Федор Александрович Селезнев, Артем Владимирович Евдокимов
Роковая женщина военного министра. Генерал Сухомлинов и Екатерина Бутович

Введение

«Наибольшее счастье и вместе с тем источник моего личного несчастья связаны с именем Екатерины Викторовны…». Так генерал Владимир Александрович Сухомлинов на склоне лет написал о своей третьей – и самой любимой – жене [172, с. 253].

Кем она являлась на самом деле? Бездушной развратницей, воспользовавшейся случайно выпавшим ей шансом стать генеральшей, чтобы иметь роскошные наряды и драгоценности? Или же правильнее определить её как авантюристку, целенаправленно карабкавшуюся вверх по лестнице судьбы? А может быть Екатерина Бутович неслучайно оказалась рядом с высокопоставленным военным великой державы и выполняла задание каких-то внешних сил? Однозначного ответа на эти вопросы у авторов нет. Но информацию к размышлению мы читателям предоставим, и, поэтому, на страницах книги неоднократно будет возникать тема иностранного шпионажа. Мы проанализируем отношения супругов Сухомлиновых с теми людьми из их ближайшего окружения, которые обвинялись в сотрудничестве с зарубежными спецслужбами (князь М. М. Андроников, А. О. Альтшиллер, С. Н. Мясоедов).

Забегая вперёд, скажем, что на судебном процессе четы Сухомлиновых в 1917 г. Екатерина Викторовна была полностью оправдана. Не подтвердились и обвинения в измене, выдвигавшиеся против Владимира Александровича. Тем не менее, в течение пятидесяти лет после суда, в литературе он изображался как человек способствовавший деятельности германской и австрийской разведок. Характерный пример – книга бывшего военного прокурора В. А. Апушкина [12]. В его описании едва ли не всё ближайшее окружение супругов Сухомлиновых – это вражеские агенты, и главный из них – повешенный по обвинению в измене С. Н. Мясоедов.

Лишь через полвека, в 1967 г., глубокий специалист в военной и политической истории России К. Ф. Шацилло показал шаткость доказательств «шпионской» деятельности Мясоедова [189]. А в 1969 г. русский эмигрант и отставной сотрудник американских спецслужб А. Г. Тарсаидзе в своей сенсационной книге (в России она увидела свет в 2007 г.) [177] более – менее убедительно опроверг практически все основные обвинения, выдвигавшиеся в адрес Мясоедова и супругов Сухомлиновых.

После этого советские историки стали более взвешенно подходить к оценке «дела» Сухомлинова. Так А. Я. Аврех упрекал военного министра последнего русского царя лишь в «некомпетентности и безответственности» [2, с. 79], признав, что «обвинение против Сухомлинова в государственной измене и шпионаже, так же как и С. Н. Мясоедова, было ложным» [3, с. 86].

В 1991 году на излете советской эпохи в журнале «Новая и новейшая история» вышла статья В. М. Гиленсена «Германская военная разведка против России (1871–1917 гг.)» [44]. Автор сделал однозначный вывод о том, что «ни Сухомлинов, ни Мясоедов никогда не были немецкими шпионами».

Из современных историков уже никто не называет Сухомлинова и его жену изменниками. Для большинства авторов они всего лишь коррупционеры. А кто-то не обвиняет их даже в казнокрадстве. Наоборот, появились труды, в которых отдаётся дань уважения усилиям Владимира Александровича по укреплению русской армии. Первой из таких работ стала книга О. Р. Айрапетова «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и революцию. 1907–1917» [4]. В своё время она произвела большое впечатление на авторов. Монография Айрапетова поразила нас свежестью мысли и убедительной логикой. Можно сказать, что именно она пробудила у нас интерес к личности Сухомлинова.

В 2006 году американский историк Уильям Фуллер опубликовал в Лондоне свою монографию «The foe within: fantasies of treason and the end of imperial Russia», которая вышла на русском языке в 2009 году под названием «Внутренний враг: Шпиономания и закат императорской России» [183]. Она вызвала неоднозначную реакцию у российских историков. В частности к книге критически отнёсся О. Р. Айрапетов [8]. Тем не менее, проделанный У. Фуллером труд внушат уважение. Он отличается новизной подходов и содержит много ценных фактов и наблюдений. В том числе и касающихся отношений Владимира Сухомлинова и Екатерины Бутович. Конечно, заокеанский автор не исчерпал эту тему. Да он и не задавался такой целью. Американского учёного занимало, прежде всего, формирование в российском массовом сознании времён Первой мировой войны феномена шпиономании.

Главным специалистом по биографии В. А. Сухомлинова сегодня является Е. В. Бей. В 2011 году он защитил кандидатскую диссертацию по теме «Государственная и военная деятельность В. А. Сухомлинова (1865–1916 гг.)», а в 2016 году выпустил монографию «Военный министр генерал В. А. Сухомлинов: жизнь и деятельность» [18, 17]. Исследователь мобилизовал очень широкий круг источников и прекрасно осветил основные этапы службы В. А. Сухомлинова. Уделил внимание он и развитию отношений В. А. Сухомлинова и Екатерины Бутович. И, всё же, для Е. В. Бея В. А. Сухомлинов – это, прежде всего, теоретик и практик военного дела.

В отличие от Е. В. Бея и У. Фуллера мы рассматривали и действия Сухомлинова на посту министра, и перипетии бракоразводного процесса супругов Бутович в связи с противоборством в окружении Николая II. Поэтому на страницах книги предстанут (и с довольно неожиданной для читателя стороны) премьер министр Столыпин, министр финансов Коковцов и ещё целый ряд государственных деятелей и военачальников. Особое внимание авторы уделили описанию отношений Сухомлинова и Николая II. Читатель убедится, что именно личный фактор зачастую определял логику действий политиков. И без его учёта трудно разобраться в хитросплетениях борьбы внутри российской правящей верхушки того времени. Таким образом, хотя красивая и волевая супруга Сухомлинова – один из главных персонажей нашего произведения, всё-таки наша книга не о ней. Мы пишем о российской политической элите начала ХХ века.

На создание книги нас во многом вдохновил труд С. В. Куликова о бюрократической элите Российской империи [84]. Сергей Викторович помогал нам советами и щедро делился информацией, за что оба автора ему чрезвычайно признательны.

Начало карьеры

Владимир Александрович Сухомлинов родился 4 августа 1848 г. в маленьком уездном городке Тельши Ковенской губернии. Сейчас это город называется Тельшяй. Он находится на северо-западе Литвы. Отец будущего генерала, Александр Павлович Сухомлинов, в возрасте пятидесяти лет, приехал в Тельши по службе, получив назначение на должность земского исправника (главы местной полиции) [192, с. 703]. Там он женился на дочери «переселившегося в Литву белорусского дворянина Лунского» [172, с. 11]. Владимир стал их первенцем. Затем в семье родилось ещё два ребёнка.

Сухомлиновы жили «сносно, беззаботно и миролюбиво среди русских офицеров, немецких и польских дворян и литовских крестьян и евреев» [172, с. 11]. Потом, в зрелом возрасте Сухомлинов тоже будет поддерживать дружеские связи с евреями и поляками. В детстве у него возникло хорошее отношение и к находившейся рядом Германии. Он на всю жизнь сохранил приятные впечатления о путешествии вместе с матушкой в десятилетнем возрасте в эту страну. На склоне лет старый генерал с удовольствием вспоминал о том, как в Берлине ребенком любовался прекрасными лошадьми и солдатами с их отличной выправкой [172, с. 11].

У мальчика была бонна-немка, и он в совершенстве знал немецкий язык. Сухомлинов говорил и по-польски, поскольку среди воспитанников Александровского кадетского корпуса в Вильне (ныне – Вильнюс), куда его определили в 1861 г., половину составляли поляки.

В 1863 г., в разгар Польского восстания, это учебное заведение расформировали, а воспитанников вывезли в Санкт-Петербург. 25 лучших из них, включая Володю Сухомлинова, зачислили в 1-й кадетский корпус, который в 1864 г. был преобразован в 1-ю Санкт-Петербургскую военную гимназию [17, с. 12–13].

После её окончания Владимир Сухомлинов 26 августа 1865 был зачислен юнкером во 2-е военное Константиновское училище. Но уже 1 сентября того же года, т. е. менее чем через неделю, его перевели в Николаевское кавалерийское училище [192, с. 703]. Сухомлинов сообщает в воспоминаниях, что перевод был осуществлен согласно его желанию [172, с. 13]. С этого времени Владимир Сухомлинов был связан с конницей и лошадями, любовь к которым он пронёс через всю жизнь.

В 1867 г. Владимир Сухомлинов был выпущен из Николаевского училища корнетом в лейб-гвардии Уланский Его Величества полк, размещенный в Варшаве. Прослужив там четыре года, он в 1871 г. поступил в Николаевскую академию Генерального штаба. Для непривилегированного офицерства тогда это был единственный способ сделать карьеру в мирное время. Корнет Сухомлинов занимался в Академии так усердно, что однажды на сдаче экзамена по артиллерийскому делу, уже получив высший балл, от сильнейшего переутомления потерял сознание.

На третьем году обучения поручик Сухомлинов блестяще защитил три военно-исторических исследования. Одно из них было посвящено неудачному вторжением англичан в Эфиопию (1867–1868 гг.), другое – сравнению продовольственного снабжения в русской, германской, австрийской и французской армиях. Третье исследование носило стратегический характер. В нём молодой офицер развивал идею Обручева о вторжении русской кавалерии в Германию после начала предполагаемой войны с ней с целью разрушить немецкие железные дороги и, тем самым сорвать быструю мобилизацию армии противника.

На защите этого доклада присутствовал командующий войсками гвардии и Петербургского военного округа великий князь Николай Николаевич. В историю он вошёл как Николай Николаевич «старший», в отличие от своего сына, великого князя Николая Николаевича «младшего». Перед началом доклада Николай Николаевич (старший) подошёл к взволнованному поручику как к старому знакомому и ободрил его несколькими ласковыми словами. Защита прошла прекрасно, и великий князь остался доволен [172, с. 16–18].

После выпуска молодой офицер стал подчиненным великого князя: он был назначен старшим адъютантом штаба 1-й гвардейской кавалерийской дивизии и нёс службу в Петербурге [17, с. 18–19]. Его первым важным поручением было в ходе лагерного сбора в Красном Селе сопровождать великого князя Николая Николаевича (старшего) и записывать все его устные замечания. В форме бюллетеня все это печаталось и рассылалось в войсковые части. В результате составился целый сборник руководящих указаний командующего округом [172, с. 20].

Великий князь был чрезвычайно доволен своим новым сотрудником и не уставал нахваливать его в беседах со знакомыми. Молодой рыжеволосый офицер с добродушным лицом не только прекрасно владел пером, но был ещё и прекрасным рассказчиком и к тому же отменным карикатуристом. Однажды он нарисовал смешной шарж на популярного теоретика военного дела генерала М. И. Драгомирова, который делал доклад во дворце великого князя Николая Николаевича. Рисунок показали генералу, но тот не обиделся, а лишь посмеялся и пожелал познакомиться с автором. Так завязалась дружба Сухомлинова с Драгомировым [172, с. 21].

В 1877 г. началась Русско-турецкая война. Великий князь Николай Николаевич был назначен главнокомандующим русской армией на Балканском фронте. Сначала Сухомлинов находился при нём. Когда русские войска, форсировав Дунай, заняли древнюю столицу Болгарии – Тырново – великий князь Николай Николаевич дал задание своему молодому помощнику наладить гражданское управление в городе, что тот с успехом и сделал.

Поручения главнокомандующего выполнял и его сын – Николай Николаевич (младший). Подобно деду, царю Николаю I, он отличался громадным ростом и на коне смотрелся не очень эффектно. Поэтому его отдали в Николаевское инженерное училище. Николай Николаевич (младший) окончил его в 1873 г. и сразу поступил в академию Генерального штаба. Так что хотя великий князь был моложе Сухомлинова на 8 лет, из Академии он вышел лишь на два года позднее.

По воспоминаниям Сухомлинова Николай Николаевич (младший) «не отличался храбростью в свите своего отца» [170, с. 53]. Видимо, Владимир Александрович оказался свидетелем трусливого поведения великого князя в каком-то эпизоде. Из-за этого у Николая Николаевича (младшего) возникла неприязнь к острому на язык и успешному на поле брани любимцу отца. В будущем они стали заклятыми врагами.

Зато В. А. Сухомлинову во время Русско-турецкой войны несколько раз представилась возможность показать своё мужество и профессионализм. Он, будучи офицером Генерального штаба, неоднократно руководил рекогносцировками – разведывательными вылазками к позициям врага с целью получения сведений о расположении противника, его огневых средствах и особенностях местности, где предполагались боевые действия. Излишне говорить, насколько это было опасно. Так 27 сентября 1877 г. во время рекогносцировки у Дольнего Дубняка на Софийском шоссе по окончании работ Сухомлинов и приданные ему восемь гусар 9-го Киевского полка были обнаружены черкесами. Но они не только сумели уйти от преследования, но и привели языков – трех турецких пехотинцев. За дело у Дольнего Дубняка Владимир Сухомлинов получил золотую саблю с надписью «За храбрость» и вскоре (14 октября) получил воинское звание подполковника [192, с. 704, 707].

В октябре великий князь Николай Николаевич направил Сухомлинова в отряд генерала П. П. Карцова с приказом захватить стратегически важный переход через Балканы – Троянский перевал. Карцов поручил молодому офицеру подготовить операцию, изучив подходы к Трояну. По льду и скалам подполковник Сухомлинов забрался в горы и тщательно зарисовал предполагаемый маршрут подъема. При этом он нашел обходной путь, по которому затем скрытно провел колонну русских войск. Благодаря профессионализму молодого генштабиста отряд Карцова взял турецкое укрепление «Орлиное гнездо», защищавшее Троянский перевал. За это Сухомлинов получил орден Георгия 4-й степени [20, с. 61].

