Миграция и эмиграция в странах Центральной и Юго-Восточной Европы в XVIII–ХХ вв. Сохранение национальной идентичности и историко-культурного наследия

Нас научили в нашей горькой доле
Россию ждать и верить до конца,

Что все пройдет, что мощь России вечна,
Что в мире нет прекраснее страны,
Что русский дух нам дорог бесконечно,
Что мы для Родины растем и рождены…

Марина Франк

1934 г.

Предисловие

Во второй половине XIX – первой половине XX вв. на территории стран Центральной и Юго-Восточной Европы шли процессы массовой миграции и эмиграции как целых групп населения, так и отдельных граждан, связанные с глубокими социально-политическими трансформациями как в России, так и в соседних с ней странах: последствиями войн, территориальными переделами, изменениями границ между государствами.

Следствием массовых миграций являлось появление инонациональных сообществ на территории стран Центральной и Юго-Восточной Европы, имевших ранее моноэтническую структуру, и формирование здесь национальных меньшинств и этнических диаспор. В результате, наряду с позитивными явлениями, обусловленными миграцией (притоком новой рабочей силы, расширением экономических сфер деятельности, развитием образования, культуры) возникает множество проблем как для самих мигрантов, так и для стран-реципиентов.

Крупнейший этап миграционных процессов напрямую был связан с развалом российской империи. Только за период 1917–1923 гг. за пределами России оказались более двух миллионов россиян. На первых порах эмигранты и беженцы из России оседали в пограничных с Россией государствах. Впоследствии многие из российских эмигрантов мигрировали в страны Западной Европы.

Представляется вполне логичным выделить в предлагаемой читателю книге два раздела, первый из которых посвящен особенностям миграционных процессов на территории восточноевропейского региона, а второй – российской эмиграции послереволюционного периода.

В связи с процессами массовой эмиграции российских граждан в 20-е гг. ХХ века в центре внимания российских участников труда находилось изучение особенностей адаптации российских граждан к конкретно-историческим условиям развития различных стран региона, анализ далеко не простых проблем «вживания» в новые социально-экономические и политические условия их существования, различных сторон их жизнедеятельности и личного выбора (образование, культура, церковь, сфера деятельности, положение в обществе, отношения с властями и местным населением). Во взаимосвязи с этими процессами изучались проблемы сохранения национальной идентичности, историко-культурного и духовного наследия своей Родины.

Оказавшись на чужбине, разнородная по своему социальному, профессиональному уровню российская эмиграция пыталась сохранить свою национальную культуру, язык, православную веру, образование на родном языке, национальные и духовные ценности. Десятки, сотни, тысячи представителей русской культуры, искусства, науки, инженерно-технических профессий, православной церкви составили значительный интеллектуальный потенциал в странах их расселения и внесли неоценимый вклад в сохранение национального достояния России за рубежом.

До настоящего времени отдельные сюжеты рассматриваемой темы не раз становились предметом исследований отечественных и зарубежных историков. Однако комплексное исследование в рамках восточноевропейского региона отсутствовали. Наблюдалась явная неравномерность изучения проблемы по отдельным странам Центральной и Юго-Восточной Европы.

Первой попыткой нового комплексного подхода к изучению проблемы явилась публикация сборника статей «В поисках лучшей доли. Российская эмиграция в странах Центральной и Юго-Восточной Европы (вторая половина XIX – первая половина ХХ века)». М.: Изд-во «Индрик», 2009. Предлагаемая читателю настоящая работа продолжает развивать проблемы, поднятые в предыдущем труде.

При подготовке коллективной работы авторами данного труда использовался широкий круг источников: ранее опубликованные новые архивные материалы, мемуары, корреспонденция, русско язычная и национальная пресса, издаваемая в рассматриваемый период в странах Центральной и Юго-Восточной Европы.

Основное внимание было сосредоточено на работе по выявлению документов из фондов по эмиграции Государственного Архива Российской Федерации (ГА РФ), работе с материалами коллекции трофейных документов, находящейся в настоящее время в Российском Государственном Военном Архиве (РГВА), а также с документами из фондов Российского Государственного Архива социально-политической истории (РГАСПИ) и Архива внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Кроме того, участники проекта продолжали работу в зарубежных архивах, в частности, Центральных государственных архивах Румынии, Венгрии, Словении, Франции, а также вели обработку полученного ранее материала из архивов Сербии и Болгарии.

Анализ документов позволил выделить основные направления и сферы деятельности эмигрантов, в которых особенно проявилось русское влияние, сохранились отечественные традиции и наибольший творческий потенциал, рассмотреть проблемы, связанные с ключевой ролью православной церкви, показать вклад российских ученых в развитие науки и образования, раскрыть значительное влияние на динамику изменений в общественной, этноконфессиональной, социокультурной жизни общества большинства стран их пребывания.

Совместная работа авторского коллектива, сформированного из специалистов стран восточноевропейского региона (Албания, Югославия, Болгария, Румыния, Венгрия, Чехословакия, Польша), позволила создать комплексный труд, который может стать основой для дальнейшего изучения Русского Зарубежья и проблем миграции и эмиграции в странах Центральной и Юго-Восточной Европы.

В современных геополитических условиях изучение проблем, связанных с миграцией населения, особенностями формирования и положения различных диаспор, адаптации мигрантов к конкретно-историческим условиям развития стран и регионов, вопросы их интегрирования и вживания в новую среду, сохранения национальной идентичности и наследия родины остается весьма актуальным.

Часть I
Миграция и эмиграция в странах Центральной и Юго-Восточной Европы.
Адаптация и сохранение национальной идентичности

Б. Й. Желицки
Центральная Европа: проблема общности исторических судеб и региональной идентичности её народов
(в свете исторического опыта венгров и других народов восточноевропейского региона)

В понятие «Центральная Европа», – под которым подразумевается один из географических или исторических регионов Европы, – вкладывается различный смысл. С середины 40-х годов прошлого века этот термир вообще встречался разве что в трудах историкой-исследователей, занимавшихся изучением Центральной (Серединной) Европы. Сложившаяся ситуация обясняется, прежде всего, наступившими в Европе после войны геополитическими переменами, а также тем обстоятельством, что понятие «Центральная Европа», если и не отождестлялось, то во всяком случае ассоциировалось с небезызвестной германской концепцией «Mitteleuropa» («Миттель-Европа») и гитлеровской попыткой расширения имперского жизненного пространства (Lebensraum) для Германии. На самом деле такие понятия, как «Центральная Европа», «центральеноевропейский регион», «центральноевропейская идея», «центральноевропейская идентичность» имеют более обёмное и богатое содержание.

В геополитическом смысле Центральная Европа в условиях существования Потсдамской системы будучи разделенной на две части, практически войдя в состав соответственно Западной и Восточной Европы, на время утратила свое былое значение самостоятельнеого региона Европы, а термин оказался вытесненным из обихода, из и политической литературы.

Процесс размывания границы между двумя политическими системами, – которая десятилетиями именовалась «железным занавесом» и находила символическе выражение в возведении берлинской стены, – начался, как известно, еще в конце 1970-х годов, а в условиях второй половины 1980-х по мере смягчения международной напряженности он усиливался, завершившись в 1989 г. уничтожением берлинского символа разделенности Европы. Процесс преодоления противостояния и сближения стран с различными общественными системами призвал к жизни и тлеющую центральноевропейскую идею. Именно в те годы и заговорили тогда в постсоциалистических странах Центральной Европы о региональном союзе государств, а затем о «возвращении» в Европу, об «общеевропейском доме» и т. д.

Таким образом, в отличие от геополитического, более стабильным и постоянным, но в то же время специфическим можно считать фактор региональной принадлежности, идентичности проживающего в регионе Центральной Европы населения. Следут отметить также, что в общей системе идентификационных ценностей, как на то справедливо указал известный российский специалист М. Н. Губолго, важнейшая роль принадлежит трем идентичностям – национальной, региональной и конфессиональной. Региональная идентичность, по его определению, означает «привязанность населения к месту (региону, стране) проживания и лояльность к установившемуся на этой территории (в этом регионе) государственному устройству и к национальному составу его территории»¹. Данное определение региональной идентичности вполне приемлемо и в отношении Центральной Европы, с тем уточнением, что в национальном и конфессиональном плане этот регион остается стабильным, независимо от изменений государственно-политического устройства на протяжении столетий.

Определенный ренессанс центральноевропейской идеи на рубеже в 80–90-х годов ХХ века явился новым выражением региональной самоидентификации ряда народов, населяющих страны географической Центральной Европы. Конечно, самоидентификация народов – понятие многоплановое, имеющее различные уровни, однако, оно так или иначе выражает, прежде всего, принадлежность людей к определенной исторической общности, которая складывалась веками и возрождается в изменившихся исторических условиях. Для того, чтобы понять исторические корни центральноевропейской идеи, осознать, почему в европейских странах «реального социализма» на новом историческом витке вновь вернулись к понятию Центральная Европа, к центральноевропейской идее, целесообразно обратиться к конкретному историческому опыту, хотя бы на примере одной из стран этого региона, Венгрии. Ведь ренессанс центральноевропейской идеи, её возрождение, безусловно, связаны с общностью исторических судеб живущих в этом регионе народов.

Проблемы определения центральноевропейской региональной принадлежности

Прежде чем подойти к конкретному анализу поставленной проблемы необходимо подчеркнуть, что в географическом смысле издавна существовало традиционное региональное деление Европы на Западную, Центральную и Восточную. Однако, определение чётких границ региона Центральной Европы, как и составление исчерпывающего перечня этносов, населяющих это пространство (ввиду его узкого или расширительного толкования), в равной мере остается затруднительным, проблематичным, ибо существуют различного рода подходы к регионализации европейской части континента.

Определение границ Центральная Европа не имеет чётких природных рубежей, а имеющиеся редко совпадали с политическими границами даже в прошлом. В историческом развитии были периоды, когда Центральная Европа в условиях столкновения интересов великих держав играла роль буфера между ними либо становилась ареной их соперничества, но случалось, что, как уже отмечалось, часть её территории была интегрирована в более крупные государственно-политические образования.

Для региональной идентификации особую сложность представляют, естественно, периферийные районы Центральной Европы, т. е. образующие своеобразную пограничную полосу, примыкающую к Западной и Восточной Европе. Они временами не просто оказывались в буферном состоянии, но и вынуждены были адаптироваться к существованию с титульными народами, что вызывало у населения таких районов Центральной Европы чувство незащищённости, нестабильности, придавало их жизненным условиям черты переходного периода и вызывало соответствующие идентификационные проблемы как национально-государственного, так регионального характера.

