать интервью у тренера нашей хоккейной сборной Вячеслава Тихонова и вратаря – Владислава Третьяка.

Оставшись в номере одна и не зная, чем себя занять, я подошла к окну и долго-долго смотрела на раскинувшийся за ним небольшой парк с зелёной, тщательно подстриженной лужайкой, и несколькими старыми раскидистыми деревьями, росшими на некотором отдалении от окна. Солнце ещё не показывалось в небе, отчего в парке было сумрачно. Небосвод окутывала лёгкая полупрозрачная дымка и грусть-печаль, наподобие змеи, стала заползать в душу. Оторвав взгляд от тонущей во мгле лужайки и угрюмо молчащих деревьев, я подняла голову вверх и с каким-то внутренним напряжением устремила глаза в небо. Из души, одна за другой, к невидимому мной солнышку возносились слова, схожие с молитвой. Но мне и в голову не могла прийти тогда мысль, что я молилась! – так далека была сознанием от Бога и небесной обители Его. Так прошло с полчаса. Наконец солнышко, словно услышав мой страстный призыв, обращённый к нему, показалось в небе. По-богатырски широко раскинуло вокруг себя ослепительно-яркие лучи и медленным, торжественным шагом властелина, которому всё и вся подвластно на земле, в считанные секунды заполнило собой всё видимое пространство вокруг.

И как все сразу преобразилось в саду! – каждая травинка, каждый листочек и каждая веточка ласково заулыбались мне, засветились внутренним светом, и свет этот, словно выплеснувшись из волшебного ковчега, в мгновение ока наполнил моё существо ликованием.

Стоило солнышку выглянуть, как всё в парке пришло в движение: в ветвях деревьев весело защебетали птицы, защёлкал где-то невидимый мной соловей, нежно, едва слышно зашептались о чём-то юные, только что распустившиеся листочки на деревьях…

Ликование природы, пение птиц, торжество солнечного света над мраком безысходности и печали, совсем недавно ещё господствовавшие в душе, – всё это произвело на меня такое сильное действие, что мне захотелось оказаться в тот момент в саду. «В самом деле, – услышала я вдруг голос изнутри, – почему бы тебе не выйти из номера и проверить дверь, ведущую в сад: вдруг она не заперта?»

Я так и сделала: вышла из прихожей в длинный и узкий, наподобие пенала, общий коридор, подошла к заветной двери и, легонько потянув её на себя, с радостью обнаружила, что она и в самом деле не заперта. Осторожно открыв её, увидела несколько отвесно-стоящих железных ступенек, ведущих вниз. Аккуратно ступая, я спустилась по ним и очутилась в саду. Подошла к окну, из которого только что выглядывала наружу, и, прислонившись к стене, подняла голову вверх, подставив лицо солнышку.

Сколько времени я простояла так, не знаю. Но до слуха доносится тот же голос: «Достаточно! Возвращайся в номер». И я послушно исполнила и этот приказ, не задумываясь над вопросом, от кого он изошёл. Хотя, сознаюсь, меня несколько смутила его категоричность: сама достаточно сильная духом, я редко когда допускала, чтобы кто-то со стороны диктовал мне свою волю. Тут же – беспрекословное подчинение. Но если бы даже я и захотела в тот момент ослушаться этого голоса, у меня ничего бы не получилось: столько власти и силы было заключено в нём. Вернувшись в гостиничный номер, я сразу прошла почему-то в ванную комнату. Подошла к зеркалу и… всё во мне оборвалось: лицо исчезло. Вместо него на меня, глаза в глаза, смотрел ослепительный сноп лучей, как две капли воды схожий с миниатюрным солнышком. Из глубины прорывались четыре тёмных штриха, которые словно приковали меня, вынуждая пристально вглядеться в своё отражение.

Я так сильно растерялась в тот момент, что не сразу и сообразила, что эти тёмные штрихи – мои глаза, нос и рот.

Потрясённая этим чудом, я молча смотрела на своё отражение в зеркале, не зная, что и подумать. В голове, наподобие буравчика, сверлила одна-единственная мысль: «Куда делось моё лицо?»

И тут, изнутри, я отчётливо услышала чей-то насмешливый голос: «Струсила? – куда же делось твоё бесстрашие? – ты столько раз уверяла себя и других людей, что никогда в жизни не испытывала чувства страха, что даже природу его не знаешь… Чего же так испугалась сейчас? – никуда твоё лицо не делось. А чтобы убедиться в этом, достаточно пощупать его кончиками пальцев…».

Я так и сделала. Нащупав упругую плоть, успокоилась немного. А тут и черты лица стали проступать сквозь интенсивное сияние.

В продолжение всего дня, до вечера, я находилась под сильнейшим впечатлением от того, что случилось утром с моим лицом, втайне надеясь, что внутренний голос и на этот раз поможет мне разобраться во всём. Но на этот раз он молчал.

Часам к восьми вечера, откуда-то из глубин подсознания выплыли события, происшедшие со мной на открытой корме парома три года назад – 19 августа 1978 года. Связав всё воедино, я воскликнула про себя: «Так вот почему взгляды всех норвежцев были тогда прикованы к моему лицу! – как это ещё никто в обморок не упал…».

### 3

Для тех норвежцев, которые стали свидетелями происшедшей с моим лицом метаморфозы в то памятное утро, это чудо должно было навсегда отложиться в памяти. По той простой причине, что они никогда не порывали связи с Богом, небесами. Для нас же, безбожников, всякое чудо, рассказанное или описанное мирянином, всё ещё воспринимается многими людьми как мистика, на которую и внимания-де не стоит обращать. И это несмотря на стремительное возвращение к нам с начала 90-х годов прошлого века Святой Веры Христовой!

1

В 1964 автор окончила Московский государственный институт международных отношений (МГИМО).

2

По национальности автор болгарка, родом из Бессарабии.

3

Подразумеваются Английский и Русский народы.

4

О Бессарабии у Пушкина есть два прекрасных стиха:

Она Державиным воспета
И славой русскою полна!

В память о том, что за время кишинёвской ссылки поэт прошёл пешком из Кишинёва до города Болград (Болгарский город), в двенадцати километрах от которого расположено родное село автора – Кайраклия, также населённое болгарами, в его центре был разбит «Парк Имени Пушкина», ставший со временем любимым местом влюблённых болградцев.

5

Н. М. Карамзин. Избранные сочинения в двух томах. Том 2. С. 120. М.,-Л., 1964.

6

Музы! – спустя несколько лет, во сне же, я увидела девять прелестных девушек, танцующих на ледяном поле огромной толщины над головой. Это сновидение сказало мне, что не скоро мне предстоит увидеть свои поэтические произведения опубликованными отдельной книгой. Так оно и случилось.