После перехода русской армии через Балканы Сухомлинов некоторое время руководил штабом летучего кавалерийского отряда легендарного генерала М. Д. Скобелева. Владимиру Александровичу предстояло совершить ещё немало подвигов. Так 25 января лихой подполковник «с тремя казаками и трубачом занял г. Гюмурджин» [192, с. 704].

С войны В. А. Сухомлинов вернулся с отличной репутацией. В 1878 г. симпатизировавший ему М. И. Драгомиров, пригласил Сухомлинова занять должность правителя дел Николаевской академии Генерального штаба, которую только что возглавил. Молодой подполковник стал одним из помощников Драгомирова в создании «Учебника тактики», который двадцать с лишним лет являлся главным пособием для офицеров и составил к нему задачник [173; 17, с. 38].

Кроме того Драгомиров, в своё время учивший военному делу Александра III, а теперь преподававший боевую подготовку войск будущему императору Николаю II, в 1878 г. рекомендовал Сухомлинова в качестве помощника главного воспитателя цесаревича – Г. Г. Даниловича (с перспективой впоследствии заменить этого старого генерала). Но Владимир Александрович отказался, поскольку считал, что у него не хватает опыта для того, чтобы стать наставником наследника престола. Однако он преподавал тактику и военную историю другим представителям династии Романовых – великим князьям Петру Николаевичу, Николаю, Георгию и Сергею Михайловичам. Отметим, что молодой педагог не церемонился со своими августейшими учениками. Из-за этого у него однажды вышел конфликт с великим князем Николаем Михайловичем [172, с. 56–58].

Сухомлинов был требователен не только к другим, но и к себе. Он тяготился тем, что у него, уже полковника (с 1880 г.), автора нескольких работ по тактике боя и обучению кавалерийских частей, не имелось опыта самостоятельного командования строевой частью. Сухомлинов считал, что он должен его получить. И, хотя преподавательская деятельность в Академии хорошо оплачивалась, в 1884 г., неожиданно для своих коллег, В. А. Сухомлинов покинул стены этого престижного учебного заведения, чтобы принять командование 6-м лейб-драгунским Павлоградским полком [172, с. 64].

В эти годы Александр III перебросил русскую кавалерию на рубежи Германии и Австро-Венгрии. Павлоградский полк, ранее стоявший под Москвой, расквартировали в Су-валках, недалеко от немецкой границы. Исторически этот полк был гусарским. Но новый царь в 1882 г. превратил все армейские гусарские и уланские полки – в драгунские. Павлоградцы были обижены тем, что их лишили красивых мундиров и отправили в пограничное захолустье. По воспоминаниям Сухомлинова недовольство грызло каждого офицера, превращая его в «угрюмого отшельника». Чтобы сплотить своих подчиненных молодой командир полка завтракал вместе со всеми офицерами и целыми часами присутствовал на конных и пеших занятиях с личным составом [172, с. 67].

Однако вкусить плоды своих усилий полковник Сухомлинов не успел. Великий князь Николай Николаевич (старший), будучи генералом-инспектором кавалерии, задумал поднять на новый уровень подготовку командного состава для русской конницы. В этой связи он вспомнил о своём любимце и в апреле 1886 г. вернул его в Петербург, назначив начальником Офицерской кавалерийской школы. Сухомлинов составил положение о ней и образцово поставил деятельность этого учебного заведения. Отметим, что адъютантом Сухомлинова, а затем его ближайшим помощником по руководству школой был ротмистр А. А. Брусилов, в будущем прославленный полководец [172, с. 74].

Ежегодно в Офицерскую кавалерийскую школу на два года поступали около пятидесяти офицеров для подготовки к занятию должности командира эскадрона. Они упражнялись в верховой езде, дрессировке лошадей, изучали тактику боя, историю конницы, телеграфное, подрывное и ветеринарное дело. С января 1889 г. в течение двух месяцев в школе обучался наследник престола, цесаревич Николай Александрович. Это время оставило у будущего императора самые приятные воспоминания, и в качестве благодарности он подарил Сухомлинову свой портрет в гусарской форме с личной подписью [17, с. 47].

Вернувшись в Петербург, В. А. Сухомлинов (с 1890 г. – генерал-майор), возобновил преподавание в Николаевской академии Генерального штаба. Кроме того эти годы оказались для него, по собственному признанию, самыми плодовитыми на литературном поприще. Наряду с учебными пособиями для кавалеристов (из которых «Подготовка эскадрона» выдержала четыре издания, а «Сведения по уходу за лошадью» – семь) из под пера молодого полковника выходят исторические сочинения, публицистика и «рассказы для нижних чинов» [175; 171; 174].

Безоблачное течение службы Владимира Сухомлинова нарушил уход из жизни в 1891 г. его покровителя – великого князя Николая Николаевича (старшего). На какое-то время Офицерская кавалерийская школа перешла в непосредственное подчинение военного министра. Затем был назначен новый генерал-инспектор кавалерии – великий князь Николай Николаевич (младший). Узнав об этом, Сухомлинов «собрался укладывать свои чемоданы» [172, с. 76]. Он понимал, что с этим начальником он не сработается.

Впрочем, в своих воспоминаниях Сухомлинов отдал должное Николаю Николаевичу, как организатору, написав, что великий князь «своей сильной личной инициативой разбудил русскую конницу; из казарменной спячки он вывел её в поле, для выработки боеспособных конных частей». Но отношение Николая Николаевича (младшего) к подчинённым и лошадям для Сухомлинова было неприемлемым.

Спустя двадцать лет Владимир Александрович с острой неприязнью вспоминал о том, как великий князь «относился жестоко и к коню, и к всаднику», и «настолько не умел сдерживаться, что даже на смотрах бил тяжелой рукоятью хлыста дивно выезженного кровного коня» [172, с. 78]. Однако дурной нрав великого князя Николая Николаевича неожиданно помог Сухомлинову получить назначение в престижный Киевский военный округ, которое стало для Владимира Александровича судьбоносным.

Одной из частей, размещенных в округе, была 10-я кавалерийская дивизия. Однажды её выучка привела августейшего генерал-инспектора в такое раздражительное состояние, что Николай Николаевич (младший) прогнал её со смотра вместе с начальником, А. М. Ребиндером. Естественно место командующего дивизией скоро освободилось. 16 апреля 1897 г. его занял В. А. Сухомлинов [192, с. 705]. Так судьба вновь свела Владимира Александровича с М. И. Драгомировым (бывший начальник и покровитель Сухомлинова тогда руководил Киевским военным округом).

Сухомлинов быстро подтянул 10-ю дивизию и его ждал новый шаг вверх по карьерной лестнице: военный министр А. Н. Куропаткин предложил пятидесятилетнему генералу место атамана Уральского казачьего войска. Однако Драгомиров упросил своего любимца остаться, рекомендовав его на вакантную должность начальника штаба Киевского военного округа, чтобы, как выразился легендарный генерал, «на старости лет» не привыкать к новому человеку [172, с. 86].

Назначение состоялось 25 мая 1899 года. Менее чем через два года (12 октября 1902 г.) В. А. Сухомлинов становится помощником начальника Киевского военного округа, а вскоре (23 октября 1904 г.) возглавляет этот округ сам. Дополнительно 19 октября 1905 г. Сухомлинов принимает должность генерал-губернатора Киевской, Подольской и Волынской губерний [192, с. 705].

Это был разгар революции 1905 года. После издания Манифеста 17 октября в ряде городов прошли ожесточенные столкновения между сторонниками и противниками самодержавия. В Киеве с его многотысячным еврейским населением политическая вражда была ожесточена национальными и религиозными противоречиями.

Сухомлинов получил известие о необходимости принять пост генерал-губернатора во Франции, где он проводил свой обычный отпуск. Генерал спешно выехал в Киев, куда прибыл вскоре после произошедших здесь трагических событий. Чтобы ознакомиться с размерами причиненных погромом убытков и опустошений Владимир Александрович проехал по наиболее пострадавшим улицам города – Бибиковскому бульвару и Крещатику. По воспоминаниям генерала, то, что он увидел, было ужасно: «разбитые окна магазинов, заколоченные двери и ворота, на мостовой – остатки товаров, там и сям – лужи крови» [172, с. 107].

Новый генерал-губернатор велел немедленно расклеить на улицах короткое объявление от своего имени: «Вступил в управление краем и никаких беспорядков не допущу». Он быстро восстановил в городе нормальную жизнь, защитив его еврейское население от погромщиков-антисемитов. Однако покровительство Сухомлинова евреям вызвало неприязнь к нему у местных черносотенцев. В правых кругах Киева генерала считали юдофилом [85, с. 74].

Похожие обвинения в своё время выдвигались против М. И. Драгомирова, долго занимавшего пост Киевского, Волынского и Подольского генерал-губернатора, поскольку его постоянным партнерами по игре в винт были местные богачи-евреи Лазарь Бродский и Рубинштейн [87, с. 130].

Сухомлинов, по собственному признанию, также охотно проводил свободный час с «сахарным королем» Лазарем Бродским [172, с. 253]. «Бродский, Фурман, Фишман, Фельдзер, Марголин, Альтшиллер, – вот кто считался в Киеве друзьями Сухомлинова», с неприязнью писал в своей книге член Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства В. А. Апушкин [12, с. 39]. Дружба эта, по мнению Апушкина, основывалась на том, что одни из приятелей Сухомлинова устраивали себе с его помощью выгодные поставки военному ведомству, а другие, будучи агентами австро-венгерской разведки, выуживали у генерала информацию оборонного характера.

Из числа киевских друзей Сухомлинова наиболее подозрительным Апушкин считал Альтшиллера, утверждая, что частые отлучки того в Вену и Берлин, «близость с австро-венгерским консулом и орден Франца-Иосифа, полученный Альтшиллером неизвестно за какие заслуги перед Австро-Венгерской монархией дали основание контрразведке взять его под наблюдение как вероятного шпиона» [12, с. 40].

Впрочем, обвинения Апушкина легко могут быть опровергнуты. Во-первых, Александр Оскарович Альтшиллер был подданным Австро-Венгрии и крупным коммерсантом, поэтому его поездки на родину и хорошие отношения с консулом своей страны вполне объяснимы. Если говорить об ордене, полученном от Франца-Иосифа, то основания для награждения им очевидны: Альтшиллер являлся старейшим из австрийских граждан в Киеве, широко занимался благотворительностью, продвигал австрийские товары на русский рынок и сам являлся почетным консулом Австро-Венгрии [177, с. 347]. Объяснимы и отлучки Альтшиллера в Берлин: там лечилась от болезни почек его жена.

Что касается утверждений Апушкина о якобы установленном за Альтшиллером наблюдении российской контрразведки, то сам этот факт вызывает сомнения. В. А. Ерандаков свидетельствовал, что по службе помощника начальника Киевского жандармского управления об Альтшиллере «ничего не слышал» [177, с. 348]. Когда на процессе Сухомлинова в 1917 г. бывшего начальника штаба Киевского военного округа М. В. Алексеева спросили о характере его подозрений против Альтшиллера – были они «на словах или в документах», генерал признал: «документов не было, подозрение на словах». Причем эти «слова» не были зафиксированы на бумаге – никакого делопроизводства не велось. Более того, Алексеев не сообщал Сухомлинову о своих подозрениях, поскольку «реального ничего замечено не было». Добавим, что сам Сухомлинов не скрывал своих встреч с Альтшиллером, приглашал его к себе, и даже однажды представил М. В. Алексееву [130, л. 11–15].

Наиболее полную информацию об Альтшиллере собрал в своей книге Уильям Фуллер. По его сведениям «Александр Альтшиллер, австрийский еврей по рождению, перешедший в лютеранство, перебрался в Киев из империи Габсбургов в 1870 году» [183, с. 66–67]. В Киеве он сначала был торговым агентом различных австрийских и немецких компаний. Потом открыл собственное дело, занявшись ввозом в Россию листового железа и сельскохозяйственных машин, в том числе для переработки сахарной свеклы. На почве продажи оборудования для свеклосахарной промышленности Альтшиллер установил тесные деловые и личные связи с сахарозаводчиками Бродскими и был включён в дирекцию принадлежавшей им рафинадной фабрики.

Лазарь Бродский входил в окружение Киевского, Волынского и Подольского генерал-губернатора М. И. Драгомирова, будучи его постоянным партнером по карточной игре [87, с. 130]. Став в 1899 г., после перевода в Киев, непосредственным подчиненным Драгомирова, Сухомлинов также начал общаться с Бродским и с его деловым партнером Альтшиллером. «С Александром Оскаровичем Альтшиллером я познакомился в Киеве в 1899 году, когда я из Харькова перешел на должность Начальника Штаба Киевского военного округа, – рассказал в 1916 г. на допросе Владимир Александрович, – и познакомила меня с ним моя покойная жена Елизавета Николаевна, которая, как Киевлянка родом, раньше еще знала его» [128, л. 24].

Они общались не только в Киеве, но и на знаменитом курорте Карлсбад (ныне – Карловы Вары) – в воспоминаниях В. А. Сухомлинов назвал Альтшиллера «старым знакомым по Карлсбаду» [172, с. 253].

После кончины Елизаветы Николаевны, второй супруги Сухомлинова, Альтшилеру удалось сохранить отношения с генералом. Более того, они, благодаря третьей жене Владимира Александровича, Екатерине Бутович, стали ещё теснее.