Более четкими для опредения границ Центральной Европы могут показаться религиозно-культурные, языковые, исторические признаки. Но они достаточно условны, о чем писал венгерский литературовед Чаба Д. Кишш в одном из аналитических работ, посвященных Центральной Европе 80-х годов ХХ века: «Одной из характерных черт Центральной Европы является то обстоятельство, что нельзя точно знать, где находятся её границы. С языково-культурной, следовательно литературной точки зрения точно известно лишь то, что она имеет одну немецкую половину, а её вторая часть связана с судьбой средних и малых народов, начиная от поляков, чехов, словаков, венгров до словенцев, примыкающих к хорватам, сербам, румынам и болгарам, а на серере, востоке и юге и к другим переходным зонам, начиная от финнов и прибалтийских народов, продолжая белоруссами и украинцами, заканчивая греками»². Анализируя высказывания писателей Центральной Европы о своем регионе, он обратил внимание, как на трудности определения границ этой серединной части Европы, так и на многоязычие центральноевропейской культуры, одним из духовных центров которой в прошлом обоснованно называет Вену, дополняя список также Прагой, Будапештом, Краковом и Триестом.

Другой венгерский исследователь, историк Петер Милетич, касаясь политической географии Центральной Европы и отмечая сложность проведения её чётких границ, также обратил внимание на этническое и языковое многообразие региона. Он с «географической и политической точки зрения» к Центральной Европе причисляет Австрию, Венгрию, Германию, Чехию, Польшу, Словакию, Словению, Швейцарию и Хорватию, исключая из этого списка Румынию³. Свою позицию этот ученый, занимающийся исторической географией, мотивирует тем, что нынешняя Румыния разделена Карпатским хребтом на две части, а по своим историческим традициям тесно связана с Балканами, тяготея к ним цивилизационно. Вместе с тем он считает, что с учетом отсутствия чётких естественных географических границ существуют также примыкающие пограничные зоны, которые позволяют расширительно толковать границы центральноевропейского региона. Такими переходными территориями на юго-востоке могут считаться Румыния и Сербия. В отношении постсоветских прибалтийских государств, которые сегодня многие также причисляют к Центральной Европе, автор отмечает, что они в прошлом функционировали как буферная полоса и представляли собой специфическую периферию между северным, восточным и центральноевропейским регионами Европы. Он, хотя не оспаривает традиционные связи этих государств с центральноевропейским пространством, не считает их принадлежащими «к континентиального характера Центральной Европе». несмотря на их приобщение к Евросоюзу. Согласно проведенным им подсчётам из 169 млн. 197 тыс. 508 жителей Центральной Европы 52,92% составляют немцы, 34,96% славянские народы, 5,75% венгры, 6,37% представители прочих народов⁴, которые с полным правом могут претендовать на центральноевропейскую региональную идентичность. Очевидно, что наряду с территориальными, экономическими и геополитиическим факторами в определении центральноевропейской принадлежности в данном случае не последнее место принадлежит историко-культурному и религиозному критерию, так каа все перечисленные П. Милетичем группы населения региона относятся к христианской ветви европейской цивилизации.

Если попытаться определить какие основные центральноевропейские модели или проекты существовали в прошлом, то, следует обратить внимание на германскую и австрийскую школы, а также на венгерские и польские подходы к изучению проблемы, не забывая при этом об американском толковании еврорегионов.

Германская политико-географическая школа с 40-х годов XIX века, пытаясь легитимировать растущие великодержавные устремления Германии, определяла как ведущую роль германских народов, немецкого языка и культуры в центральноевропейском пространстве, подразумывая под этим в узком толковании Германию и территорию Австро-Венгрии. Несомненный приоритет и организующую роль немецкой культуры в этом пространстве обосновал ещё в 1841 г. Ф. Лист. Вслед за ним появился план Ф. Неуманна («Миттель-Европа», 1915 г.), основой которого оставалось то же самое пространство, однако в расширенном варианте: границы региона предусматривались, исходя из экономико-политических и властных интересов Германии⁵.

Впрочем, родоначальником плана «Миттель-Европа» считается всё же генерал К. Ф. фон Кнесебек (1768–1848), который ещё в 1814 г., после победы над Наполеоном пришел к выводу, что для установления баланса сил в Европе необходимо создать Центральноевропейский союз из немецких государств, а также Австрии и Италии, при поддержке Великобритании. Реализация этого замысла, с учетом существования Оттоманской империи, по мнению генерала, позволила бы помешать сближению России и Франции и изолировать Россию, на которую смотрели как на великую державу, стремящуюся к мировому господству. То есть, создание такого союза предполагало «защиту Европы от Востока»⁶. План фон Кнесебека не учитывал интересы народов Центральной Европы, а следовательно, не мог стать объединяющей идеей для стран и народов региона несмотря на то, что мысль об общности судеб и культур, о необходимости сплочения сил была и оставалась им близкой.

Несостоятельность вышеназванного плана выявилась сразу же после Венского конгресса 1815 г., когда попытка известного австрийского политика К. Л. Меттерниха создать новую систему безопасности в Европе путем объединения германских государствах под эгидой Вены встретила сопротивление со стороны великих европейских держав. После революции 1848 г. Австрия (заметно ослабевшая, потерявшая итальянские земли) уступила Пруссии в споре за право выступить в качестве собирателя немецких земель. Они были, как известно, объединены в 1871 г. О. Бисмарком, так что в итоге именно имперская Германия стала носительницей идеи по реализации плана «Миттель-Европы». В окружении канцлера большое внимание уделялось созданию единой таможенной политики Германии, Австро-Венгрии, Италии и Франции. Эта политикапреследовалацельпереориентацииторгово-экономических отношений четырех стран на взаимное сотрудничество.

Если поначалу интересы великих держав в Центральной Европе регулировались международными договорами, гарантировавшими стабильность и равновесие в регионе, то позже такая функция перешла к Австро-Венгрии, а затем все больше – к окрепшей Германии. Немецкие экономисты с конца 70-х годов XIX в. от идеи протекционистской таможенной политики эволюционизировали к глобальной геополитической концепции «Миттель-Европы», в основу которой легла идея тесного экономического сотрудничества всех государств региона. Они считали, что если Германии не удастся объединить центральноевропейское пространство под своей эгидой, то в мире со временем утвердится господство трех империй – Великобритании, США и России. Австро-Венгрия, которой эта идея в случае реализации обещала прекращение конкурентной борьбы с Германией и определенную изоляцию России на Балканах в политической и экономической сферах, сочла возможным пойти на такую интеграцию с немцами.

Мирные условия, экономический и культурный подъем 70–90-х годов XIX в. способствовали укреплению регионального сознания центральноевропейцев, однако последующее ослабление Австро-Венгрии, раздираемой межнациональными противоречиями, вскоре привело к усилению германского влияния во всем регионе. Начались известные потрясения, в итоге вылившиеся в две мировые войны. Уже с началом Первой мировой войны в планах Германии произошли качественные сдвиги от чисто экономических устремлений к великогерманским идеям создания «Великой Центральной Европы»⁷. Впрочем, их реализация также имела экономический аспект, предполагая образование единого экономического пространства, к ядру которого предполагалось постепенно привлечь (наряду с Австро-Венгрией) также Голландию и Швейцарию, четыре скандинавских государства (в том числе Финляндию), а также Италию, Румынию и Болгарию.

Логическим дополнением, а точнее своеобразной альтернативой «миттель-европейскому» плану, в конце 1920-х годов стала идея «пан-Европы»⁸. Она предполагала не немецкую, а французскую гегемонию на континенте. Однако Германия снова включилась в борьбу за регион, обновив центральноевропейскую идею, что по сути означало установление экономического господства над должниками – малыми государствами региона, оказавшимися без должных рынков сбыта аграрной продукции. Это и дало Германии возможность вовлечь их в свою сферу.

На рубеже 1920–1930-х годов появилось немало других, созданных французской и английской дипломатией планов, нацеленных на установление экономического сотрудничества отдельных стран в Дунайском бассейне (план чехословацкого политика Э. Бенеша относительно чехословацко-венгерско-австрийского сотрудничества; французский план, предполагавший последующее присоединение к трем вышеназванным государствам Румынии и Югославии). Все эти планы так или иначе преследовали цель отстранить Германию от вмешательства в дела региона и помешать ей использовать центральноевропейские страны в собственных интересах⁹.

В 1933 г. открылись возможности для реализации плана «Миттель-Европа», несмотря на то, что вариант, предложенный Ф. Науманном, казался Гитлеру слишком «демократичным» и ограниченным. Устремления фюрера были направлены на создание «великого экономического пространства», что, естественно, предполагало полное установление германской гегемонии над странами Центральной и Юго-Восточной Европы. Но даже самый умеренный «миттель-европейский» вариант германской гегемонии, по определению венгерского историка-экономиста Д. Ранки, создавал для малых народов, живущих между русским и германским колоссами двойственную ситуацию: Германия была как стимулятором, подталкивающим к экономическому развитию, так и силой, экономически эксплуатирующей и политически подавляющей этот регион¹⁰. Не только прогабсбургский (связанный с господством Австрии, а потом Австро-Венгрии), но прогерманский («миттель-европейский») вариант центральноевропейской идеи оказались чуждыми для большинства народов региона. Реализация последнего варианта предполагала экономические выгоды и процветание, но в итоге он превратился в корыстное использование германскими имперскими кругами природных и экономических ресурсов региона, что влекло за собой немало отрицательных последствий.

В 1930-е годы традиционная политичкская карта «Миттель-Европы» была, как известно, официально расширена за счёт т. н. «Междуевропы» («Zwischrneuropa») – малых государств, расположенных между Германией и Восточной Европой: Центральная Европа граничила с СССР, примыкая к Балканскому полуострову, который в германском толковании именовался подрегионом «Südostraum» («Юго-Восточное пространство»). План Неуманна в дальнейшем послужил основой для идеологического обоснования гитлеровского похода против Совесткого Союза. В 1936 г. немецкий исследователь В. Бауэр опубликовал работу под названием «Центральная Европа», в которой границы региона на юге и востоке были обозначены уже до линии Констатнинополь–Одесса включительно¹¹. Такое расширительное толкование региона, появившись в кризисных условиях, сделало Германию центром столкновения западной и восточной цивилизаций, тем самым предусматривая и обеспечивая ведущую роль этого государства.

В представлении новой австрийской геополитической школы (А. Мок, Э. Бушек, А. Пеликан, У. Альтерматт) Центральная Европа и центральноевропейская идея в 80-е годы ХХ века пережили свой ренессанс. При этом австрийские подходы основывались на географичеком факторе и исторической роли Австро-Венгерской монархии, что давало возможность Австрии стать объединяющей силой в регионе. Однако отдельные представители школы считают ошибочными попытки сделать Австрию центром нового сплочения региона, ссылаясь на уроки 1848, 1918 гг. А. Пеликан, в частности, подчёркивает, что после 1918 г. Австрия была исключена из состава Восточно-Центральной Европы, и лишь после 1955 г. окрепла её западная ориентация и в стране укоренилась австрийская идентичность малого государства. Альтерматт определяет границы Центральной Европы во времени и пространстве на основе географического принципа, отмечая, что географические рамки Западной Европы окончательно установились между 1000–1300 годами, а Восточная Европа возникла лишь после упадка Византии. Промежуточное пространство между ними он и считает Центральной Европой, которая по его мнению является экономической периферией Запада, в ХIV веке подвергшейся геополитическому давлению Оттоманской империи¹².

Венгерские ученые, в противоположность германским, исходили из того, что на месте распавшейся Австро-Венгерской монархии целесообразно создать при венгерском доминировании такое федеративное устройство народов Дунайского бассейна, которое оказалось бы способным остановить рвущуюся к нарушению европейского равновесия Германии. Выразителями идеи такой Центральной Европы без Германии являлись О. Яси и Й. Четени. Сторонниками структурирования Европы на три части по основным европейским историческим силовым линиям стали такие венгерские ученые, как И. Бибо, Е. Сюч, Т. Барат, котороые считают, что Центральная Европа образует своеобразное промежуточное пространство, в географическом смысле являющееся скорее западной частью Восточной Европы, а с точки зрения политической, общественной и экономической организации – восточной периферией атлантической Западной Европы¹³. Поэтому, по их мнению, региональная идентичность этого региона, характеризуется такими признаками, как запоздалое зарождение буржуазных наций, догоняющая экономическая и общественная модернизация. А основными сплачивающими факторами стали сильное этническое самосознание и национальная идентичность язык и религия.

Польский исследователь Оскар Халецки, с 1939 г. проживающий в США, в книге «На краю западной цивилизации. История Восточно-Центральной Европы»¹⁴ исходил из существования Западно-Центральной Европы с преобладающим немецким населением и Восточно-Центральной Европы, в которой превалирует польский этнос. Другой поляк, Кжиштоф Помиан, наоборот, основывясь на культурно-религиозных принципах, Центральной Европой считает сумму разнородных в национальном отношении малых регионов, которые в прошлом непосредственно соприкасались с византийской Европой. При этом, по его мнению, ныне нет такой центральноевропейской силы, которая сумела бы сплотить регион в единое целое.

На развитие регионов в Европе, естественно, наложили свой отпечаток различные исторические факторы и геополитические изменения. Не секрет, что в 20-е годы во Франции, в полном соответствии с геополитическими устремлениями её политического руководства, было модно говорить о регионе Центральной Европы (L’Europe Centrale), который сплачивал вокруг малой Антаны. В Великобритании тогда же формировалось мнение – в качестве альтернативы германским поползновениям объединить пространство, —согласнокоторомузначительнаячастьЦентральной Европы (её восточная половина) представляет собой буферную зону из малых стран, расположенных между могущественной Германией и громадной Россией (Советским Союзом).

В годы холодной войны западная политология не считала Центральную Европу в самостоятельным регионом, и это было естественным в условиях биполярного мира. Лишь в 1970-е годы началось возрождение центральноевропейской идеи как в самом регионе, так и за его пределами. К проблеме первыми обратились венгерские и чешские историки, литераторы и политики (среди них Вацлав Гавел, Милан Кундера; Петер Ханак, Дёрдь Конрад), которые под Центральной Европой помнимали в основном пространство бывшей Австро-Венгерской монархии. Англичанин же Гофри Паркер в своей политической географии¹⁵, изданной в начале 80-х годов ХХ века, под Центральной Европой подразумевал уже пространство между Рейном и западными границами Советского Союза. Сдвиги, наступившие в политическом признании Центральной Европы в качестве отдельного еврорегиона, однако всё же произошли в конце 80-х годов прошлого века. В 1989 г. МИД Швейцарии, как известно, подтвердил географический принцип и реанимировал понятие «центральноевропейское пространство», а с 1994 г. Государственный Департамент США заявил о том, что вместо термина Eastern Europe («Восточная Европа») вводит в оборот понятие Central Europe («Центральная Европа»). В России же в политическом лексиконе применительно к данному региону по-прежнему оперируют термином «Восточная Европа», что является на наш взгляд не особенно удачным.

Таким образом можно констатировать, что в политике и науке существуют различные подходы к определению центральноевропейского региона, над всей территорией которого никакой великой державе полностью так и не удавалось установить своё влияние или единовластие. В самой же Центральной Европе после развала монархии Габсбургов так и не появилась или по геополитическим причинам не смогла окрепнуть ни одна объединяющая сила, способная цементировать региональное единство, а при отсутствии такого внутрирегионального стержня это многоэтничное европространство не могло стать отдельным макрорегионом Европы.

Не претендуя на полноту освещения всей поставленной проблемы, ниже попытаемся, концентрируя внимание на венгерском историческом опыте, кратко обозначить основные подходы к определению Центральной Европы как самостоятельного европейского региона, показать те исторические и геополитические факторы, которые оказывали или оказывают влияние на её развитие и самоидентификацию её народов.

Исторические факторы становления центральноевропейской идеи и региональной идентичности

Глобальные геополитические факторы, международная политика, как показывает анализ исторического развития, временами активно вторгались и вторгаются в процесс формирования региональных общностей европейских народов и государств, влияя на него, а иногда и кардинально меняя веками сложившееся и, казалось бы, устойчивое соотношение между европейскими регионами, перекраивая границы между ними, приводя даже к исчезновению некоторых из них. Именно это ключевое политическое обстоятельство и приводило к изменениям и расплывчатости границ Центральной Европы, как промежуточного региона, который в историческом развитии всегда был тесно связан, прежде всего, с Западной Европой.

Исторически сложилось так, что цивилизационные импульсы (от принятия христианства, промышленного переворота в раннее Новое время до современной компьютерной революции) исходили с Запада на Восток. При этом надо иметь в виду, что западноевропейская цивилизация со временем распространилась и на Северную Америку, которая также идентифицировала себя – при всех различиях в менталитете – с понятием «Запад». Регион Центральной Европы вынужден был постоянно догонять более развитые передовые страны Запада, и формировать свою евроидентичность с учетом отставания, но принимая при этом во внимание безусловную принадлежность к западноевропейской цивилизации. Для каждого из народов региона Центральной Европы немалую роль играли, конечно, и собственный исторический опыт, место географичекого расположения и соприкосновение с соседями.

Бросив краткий обзорный исторический взгляд на европейское прошлое, можно заметить, что с началом упадка Римской империи (476 г.), оказавшей влияние на формирование в Европе средиземноморской культуры, в западном и центральноевропейском ареале развернулось образование государств. Сначала франки и другие германские племена осуществили организацию своего географического, экономического и общественно-политического пространства, а затем в этот процесс вмешалось исходящее с востока переселение народов. Начавшееся с VIII века распространеие германского влияния в восточном направлении, в Х веке – расширение границ самого германского государства на Восток («Drang nach Osten»), превратило его в ту самую силу (в современном смысле в геополитический центр), которая парадоксальным образом заставила своих соседей, – западных славян и венгров, осевших в Карпатском бассейне, – также мобилизоваться и создать свои независимые государственно-территориальные образования. В этом смысле немцы выступили в роли первых организаторов пространства Центральной Европы. В результате, уже в раннем Средневековье в Центральной Европе, наряду с германским государством, появились польское и венгерское, которые в равной мере принадлежали к западному христианскому миру и представляли собой силу, способную противостоять завоеваниям с Востока и Запада. Эти три центра стали впоследствии колыбелью центральноевропейской идеи и способствовали зарождению соответствующей региональной идентичности для населяющих этот регион народов.

Венгерское Королевство, будучи одним из основных силовых центров в Карпатском бассейне, с Х века на востоке имело свои весьма четкие и стабильные границы, очерченные Карапатскими горами, на юге соприкасалось с Византией, а на западе сумело отстоять status quo с германской империей. Польское и чешское развитие несколько отличалось от венгерского. У польского государства стабильные границы были только с Венгрией, на востоке и западе таких природно-естественных границ не было, и они были открытыми и подвижными. Чешское королевство, хотя и имело четкие природные очертания, с самого начала находилось в германском политическом и цивилизационном поле, ведь чешские короли признали феодальное господство немцев и стали частью Священной римской империи. В ХII веке в виду территориальной раздробленности польского государства немецкая империя предприняла попытку объединения всего центральноевропейского региона в единое политическое пространство. Попытка захвата польских земель в виду её упадка оказалась неудачной, да и венгры сумели отстоять и свой суверенитет, и территориальную целостность. Таким образом стремление самой могущественной внутренней политической силы сплотить воедино центральноевропеский регион на том историческом этапе не увенчалось успехом.

Польско-литовские попытки расширения своей территории на восток и установления контроля над частью сопредельного региона за счёт современных территорий Беларуси и Украины, – имевшие место с ХIV до середины ХVII века со стороны Речи Посполитой, – также не могли реализоваться ввиду противодействия со стороны России.

Сильное и процветающее Венгерское Королевство в Средние века (особенно в ХIV–ХV веках при династиях Анжу и Ягеллонов и во времена правления Матьяша Корвина), оставалась стабильной частью христианского Запада и Центральной Европы. Оно не претендовало на объединение всего региона под своей властью, однако, внешнеполитические концепции государства были явно направлены на достижение австро-чешско-венгерского государственного союза в интересах эффективной обороны от турецкого нашествия¹⁶. Однако эти устремления рубежа конца ХV – первой четверти ХVI веков при слабости центральной власти в этих странах и отсутствии ожидаемой поддержки со стороны Запада не принесли успеха. В битве под Мохачем (1526 г.) погиб венгерский король, и страна оказалась разделенной на три части. Почти две трети всей территории королевства на юге, оказались под турецким господством; узкая полоса территории на западе и севере страны с системой укреплений оставалась в составе Венгерского Королевстав под властью Габсбургов, где венгры вместе с австрийцами и чехами, образуя заслон перед турками, отстаивали общие интересы христианской Европы. Третья часть раздробленной страны – Трансильвания – в ранге княжества находилась в вассальной зависимости от султана. Венгерские князья Трансильвании, добившись относительной самостоятельности на территории, оказавшейся в качестве своеобразного острова между исламским югом, западным католицизмом и восточным православием, в своей политике умело лавировали между турками и Габсбургами, что обеспечивало для них свободу вероисповедания. Изгнание турок из Венгрии (столица страны Буда была освобождена в 1686 г.) коренным образом изменило ситуацию в центре Европы, усилило роль Габсбургов в этом регионе.

Габсбурги с середины ХIII века, установив свою власть над Австрией, взялись за построение империи. С этого времени монархия стала важной частью всей христианской Европы. В её рамках началось объединение всего центральноевропейского пространства. В качестве новой интегрирующей и модернизирущей Центральную Европу силы в тех условиях выступил австрийский Габсбургский дом, пытаясь с ХVI века утвердить свою династическую гегемонию в регионе. Чешское государство потеряло суверенитет и на правах «вечной провинции» вошло в состав Австрийской империи. Венгрия также была присоединена к монархии Габсбургов, сохранив при этом исторические рамки государства. Политической столицей Венгерского Королевства тогда вместо опустошенной турками Буды стал Пресбург (Пожонь, Братислава), но страной, как и всей монархией фактически управляли из Вены. Характерно, что Габсбурги только в середине ХVII века были вынуждены отказаться от попыток установить гегемонию над всей Центральной Европой. Дело в том, что после изгнания турок объединительные устремления Габсбургов не встретили поддержки народов империи. Долгое время трудно было понять истинный характер монархии, сложно было определить её идеологию, и задачи в качестве великой центральноевропейской державы. Для малых стран и народов всего региона Центральной Европы она могла стать интеграционной структурой, но лишь отдельные представители династии предпринимали интеграционные шаги в этом направлении в условиях отступления Османской и укрепления Российской империи в конце ХVIII века.