Наличие трех браков показывает, что личная жизнь В. А. Сухомлинова была непростой. С. Ю. Витте охарактеризовал его в этой связи так: «большой любитель женского пола; женат уже на третьей жене, из которых две последние были разведены…» [33, с. 496].

Первая супруга генерала тоже была женщиной с прошлым. Впервые Владимир Александрович сочетался браком в 1879 г., когда ему уже перевалило за тридцать лет на своей ровеснице (как и он 1848 года рождения). Его избранницей стала Любовь Фердинандовна Данзас (урожденная баронесса Корф), вдова рано умершего полковника Д. Б. Данзаса.

Любовь Корф вышла замуж за Данзаса в 1868 году. В 1871 г. у них родился сын Борис. В 1873 г. появилась на свет дочь Ольга. Но уже в 1875 г. Любовь Данзас овдовела. Её супруг ушёл из жизни, не узнав, что в 1876 г. у него родятся дочки-двойняшки, Екатерина и Нина.

Итак, Любовь Данзас осталась одна с четырьмя маленькими детьми на руках. Казалось бы, в такой ситуации вновь найти спутника жизни ей было нелегко. Однако в 1879 г. к тридцатилетней вдове посватался успешный офицер Владимир Сухомлинов. Видимо, он её знал и раньше, поскольку старый товарищ Сухомлинова по штабу Петербургского военного округа, капитан Пузыревский, был женат на сестре Любови Данзас.

Трудно сказать, чем руководствовался Владимир Александрович, взяв за себя женщину с четырьмя детьми. Возможно, так худородный офицер хотел приобщиться к высшему петербургскому свету. Его жена, будучи урожденной баронессой Корф, по своему происхождению принадлежала к этом кругу. К тому же её старшая сестра была замужем за Д. Н. Набоковым, только что – в 1878 г. – ставшим министром юстиции.

Брак Владимира и Любови Сухомлиновых был бездетным и продолжался 8 лет. В 1887 г. Любовь Фердинандов-на скончалась [17, с. 89]. Сухомлинов похоронил супругу в Александро-Невской лавре, рядом со своими родителями. Её дети не стали жить с отчимом, сохранив фамилию Данзас. Ольга Данзас была удочерена своей двоюродной сестрой Ниной (дочерью министра юстиции Набокова) и её мужем, генералом от кавалерии бароном Евгением Александровичем Рауш фон Траубенбергом. Екатерина Данзас жила в семье самого министра юстиции.

О втором браке В. А. Сухомлинова известно немного. В своих воспоминаниях генерал о нём даже не упоминает. Нет сведений о том, когда он был заключен, и кто были родители новой избранницы Сухомлинова – Елизаветы Николаевны Карейша, урожденной Ляпуновой. Предположительно она появилась на свет около 1861 года. Значит, ко времени знакомства с Сухомлиновым ей исполнилось примерно тридцать лет. На тот момент она была замужем. Её супруг, Сергей Демьянович Карейша происходил из Полтавской губернии. Он был глубоко погружен в свою профессию инженера-железнодорожника и увлеченно писал диссертацию «О централизации управления стрелками и сигналами». Наверное, Елизавете Николаевне, которая «всем своим прошлым принадлежала к богеме» и была близка к «театральному миру Харькова, Киева и Одессы» [50, с. 660] жилось с ним не очень весело. В итоге она предпочла скучного мужа-инженера остроумному и обходительному балагуру Сухомлинову. М. К. Лемке, служивший в 1915 – 1916 г. в Ставке верховного главнокомандующего и записывавший все бродившие там сплетни, сообщает, что Сухомлинов после ухода из жизни своей первой жены «стал ухаживать за женой инженера Корейша (впоследствии директора петроградского института инженеров путей сообщения), развёл его и женился на его жене» [86, с. 620].

Вторая супруга Сухомлинова, как и он сам, отличалась общительностью и была хлебосольной хозяйкой. Уильям Фуллер пишет, что у Елизаветы Николаевны в Киеве имелось множество родственников и друзей, и «скоро супруги окунулись в бурную светскую жизнь» – в «официальной резиденции Сухомлиновых непрерывно устраивались всевозможные приемы, обеды и балы» [183, с. 61]. При этом Фуллер ссылается на воспоминания В. И. Гурко, красочно описывавшего как у Сухомлиновых обеды сменялись ужинами, «за которыми вино лилось рекой», а сопряженные с этим расходы далеко превосходили средства хозяев». В результате денежные затруднения «становились все острее» и, «надо полагать», – добавляет Гурко, – уже с того времени Сухомлинов «попал в руки людей, ссужавших его деньгами, но одновременно чем-то помимо долговых обязательств его связывавших» [50, с. 660–661].

Однако Гурко в это время в Киеве не жил. А непосредственные очевидцы событий рисуют совсем другую картину застолий у Сухомлиновых. Жандармский офицер П. П. Заварзин, отметив, что Сухомлинов был «исключительно привлекательным и доброжелательным начальником» вспоминал как «бывал у него на дому, где по воскресеньям собиралось большое общество». По описанию Заварзина «собрания у Сухомлинова носили непринужденный характер и посещались самыми разнообразными элементами, без различий чинов, званий и вероисповеданий». «Было просто и уютно, и все были очарованы гостеприимством генерала и первой его жены (на самом деле второй – Ф. С., А. Е.), Елизаветы Николаевны. Угощение было более чем скромное и заключалось в сандвичах и чае» [64, с. 29–30].

Владимир Александрович и Елизавета Николаевна в основном приглашали офицеров с женами, хотя были и посторонние. Для гостей Сухомлинов ставил в своей квартире, примыкавшей к его служебному кабинету, ломберные столы для карт. Здесь же устраивались музыкальные и танцевальные вечера, на Масленицу – блины, а на Рождество – ёлки для детей. «Эти собрания и вечеринки очень привились, собирались на них с удовольствием, и они способствовали сближению офицеров и их семей», – вспоминал А. С. Лукомский (тогда – сотрудник штаба Киевского военного округа) [87, с. 140].

Сомнительно, чтобы эти скромные посиделки вогнали Сухомлиновых в долги. Тем не менее, в 1904 г. Киев взбудоражили слухи о причастности жены генерала к расхищению общественных денег. Только что началась война с Японией, и в адрес киевского отделения Красного Креста, попечительницей которого состояла Е. Н. Сухомлинова, поступали щедрые пожертвования на помощь раненым. Вдруг по городу пошли разговоры, что часть собранных средств – до сорока тысяч рублей – пропала [17, с. 90].

Слухи, позорившие жену Сухомлинова, инспирировал член киевского правления Красного Креста С. Я. Богданов. Возможно, это обвинение было клеветническим, а сам конфликт Елизаветы Сухомлиновой с Богдановым имел личную подоплеку (тот был редактором «Киевской газеты», тесно связанной с киевским театральным миром, была причастна к нему и Елизавета Николаевна). Между прочим, проведенная позднее финансовая проверка недостачи не обнаружила. То ли её «вообще не было, то ли кто-то успел её восполнить», – замечает Фуллер. Так или иначе, но, в результате обрушившихся на неё газетных нападок, Елизавета Сухомлинова «впала в глубокую депрессию» и вскоре «внезапно и таинственно умерла – говорили, что по своей воле» [183, с. 61]. В. А. Сухомлинов после этого начал теснить «Киевскую газету» и уже, будучи генерал-губернатором, в декабре 1905 г. приостановил её выход на всё время действия военного положения в Киеве, «ввиду её вредного направления».

Детей у Владимира Александровича и Елизаветы Николаевны не было. Его одиночество после кончины супруги какое-то время скрашивала певица Каплан, в связь с которой Сухомлинов вступил в конце 1904 или в начале 1905 года [183, с. 61]. А вскоре генерал познакомился с молодой замужней дамой Екатериной Викторовной Бутович, которой было суждено стать его третьей женой.

Златовласка с синими глазами

Об этой женщине в литературе много разноречивой информации. В книге Д. Сейдаметова и Н. Шляпникова Бутович – «женщина легкого поведения, готовая все отдать ради роскошных нарядов и разгульной жизни» [156, с. 16].

Совсем другой её описал Василий Шульгин, знавший Екатерину ещё тогда, когда она носила девичью фамилию Гошкевич. По впечатлениям Шульгина она носила строгое черное платье, держала себя с мужчинами солидно, «чтобы не сказать гордо» и никому не удавалось нарушить «выражения величественной скуки» на её лице [194, с. 248–249]. Тому были свои причины, связанные с не очень счастливым детством Екатерины Викторовны.

Её предки по отцовской линии были священники, люди высокообразованные и культурные. Так дед, Иван Гошкевич, не только служил настоятелем Цареконстантиновской церкви, но и преподавал логику и латынь в Киевской духовной семинарии. По его стопам должен был пойти и отец Екатерины, Виктор Иванович Гошкевич (1860 – 1928). Он окончил семинарию и в 1881 г. женился на дочери сельского священника Клавдии Андреевне Бакановской. Но, вместо того чтобы принять духовный сан, Виктор Гошкевич поступил на физико-математический факультет Киевского университета, где с 1880 г. работал вычислителем в астрономической обсерватории. Затем последовал ещё один зигзаг жизненного пути: в год рождения дочери (1882) начинающий астроном перешёл на историко-филологический факультет [82, с. 18].

Теперь, чтобы прокормить жену и дочь, Виктору Гошкевичу постоянно приходилось искать какой-то приработок. Он стал наборщиком в газете «Киевлянин», писал статьи (преимущественно по исторической тематике) для нескольких киевских газет [183, с. 61]. Продолжал Виктор Иванович и службу в университетской обсерватории. Там он влюбился в жену астронома Вильгельма Фабрициуса, Варвару Амосовну, мать троих детей. Ради неё он бросил жену с маленькой дочкой, уехав в 1890 г. в Херсон, где ему предложили место секретаря губернского статистического комитета. Виктор Гошкевич перебрался в Херсон вместе с Варварой Фабрициус и её детьми [82, с. 21].

Предательство отца наложило тяжелый отпечаток на душу дочери, отразившись на её отношении к представителям противоположного пола. Девушка смотрела на мужчин со скукой, что и отметил наблюдательный Шульгин. Он являлся сотрудником газеты «Киевлянин», в квартире секретарши которой снимали комнату Екатерина и её матушка. С отъездом мужа-кормильца их уделом стала безысходная бедность. Чтобы свести концы с концами Клавдия Гошкевич выучилась на акушерку. Наверняка она часто рассказывала дочери о случаях из своей практики. И, конечно, в воспитательных целях делала акцент на тех из них, где доверчивость к мужчинам и легкомыслие оборачивались для женщин страданиями.

Екатерина хорошо усвоила эти уроки. Любые добрачные связи для неё были исключены. Вот почему юная Катя Гошкевич взирала на женатого журналиста «Киевлянина» Василия Шульгина надменным взглядом скучающей королевы, хотя понимала, что симпатична ему. Ей нужен был мужчина, который вступит с ней в законный брак и выведет из бедности. Но, чтобы получить богатого жениха, необходимо было приблизиться к высшему кругу общества, получив соответствующее воспитание и образование. Клавдия Гошкевич, понимая это, выучила дочь в престижной киевской гимназии.

После её окончания Катя Гошкевич устроилась машинисткой в контору нотариуса Рузского (кстати, дяди генерала Н. В. Рузского, служившего тогда в Киеве [24, с. 62–63]). К нотариусу часто приходили богатые молодые люди, вступавшие в права наследства. При оформлении документов они невольно бросали взгляд на юную машинистку – золотоволосую изящную блондинку с чудесными синими глазами. Найти обеспеченного жениха можно было и на благотворительных вечерах, где молодые дамы продавали богатым посетителям шампанское, а выручка шла в пользу бедных. Неприступная синеглазая блондинка в чёрном платье одаривала улыбкой только того, кто платил за бокал не менее 25 рублей. Несмотря на столь высокую цену, продажа всегда шла бойко. А кое-кто выкладывал и сто рублей, чтобы сверх улыбки получить от Кати Гошкевич ласковое «благодарю» [194, с. 250].

Первым в её сети попал молодой помещик-поляк, но против брака выступила его мать. Следующим женихом стал богатый землевладелец из Полтавской губернии Владимир Николаевич Бутович, шестиюродный племянник Гоголя и сирота. После девяти месяцев ухаживаний Екатерина Викторовна ответила согласием на предложение этого красавца-мужчины. Правда свадьба, состоявшаяся 7 июня 1902 г., произвела на её родных странное впечатление. Меркулова, двоюродная сестра невесты, на суде в 1917 г. утверждала, что Бутович – «маньяк» (в том смысле, что у него была мания преследования). Будто бы «он всегда рассказывал, что его родня устраивает заговор против него»; говорил, например, что «в него стреляли и показывал рану, а потом оказалось, и сам объяснял, что это даже вовсе и не рана от выстрела, а простой нарыв». По словам Меркуловой Бутович «убедил, чтобы на свадьбе никого бы не было, потому, что его родственники могут ворваться, убить, застрелить, так, что и венчали при закрытых дверях» [129, л. 74].

Впрочем, скромность церемонии бракосочетания можно объяснить нежеланием Владимира Николаевича нести лишние расходы. Этот богатейший человек, по воспоминаниям его двоюродного брата Якова Бутовича, был скуп [26, с. 207].

Вообще, странности, как рассказывала Екатерина Викторовна в 1917 г., были «у всей семьи Бутович». Например, двоюродная сестра Владимира Бутовича, Наталья Илларионовна Червинская, ужасно боялась собак. Кроме того, у неё были «очень странные отношения с детьми»: она «воспитала сына и дочь, но потом совершенно прекратила отношения с ними». Причем когда они выросли, «был случай, что дочь прислала сыну яд, чтобы отравить мать»; «сын и дочь от матери средств не получали»; дочь «вышла замуж, чтобы избавиться от матери» – это были «очень ненормальные отношения» [129, л. 85–86].