Дух европейской модернизации и культурные импульсы, исходившие с Запада, приходили к разным народам многонациональной монархии именно через Вену. Это особенно чётко прослеживается со времени правления императрицы Марии Терезии и Иосифа I, которые способствовали как активному развитию системы школьного образования в своих владениях на родных языках народов¹⁷, так и основ их региональной общности многонациональной дунайской монархии. Единая система школьного образования на родных языках народов, населявших монархию, поддержка развития их национальной культуры несомненно способствовали сохранению их национальной и религиозной идентичности.

Историческое развитие всего центральноевропейского региона с середины ХVIII века определяли в основном именно две немецкоязычные державы – монархия Габсбургов и Пруссия, – которые в равной мере претендовали на объединение всех германских земель в единое государство. Реализовать эту идею в XIX веке, когда прогремевшие революции 1848–1849 гг. и последующие войны существенно ослабили многонациональную империю Габсбургов, оказалось легче для Пруссии. Под её эгидой состоялось объединение германоязычных земель в западной и северной части Центральной Европы. Создание Второго рейха (1871 г.) без австрийских земель Габсбургов в качестве немецкого национального государства явилось геополитическим вызовом как для Запада, так и Востока Европы, тем более, что к концу XIX века (после 1890 г.) новое объединенное германское государство во главе с императором Вильгельмом открыто заговорил о своих глобальных амбициях.

С точки зрения предмета нашего исследования следует обратить внимание на то, что языковые границы этих двух центральноевропейских гигантов – второго германского рейха и Габсбургских владений – почти совпали с географическими границами всей Центральной Европы, которые стали основным и определяющим фактором в регионе.

В юго-восточной части центральноевропейского региона, в рамках владений Габсбургов, преобразованных в 1867 г. в двуединую Австро-Венгерскую монархию, развитие шло другими путями. После нескольких спокойных десятилетий мирного общественно-политического развития, расцвета национальных культур народов, населявших это полиэтничное государственно-политическое образование (кстати, память о котором почти повсеместно до сих пор вызывает ностальгию среди многочисленных представителей интеллигенции ряда нынешних государств Центральной Европы и служит основой региональной самоидентификации), здесь в противоположность центростремительным процессам, имевшим место в западном и северогерманском пространстве во второй половине XIX века, наблюдалось оживление центробежных сил. Этот процесс также был связан с уже давно прошедшими в западной части Европы стремлениями к созданию национальных государств.

Сначала венгерские, а позже чешские устремления, направленные на достижение национального суверенитета в рамках монархии (триализация), помешали тому, чтобы превратить дуалистическую монархию в фактор настоящей центральноевропейской региональной интеграции. Лишь такие сторонники федерализации монархии, как австийцы К. Реннер и О. Бауэр, венгр О. Яси, словак М. Годжа, румын В. Гольдиш думали над тем, как сделать монархию пригодной для реализации центральноевропейских интеграционных задач¹⁸. Однако центробежные устремления, направленные на развал монархии, оказались более результативными. Они осуществлялись под этнонациональным лозунгом и, в конечном счёте, привёли к распаду Австро-Венгерской монархии, к формированию самостоятельных государств, некоторые из которых (Чехословакия и Югославия, а также Румыния) оказались такими же многонациональными но своему составу республиками или королевствами, какой была до этого сама Австро-Венгерская монархия. Процесс распада многонациональных и становления на их развалинах новых национальных государств на этом не закончился и продолжался вплоть до конца ХХ века (возрождение Чехословакии в соответствии с концепцией президента Э. Бенеша в качестве «национального» государства после Второй мировой войны, последующее образование самостоятельной Словакии в 1990-х годах).

Между тем, следует согласиться с мнением венгерского литературоведа Б. Помогача, который исчезновение с политической карты Европы такого некогда могущественного геополитического фактора в Центральной Европе, как Австро-Венгерская монархия расценивает так: «С полной уверенностью можно сказать, что исчезновение монархии, как великодержавного фактора в Европе, в очень большой степени облегчило дело тоталитарных империализмов, мечтавших о захвате Центральной Европы»¹⁹.

Несмотря на распад Австро-Венгерской монархии она остается в исторической памяти населения Центральной Европы колыбелью многих национальных культур, государством, в котором происходило формирование центральноевропейской идентичности, принципиально отличающейся от немецкого варианта «Миттель-Европы». Данное обстоятельство дает повод, чтобы на венгерском примере кратко остановиться на некоторых важнейших истоках и характерных чертах процесса её формирования.

Исторические аспекты центральноевропейской идентичности у венгров в условиях многонациональной Австро-Венгерской монархии

Идея взаимопомощи и сотрудничества, заложенная еще в Средние века королями Венгрии, Польши и Чехии, а затем наполнившаяся в условиях Австро-Венгерской монархии новым содержанием, весьма успешно утверждалась в сознании народов Центральной Европы, формируя своеобразную историческую общность и центральноевропейский менталитет. Следует, правда, повторить, что в политическом сознании части правящих элит Европы в результате определенных геополитических событий ХХ века больше закрепился несколько другой, более поздний образ центральноевропейской идеи, а именно связанный с Германией и ее доминированием в регионе накануне Первой и Второй мировых войн. В наиболее концентрированном виде этот образ нашел отражение в последних модификациях упоминавшегося плана «Миттель-Европы». Содержащийся в нем идеологический стереотип и сегодня довлеет над подходом к проблеме центральноевропейского единства, хотя центральноевропейскую идею и менталитет не следует связывать с ним, а тем более отождествлять. Ведь как изначальный, истоками из Средних веков, так и современный, возродившийся в 1980-е годы вариант центральноевропейской идеи имеет иной смысл, несет принципиально другой заряд, иное содержание и охватывает прежде всего культурно-историческую, ментальную сферу человеческого бытия. На этой идее базируется самоидентификация ряда народов Центральной Европы, в том числе венгров.

В Средние века главной и общей объединяющей народы Европы идеей стала принадлежность к христианству, понятия «христианский мир» и «Европа» иногда воспринимались как тождественные. Центральноевропейская идентичность зарождалась и формировалась в рамках общеевропейской цивилизационной или христианской идентичности, в качестве ее региональной составляющей. Раскол христианства на западную (католическую) и восточную (православную) ветви, равно как и последующее появление лютеранства, кальвинизма и других разновидностей протестантско-реформатской веры, образование национальных государств в Европе, а следовательно, возникновение дополнительных разграничительных линий в рамках общеевропейской идентичности – все это способствовало появлению новых локальных, в том числе, региональных и национальных, национально-государственных форм евроидентичности, которые разнообразили её структуру, не разрушая при этом рамки принадлежности отдельных народов к их общеевропейской общности.

С этой точки зрения поучительно рассмотреть какими видели себя венгры и каков был их образ в глазах соседей на протяжении веков. Такая постановка вопроса требует определения места и роли венгров в Европе. Прибыв 1100 лет тому назад, на завершающей волне «великого переселения народов», из степей Южного Урала в Карпатско-Дунайский бассейн, венгры воспринимались христианской Европой как пришельцы-«азиаты». Создав в центре Европы своё довольно могущественное государство, они не стеснялись своего происхождения, а сделали его источником силы и национальной самобытности, доказав вместе с тем способность приобщиться к европейской цивилизации – они быстро стали европейцами, восприняв христианские ценности и культуру Запада. Выбор, совершенный королем Иштваном I (1001–1038), поставил Венгрию на вполне определенные рельсы общественно-политического развития, с которых она, несмотря на многочисленные исторические бури, проносившиеся над регионом, не сошла и ныне. Вся история венгров свидетельствовует об их приверженности европейским западнохристианским ценностям и культурным традициям, что особенно отчетливо проявилось, например, в период расцвета могущественного венгерского королевства в эпоху правления короля Матяша Корвина (1443–1490). Иными словами, венгры и Венгрия органически вписались в Европу и прочно утвердились в восточной части Центральной Европы, следовательно, стали центральноевропейским народом.

Говоря о месте венгров среди соседних народов (в первую очередь, немцев и славян), хотелось бы обратить внимание на довольно меткое, сохраняющее известную актуальность и сегодня определение, данное им русским ученым К. Я. Гротом в конце XIX века: «Никому из инородцев, ни литовцам, ни северозападным финнам, ни румынам, ни тем более албанцам, ни разным азиатским пришельцам, начиная с гуннов и кончая монголами, даже самим туркам не выпало на долю такой постоянной, деятельной и видной роли в этих германо-славянских отношениях, как народности мадьярской, и это конечно объясняется прежде всего географическим положением, занятым мадьярами в Европе, и условиями их исторического развития, а также, конечно, некоторым выдающимся свойствам их национального характера». «Мадьяры, – подчеркивал он далее, – нанеся само собою разумеется значительный удар дунайским славянам, образовали зато для них, следовательно, вообще для германо-славянского мира сильный оплот против латино-германского Запада, какового это славянство, представленное одними своими разрозненными силами, в то время образовать еще не могло. История угорского государства последующих веков до конца прошлого века полна фактами, свидетельствующими именно о таком значении этого нового политического двигателя в истории Средней Европы»²⁰.

Российский автор считал венгров в центральной части Европы «желанным бичом для славян». Он сформулировал и оценил с российских позиций роль венгров в Центральной Европе в качестве своеобразного защитного щита, бастиона или буфера между славянским и германским миром. Грот считал, что если бы не венгры, германский массив просто раздавил бы еще не успевшее окрепнуть раздробленное восточное славянство. Именно в таком противодействии германскому Drang nach Osten ученый видел призвание, роль и функцию некогда могущественного венгерского государства в этом регионе. Следует отметить, что в историческом сознании венгров свою функциональную роль они видели и продолжали выполнять в качестве «моста и связующего звена между Востоком и Западом». На деле это означало, что акцент с венгерской стороны делался на роль венгров именно в соединении, а не в разделении различных частей Европы. Подобная функция Венгрии в Центральной Европе при всех вариациях охотно признается венграми и в современных трактовках. Одной из последних попыток Венгрии воссоединить разделенную Европу можно считать период 1980–1990-х годов, когда в регионе происходили коренные геополитические переломы и наметилось возрождение «общеевропейского дома».