Правда Екатерина Викторовна признала, что лично к ней Наталья Червинская относилась «очень хорошо» [133, л. 15об.]. Они много времени проводили вместе. Что касается Владимира Бутовича, то он, по свидетельству двоюродного брата, «безумно любил свою жену» [26, с. 207]. Напротив, Екатерина Викторовна впоследствии утверждала, что с первых дней совместной жизни у них начался разлад, ибо обращение Владимира Николаевича с юной супругой «было в высшей степени грубо». Бутович часто устраивал ей сцены, мог ударить, кинуть в неё тарелкой или огурцом. Екатерина вспоминала, что хотела сразу уйти от мужа-тирана, но мать уговорила её остаться. К тому же скоро Екатерина Викторовна забеременела и на время оставила мысли о разводе [141, л. 1, 27, 29об.].

В 1904 г. у супругов Бутович родился сын Юрий. Но их отношения после этого не улучшились. Их ещё более омрачила болезнь Екатерины Викторовны. Во время беременности у неё на фоне мочекаменной болезни развился серьёзный недуг – пиелонефрит (воспаление почек).

Такой же болезнью страдала жена уже известного нам Александра Альтшиллера. На этой почве произошло сближение между ним и Екатериной Бутович. Новый знакомый рассказывал своей собеседнице о знаменитом берлинском профессоре-урологе Джеймсе Адольфе Израэле, прославленном специалисте в области хирургии мочевыделительной системы. Тот делал супруге Альтшиллера операцию на почках «два раза и оба великолепно». Поэтому, когда осенью 1906 г., у Екатерины Бутович резко ухудшилось состояние, она решила ехать в Берлин. Обследование показало необходимость срочной операции. Сопровождавшая её Наталья Червинская убедила своего кузена, Владимира Бутовича, направить письмо Альтшиллеру с просьбой договориться с профессором Израэлем по поводу лечения. Альтшиллер бросил все дела и срочно приехал в Берлин. Естественно, Екатерина Викторовна была ему чрезвычайно признательна. Они стали друзьями. Близкие отношения сложились у Альтшиллера и с Натальей Червинской. Она принимала обходительного подданного Австро-Венгрии в пансионе, где жила, «вместе с ним ездила по Берлину, бывала в ресторанах» [129, л. 87].

После операции (удаление камней из почек) Екатерина Бутович по совету врачей уехала в санаторий на Французской Ривьере (побережье Средиземного моря у подножья Приморских Альп, называемое также Лазурным берегом). Там она узнала, что её муж, занимавший должность инспектора Народных училищ Киевской губернии назначен директором Народных училищ Бессарабской губернии и служебные обязанности потребовали от него переезда из Киева в Кишинёв [141, л. 1об.].

Это означало, что Екатерине Бутович придётся расстаться с «Наталкой» (так она ласково называла свою подругу Червинскую) и прозябать с постылым мужем-скупцом в провинциальном Кишинёве.

Именно тогда в поле зрения Екатерины Викторовны попал Киевский, Подольский и Волынский генерал-губернатор В. А. Сухомлинов. Они встретились в Ментоне, одном из главных курортных городов Французской Ривьеры (недалеко от него в горной деревне Горбио располагался санаторий Екатерины Бутович). В Ментоне находились православная церковь Пресвятой Богородицы и Святого Николая Чудотворца, а также лечебница для ветеранов русско-японской войны, больных туберкулезом. Там всегда было много русских, в том числе военных.

Ранее Екатерина Бутович и Сухомлинов виделись несколько раз в киевском обществе. Прекрасная блондинка, с удивительным синим цветом глаз, конечно, восхитила генерала. Тем более, что она, по признанию Сухомлинова, необычайно походила, «как своею внешностью, так и по характеру» на его покойную жену [141, л. 31]. Разумеется, Екатерине Викторовне, умевшей держать мужчин на расстоянии, ничего не стоило пресечь ухаживания Сухомлинова. Однако она не стала этого делать, поскольку в её голове созрело решение оставить супруга. И она поделилась своими мыслями с новым знакомым. Как вспоминал Владимир Александрович, в момент их встречи Екатерина Бутович «была уже на пути к разводу со своим мужем, который недостойно обращался с ней и обманывал её» [172, с. 254]. Естественно первым порывом генерала было спасти красавицу от этого чудовища. Сухомлинов «влюбился в неё со всей страстью старика, чувствующего и сознающего, что это его последняя любовь» [26, с. 208].

Так, энергичный мужчина пятидесяти восьми лет попал в сети, ловко расставленные молодой обольстительной авантюристкой. Это произошло «вероятно, около 1906 г.», как осторожно указывал Александр Тарсаидзе [177, с. 166], а точнее, зимой 1906/1907 годов.

Правда большинство историков описывает развитие отношений Екатерины Бутович и Сухомлинова несколько по-иному. Грегори Фриз, подробно изучивший бракоразводный процесс четы Бутович, инициатором романа считает Сухомлинова, который, безумно влюбившись в провинциальную красавицу «предложил ей заманчивую перспективу жизни в высшем обществе». При этом Фриз называет временем их знакомства осень 1905 года [198, с. 196]. Уильям Фуллер также пишет, что встреча Е. В. Бутович и В. А. Сухомлинова, произошла, «как известно», «именно осенью 1905 года» [183, с. 63]. Эту же дату называет Е. В. Бей [17, с. 91].

Видимо, она выведена ими из неправильно понятых воспоминаний В. В. Шульгина. (Из его мемуаров следует, что Сухомлинов познакомился с Екатериной Бутович осенью 1904, а не 1905 года) [194, с. 251–252; 195, с. 316–317]. Однако невозможно представить, чтобы роман Екатерины Бутович и В. А. Сухомлинова длился три или два года незаметно для её ревнивого мужа. Поэтому нужно доверять не памяти Шульгина, описывавшего события спустя 60 с лишним лет после них и допускавшего, поэтому, ошибки, а сведениям супругов Бутович, зафиксированным по горячим следам.

Екатерина Викторовна в 1908 г. сообщала Николаю II, что операцию в Берлине она перенесла в ноябре 1906 г., после чего уехала на юг Франции, где и встретила Сухомлинова [141, л. 1–1об.]. Владимир Бутович в ноябре 1907 г. излагал ход событий так: «прошедшей зимой» (т. е. зимой 1906 – 1907 гг.) у его жены «одна из болезней (нефрит в скверной форме) обострилась настолько, что ей пришлось сделать в Берлине очень тяжелую операцию в области почек»; после операции «в опасном состоянии здоровья» Бутович отправил супругу «для окончательной поправки» «до конца зимы в санаторий на Ривьеру»; там, «к несчастью», оказался генерал Сухомлинов, который начал оказывать ей «всё почти лежавшей от слабости, постоянно разные услуги и, в конце концов, говорить о своей любви к ней» [115, с. 309]. Таким образом, роман Екатерины Викторовны Бутович и В. А. Сухомлинова начался в первые месяцы 1907 года.

На Лазурном берегу их отношения не выходили за рамки светских условностей. В апреле 1907 г. Екатерина Бутович уехала для врачебного осмотра в Берлин, и курортный роман мог завершиться без всякого продолжения. Но это не входило в планы хитроумной обольстительницы. Она написала генералу письмо, которое вновь воспламенило чувства Владимира Александровича. В ответе Сухомлинов назвал себя «Ваш верный Масюм», вспомнив историю рассказанную Екатериной Викторовной о старой дворовой собаке Бутовичей, особенно к ней привязанной [113, с. 105]. (Шульгин в мемуарах ошибочно именует этого пса «Азором» [194, с. 253]).

Сравнив себя со старым псом, Сухомлинов невольно обозначил терзавшую его мысль. Генерал не мог не учитывать разницу в возрасте между ним и предметом его страсти: «мне почти 60 лет, а Вам едва 24», – писал он 28 мая 1907 г. Екатерине Бутович: «Гожусь я Вам не только в отцы, но даже в дедушки…» [113, с. 106]. В ответ расчетливая синеокая красавица говорила о «молодой душе» Владимира Александровича и, несмотря ни на что, выражала готовность стать его спутницей жизни. Отношения между ними становились всё более близкими.

Владимир Бутович в это время находился на новом месте службы – в Кишинёве. Там он проводил перепись населения Бессарабии на основе специальных анкет, разосланных учителям и священникам. Впоследствии, опираясь на этот материал, Бутович опубликовал полный перечень населенных пунктов Бессарабской губернии с подробными данными об их жителях [25].

Пользуясь отсутствием мужа, Екатерина Викторовна пригласила Сухомлинова к себе домой. После этого визита генерал совсем потерял голову. Во время своих выездов из Киева, он мог в порыве страсти направить предмету своей любви нежную телеграмму, подписавшись «Масюм». Естественно, когда с маленькой станции генерал-губернатор отправлял подобное послание, оно делалось тотчас известно и начинало обсуждаться на все лады [115, с. 309].

Отношения Сухомлинова и Екатерины Бутович, таким образом, быстро получили огласку. Узнал о них и её муж. В июле 1907 г. Фанни Рочат, гувернантка сына Бутовичей, Юрия, сообщила отцу семейства об измене жены [183, с. 64, 320]. Бутович примчался в Киев и, сломав замки у письменного стола супруги, обнаружил письма генерал-губернатора. Придя в ярость, Владимир Николаевич написал Сухомлинову «дерзкое скверное оскорбительное письмо с угрозами», требуя прекратить встречи и переписку с Екатериной Викторовной [113, с. 108–109].

Она же заявила мужу о своём желании развестись. Причем вину в прелюбодеянии, которое по сути одно могло в царской России служить законным основанием для этой процедуры, Владимир Бутович должен был принять на себя. Это, помимо сохранения репутации в светском обществе, давало его жене возможность претендовать на богатейшее имение супруга в Полтавской губернии (Великий Круполь). Свою долю в нём она оценила в огромную сумму (200 тысяч рублей). Владимиру Бутовичу также предлагалось согласиться на то, что сын останется с матерью, причем отец будет давать деньги на его содержание [183, с. 64].

«Когда я наотрез отказался, – жаловался Бутович в письме на имя военного министра Редигера, – мне было великодушно разрешено оставить ребенка у себя, с угрозой отобрать его, если я не дам развода и не возьму вины не себя». Затем, согласно письму Бутовича, Сухомлинов «около двух недель» «по целым дням» держал маленького Юру «у себя на квартире» [115, с. 309].

Впрочем, сама Екатерина Бутович публично утверждала (в 1912 г.): «никаких домогательств, ни имущественных, ни в отношении сына к моему бывшему мужу В. Н. Бутовичу я не имела и не имею» [23, 1912, 3 мая]. Неужели её супруг всё выдумал? В это трудно поверить. Но то, что Бутович слишком сгустил краски – несомненно. Например, из его слов можно сделать вывод чуть ли не о похищении сына Бутовичей Сухомлиновым. На самом деле Екатерина вместе с маленьким Юрой (и его гувернанткой Фанни Рочат) просто переехала к Владимиру Александровичу. Причем тот не только не удерживал её и ребенка силой, а наоборот, ошарашенный происходящим, в итоге посоветовал ей вернуться к мужу и по-хорошему уговорить его дать развод [183, с. 64].

Екатерине пришлось так и поступить, сполна испив чашу унижений. Владимир Николаевич Бутович, гордый богатый помещик со связями (среди его добрых знакомых были обер-прокурор Святейшего Синода П. П. Извольский и редактор-издатель популярной газеты «Киевлянин» Д. И. Пихно) ответил на предложение о разводе отказом. Более того оскорбленный муж решил стреляться со своим обидчиком. Когда же генерал-губернатор не принял вызова на дуэль, Бутович «дважды обозвал его подлецом, мерзавцем и негодяем» и «обещал ему избить физиономию в публичном месте», оповестив об этом офицеров Киевского гарнизона. Сухомлинов «ничем не реагировал на это», правда, стал перемещаться по Киеву с охраной [115, с. 310].

Генерал терзался из-за того что сам отослал любимую женщину, «дорогую хорошую Екатерину Викторовну», в руки страдающего манией преследования полусумасшедшего мужа-тирана. Тот в свою очередь отправил жену лечиться на Кавказ, подальше от высокопоставленного воздыхателя [115, с. 310]. Однако она и там нашла возможность поддерживать связь с Сухомлиновым. Тогда в сентябре 1907 г. Бутович решил увезти супругу и сына заграницу. Екатерина, уступив просьбам и мольбам Владимира Николаевича, согласилась. После этого Бутович весь был как на иголках. Его терзали опасения, что жена передумает. Каждый её уход из дому приводил мужа в чрезвычайно взволнованное состояние.

Однажды вечером Бутовичи собрались пить чай. Вдруг Екатерина куда-то уехала, правда, скоро вернулась. Бутович раздраженно спросил, где она была. Жена в тон ему ответила, что там её теперь нет, вызвав у супруга приступ бешенства. По воспоминаниям тёщи, зять ударил её дочь кулаком, повалил на пол, оттаскал за волосы. Несчастная женщина вырвалась из дома через черный ход и поселилась в гостинице.

Остыв, Владимир Николаевич, пошел к ней просить прощения. Однако Екатерина Викторовна не захотела мириться и уехала к брату тёти, Григорию Матыскину, жившему на лесной даче «Нерубай». Бутович несколько раз приезжал туда для переговоров о разводе. По рассказу тёщи он своими словесными издевательствами («хочу дам развод, хочу – не дам») довёл Катю до того, что она отравилась опиумом. И только благодаря тому, что настойка была старая, врачу удалось её отходить [141, л. 27об., 30, 30об.].