Свою европейскую принадлежность, центральноевропейскую идентичность или, как выражаются сами венгры, «европейскость», т. е. приверженность совершенно определенным ценностям цивилизации и культуры, венгерский народ за свою многовековую историю не раз подтверждал на деле. Венгрия не только в представлении самих венгров, но объективно, на протяжении веков была одним из форпостов европейской цивилизации и христианской культуры, бастионом, не раз защищавшим Западную Европу от различных посягательств извне. Здесь достаточно сослаться на ее роль в период татаро-монгольского, а затем и османского нашествия на Европу – ведь отчасти именно в Венгрии было остановлено дальнейшее продвижение на Запад этих полчищ, наводивших страх на весь западный христианский мир. При этом нелишне заметить, что цивилизованный Запад далеко не всегда отвечал венграм взаимностью и благодарностью за ту роль, которую волею судеб они сыграли в противостоянии различным нашествиям извне. Как уже отмечалось, значительная часть Венгрии надолго оказалась под оттоманским игом, другая потеряла самостоятельность и лишь ее восточная окраина вместе с Трансильванией сумела сохранить свою относительную независимость. Весь этот исторический опыт, аккумулированный венгерским национальным сознанием, безусловно, остался в памяти народа и оказывает влияние на политическое мышление венгров и в наши дни.

Впрочем, касаясь этих вопросов, следует отметить, что народы Центральной и Юго-Восточной Европы имеют общую историческую память. Они все пережили «попытки» адаптации или даже поглощения их различными империями (османской, габсбургской, германской, советской), но они выжили. Историк ставит в кавычку слово «попытка», ибо для истории господство различных внешних сил над народами региона на длительной исторической дистанции остается не постоянным, а лишь временным явлением. Венгры и соседние с ними народы несомнено имеют общий исторический опыт, что подтверждается даже мифологическими образами у австрийцев, венгров, поляков, словаков, сербов, хорватов, в которых в равной мере можно найти, например, утверждения о роли этих народов, как защитников христианства от нашествия турок²¹. Эти факты дают право говорить об их исторической и региональной общности.

Параллельно с чувством принадлежности венгров к западному христианскому миру (в широком цивилизационном понимании), у них развилась также идентичность регионального характера, центральноевропейская принадлежность, осознание себя частью многонациональной общности Центральной Европы. Складыванию евроидентичности способствовало само положение венгров (впрочем, как и у некоторых соседних народов), на стыке западного и восточного культурно-исторического влияния. Венгерская земля постоянно находилась в центре воздействий, которые становились для венгров, с одной стороны, источником силы, а с другой, превращали Венгрию в территорию противоборства великих держав, где сталкивались их политические интересы, а следовательно, приносили её народу многочисленные испытания. Важнее всего становилось, однако, то, что соперничество политических сил Запада и Востока в центральноевропейском пространстве приводило к осознанию венграми и другими народами этого региона себя в качестве подлинного среднеевропейца, подвергнутого культурному воздействию с обеих сторон, и поэтому оказавшегося способным роли своеобразного посредника, связывающего и передаточного звена между различными культурами.

Центральноевропейская региональная идентичность венгров значительно углубилась в сознании населения страны уже после изгнания турок, когда Венгрия оказалась под властью австрийских Габсбургов, которые, будучи императорами Австрии, становились также королями исторической Венгрии. Сосуществование целого ряда народов под крышей единой Габсбургской империи, расположенной между слабеющей Оттомансмкой империей и набиравшей силу Россией, несомненно, способствовало становлению и развитию регионального самосознания как венгров, так и остальных народов юговосточной части центральноевропейского пространства. И хотя настало время, когда империя Габсбургов (которая, в отличие от западноевропейских империй не имела своих колоний и поэтому в классическом понимании и не считалась таковой)²² была вынуждена отказаться от амбиций по объединению всего пространства Центральной Европы, именно она заложила основы наиболее приемлемого и коренным образом отличавшегося от германского варианта центральноевропейского существования для значительной части её народов. Созданная вскоре на её базе дунайская монархия, как известно, вообще отказалась от имперского статуса и имперской идеи.

В условиях XIX в., когда происходил процесс формирования современных наций, начали складываться условия для возникновения не только региональной, но и национальной (причем одно не ислючало, а только лишь дополняло другое) самоидентификации народов. Нельзя в то же время отрицать, что углубление национального самосознания в дальнейшем стимулировало не столько сближение, сколько отдаление друг от друга народов, населявших Габсбургскую монархию. Между ними по ряду причин началось возникновение и усиление противостояния на национальной почве. Известным конечным итогом такого исторического развития в дальнейшем стал распад Австро-Венгерской монархии и «расселение её населения по отдельным национальным квартирам».

Следует однако отметить, что во владениях Габсбургов, а затем в рамках Австро-Венгрии, проживало 11 национальностей, принадлежавших к тому же к 7 религиозно-культурным конфессиям, что придавало дополнительный национальный колорит монархии. Такое национально-культурное многообразие коренным образом отличало монархию Габсбургов от Великобритании, где присутствовала доминанта одной нации, или от Франции, Германии и Италии, где национальная однородность населения была очень высокой. И хотя многоязычную массу Австро-Венгрии и объединяло некое общеее центральноевропейское сознание и менее прочная монархическая принадлежность, этим идентичностям в условиях национального возрождения противостояла крепнущая национальная идентичность, которая в менявшихся условиях со временем так или иначе начала раскалывать политическое единство монархии. По данным статистики 1910 г. только в Цислейтании, т. е. австрийской части монархии (на территории 300 тыс. кв. км с населением 28,5 млн. чел.), проживали австрийские немцы (36%), чехи (23%), поляки (16%), украинцы (13%) и словенцы (5%). На территории же Транслейтании, т. е. венгерской части монархии (325,411 кв. км с населением 20,8 млн. чел.) – венгры (54,5%), румыны (16,1 %), словаки (10,7%), немцы (10,4%), подкарпатские русины (2,5%), сербы (2,5%), хорваты (1,1%) и прочие (2,2%)²³. Удельный вес австрийских немцев и венгров в составе всего населения Австро-Венгрии в целом на том этапе оказался ещё ниже (соответственно 25% и 17%), что не позволяло их называть доминантной силой монархии. С 1867 по 1918 г. монархия прошла большой путь в экономическом и культурном развитии, однако всё ещё отставала от названных западноевропейских государств, уже не говоря о том, что между отдельными регионами Австрии была колосальная разница в уровне развития (ведь Чехию, например, от Боснии или Нижнюю Австрию от Буковины отделял целый мир). Многие из народов монархии в условиях пробуждения наций ставили и добивались своих национальных целей, стремились к утверждению другой политической системы либо к присоединению к единокровным братьям за пределами монархии. Тем не менее указанный период их совместного проживания в рамках единого могущественного государства Центральной Европы запомнился многим из них далеко не с худшей стороны. Венгерский историк Андраш Герё, досконально изучивший самые различные аспекты истории монархии, с полным правом констатировал: «Монархия (с входившей в неё Венгрией) – вопреки всякому легитимационному смешению, вопреки всем социальным противоречиям, а может быть, именно благодаря им, – имела свою большую тайну, которая заключалась в том, что в ней можно было жить. Политика не вмешивалась в жизнь людей, в их повседневное бытие, что явилось немалым достоинством, особенно если иметь в виду, что в ХХ веке совсем иное было отношение к этому вопросу»²⁴. Среди прочих, видимо, данное обстоятельство также способствовало тому, что в 80-е годы прошлого века идея центральноевропейскости переживала свой ренессанс.

Австро-Венгрию, двуединую многонациональную монархию с центрами в Вене и Будапеште, несмотря на то, что её народы объединяло центральноевропейское сознание и принадлежность к единому и могущественному для своего времени государству, с которым население в какой-то мере идентифицировало себя, начали раздирать внутренние противоречия. Базировались эти противоречия именно на национальной почве. Национальное пробуждение, развитие национального самосознания, зарождение буржуазных наций являлись процессом противоречивым, асинхронным и далеко не одновременным для всех народов, населявших монархию, а, следовательно, во времени также растянутым. Эти процессы, приведшие к росту национального самосознания и укреплявшие национальную идентичность народов в обеих частях Австро-Венгерской монархии, по идее не должны были исключать существование у них общемонархического и регионального центральноевропейского сознания. Другой вопрос, на каком этапе, в каких землях и с какой силой утверждалось и реализовалось такое сознание. Процесс роста национального самосознания – в результате пробуждения и формирования в XIX веке национальных движений – на определенном этапе вступил в противоречие со столь желанным для Габсбургов общеимперским сознанием и монархической идентичностью. Данное противоречие сказалось, прежде всего, у тех народов, которые в прошлом имели свою самостоятельную государственность (венгры, хорваты, чехи-мораване, поляки).

Процессы углубления национального сознания в XIX веке не обошли стороной и австрийских немцев, стимулировав прогерманские тенденции в политике Габсбургов. Попытки германизации, однако, вызывали яростное сопротивление со стороны венгров, как и некоторых других народов монархии. Венгры сначала добились признания за своим языком статуса государственного на землях венгерской короны, а затем первыми провозгласили свою национальную независимость. Венгерская революция и национально-освободительная борьба 1848–1849 гг. были, как известно, подавлены. Последующее примирение Габсбургов с венграми и преобразование в 1867 г. Австрийской империи в двуединую Австро-Венгерскую монархию, хотя и смягчили на некоторое время противоречия, все же не привели к решению национальной проблемы. Австро-венгерское примирение и реорганизация монархии на двуединой основе не привели к тому, что австро-венгерской идентичностью было охвачено всё население в венгерской части монархии. Скорее в австрийской части монархии утверждалась австрийская, а в венгерской – венгерская национальная идентичность. Однако эти основные формы национальной и государственной идентичности также не принимались целиком той частью населения, которая не принадлежала к австро-германской и венгерской этнической массе. Поэтому, хотя и присутствовала общая для всего населения монархии государственно-территориальная идентичность, для венгров Венгерское королевство, его флаг и корона оставались основными символами своей национальной идентичности. Другие национальности венгерской части монархии в меньшей степени идентифицировали себя с этими атрибутами венгерского государственно-политического устройства. Для них большой притягательной силой являлись самостоятельные государственно-территориальные образования, находившиеся за пределами монархии: для трансильванских румын Румынское княжество, для сербов венгерской короны – существование самостоятешльного сербского государства, политические партии которой стремились к созданию великой Сербии.