По мнению У. Фуллера это была имитация самоубийства: женщина проглотила хотя и большую, но не смертельную дозу яда [183, с. 65]. В любом случае муж был напуган. Он разрешил своей неверной супруге уехать заграницу для продолжения лечения.

Сын Юрий остался с отцом в его огромном имении Великий Круполь. Однако Владимира Николаевичу не давала покоя мысль, что жена всё-таки увезёт маленького Юру, прибегнув к помощи Сухомлинова. Чтобы предотвратить такое развитие событий, Бутович 22 ноября 1907 г. обратился с письмом к военному министру А. Ф. Редигеру. В нём он представил дело так, что Сухомлинов преследует его больную жену вопреки её воле. Кроме того, Владимир Николаевич жаловался, что, «каждую минуту» может лишиться сына и, опасаясь козней Сухомлинова, «должен сбежать с ребенком за границу, бросив в России все на произвол судьбы – свою любимую службу, своё имущество, свой очаг, свои дела». Он выражал надежду, что министр заставит Сухомлинова прекратить «недостойное поведение», «воздаст ему должное» и даст Бутовичу возможность «не бежать без оглядки из дорогого отечества» [115, с. 311].

Сухомлинов был старым знакомым Редигера, причем оказывал ему в прошлом ценные услуги. Так в 1882 г. благодаря Владимиру Александровичу молодой Редигер получил должность товарища военного министра Болгарии [144, с. 120–121]. К тому же Редигер вполне мог понять чувства своего коллеги, ибо сам в пятьдесят лет полюбил молодую женщину и только что после трудного развода с женой сочетался с ней законным браком. Но с другой стороны из письма Бутовича военный министр знал, что аналогичное послание отправлено тем П. А. Столыпину (премьеру и министру внутренних дел – т. е. начальнику Сухомлинова по должности генерал-губернатора). Поэтому Редигер, прежде всего, счел необходимым узнать мнение председателя совета министров.

13 декабря 1907 г. по поручению военного министра его помощник А. А. Поливанов задал Столыпину вопрос, насколько Сухомлинов соответствует своему месту. Премьер ответил: «на 3+» и вручил Поливанову пачку любовных писем Владимира Александровича к Екатерине Бутович. (Их Владимир Бутович забрал у жены и отправил Столыпину) [117, с. 35].

Глава кабинета попросил провести расследование этой истории. Когда оно началось Бутович, приехал к Поливанову, чтобы ускорить решение вопроса в свою пользу, но своей настойчивостью только повредил себе. 8 марта 1908 г. Поливанов записал в дневнике: «являлся г. Бутович обвиняющий Сухомлинова в связи со своей женой жаловаться на постоянное везде и всюду преследование его какими-то агентами; говорил, что хочет бить Сухомлинова, что дать развод готов, но взять на себя вину не хочет, что хочет заявить на себя прокурору о своём вызове на дуэль Сухомлинова. Производит впечатление ненормального…» [117, с. 42–43].

Такое же мнение о Бутовиче сложилось у присяжного поверенного В. В. Матусевича, который по поручению Екатерины Викторовны согласовывал с ним условиям развода, пока сама она проходила курс лечения в санатории на Лазурном берегу. По показаниям Матусевича переговоры эти не носили серьезного характера, а условия, выдвинутые В. Н. Бутовичем, имели характер «скрытого издевательства» [141, л. 26об.].

Сначала, когда интересы его жены в Киеве представлял адвокат В. Э. Неметти, Бутович ограничивался требованием к Екатерине Викторовне взять вину в прелюбодеянии на себя. Потом заявил, что не хочет иметь дело с Неметти и его пришлось сменить на Матусевича. 23 апреля 1908 г. Бутович в письме Матусевичу, выдвинул условия, касавшиеся ещё и Сухомлинова. В следующем письме (от 24 апреля) он подробно их детализировал. «Письмо это является сплошным издевательством надо мною, беззащитной женщиной, и над глубокоуважаемым мною человеком, ни в чем не повинным перед г. Бутовичем…», – жаловалась впоследствии Екатерина Викторовна Николаю II [141, л. 2, 2об.].

Конечно, Бутович не рассчитывал на то, что его требования будут приняты генералом и в тот же день (24 апреля 1908 г.) направил жалобу на Сухомлинова царю. В результате Канцелярии Его Императорского Величества по принятию прошений пришлось тоже подключиться к расследованию.

Сам генерал узнал о вызывающем письме Бутовича в Карлсбаде. Там, в мае 1908 г. после полугодовой разлуки он встретился с Екатериной Викторовной. Туда же явился Александр Альтшиллер, принимавший большое участие в судьбе влюбленной пары. «Приехал Альтшиллер, и мы втроем всюду путешествуем, так что время идет незаметно», – писал Владимир Александрович своей экономке М. Ф. Кюнье [99, с. 448]. В результате совместного обсуждения ситуации 16 мая 1908 г. Сухомлинов из Карлсбада поручил Неметти довести до Бутовича следующее: либо тот добровольно согласится на развод, либо пусть готовится к тому, что генерал использует все имеющиеся в его распоряжении средства [183, с. 65].

Но эта угроза только озлобила взвинченного до последней степени мужа Екатерины Викторовны. Позже тот признался Шульгину: «Я бы дал развод, пусть уходит, куда хочет. Но когда Владимир Александрович Сухомлинов, генерал-губернатор и командующий войсками, пробовал мне угрожать, требуя развода, я вспомнил, что мой предок Бутович подписал решение Переяславской Рады. Бу-то-вича-ми не командуют, хотя бы Сухомлиновы, и им не угрожают. Я ответил отказом: не дам развода!» [194, с. 253].

В июне 1908 г. Екатерина вернулась в Киев, где сняла квартиру. Между ней и мужем возобновились изнурительные переговоры. Посредником со стороны Бутовича выступил её двоюродный брат Николай Михайлович Гошкевич, молодой инженер-технолог, только что (в 1907 г.) окончивший Киевский Политехнический институт. Фуллер, ссылаясь на письмо Бутовича к Н. М. Гошкевичу от 16 июня 1908 г., сообщает, что Владимир Николаевич соглашался на расторжение брака, с условием, однако, что жена оставляет маленького Юру отцу и отказывается от финансовых претензий – «обманутый муж не должен ей ни копейки». Екатерина Викторовна «немедленно согласилась на первое условие Бутовича и отвергла второе, касавшееся денег» [183, с. 65].

Тогда Бутович в письме официальному поверенному Екатерины Викторовны, Матусевичу, от 21 июня 1908 г., выразил готовность выдавать деньги на её содержание. Но предоставление денежных средств он обставил рядом условий, которые жена сочла издевательскими.

Последней попыткой достичь соглашения стала встреча супругов на квартире присяжного поверенного Матусевича. По его воспоминаниям Владимир Бутович всё время свидания язвил и издевался над женой, доведя её до слёз. Его требования всё увеличивались и «затрагивали такие стороны чести и женской стыдливости», что несчастная женщина «краснея и плача, должна была отказаться от всяких с ним переговоров» [141, л. 26об.].

В этой ситуации она решила прибегнуть к защите царя. 24 июня 1908 г. Екатерина Викторовна подала на его имя прошение, в котором сетовала на притеснения со стороны супруга и молила Николая II «приказать расторгнуть» её брак [141, л. 2–2об.].

После того как Екатерина Бутович официально обозначила свою позицию стало ясно, что не Сухомлинов её преследовал, а она сама хотела уйти от мужа-тирана. Теперь обвинения в адрес Сухомлинова, изложенные В. Н. Бутовичем в письмах 1907 г. Редигеру и Столыпину, выглядели поклепом. Поэтому главный военный прокурор, согласно докладу военно-судного управления от 21 июля 1908 г., рассмотрев жалобы Владимира Бутовича, за «ложностью» помещенных в них фактов оставил их без последствий [23, 1912, 10 мая]. Точно также на прошение В. Н. Бутовича отреагировал Николай II [117, с. 50].

Зато бумаге его жены царь дал ход. 6 августа 1908 г. император повелел главноуправляющему своей канцелярией барону Будбергу передать прошение Екатерины Викторовны обер-прокурору Святейшего Синода П. П. Извольскому. Однако всей этой историей монарх был недоволен, сказав докладывавшему о ней (16 августа 1908 г.) помощнику военного министра Поливанову: «жаль, что это так распространилось; для такого видного лица это неудобно» [117, с. 50].

Начальник Генерального штаба

Беспокойство царя объяснялось тем, что он давно с симпатией относился к Сухомлинову, а теперь готовил для него новое крупное назначение. Император знал Владимира Александровича с тех пор, как, будучи наследником престола, обучался под его руководством в Офицерской кавалерийской школе (1889). В военных кругах генерал «считался талантливым генштабистом и просвещенным кавалерийским офицером» [70, с. 163]. Государь его очень любил, считая одним из выдающихся военных стратегов [163, с. 206]. Это мнение сложилось у царя после больших маневров русской армии под Курском в 1902 году. В ходе учений Владимир Сухомлинов, игравший роль начальника штаба «Южной армии», мастерски разработал план операции, и только вмешательство Николая II не позволило «южным» разгромить «Московскую армию» великого князя Сергея Александровича [17, с. 59].

После этого император рассматривал генерала Сухомлинова как одного из основных кандидатов на высшие военные посты и регулярно интересовался его мнением по вопросам военного строительства. Осенью 1904 г. В. А. Сухомлинов докладывал Николаю II в Царском Селе о состоянии западных военных округов, а в начале 1905 г. государь передал ему для оценки поданный великим князем Николаем Николаевичем проект реорганизации военного ведомства.

Суть его состояла в том, что роль военного министра резко умалялась. Из военного министерства выделялось независимое от него Главное управление Генерального штаба, начальник которого напрямую подчинялся царю. Право личного доклада императору получали и инспектора отдельных родов оружия. Военный министр вместе с ними становился рядовым членом Совета государственной обороны.

Сухомлинов раскритиковал проект великого князя, чем нажил в его лице открытого и непримиримого врага. Владимир Александрович считал, что отсутствие одного ответственного за военную сферу приведет к анархии в управлении ей. А сам царь при изобилии личных докладов глав соперничающих ведомств утонет в пучине разноречивых мнений, в каждое из которых ему придется глубоко вникать [172, с. 136]. Однако в условиях, когда русская армия терпела поражение в войне с Японией, для поиска выхода из сложившейся кризисной ситуации учет разных суждений мог быть полезен Николаю II. К тому же великий князь Николай Николаевич в это время являлся одним из самых близких к императорской чете людей. Поэтому царь, несмотря на критику Сухомлинова, принял проект Николая Николаевича и доверил тому возглавить Совет государственной обороны. Начальником Генерального штаба стал сподвижник великого князя и фактический автор проекта генерал Ф. Ф. Палицын. Военным министром был назначен лишённый чрезмерных амбиций генерал А. Ф. Редигер.

В результате этих преобразований по оценке Е. В. Бея «создалось многовластие, еще более дезорганизовавшее и без того расстроенную войной армию» [17, с. 111]. Между тем в 1908 г. в Европе запахло порохом. То и дело возникали внешние осложнения, требовавшие принятия быстрых решений. Произошедшая в июле 1908 г. революция в Турции могла резко изменить обстановку на Балканах и поставить на повестку дня вопрос о судьбе жизненно важных для России черноморских проливов. Возникла срочная необходимость восстановить единовластие в управлении вооруженными силами.

К тому же у Николая II к указанному времени ухудшились отношения с великим князем Николаем Николаевичем, а того подвергла нападкам Государственная дума. Причем великий князь поставил вопрос так: либо парламент будет за это распущен, или он оставляет свой пост. В этой ситуации 26 июля 1908 г. император предпочёл освободить великого князя от должности председателя Совета государственной обороны. Тем самым предрешался уход со своего поста начальника Генерального штаба Ф. Ф. Палицына, ближайшего сподвижника великого князя и идеолога децентрализации управления армией.

Военный министр Редигер начал искать преемника Палицыну и остановился при этом на Сухомлинове. Свой выбор он подробно обосновал в мемуарах, охарактеризовав Владимира Александровича как человека, который отлично знает штабную работу, «быстро схватывает всякий вопрос и разрешает его просто и ясно» [145, с. 230].

Правда, переход на новую должность для Сухомлинова был невыгоден по деньгам – будучи начальником округа и генерал-губернатором, Владимир Александрович получал много больше. От одного их общего знакомого, писавшего на военные темы публициста и издателя В. А. Березовского, министр знал, что Сухомлинов «вследствие амурных историй хочет покинуть Киев и, может быть будет даже рад получить место Палицына». Редигер попросил Березовского прозондировать Сухомлинова в этом отношении, но в августе 1908 г. Владимир Александрович не дал ему решительного ответа [145, с. 229].

Наилучшим вариантом для Сухомлинова было остаться в Киеве (где у него имелись хороший дом и высокое жалование), соединившись узами законного брака с любимой женщиной. Для этого необходимо было добиться развода Екатерины Викторовны с её упрямым супругом. Надежда на такой исход в августе 1908 г. у Сухомлинова ещё оставалась. Он, конечно, знал, что его возлюбленная направила императору прошение о содействии в расторжении брака, а монарх через главноуправляющего своей канцелярией барона Будберга переслал эту бумагу обер-прокурору Синода П. П. Извольскому. Между тем тому в августе 1908 г. по делам случилось приехать в Киев. Сухомлинов обратил внимание Извольского на дело Бутовичей, а 9 сентября 1908 г. направил обер-прокурору пояснительное письмо, в котором просил его о помощи.