Касаясь ситуации в венгерской части Австро-Венгерской монархии, проблем появления собственной национальной идентичности у её невенгерских народов, целесообразно ознакомиться с некоторыми оценками и позициями по этому поводу. Характеризуя положение национальностей в Венгрии во второй половине XIX века, председатель Союза венгерских писателей Бела Помогач на страницах нового центральноевропейского регионального многоязычного журнала «Европейский путешественник» в 1997 г., подчёркивал, что венгры хотя не всегда успешно и умело, но пытались проводить наиболее либеральную национальную политику в Европе. «На самом деле национальная культура и национальная идентичность невенгерских народов Карпатского бассейна не подавлялись, – писал он. – Наоборот, им предоставлялись все возможности для формирования и развития своей национальной идентичности, что подтверждается хотя бы тем фактом, что колыбель словацкой, а отчасти также румынской и сербской национальных культур была именно в старой Венгрии»²⁵. О том, что это утверждение является отнюдь не голословным, свидетельствует хотя бы следующая оценка, данная английским ученым А. Петерсоном, который на рубеже 1860–1870-х годов провел в Венгрии два года и оставил объемную аналитическую книгу о стране и ее жителях. Кстати, она была также издана в России. Будучи сторонником национального государства, он полагал, что венгры, как и англичане и французы, либо должны сделать всех жителей страны венграми, либо сами станут со временем немцами или славянами, между которыми находится их страна. «Высказывая подобное мнение, я хорошо понимаю, что встречу немало возражений со стороны венгерцев, – писал он. – Они же все убеждены в том, что всё как было до сих пор, так будет и впредь, т. е. венгры, словаки и румыны по-прежнему будут жить друг подле друга, с той лишь переменой к лучшему, что теперь они будут жить между собой в мире и братской любви, пользуясь всеми благами национального равенства. Я же, напротив, полагаю, что… каждая страна должна стремиться к однородности относительно языка и национальных чувств»²⁶. Последние слова западного ученого совпадают с утвердившейся в Западной Европе концепцией национального государства, предполагающей общность языковых и государственных границ. В Центральной Европе, в том числе и в рамках Австро-Венгерской монархии, подход был иным, более либеральным и базировался на принципиальных основах, введенных ещё императрицей Марией Терезией и Иосифом I, предполагавших единую национально-культурную и языковую политику для титульных и малочисленных народов. Другой вопрос, что эти принципы так и не смогли уберечь монархию от распада. Однако в конечном счете ни мрачный прогноз Петерсона об исчезновении венгров, ни идиллические представления о братской любви между народами исторической Венгрии не оправдались.

В западной, т. е. австрийской части Австро-Венгерской монархии австрийская (или австро-германская державная) идентичность, самоидентификаяция отдельных национальностей становились несколько проблематичными, ведь в тех землях существовали значительные национальные анклавы, и некоторые из них, например, чехи, добивались дальнейшей федерализации монархии. Чешская нация, к примеру, добивалась триализации двуединой мнархии с центрами в Вене, Будапеште и Праге, опираясь при этом на идеологию австрославизма. Существенным основанием для этого они считали свою государственность в прошлом, к тому же в Моравии местные немцы и чехи сами договорились о равноправии двух языков в административных органах и повседневной жизни. Но не разделяли австроидентичность итальянцы, которые стремились к собратьям, проживавшим вне рамок монархии Габсбургов. В восточных провинциях Австрии, расположенных восточнее горного хребта Карпат, сложилась далеко не простая идентификационная ситуация во многонациональных областях. Народы, населяющие эти провинции, прошли весьма схожую и противоречивую историю восточноевропейского национального развития. В Галиции, например, со смешанным польским и украинскими населением в политических движениях края, наряду с национальной самоидентификацией, довольно сильно проявили себя также австрофильские представления. При этом отдельные национальные группы к концу XIX столетия открыто требовали полного самоопределения в рамках монархии либо выступали за присоединение к России. В результате, в польских провинциях австрийской части монархии поляки стали доминирующей нацией и политическими соперниками восточно-прикарпатских украинцев, что и было использовано господствующими кругами Австрии в своих интересах. Галицийские поляки получили, как известно, политические привилегии от Вены в сфере образования, административного управления, печати и пр., что затрудняло процесс национальной самоидентификации у галицийских русин и украинцев. Если «чехи и сербы стали символом непослушания и противостояния, то большинство поляков, особенно консервативного политического крыла – примером лояльности и верности монархии, с которой они полностью идентифицировали себя»²⁷. Буковинским украинцам, полякам, немцам и румынам в начале ХХ века было предоставлено право направлять своих депутатов в австрийский рейхсрат, что свидетельствовало о попытке Вены удержать их в рамках монархии.

Все эти противоречивые процессы, но особенно национальные движения, к рубежу ХIХ–XX веков существенно ослабили, сделали все более хрупкой всю политическую систему австро-венгерского дуализма. Австрийские и венгерские либералы, служившие основной опорой Австро-Венгрии, по ряду причин оказались неспосбы решить усилившиеся национальные противоречия в многонациональной монархии. Национальные движения и кризисные явления всё больше меняли ментальность и системные ценности, которые в итоге привели к краху всей монархии. На передний план всё больше выдвигались национальные идеи, национальные приоритеты и устремления отдельных национальных групп Тем самым Восточно-Центральная Европа, её народы также встали на путь, уже ранее пройденный Западной Европой, на путь создания самостоятельных национальных государств. Этот процесс продолжался вплоть до конца ХХ века.

Возвращаясь к историческому опыту Венгрии и народов населявших Австро-Венгрескую монархию, стоит обратиться к некоторым констатациям крупнейшего исследователя П. Ханака, который в начале 90-х годов ХХ века писал: «Не принесли решения и „наднациональное” правление неоабсолютистской власти, и даже законы, установленные в свете австро-венгерского соглашения 1867 г. Венгерский закон о национальностях 1868 года отличался либеральным духом и, вероятно, в случае меньшего национальных меньшинств оказался бы эффективным. Однако на территории страны и монархии в целом, большинство составляли не немцы и венгры, а такие исторически сложившиеся нации, как поляки, чехи, италянцы, хорваты, а также молодые, развивающиеся нации – словаки, румыны, сербы и словенцы». Далее, реагируя на утверждение отдельных историков – противников дуализма – из сопредельных стран, считавших, что ошибка властей монархии состояла в «насильственной» ассимиляции, в мадьяризации, он отмечает: «Такое объяснение справедливо лишь отчасти. Объективное историческое сравнение свидеьельствует о том, что мадьяризация ничем не отличалась от тогдашних русификации, германизации или более поздних полонизации, румынизации и т. д., а в большинстве случаев была даже мягче последних. Ассимиляция в Венгрии была, по сути дела, спонтанной и проявилась в основном в быстром овенгеривании немцев (Ungardeutschen), евреев и лишь некомпактно расселенных словаков; эти национальности составляли 90% мадьяризированного населения»²⁸. Далее ученый делает вывод, что не столько процессы ассимиляции, сколько характерный для региона рост различного национализма, сложные процессы роста национального самосознания, стремление к национальной самоидентификации и созданию собственных национальных государственных образований привели к развалу монархии.

Таким образом, к началу XX века заметно ускорился процесс атомизации Австро-Венгрии как крупнейшей многонациональной державы, на существовании которой зиждилась сама идея центральноевропейской идентичности. В первую очередь именно вследствие нерешенности национальной проблемы и появления другого определяющего фактора идентификации – потребности в национально-государтсвенной идентичности – монархия начала трещать по всем швам и в конце Первой мировой войны произошел ее распад. Необходимл, однако, дополнить характеристику отмеченного явления: образованные на развалинах монархии новые «национальные» государства Центральной и Юго-Восточной Европы, являлись, как уже упоминалось выше, также многонациональными, которые по словам того же Ханака, «стали таким же образом подавлять собственные меньшинства»²⁹. Поэтому не удивительно, что этот процесс на новом историческом витке развития имел продолжение и в наши дни ознаменовался новым распадом таких многонациональных стран – наследниц бывшей монархии Габсбургов, как Югославия и Чехословакия.

Адаптационные и идентификационны проблемы между двумя мировыми войнами и после Второй мировой войны. Состояние национального и центральноевропейского сознания

Историческое развитие, как это вытекает из выше сказанного, показало, что национальная идентичность, как правило, оказывается сильнее, нежели чувство общности с соседними, пусть даже родственными народами. В итоге Австро-Венгерская монархия номинально была расколота на национальные составляющие. В конце Первой мировой войны великие европейские державы, руководствуясь своими интересами, пошли на создание в регионе системы малых национальных государств, пренебрегая при этом этническими границами. Если не касаться здесь германского этнонационального компонента, а взять, к примеру, одно лишь венгерское составляющее расформированной Австро-Венгрии, то венгры как отдельная нация, оказалась разделенными между разными государствами. На основании переписи населения 1910 г. (без учета Хорватии) можно определить, что на территории, отделенной от Венгерского королевства по Трианонскому договору (1920 г.), и вошедшей в состав сопредельных национальных государств оказалось более треть этнических венгров (в Австрии – 26 тыс., Чехословакии —1 миллион 72 тыс., в Югославии – 465 тыс., в Румынии – 1 млн. 664 тыс.)³⁰. Разумеется, кроме венгров в этих странах проживало также не мало представителей других национальных меньшинств.

Такая ситуация в постверсальской Центральной Европе на много осложняла развитие дальнейших взаимоотношений между различными народами, посеяв в регионе новые зерна национальных противоречий. Поскольку границы государств и этносов в новых условиях практически не сопадали утверждение единого национального сознания, единой национальной идентичности для всего населения новых государств оставалось проблематичным, отношения между сопредельными государствами в этом историческом регионе строились не на единениии и взаимопонимании, а на взаимном недоверии. Следовательно, территориальная или региональная общность Восточно-Центральной Европы оказалась слабой, что ослабляло суверенитет и самостоятельность всего центральноевропейского региона Для политических элит новые национальные суверенитеты были важнее регионального единства, и организующей силой во всем регионе стал национализм, базирующийся на языково-культурной идентификации. «Версальская система не считалась с тем, что искусственное сформированные национальные организмы врезались также в иноэтнические пространства, … перекройку региона, базирующуюся на территориальных обидах, считали окончательной, – отмечает в этой связи П. Милетич. – Миротворцы не считались с традиционными угрозами для центральноевропейского пространства (особенно для восточно-центральноевропейского), они исходили из того, что оттеснение влияния Германии и России будет продолжительным»³¹. Вполне обоснованно указывал в этой связи П. Ханак, что не только «с точки зрения искромсанной Венгриии, но и с точки зрения всего региона Центральной Европы» было недальновидным расчленить «центральноевропейскую монархию на шесть враждебных друг другу и внутренне разобщенных малых государств», которые впоследствии «стали легкой добычей для сильной и целеустремленной державы»³².

Кстати, сам фюрер, глядя на созданные Версальской системой в регионе национальные государства и опираясь именно на национальную идею, счёл возможным приступить к установлению на этнической основе «полного германского единства»³³, а затем на макрорегиональном уровне также к интеграции всей Центральной Европы под эгидой Германии³⁴. Для реализации этих целей он использовал модернизированный германский вариант плана «Миттель-Европы», полагая, что именно Германия, находясь в центре Европы, призвана объединить весь регион, используя противоречия между Западом и Востоком. Нацелив окрепшую после Первой мировой войны германскую политику на сотрудничество с советской державой («пакт Молотова-Риббентропа»), он первым делом использовал ситуацию против победителей в Первой мировой войне.

Установленная на короткое время в предвоенные годы и в условиях Второй мировой войны гегемония Германии над восточной частью Центральной Европы в конечном счёте рухнула, как и сама германская имперская трактовка «Миттель-Европы». В результате итогов Второй мировой войны Центральная Европа, как территориальная категория, также была ликвидирована, исчезла она и с политической карты Европы. Была проведена новая искусственная разделительная линия на континенте, которая поделила её на две части. Над восточной частью установилось не просто геополитическое влияние, а по сути полнейший контроль Советского Союза, который преобразовал по своему подобию всю общественно-политическую систему в малых странах на данной территории. В западной части Центральной Европы на базе оккупационных зон Германии (США, Франции и Великобритании) и под их контролем произошло объединение земель в единую Федеративную Республику Германия (ФРГ), которая затем постепенно была интегрирована в т. н. атлантическую Западную Европу и стала частью Запада, потеряв тем самым свою центральноевропейскую идентиченость.

ФРГ позиционировала себя в качестве национального государства немцев, и в конце 1950-х годов под руководством канцлера Конрада Аденауэра наладила тесное экономическое и политическое, а также территориальное интеграционное сотрудничество с соседней Францией и со временем превратилось в экономически развитую западную страну. На сотрудничестве этих стран строилось европейское геополитическое равновесие. В последствии, как известно, на той же базе было создано Европейское Экономическое Сообщество (ЕЭС), а затем развернулся процесс широкой евроинтеграции – образовался Европейский Союз (ЕС). Всё это вызывало процесс формирования западноевропейской идентичности как стран, так и народов. При этом население ФРГ, вовлеченное в западную интеграцию, постепенно теряло свою центральноевропейскую идентияность.

На восточной же части Центральной и Юго-Восточной Европы на принципах и политических условиях, инициированных СССР, развернулась интеграция советского типа. Она базировалась на иных принципах, отличавшихся от западных. В этом регионе Европы, правда, в разной степени и с разной интенсивностю, утверждалась своеобразная восточноевропейская региональная идентичность. Сотрудничество в рамках этого восточного блока привело к формированию Совета Экономической Взаимопомощи (1949 г.) и созданию военно-политического союза, Организации Варшавского Договора (1955 г.) под эгидой Советского Союза, как главной интегрироующей силы.

Разделение Европы между двумя мировыми системами, казалось окончательно изменило конфигурацию континента. Считавшегося ранее традиционным деление Европы на Западную, Центральную и Восточную не стало. А ведь оно основывалось на присущих в прошлом отдельным регионам континента характерных чертах, как в сфере политических систем (парламентская система – Запад; полулиберальный абсолютизм – Центральная Европа; автократия или диктатура – Восток)³⁵, так и в области экономики и социальной структуры. Советское и западное (фактически американское) проникновение в центральноевропейский регион, разграничение между ними сфер не только влияния, но утверждение практического господства двух сверхдержав над регионом, означали, таким образом, проведение довольно чёткой новой разделительной линии на политической карте Европы. В геополитическом плане она оказалась разделенной на две части – Западную и Восточную. Европа также стала двуполюсной.

Итак, самой Центральной Европы, – некогда отдельного, самостоятельного региона – не стало. Наряду с ФРГ, интегрированной в западные структуры от былого региона практически была отделена и Австрия, которая стала нейтральным государством, по сути также западного типа. В каждой из двух частей разделенной Центральной Европы (да и Европы в целом) устанавливались и утверждались свои общественно-политические порядки. В таких условиях по обе стороны исчезала или искоренялась и центральноевропейская региональная идентичность. Был, правда, короткий исторический отрезок (1945–1948 гг.), когда казалось, что становление системы народной демократии позволит сохранить приобретенные веками особенности и отличительные черты, однако с началом холодной войны эти надежды быстро улетучились, и советский фактор стал определяющим для всей восточной половины Центральной Европы³⁶.

Растущее противостояние двух военно-политических систем привело к поляризации сил в Европе, и разделенность континента стала реальностью на долгие десятилетия. Венгры, как и другие народы, оказавшиеся в условиях навязанной им извне модели развития, прошли суровую школу советизации, искоренявшей «центральноевропейскость», прививавшей новую, так называемую социалистическую идентичность, идеологизированные, мифологизированные стереотипы. Этот процесс предполагал унификацию, нивелировку национальных черт, способствовал утверждению ложно толкуемого интернационализма в рамках советского блока.

К 80-м годам прошлого века западная и восточноевропейская интеграционные системы пришли с разными, по сути противоположными результатами. Интеграция советского типа начала переживать глубокий кризис, которым были охвачены как экономическая, так и политическая сферы всех стран-участниц, этническими конфликтами. Произошедшие в странах Восточной и Центральной Европы в конце 80-х годов мирные, а в Юго-Восточной части кровавые революции, последующий развал СССР (1991 г.), вызвали полную дезинтеграцию региона и способствовали усилению национально-государственных идентификационных тенденций.

Возрождение центральноевропейской идеи у венгров и других народов региона. (Центральная Европа: реальность или ностальгия?)

Итоги Второй мировой войны по сути повторили национальную раздробленность восточноцентральноевропейского пространства, с той только разницей, что оно оказалось под полным советским контролем при формальном их национальном суверениетете. В силу вышесказанного вряд ли следует удивляться тому, что в условиях назревавших перемен и преобразований второй половины 1980 – начала 1990-х годов народы региона снова начали тянуться к центральноевропейской идее, заговорили о региональной идентичности и предпринимали попытки возродить в той или иной форме свою региональную общность (однако, без немцев), восстановить центральноевропейский менталитет, если не на политическом, то хотя бы на культурном уровне.

Достаточно указать на то, что общественная мысль ряда стран восточной части Центральной Европы, начиная с 1980-х годов, все активнее обращалась к проблематике региональных и общеевропейских ценностей, заново определяя при этом место своей страны в Европе. Это особенно чётко прослеживается на примере Венгрии и Чехословакии. «Сегодня, в период сосуществования систем, – констатировал один из венгерских авторов в 1988 г., – по-прежнему последовательно и с неизбежностью во всех сферах жизни и сознании реализуются те же образы, такое же самоопределение, как и в прошлом… А это означает, что в XX веке все страны и нации (особенно если они небольшие) должны соизмерять собственную идентичность с крупными системами: как в философском, теоретическом и социальном плане, так и в вопросах их непосредственного взаимодействия друг с другом, на уровне поведенческих форм, вплоть до моды включительно»³⁷.

Следует отметить, что основные и определяющие характеристики разных ступеней идентичности венгерского народа (будь то национальной, центральноевропейской или общеевропейской) сложились исторически. Они веками определяли национальное самосознание и продолжают оставаться достаточно стабильными, выражая центральноевропейскую сущность венгров и в наши дни. Иными словами: идентификационные определения, характерные для прошлого, живы также в сознании современных людей. Попытаемся взглянуть на параметры венгерского национального самосознания и самоидентификации как одного из центральноевропейских народов, на протяжении веков испытавших на себе различные внешние воздействия.

Немало венгерских авторов (историков, журналистов, литераторов) обращалось к проблеме Центральной или Средней Европы, определяя принадлежность Венгрии к восточной части этого географического пространства, дефинируя данный регион в качестве «Восточно-Центральной Европы» или же «востока Срединной Европы». Так, например, И. Витани эту принадлежность в середине 1980-х годов выразил следующим образом: «Мы во всех отношениях находимся где-то посередине. Посередине между Западом и Востоком, Севером и Югом, а географически мы являемся Центральной или же Восточно-Центральной Европой; в экономическом отношении по международной шкале мы считаемся среднеразвитым государством… желая подняться над этим уровнем… мы добиваемся лишь половины успеха; в общественном плане мы представляем собой такое специфическое образование, которое в равной степени имеет множество отличительных черт как от Западной, так и от Восточной Европы»³⁸. За истекшие столетия венгерская национальная самоидентификация так и не сумела избавиться от подобной детерминированности. Экономические, общественные и духовные усилия венгров постоянно были направлены на преодоление существовавшего отставания от Запада. Характерно, что подобная практика «догоняющего развития» в равной мере касается как центральноевропейского, так и восточноевропейского регионов.

Серединное расположение Венгрии в Европе имеет, разумеется, свои плюсы и минусы. О ней (впрочем, о центральноевропейском пространстве в целом) можно говорить, как о буфере, разделяющем Восток и Запад, как и о мосте, связывающем их. Часто роль Венгрии воспринимается в качестве своеобразного посредника или передаточного звена, «моста» между разными народами и культурами. Такое положение, с одной стороны, рождает немало проблем и противоречий, требующих постоянного разрешения, но с другой – сулит определенные выгоды, если использовать его во благо страны и народа. Эти плюсы и минусы в истории Венгрии проявлялись не раз, подтверждая перед внешним миром, как уже отмечалось, то защитные функции Венгрии в качестве форпоста западной цивилизации, то ее роль как буфера между славянским и германским этническими массивами. Но символы Венгрии, возникающие в процессе самоидентификации населяющего ее народа, вышеназванными функциями отнюдь не исчерпываются. Достаточно напомнить, например, об образе «страны-острова», одиноко стоящего в иноэтническом океане Европы, где рядом нет близких народов-родственников, или о восходящем к творчеству венгерского поэта Эндре Ади символе «страны-парома», причаливающего то к западному берегу, то к восточному (Венгерская Советская Республика 1919 г. и послевоенная Венгрия как член социалистического лагеря).

Все эти образы и символы Венгрии выражали на разных этапах ее истории именно центральноевропейскую принадлежность и соответствующую идентичность венгров, которые так или иначе предполагают не только соседство, но также и родство с Западной Европой по основным цивилизационным признакам. Как и весь центральноевропейский регион, Венгрия исторически была тесно связана прежде всего с Западом, хотя продолжала сохранять свои региональные особенности и национальный колорит. В то же время ее исторические связи с Востоком Европы также были достаточно интенсивны, особенно на начальном этапе становления и развития венгерской государственности, в эпоху раннего Средневековья, когда существовали тесные контакты с Византией и Древней Русью. Само географическое положение страны в Европе неизменно обусловливало необходимость и целесообразность общения и развития взаимосвязей как с западной, так и с восточной частями континента, их цивилизацией.