Черновик письма был написан на бланке комиссионной конторы Альтшиллера [99, с. 448]. Тот по-прежнему являлся главным советником Сухомлинова и его любовницы по бракоразводным делам. Скорее всего, и сама идея послать письмо обер-прокурору принадлежала Альтшиллеру.

Однако Петр Извольский привык следовать букве закона и не терпел давления со стороны. К тому же он в 1894 – 1901 гг. служил в Киевском учебном округе, в том числе в должности инспектора и управляющего, и знал с хорошей стороны В. Н. Бутовича. Поэтому и Будбергу, и Сухомлинову Извольский ответил, что монаршее милосердие не распространяется на вопросы церковного права: в православной церкви не может быть развода по указу императора. Единственно возможный в данном случае повод для расторжения брака, писал Извольский, обвинение Екатериной Бутович своего мужа в супружеской измене. Причем её факт должен быть засвидетельствован двумя очевидцами [183, с. 66].

Но в Полтавской губернии, где В. Н. Бутович пользовался уважением как крупный землевладелец и никогда не давал повода подозревать себя в грехе прелюбодеяния, добиться такого решения было фактически невозможно. Поэтому Сухомлинов в следующем письме просил Извольского сообщить императору о том, что просит, в целях достижения беспристрастного решения дела Бутовичей, провести слушания не в Полтаве, а в Киеве. В противном случае генерал предупреждал, что с 1 января 1909 г. уйдет в отставку. Николай II отреагировал очень быстро и 23 октября 1908 г. рекомендовал перенести разбирательство в Киевскую консисторию [198, с. 198].

Но даже и там исход дела в пользу Екатерины Бутович был более чем сомнителен. Лично присутствуя в суде, Владимир Бутович мог легко опровергнуть ложные обвинения в супружеской измене. Тогда Альтшиллер придумал новый план. Суть его состояла в том, чтобы заставить В. Н. Бутовича скрыться заграницу, а затем объявить, что его местопребывание неизвестно. Это позволяло провести бракоразводный процесс в его отсутствие.

Важную роль в осуществлении замысла Альтшиллера сыграл его и Сухомлинова общий знакомый – подполковник Н. Н. Кулябко, начальник Киевского охранного отделения. Кулябко назначил Бутовичу встречу в отдельном кабинете одного из ресторанов Киева и убедил того немедленно уехать заграницу [45, 1912, 11 апреля].

Напуганный беседой с начальником Киевского охранного отделения Владимир Бутович покинул Россию, выехав со своим сыном в Швейцарию. Теперь шансы на успешное завершение бракоразводного процесса заметно увеличивались. Но всё же исход дела был неясен и в Киеве. Слишком большой резонанс оно имело в этом городе. К тому же в Киеве репутация Екатерины Бутович – замужней дамы, пожелавшей уйти от законного супруга к любовнику – была небезупречной. И тут последовало повторное предложение А. Ф. Редигера Сухомлинову занять должность начальника Генерального штаба, т. е. переехать в Петербург. В Санкт-Петербургской консистории дело по разводу супругов Бутович можно было провести без лишнего ажитотажа. На этот раз В. А. Сухомлинов ответил Редигеру благодарным согласием [145, с. 230].

Официальное назначение Сухомлинова начальником Генерального штаба состоялось 2 декабря 1908 года. Владимир Александрович получил новый пост в разгар Боснийского кризиса. Резкое осложнение международной обстановки вызвала аннексия Австро-Венгрией турецкой провинцию Босния и Герцеговина. Австрийцы оккупировали её ещё в 1878 году, с согласия великих держав, включая Россию. Теперь Австро-Венгрия официально объявила о включении Боснии и Герцеговины в свой состав. Поскольку значительную долю населения провинции составляли сербы, Белград, выразил недовольство, потребовав компенсации [32, с. 111]. Сербия начала добиваться передачи ей какой-либо части Боснии и Герцеговины. Австрийская дипломатия отказалась даже обсуждать этот вопрос.

Дело шло к войне, куда могла быть втянута и Россия. Сухомлинову предстояло обеспечить готовность страны к надвигавшемуся конфликту. Поэтому он сразу занялся составлением нового плана сосредоточения армии.

В начале января 1909 г., едва приняв дела, Владимир Александрович выехал на границу с Германией, которая, как союзница Австро-Венгрии, должна была стать одной из двух основных противниц России. Особенность театра предполагаемых боевых действий здесь состояла в том, что принадлежавшие Российской империи польские земли представляли собой выступ, окруженный с трех сторон территорией вражеских держав. Ключевыми узлами обороны «польского выступа» являлись крепости Ломжа, Зегрж, Новогеоргиевск, Ивангород и Варшава. Состояние их было неудовлетворительным. На вооружении стояли старые пушки. Назрела модернизация крепостей. Но она требовала огромных вложений на протяжении длительного периода. Сухомлинов нашёл подобные траты бесполезными. Ведь война могла грянуть вот-вот. К тому же новый начальник Генерального штаба считал, что время крепостей прошло, а в современной войне главную роль в обороне будут играть линии полевых укреплений. Поэтому он предложил упразднить большую часть крепостей в российской части Польши [172, с. 144–145].

Зато крепости второй линии начали приводить в современный вид. Под их защитой, по линии реки Неман, по мысли Сухомлинова, и следовало сосредоточить русские войска в случае нападения Германии. Это давало возможность собрать их быстрее и не во враждебной Польше. К тому же русская армия избегала потенциальной угрозы окружения в «польском мешке». А уже от Немана она, хорошо отмобилизовавшись, могла нанести по немцам мощный контрудар [190, с. 137–138].

Идеи Сухомлинова были рациональны и приняты большинством военных авторитетов. Их одобрили Главный крепостной комитет и командующие военными округами. Поддержал Владимира Александровича и военный министр А. Ф. Редигер [17, с. 124–133].

По существу Сухомлинов решился сделать то, о чем давно уже говорили в руководстве вооруженными силами. Только никто не брался принять на себя ответственность за проведение этих мер. Ведь вопрос об упразднении крепостей в Привислинском крае имел политическую подоплеку. Ликвидация фортов Ломжи, Зегржа, Ивангорода, Варшавы ослабляла давления на восточную границу Германии и, неминуемо вызвала бы недовольство союзной Франции. Тем более что гарнизоны упраздняемых крепостей выводились за пределы Польши [9, с. 18].

В Берлине же наоборот увидели в этом дружественный жест, что было в тот момент очень важно для Николая II. Царь вместе с министром иностранных дел А. П. Извольским в это время вел сложную работу, чтобы обеспечить свободный вход и выход русских военных кораблей через проливы Босфор и Дарданеллы [22, с. 260, 273]. Одним из условий достижения названной цели было согласие Германии. Она готова была его дать, но ждала шагов России навстречу в других вопросах. В этой ситуации ликвидация крепостей в Польше могла быть подана как важная русская уступка Берлину. Поэтому, когда Сухомлинов, вернувшись из Варшавы, представил императору новый план сосредоточения армии, Николай II его немедленно одобрил и стал воспринимать генерала, как человека, на которого он мог опереться в проведении своих внешнеполитических замыслов.

Основным фактором, определявшим развитие международных отношений в начале ХХ в. являлась мировая конкуренция Англии и Германии [149]. Николай II стремилась удержать Россию в стороне от этого глобального противостояния, одновременно дистанцируясь и от Германии, и от Англии [154, с. 127]. Нормализация отношений в 1907 г. с Великобританией не должна была привести к разрыву с Берлином. Однако после того как союзница России Франция в 1904 г. заключила соглашение с Англией, царю всё труднее было проводить политику балансирования. Тем более что большая часть российской военной и политической элиты её не поддерживала, настойчиво ведя дело к укреплению союза с Францией и сближению с Англией.

Своей позицией в вопросе о крепостях Сухомлинов показал императору, что является одним из немногих его единомышленников, причем выполняя царскую волю готов брать ответственность на себя. Этим новый начальник Генерального штаба ещё более расположил к себе Николая II. Более того, очень скоро государь почувствовал, что Сухомлинов может стать именно таким военным министром, какой ему нужен.

К А. Ф. Редигеру, занимавшему этот пост, царь тоже относился с симпатией. Однако царю не нравилось, что тот слишком податлив по отношению к Государственной думе. Военные дела (за исключением величины ассигнований на оборону) находились вне её компетенции. Однако Редигера мало интересовало, имеет ли Дума по букве закона право их касаться, ибо, как он сам признавался, «нравственное право её для меня было вне сомнения, так она вполне патриотично шла навстречу всем нуждам армии» [145, с. 279].

Военный министр установил обычай приглашать к себе на квартиру «на чашку чая» членов думской комиссии по государственной обороне во главе с А. И. Гучковым для обмена мнениями о законопроектах, касающихся вооруженных сил [10, с. 55]. Более того, в 1908 г. Редигер разрешил подчиненным, включая своего помощника (заместителя) А. А. Поливанова, обсуждать с депутатами мероприятия самого военного министерства. Эти встречи проходили под председательством А. И. Гучкова у генерала В. И. Гурко или депутата Государственной думы П. Н. Крупенского.

С легкой руки генерала М. Д. Бонч-Бруевича участники гучковского кружка, немало ему насолившие, получили прозвище «младотурок» [4, с. 16]. Так называли турецких офицеров, только что (в 1908 г.) совершивших революцию в Османской империи. Гучков в 1909 г. ездил в Константинополь и с ними общался, чем и дал повод к появлению этой клички.

Сходство лидера октябристов и его единомышленников с младотурками заключалось в том, что и те и другие стремились к ограничению власти монарха и расширению полномочий парламента. Гучков мечтал о том, чтобы Государственная дума не только участвовала в выделении денег на военные нужды, но также решала вопросы по закону являвшиеся прерогативой одного царя (развитие армии, её структура, назначение командного состава). Монарха это раздражало, из-за чего периодически возникали конфликты.

Первый из них возник в 1908 году. Он касался штатов Морского генерального штаба. Это учреждение было недавно создано. Поэтому правительство внесло в Думу не только смету на его деятельность, но и (для сведения депутатов) штатное расписание. Утверждать его им не было надобности: согласно Основным законам Российской империи подобные вопросы находились в компетенции царя. Однако Дума одобрила не только просимые ассигнования, но и штатное расписание, приложенное, как уже было сказано выше, исключительно в информационных целях. Государственный совет увидел в этом ограничение верховной власти и провалил законопроект [58; 21].

Тем не менее, Гучков, который находился в хороших отношениях с военным министром Редигером и председателем совета министром Столыпиным, надеялся, что с их помощью удастся убедить царя в этом вопросе поддержать Думу, и в результате будет создан прецедент утверждения парламентом штатов военных учреждений.

Одновременно, 27 мая 1908 г., А. И. Гучков выступил в Думе с резкой критикой великих князей, занимавших высокие военные должности, и в силу своего происхождения далеких от контроля не только парламента, но и военного министра (при скрытом одобрении которого и была произнесена эта речь). В итоге великому князю Николаю Николаевичу, как уже говорилось выше, пришлось оставить пост председателя Совета государственной обороны.

Далее подобным способом А. И. Гучков стал продавливать участие Думы в назначение высшего командного состава армии. Здесь у лидера октябристов имелся особый интерес. Он был заинтересован в том, чтобы молодые военные из его кружка продвинулись по служебной лестнице вверх и заняли ключевые посты в руководстве вооруженными силами, заменив генералов, чей возраст перевалил за шестьдесят. Те были преданы монарху и плохо шли на контакт с думскими либералами. К тому же время их наиболее активной служебной деятельности пришлось на эпоху вражды с Англией и Францией и близких отношений с Берлином и Веной. Поэтому они не были готовы, подобно Гучкову и его единомышленникам, воспринимать Германию как злейшего врага. Эти качества были особенно присущи генералам-немцам, командовавшим военными округами – Г. А. Скалону, С. К. Гершельману, А. Н. Меллер-Закомельскому, П. Ф. Унтербергеру, А. В. Каульбарсу, Е. О. Шмиту-Омскому.

Когда в феврале 1909 г. парламент приступил к обсуждению бюджета военного министерства Гучков, счёл, что настал удобный момент поставить вопрос об их смещении, а также о расширении прав Думы в оборонной сфере.

В это время Боснийский кризис всё ещё продолжался. В ходе него военный министр А. Ф. Редигер и министр иностранных дел А. П. Извольский заняли миролюбивую позицию. 16 февраля 1909 г. Извольский рекомендовал Сербии отказаться от территориальных притязаний к австрийцам и удовольствоваться теми компенсациями, которые готова была дать Вена. 23 февраля на секретном совещании у Столыпина с участием представителей октябристов и правых партий Извольский сформулировал правительственную позицию предельно откровенно: Россия не готова к войне и не вступит в неё, даже если Австро-Венгрия оккупирует Сербию. Его поддержали министр финансов В. Н. Коковцов и председатель совета министров П. А. Столыпин [22, с. 281, 284].

По сути, министры признались в слабости российских вооруженных сил. Это дало повод Гучкову, который 19 февраля, во время парламентских прений по бюджету военного министерства, уже начал критиковать деятельность властей в оборонной сфере, произнести на состоявшемся вечером 23 февраля закрытом заседании Государственной думы ещё более резкую речь.

Сначала лидер октябристов выразил убеждение в том что «та сдержанность, то благоразумие, та умеренность, которые руководят нашей внешней политикой, диктуются, прежде всего, сознанием нашей военной неподготовленности» [22, с. 285–286]. Затем Гучков перешёл к обсуждавшемуся вопросу об одобрении кредита в 39 миллионов рублей на пополнение запасов и материальной части армии. Здесь он подвел депутатов к мысли о том, что, сколько бы они не выделяли денег на оборону, все траты могут оказаться бесполезными из-за неблагополучия в тех областях военного дела, которые находятся вне пределов компетенции Думы, в частности в назначении высшего командного состава. «Вы мне скажите, есть ли во главе всех округов люди, которые могут в мирное время воспитывать нашу армию к тяжелому боевому опыту и могут повести наши войска к победе?» – патетически воскликнул Гучков, указав на «неудовлетворительность» командования в Хабаровске, Варшаве, Одессе и Вильне (т. е. у Унтербергера, Скалона, Каульбарса и Меллер-Закомельского) [145, с. 277].

Министр финансов В. Н. Коковцов, бывший в заседании вместе с Редигером, предложил военному министру ответить за него, чтобы «отделать» зарвавшегося депутата. Но помощник военного министра А. А. Поливанов (согласно воспоминаниям Сухомлинова) наоборот посоветовал своему шефу согласиться с заключением Гучкова. По утверждению Сухомлинова, Поливанов рассчитывал, что это повлечет за собой увольнение Редигера, а он, Поливанов, будет назначен на должность военного министра как единственный приемлемый для Государственной думы кандидат [172, с. 186–187].

Редигер послушал своего помощника и с думской трибуны начал объяснять, что «в отношении командного состава за последние годы были приняты самые решительные меры к его улучшению», однако «при выборе на любую высшую должность приходится считаться с имеющимися кандидатами на такую должность» и «существенного улучшения состава начальствующих лиц можно достигнуть лишь постепенно». Таким образом, вольно или невольно, военный министр, во-первых, согласился с претензиями Гучкова к командующим округами, во-вторых, признал, что командный состав плох, но лучших начальников пока взять неоткуда. Именно так истолковал мысль Редигера лидер фракции правых Н. Е. Марков, заявивший с думской трибуны, что слова министра о недостатке подходящего материала для назначения хороших начальников оскорбительны для русской армии. Гучков, взявший слово следом, наоборот похвалил министра за мужество в признании имеющихся недостатков, чем окончательно погубил его репутацию в глазах царя [145, с. 278].

На следующий день, 24 февраля, Николай II недовольно сказал Редигеру, что Гучкову следовало бы дать резкий отпор. По слухам несколько генералов, возмущенных позицией военного министра в эти дни подали прошения об отставке [152, 1909, 12 марта]. Однако царь предпочёл уволить Редигера, к чему его подталкивал и великий князь Николай Николаевич, возненавидевший военного министра за потворство нападкам Гучкова, из-за которых великому князю в 1908 г. пришлось оставить пост председателя Совета государственной обороны. Но тут начался новый виток Боснийского кризиса, и это кадровое решение пришлось несколько отложить.

1 марта 1909 г. в австро-сербский конфликт вмешалась Германия. Она предложила такой способ его решения: Австро-Венгрия попросит у великих держав согласия на аннексию Боснии и Герцеговины. При этом Петербург должен был дать эту санкцию заранее. Для достоинства России как покровительницы Сербии это было унизительно.

Чтобы обсудить сложившуюся ситуацию, Николай II 6 марта созвал особое совещание высшего руководства в Царском селе. Свою исходную позицию он обозначил так: «если на нас не нападут, то мы драться не будем» [72, с. 187]. На том же стоял и Сухомлинов. Он, как начальник Главного управления Генерального штаба, регулярно получал донесения от военного агента во Франции графа Г. И. Ностица. Тот сообщал, что хотя во Франции многие сочувствуют сербскому делу, в тоже время довольна влиятельная группа политических и, особенно, финансовых деятелей масонов предпочла бы заключить соглашение с Германией для обоюдного провозглашения нейтральной политики в случае австро-русского конфликта [164, с. 188–189].

Без поддержки Франции ввязываться в вооруженный конфликт с Австро-Венгрией (а в перспективе и с Германией) было бы безумием. В тоже время нужно было предусмотреть и такой вариант, когда, несмотря на миролюбие России, ей всё-таки объявят войну. На совещании в Царском Селе 6 марта министр юстиции И. Г. Щегловитов спросил, в какой мере вооруженные силы способны защитить страну от вторжения в её пределы. Редигер в ответ категорически заявил, что русские войска «совершенно небоеспособны». Эти слова резанули слух государю, напомнив ему о неудачном выступлении Редигера в Государственной думе 23 февраля, где тот низко оценил командный состав армии, солидаризировавшись с Гучковым. Судьба министра была определена.

Тем более что против него, как уже говорилось выше, ополчился великий князь Николай Николаевич. «Как великий князь Николай Николаевич, так равно и генерал Поливанов, – писал В. А. Сухомлинов, – заручились известными думскими ораторами, рассчитывая этим путем проводить свои личные интересы, не считаясь с тем, будет ли таким экспериментом загажено их собственное гнездо, или нет. Подобная совместная игра этих сил привела к падению Редигера и моему назначению на его место как раз в ту минуту, когда генерал Поливанов сам надеялся стать военным министром, и когда Николай Николаевич прочил третьего кандидата – Н. И. Иванова» [172, с. 146].

Сведения Сухомлинова совпадают с информацией, имевшейся в распоряжении хорошо осведомленного князя М. М. Андроникова. По его мнению, главной причиной отставки военного министра стали усилия великого князя Николая Николаевича. Великий князь «спихнул» Редигера за согласие в 1908 г. «с мнением члена Государственной Думы Гучкова, который заявил, что великим князьям нужно сойти со сцены». В итоге на место Редигера «совершенно случайно» попал Сухомлинов [102, с. 397–398].

Впрочем, перевод Сухомлинова на пост военного министра, конечно довольно неожиданный для всех и, действительно, вызванный стечением ряда обстоятельств, всё же не был исключительно делом случая. Царь остановился на Сухомлинове, поскольку тот ему был известен лучше Поливанова и Иванова. В том числе своей надёжностью и личной преданностью. От него в сложившейся критической международной ситуации не приходилось ждать каких-либо сюрпризов. Свою логику Николай II объяснил своей матушке Марии Федоровне так: «Пришлось сменить военного министра Редигера за то, что он два раза в Думе не только не ответил против речи Гучкова, но согласился с ним и этим не защитил честь армии. Я взял на его место Сухомлинова, которого знаю уже 20 лет; надеюсь, что его выбор будет удачным» [72, с. 188].

О своем решении император сообщил Редигеру 10 марта 1909 г., сказав, что вследствие того, что произошло в Думе, министр потерял авторитет в армии и доверие царя. Впрочем, Николай II прибавил, что его личное отношение к Редигеру остаётся прежним, т. е. благожелательным. Император подошёл к министру, пожал ему руку и поблагодарил за службу.

Затем в кабинет был вызван Сухомлинов. Он должен был в присутствии военного министра делать доклад по одному из текущих вопросов. Как говорилось выше, в 1905 г. был введен порядок, согласно которому начальник Генерального штаба напрямую подчинялся царю и имел право единолично выходить со своими вопросами к монарху. Но Сухомлинов, будучи противником введенного реформой 1905 г. «двухголовия», с разрешения Николая II, добровольно подчинился военному министру. Владимир Александрович делал доклады императору только на глазах А. Ф. Редигера. Установившийся порядок не был нарушен и 10 марта.

Император, как обычно, выслушал начальника Генерального штаба, ни словом не обмолвившись о новом назначении, которое ему готовит. И только когда дверь за Редигером закрылась, Николай II объявил Сухомлинову о своём желании сделать его военным министром. Для Владимира Александровича это было полной неожиданностью. Генерал заявил, что он «дела не знает и у него не хватит сил». К тому же ему неприятно, что он выживает Редигера. На это Николай ответил, что по-прежнему ценит Редигера и в рескрипте на имя Сухомлинова будет сказано о необходимости продолжить работу, начатую его предшественником. Отказываться же от назначения Сухомлинов «не имеет права» [145, с. 280]. На другой день, 11 марта 1909 г., В. А. Сухомлинов официально занял пост военного министра.

Первые шаги Сухомлинова-министра

Первыми об отставке Редигера узнали депутаты Государственной думы. Правые радовались. Они считали его уход своей победой, поскольку их лидер, Н. Е. Марков, за две недели до этого громогласно заявил, что военный министр оскорбил русскую армию своим утверждением о недостатке подходящего «материала» для назначения хороших военачальников. Кадеты тоже торжествовали, считая Сухомлинова «своим», – вспоминал помощник военного министра А. А. Поливанов [117, с. 63].

Симпатии конституционных демократов новый министр заслужил во время генерал-губернаторства в Киеве, где он, по воспоминаниям А. С. Лукомского, «любезничал и заигрывал с либеральными кругами (с общественностью)» [87, с. 174]. За это у киевских националистов Сухомлинов приобрёл репутацию «кадета» [12, с. 13]. Разумеется, в идейном плане генерал таковым не являлся. Выражавшая точку зрения конституционно-демократической партии газета «Русские ведомости» писала, что новый министр далеко стоит от политики и вообще «не представляет ничего яркого в политическом отношении» [152, 1909, 13 марта]. Но для конституционных демократов это, в данном случае, представлялось плюсом: для них нейтральный по взглядам сановник был предпочтительнее министра-реакционера. Поэтому на страницах кадетской печати поначалу проскальзывало скорее положительное, чем отрицательное отношение к Сухомлинову.

Среди популярных публицистов откровенно недружелюбно встретил назначение Сухомлинова министром только М. О. Меньшиков из «Нового времени». Этот газетчик отличался антисемитскими взглядами и находил предосудительными связи нового военного министра с богатыми киевскими евреями. Но Сухомлинов взял к себе в адъютанты Д. А. Коломнина, внука хозяина «Нового времени» А. С. Суворина, и Меньшикову тут же запретили критиковать военного министра [140, л. 2об. -3]. Ещё одним адъютантом Сухомлинова стал Боткин, родственник А. И. Гучкова. Это примирило с Сухомлиновым лидера октябристов.

Гучков надеялся, что Сухомлинов, подобно своему предшественнику Редигеру, будет взаимодействовать с Государственной думой и с её комиссией государственной обороны. Однако новый министр к этому был не расположен. Он был против активного вмешательства депутатов в дела его ведомства. 16 апреля 1909 г. Поливанов записал в своём дневнике: «Сухомлинов, вообще, имеет в виду пригласить к себе Гучкова, Крупенского и сказать им, чтобы в Думе поменьше говорили о военных недостатках, так как иначе иностранцы получают много ценных сведений из думских дебатов» [117, с. 67–68]. Опасения Сухомлинова имели свои основания. В. Н. Коковцов ещё в 1907 г. жаловался П. А. Столыпину, что депутаты оппозиционных фракций, присутствовавшие на закрытых заседаниях Государственной думы, сразу же передавали не подлежащую огласке информацию корреспондентам российских и иностранных газет [187, с. 94].

Настороженное отношение В. А. Сухомлинова к думской комиссии государственной обороны имело ещё один аспект. Согласно статье 96 Основных законов Российской империи вопросы государственной обороны находились в ведении императора. Обсуждению Государственной думы подлежали лишь дополнительное финансирование Военного и Морского ведомств и определение величины контингента новобранцев. Таким образом, самим своим названием думская комиссия государственной обороны явно вторгалась в сферу прерогатив царской власти. Николай II уже в 1907 – 1908 гг. выражал недовольство её наименованием. Но думские политики не пошли навстречу монарху. Налицо была борьба Государственной думы с верховной властью за контроль над оборонной сферой [27, с. 124–125].

Сухомлинов в этом конфликте сразу принял сторону императора, который перед рассмотрением в парламенте интендантской сметы (апрель 1909 г.) недвусмысленно объяснил новому министру, что тому не нужно выступать в Государственной думе. За него это должен был делать его помощник – Поливанов. Но и тому не следовало вступать в полемику с парламентариями, поскольку это бы означало признание их права на обсуждение военных вопросов.

Перед рассмотрением в Государственной думе вопроса о контингенте новобранцев царь повторил свой запрет на выступление перед депутатами, пояснив: «что Вам с ними спорить – Вы мой министр» [117, с. 67]. Иными словами глава военного ведомства должен был ориентироваться только на царскую волю, не стремясь убедить в своей правоте депутатов. Что касается Думы, то свое отношение к ней монарх обозначил предельно откровенно, сказав Сухомлинову: «Я создал Думу не для того, чтобы она мне указывала, а для того, чтобы советовала» [117, с. 169].

Причём эти советы были уместны только тогда, когда царь за ними обращался. В противном случае император оставлял решение за собой. Министр же должен был проводить его в жизнь, беря ответственность за него на себя, даже если оно было непопулярным и вызывало критику депутатов и прессы. Именно так поступил Сухомлинов в вопросе об упразднении крепостей в Царстве Польском.

Это политически обусловленное решение было принято царем ещё 15 февраля 1909 года [190, с. 137]. Но в обществе оно стало известно только в апреле и его восприняли как личную инициативу нового военного министра. Пресса, взвинченная Боснийским кризисом, встретила известия о ликвидации крепостей с большой тревогой, посчитав, что осуществление намерений Сухомлинова приведёт к ослаблению России.

«Речь» поместила едкий стихотворный фельетон, суть которого заключалась в том, что реакционное российское правительство видит в консервативной Германии друга и поэтому логика властей такова:

«Настежь двери, черт возьми!
Для чего нам о нелепость.
Пограничная здесь крепость?»

[11, с. 134–135].

Недовольна была не только оппозиционная пресса. В дневнике А. А. Поливанова, помощника (заместителя) военного министра в апреле – мае 1909 г. имеется целый ряд записей, отражающих беспокойство упразднением крепостей со стороны военных, политиков, общественных деятелей и самого автора.

Поливанов счёл ликвидацию крепостей «безумием» и предупредил о ней Коковцова. Тот прекрасно понимая, с какой тревогой воспримут эту информацию в Париже, и как плохо это отразится на русско-французских финансовых отношениях, позвонил Столыпину, предлагая немедленно встретиться. Премьер полностью встал на сторону министра финансов и попытался убедить Сухомлинова и царя в опасности одобренной ими меры [79, с. 421].

Сухомлинов в этой непростой ситуации проявил упорство и энергию. Он умело подыскивал убедительные аргументы, убеждая оппонентов в своей правоте. 30 апреля 1909 г. военный министр откровенно обсудил этот вопрос с Поливановым. Сухомлинов рассказал, что он лично осматривал крепости, говорил с их комендантами и пришёл к выводу, что «мы должны отойти назад» – и это только усилит оборону на западе. Недаром германский и австрийский генеральный штабы очень встревожены этим проектом. Но самым весомым для Поливанова доводом было, конечно, сообщение министра о том, что его единомышленником является сам царь [117, с. 71].

Вопрос о крепостях стал первым камнем преткновения в отношениях Сухомлинова с Поливановым, Столыпиным и Коковцовым. Поливанов был уверен, что будет отправлен в отставку вслед за Редигером. Однако новый министр сохранил за Поливановым его пост. Владимир Александрович сделал это по двум причинам. Во-первых, царь просил его не разгонять «старого личного состава» [170, с. 37]. Во-вторых, Сухомлинов хотел использовать ценный опыт Поливанова. «Гибкий по натуре, знаток хозяйственной части, хорошо осведомленный в области законоположений, этот человек, при обширном своем знакомстве с личным составом, казался мне не лишним», – напишет Сухомлинов в своих воспоминаниях [172, с. 184].

Кроме того, А. А. Поливанов был тесно знаком с министром финансов В. Н. Коковцовым и главой военной комиссии Государственной думы А. И. Гучковым. Сухомлинов надеялся, что Поливанов будет удобным посредником во взаимодействии его, как военного министра, с этими влиятельными лицами [172, с. 184].

Однако надежды Сухомлинова не оправдались. Будучи под следствием, в 1916 г. Владимир Александрович направил Николаю II записку, в которой подробно изложил историю своего разрыва с Поливановым. В ней Сухомлинов жаловался, что от дружественных отношений помощника военного министра с В. Н. Коковцовым ведомство «только проигрывало» [138, л. 2]. Министр финансов, стараясь сохранить равновесие государственного бюджета и значительный золотой запас, всячески препятствовал увеличению ассигнований на военные нужды, чего добивался Сухомлинов.

П. Г. Курлов, хорошо знавший правительственную кухню, вспоминал: «лейтмотив министра финансов, как возражение военному министру, заключался в предположении о том, что когда-то там ещё будет война, а теперь денег нет»[85, с. 151]. В этой ситуации Поливанов, согласно дневнику Сухомлинова «уступал урезки в наших сметах в угоду В. Н. Коковцову» и оба они тем самым тормозили «нашу подготовку боевой готовности» [52, с. 92, 100].

«Отсутствие надлежащей энергии» у Поливанова в защите военных ассигнований от посягательств финансового ведомства Сухомлинов объяснял тем, что его помощник сам рассчитывал занять место министра, а Коковцов ему в этой интриге помогал [138, л. 3]. Таким образом, конфликт Коковцова с военным министром «из ведомственного довольно быстро перешел в личный» [38, с. 78].

По версии Коковцова виноват в этом был сам Сухомлинов, который «после первых же расхождений во взглядах на размеры кредитов, испрашиваемых его ведомством всегда в преувеличенных размерах и очень часто с крайне плохим основанием» придавал спору «чрезвычайно острый характер» [79, с. 360]. Однако, скорее всего, Коковцов в данном случае оговаривает своего врага. Ведь Владимир Александрович был достаточно умен, чтобы понимать: с министром финансов лучше поддерживать хорошие отношения. Налаживать он их начал ещё, когда командовал Киевским округом. В 1906 г. на заседании Совета государственной обороны Сухомлинов демонстративно поддержал Коковцова, спорившего с военным министром Редигером. Тот предлагал отказаться от укрепления Владивостока, заменив его Никольском-Уссурийским (что, конечно, влекло громадные расходы).

По иронии судьбы поссорился Сухомлинов с министром финансов тоже из-за Владивостока. (По крайней мере, это следует из воспоминаний Коковцова). Началось всё с того, что весной 1909 г. Приамурский генерал-губернатор П. Ф. Унтербергер, которого, как мы помним, в феврале с думской трибуны за «неудовлетворительность» командования критиковал Гучков, начал проявлять повышенную активность. Старый заслуженный генерал, отдавший лучшие годы жизни освоению Дальнего Востока был обижен нападками с думской трибуны. Желаю показать свою бдительность он стал одна за другой слать телеграммы Столыпину, Сухомлинову и министру иностранных дел Извольскому о том, что Владивостокская крепость находится в плачевном состоянии и беззащитна перед замышляемым Японией новым нападением. Обеспокоенный Столыпин вызвал Извольского и Коковцова к себе. Извольский со своей «дипломатической колокольни» объяснил премьеру, что с Японией установились дружеские отношения, и никаких оснований для тревоги нет. Коковцова такая трактовка событий с ведомственной точки зрения совершенно устраивала, поскольку позволяла избежать чрезвычайных расходов. Сухомлинов же, который по должности отвечал за состояние крепостей, не поставив в известность Коковцова и Столыпина, составил доклад на царское имя. Там военный министр, изложив содержание многочисленных депеш Унтербергера, написал, что разделяет его тревогу за оборону дальневосточных рубежей. А в заключении счёл «своим верноподданническим долгом высказать, с полной откровенностью», что всё это происходит исключительно от того, что он, Сухомлинов, не может добиться получения согласия министра финансов «на отпуск самых необходимых средств для улучшения оборонительных сооружений Владивостока» [79, с. 361–362].

Естественно для обидчивого Коковцова подобное развитие событий оказалось крайне неприятно, и он буквально возненавидел Сухомлинова. Сначала министр финансов критиковал своего оппонента за глаза – в разговорах с Поливановым и Столыпиным. А 9 июня 1909 г. В. Н. Коковцов на заседании совета министров пошёл уже на открытый конфликт, резко заявив, что для военного министра «закон не писан» [117, с. 75]. Скоро стычки между ними стали постоянными. А. А. Поливанов в своем дневнике 15 января 1910 г. записал: «опять произошло столкновение между военным министром и В. Н. Коковцевым, по поводу которого В. А. Сухомлинов писал полуофициальное письмо П. А. Столыпину, высказав, “что он с тяжелым чувством оставил заседание Совета министров и затрудняется бывать в нём лично, коль скоро министр финансов позволяет себе резкие выходки против военного министра”» [117, с. 92].

Столыпин в этом противостоянии предпочёл поддержать Коковцова, поскольку Сухомлинова сразу невзлюбил. Ведь назначение нового военного министра, как отмечала осведомленная газета «Русские ведомости», стало косвенным ударом по самому Петру Аркадьевичу. (Как стало известно газете, речь в Государственной думе, за которую царь уволил Редигера, «была произнесена не без ведома и согласия премьера» [152, 1909, 12 марта]).

Дальше напряжение между Столыпиным и Сухомлиновым только нарастало. Председатель совета министров хотел, чтобы главы всех ведомств любые спорные вопросы согласовывали с ним, не ища поддержки у императора. Но Сухомлинов иногда действовал в обход премьера. Это раздражало Столыпина, который, случалось «очень возбужденно говорил военному министру, что нельзя ему вести особую от Совета Министров политику» [117, с. 100].

Столыпин сам имел доверительные личные отношения с Николаем II. Но они не были такими тёплыми как у Сухомлинова. Князь М. М. Андроников, хорошо знавший генерала, после Февральской революции говорил, что тот «сумел влезть в душу бывшего императора, как ни один министр!» [102, с. 375].

Все прочие главы ведомств, включая Столыпина, стремились убедить монарха в необходимости той или иной государственной меры. И лишь Сухомлинов ничего не навязывал императору, а, уразумев его взгляды на необходимое направление развития вооруженных сил, следовал в русле, заданном царской волей.

Николай II мечтал восстановить флот, погибший во время Русско-Японской войны. На это должны были идти основные бюджетные траты – в ущерб росту ассигнований на сухопутные войска. Сухопутные силы, конечно, тоже должны были модернизироваться, но без наложения излишних тягот на народ – ведь царь надеялся, что ему удастся уберечь Россию от столкновения с Германией. «Войны я не хочу, и, можете быть покойны, её не будет», – сказал царь Сухомлинову, сообщая о своём решении поддержать «Программу развития морских вооруженных сил на 1909—1919 гг.», предусматривавшую огромные вложения в строительство мощных океанских кораблей – дредноутов [172, с. 183].

Сухомлинов, когда ещё служил в Киеве, критиковал руководителей военного ведомства за то, что они мало «выбивают» из бюджета средств на развитие армии [190, с. 151]. Став военным министром он, естественно, был заинтересован в преимущественном финансировании сухопутных сил. Но Николай II при вступлении Владимира Александровича в должность объявил ему, что не допустит «никакого соперничества, ревности» между сухопутными войсками и моряками. Царь требовал от их руководителей, чтобы они «спокойно, объективно и дружески шли рука об руку». «Мы должны были повиноваться и его волю исполнить!» – вспоминал Сухомлинов, устроивший на своей квартире «совещание, без председателя, полюбовное, – военного и морского министров, с их начальниками генеральных штабов» [172, с. 182].

Кроме флота, царя чрезвычайно привлекало автомобильное дело. Сухомлинов, уловив интерес монарха, принялся усердно способствовать его развитию [17, с. 176–177].

Императором, конечно, было по достоинству оценено, такое точное понимание его замыслов. И он очень легко и комфортно чувствовал себя в общении с военным министром. Тем более, что тот умел быть приятным собеседником.

Обаяние Сухомлинова признавали даже его недруги. «Лицо у него было подвижное, в манерах было что-то мягкое и вкрадчивое, голос приятный, а выражение глаз пронизывающее, но доброе и с хитринкой», – таким запомнился военный министр Якову Бутовичу (у двоюродного брата которого генерал, как мы помним, увёл жену). Бутович считал, что Сухомлинов «был очень умен» и, кроме того, «очень хитер»; «умел говорить и еще лучше умел льстить»; «обладал шармом и совершенно очаровывал своего собеседника». Особенно показателен случай с самим Бутовичем: Сухомлинов даже родственнику своего врага сумел наговорить «много очень приятного и лестного». И Яков Бутович, слушая Сухомлинова и, «не оставаясь в свою очередь перед ним в долгу», думал: «Вот чем ты берешь государя, старый шармёр» [26, с. 209].

Бутовичу вторит Андроников. Ему запомнилось, что Сухомлинов мог быть «вкрадчив, ласков». При этом князь добавляет важный штрих к характеристике отношений Николая II и В. А. Сухомлинова: «император скажет только слово, выскажет пожелание; – к следующему докладу министр уже успеет избегать тридевять земель и принесет ему, как вылупленное яичко, то, о чем мечтал император» [102, с. 375].

Два подобных случая описаны А. Ф. Редигером. Тот вспоминал, что государь «весьма интересовался введением гимнастики в программу народных школ» и два раза говорил об этом Редигеру, когда тот занимал должность военного министра. Обращение по этому вопросу к главе оборонного ведомства объяснялось тем, что преподавать гимнастику мальчикам, по мысли императора, должны были военные. Но Редигер отнёсся к выполнению царского пожелания без энтузиазма. Он предложил министру народного просвещения Кауфману использовать в качестве учителей гражданских лиц – находившихся в запасе унтер-офицеров. Естественно Кауфман не захотел взваливать на себя это хлопотно дело. А Редигер даже не попытался решить проблему, и лишь после напоминания Николая II обратился к новому министру народного просвещения – Шварцу. И опять «ничего из этого не вышло» [145, с. 235]. Зато Сухомлинов быстро устроил в учебных заведениях команды «потешных» (что-то вроде юнармейцев советского времени). Своё название они получили по потешным полкам юного Петра I. Николаю II такая форма не только спортивного, но ещё и патриотического воспитания чрезвычайно понравилась.

Второй эпизод, рассказанный Редигером, касается производства в генералы полковника князя И. А. Накашидзе, управляющего делами наместника на Кавказе Воронцова-Дашкова. Сначала об этом ходатайствовало Главное управление Общества Красного креста, в котором числился князь. Редигер отказал, поскольку Накашидзе не занимал никакой должности в военном ведомстве. Вслед за тем военный министр получил просьбу о том же от вдовствующей императрицы Марии Федоровны (Воронцов-Дашков был личным другом Александра III – её покойного мужа и отца Николая II). «По моему докладу государь отказал в этой просьбе», – не без некоторой гордости сообщает в мемуарах Редигер. Ну а, когда о том же попросили Сухомлинова, тот без всякой задержки произвёл полковника Накашидзе в генерал-майоры [145, с. 301].

Подобная чуткость не могла не получить отклика в душе Николая II, который со своей стороны всегда был готов поддержать Сухомлинова. «Мой добрый царь», – таким остался последний русский император в памяти Владимира Александровича [172, с. 329]. Отметим, в этой связи, что только благодаря личному вмешательству государя В. А. Сухомлинов получил возможность сочетаться браком с любимой женщиной – Екатериной Викторовной Бутович.

Развод и свадьба Екатерины Бутович

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.