Для Венгрии и других стран этого региона «центральноевропейскость» – это не только своеобразные идентичность и менталитет, образ жизни или принцип, базирующийся на региональной принадлежности, не только культурно-историческая данность, но и определенная, исторически сложившаяся детерминанта, с которой нельзя не считаться и которой нельзя пренебрегать. Исторический опыт новейшего времени, включая период после Второй мировой войны, убедительно показывает, что политическая общность стран, если она не базируется на подлинной заинтересованности, на настоящих национальных интересах всех ее участников, не может быть долговечной. Достаточно яркий тому пример навязанный восточной части Центральной Европы более чем на протяжении 40 лет эксперимент по утверждению в регионе не только вполне определенной социальной системы, но и связанной с ней идентичности. Этот эксперимент, будучи непринятым народами региона, как это показали революционные события конца 80-х годов прошлого столетия, закончился неудачей. Тогда и наступило для целого ряда стран время выбора: снова стать Центральной Европой, быть самостоятельным регионом и, пережив «возвращения в Европу», восстановить полный объем прерванных связей с Западом, сохраняя при этом отношения с Востоком. Так или иначе ситуация разделенности континента, изоляция противоречили самому естеству народов центральноевропейских государств, идее «центральноевропейскости». Поэтому не удивительно, что процесс возврата к неразделенной Европе сопровождался в 80–90-е годы прошлого века ярким всплеском возрождения центральноевропейской идеи и идентичности.

Эта идея прошла довольно продолжительный путь развития от Вишеградского союза трех центральноевропейских государств (Венгрии, Чехии и Польши) в Средние века до её обновления в современных условиях. Такая «центральноевропейскость» и, соответственно, идентичность, существенно отличается от уже названного германского варианта (хотя широкой общественности больше известен именно последний). Если в центре германской концепции центральноевропейской принадлежености лежало стремление немецких политиков к силовому обеспечению гегемонии Германии в этом регионе, то вишеградская идея Центральной Европы строилась на взаимовыгодном сотрудничестве и принципах равноправия сопредельных стран и народов, входивших в прошлом в эту региональную общность.

Что касается характерных для региона духовных и культурных связей, то здесь нельзя не обратить внимание на рассуждения выдающегося венгерского писателя, ученого и эссеиста Ласло Не-мета, который ещё в межвоенные годы, переживая расчлененность венгерского народа, обратился к данному вопросу. «Разобщение малого народа на такой обширной территории – это смерть или миссия», – писал он в 1935 г. Немет склонен считать, что такая ситуация для венгров может стать поводом для того, чтобы «подобно иудейским христианам» понести «идею возрождения и обновления Центральной Европы». «Для нас, – писал он, – особая притягательная сила этой идеи состоит в том, что обрушившуюся на нас вынужденную необходимость она может преобразовать в миссию». Немет исходил из того, что в случае, если венгерский народ возмет на себя эту миссию, он должен решить две великие задачи: «1) должен создать Центральную Европу в духовности и в науке; 2) должен дать этому региону такой Новый завет (евангелие), который привнесет мораль, связывающую культуры и интересы»³⁹. О достижении взаимопонимания между народами Центральной и Восточной Европы мечтал и такой видный венгерский фиорсоф и политик как Иштван Бибо, рассуждая «о бедствиях и убожестве малых восточноевропейских государств» (1946 г.) и «о смысле европейского развития» (1971–1972 гг.)⁴⁰.

Распад Австро-Венгрии в конце Первой мировой войны и тотальное поражение гитлеровской Германии во Второй, казалось, навсегда покончили не только с германским вариантом, но и с центральноевропейской идеей. Германия, которая со времени превращения в великую державу не раз пыталась подчинить себе соседние народы и страны, по определению известного современного венгерского писателя-публициста Д. Конрада, «была хронически больна своим самоопределением». Он считает, что именно по этой причине «сегодня нет Центральной Европы, а общение между народами этого региона сведено до самого низкого уровня, какого не было даже сто лет тому назад». Констатируя это в 1988 г., т. е. еще в условиях разделенной, биполярной Европы, он по сути указал на одну из важнейших исторических причин настороженного отношения к центральноевропейской идее и идентичности. В то же время Конрад полагал, что новая, истинная центральноевропейская идея должна содержать все те необходимые для расцвета всего региона элементы, которые в комплексе могут стать современной основой региональной идентичности народов, проживающих в Центральной Европе. В качестве хорошего образца для такого добровольного объединения, а соответственно, и самоидентификации народов региона, по его мнению, может служить пример Швейцарии или же исторический опыт Трансильвании XVII века⁴¹.

В межвоенных условиях для венгров и других народов Восточно-Центральной Европы не могли сформироваться те идейные и моральные факторы обновления, о которых мечтал Л. Не-мет, напротив, продолжали действовать факторы, обозначенные И. Бибо, мешавшие налаживанию взаимопонимания народов региона, установлению их единства и региональной сплоченности. Тем более не благоприятствовали тому политические условия. Ведь определяющей силой в Центральной Европе стал «германский колосс» со своими амбициями на господство в регионе. После 1945 г. венгерский «остров» (впрочем, как и другие страны востчной части Центральной Европы) снова превратился в «паром», и на долгие десятилетия причалил к восточному берегу.

В центральноевропейских странах «реального социализма» долгое время мирились с исчезновением термина «Центральная Европа» из политического обихода, однако со второй половины 1980-х годов эта проблема стала затрагиваться все чаще и активнее особенно в литературных кругах. Неудовлетворенность этой ситуацией открыто стала проявляться, в основном, именно с приумножением кризисных явлений в обществе. Отметим, что по времени это совпало с периодом горбачевской перестройки в СССР. Уже были позади брежневские времена, и советское руководство, как известно, удовлетворенное тем, что ФРГ в 70-х годах заявило о своей новой восточной политике (Neue Ostpolitik) и признала свои границы с ГДР окончательными, – что привело к смягчению международной напряженности, – также всё больше стало открываться внешнему миру. Соответственно ситуация и на западной периферии зоны советского влияния стала меняться и позволяла более свободно выражать мнение, обмениваться идеями и информацией, активизировались контакты с Западом. Среди тех, кто начал выражать недовольство «исчезновением» Центральной Европы был и упоминавшийся Д. Конрад. В одной из статей 1988 г. разделенность Европы на военные блоки он назвал неприемлемой для центральноевропейца и объявил ненормальной ситуацию, когда восточную часть Центральной Европы называют Восточной, «будто бы она переместилась в Восточную Европу»⁴².

Проблемой начали заниматься и профессиональные истрики. Она связана не только с переименованием региона или неточным определением его географической принадлежности, – и тем более не только с текущими политическими интересами, – но и с типологизацией исторического развития всей Центральной Европы. Часть венгерских историков эпохи социалистического эксперимента, придавая особое значение оценкам В. И. Ленина аграрного развития Восточной Европы в эпоху капитализма, венгерское развитие причисляли к восточноевропейскому типу. Подобной типологизации придерживались также историки-экономисты И. Беренда и Д. Ранки в книге «Экономическое развитие Центральной—Восточной Европы в XIX–XX веках»⁴³. Эта работа была позже подвергнута критике не только за предложенное в ней деление Европы (при этом отмечалось, что Венгрия находится не в центральной части Восточной Европы, а в восточной части Центральной Европы), но отмечалось также, что кроме особенностей аграрного развития, авторы не приводят никаких других критериев, позволяющих причислить Венгрию к восточному типу развития⁴⁴. Критики названного подхода исходили из наличия некоего промежуточного региона между Востоком и Западом Европы со своими особыми региональными чертами, т. е. утверждали существование Центральной Европы, как таковой. Ранки несколько позже в одной из новых статей, возвратившись к проблеме Центральной Европы, опираясь на политические реалии констатировал, что после Второй мировой войны деление Европы на три части «потеряло свою состоятельность», ибо «СССР расширил своё имперское влияние до середины всей Центральной Европы, где в политическом, экономическом и культурном отношении овладел всем»⁴⁵. В результате, – отмечал он, – «самостоятельность Центральной Европы, её особенности на фоне мощи Запада и Востока стали ничтожны, и она де факто исчезла». После создания блоков в обеих частях расчленённой Европы, вопрос о Центральной Европе, по его мнению, стал «беспредметным».

Существовали однако и другие оценки и подходы. Так, венгерский историк-экономист П. Гунст в середине 1970-х годов также решительно отверг причисление Венгрии к восточноевропейскому типу экономического и общественного развития. Он не оспаривал существование отдельной восточноевропейской модели, но считал ее типичной российской моделью. Стремительное экономическое развитие Запада, по его мнению, заставило близлежащую центральноевропейскую зону Европы дать адекватный ответ на этот вызов, осуществив хотя и с опозданием соответствующие преобразования; восточная же зона не сделала этого. В результате в промежутке «образовалась переходного характера полоса, к которой можно отнести Прибалтику, Польшу, Чехо-Моравский бассейн, Венгрию и Хорватию»⁴⁶. Все эти страны, по мнению ученого, за исключением более развитой Чехии, сохранили при этом отдельные черты и восточноевропейского развития. Вместе с тем благодаря весьма сильному западному воздействию на эти регионы, их структуры модернизировались, и названные страны образуют поэтому самостоятельную модель развития – центральноевропейскую зону. Концепцию трех главных регионов Европы наиболее четко и однозначно сформулировал однако в начале 1980-х годов венгерский историк Е. Сюч⁴⁷. Хотя он считал Центральную Европу «восточной периферией Запада», это не помешало ему определить данный регион как типологически самостоятельный в ряду других.

В последующих работах венгерских ученых Центральная Европа, как правило, уже выступала в качестве самостоятельного европейского региона со своими характерными чертами, выяснение которых и стало одной из задач исторической науки. Эти исследования способствовали утверждению в венгерском историческом и общественном сознании нового образа Центральной Европы. Работы ученых, наряду со стремительно менявшейся в 80–90-е годы ситуацией в регионе и в международных отношениях того периода, безусловно, помогали реанимации также центральноевропейской идеи в широком общественном сознании.

Анализируя особенности национального развития народов центральноевропейского региона, П. Гунст, в частности, определил его в качестве «западной полосы Восточной Европы», воспринявшей достижения западноевропейской модели развития, что и составило его центральноевропейскую специфику⁴⁸. В 1986 г. в ходе продолжавшейся дискуссии по указанной проблеме известный венгерский специалист по истори Австро-Венгерской монархии П. Ханак выразил своё согласие с концепцией Сюча, отметив, что «государственно-политическое устройство монархии – и в ней Венгрии – занимало также промежуточное положение между западной парламентской демократией и восточной автократией: это было четким выражением центральноевропейских черт»⁴⁹.

В ходе дискуссии Сюч выразил также весьма важную, на наш взгляд, идею о том, что региональная принадлежность в политической сфере не является статичной, а представляет собой динамичный процесс. И это действительно так: ведь политические союзы государств, как свидетельствует история, временами распадаются, хотя бывают и более долговечные. Американский исследователь С. Ватсон, анализируя ситуацию 1970–1980-х годов в Европе, показал, в частности, что такая центральноевропейская страна, как Германия, в результате послевоенного пребывания в зоне западного влияния и в сфере западных структур, несмотря на свое географическое расположение в центре Европы, в итоге стала западноевропейским государством. Что же касается других стран региона, находившихся восточнее пресловутого «железного занавеса», то они не вписались и не адаптировались в такой же степени в Восточную Европу как ФРГ в Западную, и поэтому по сути представляют собой современную Центральную Европу. «Для меня представляется, – писал он ещё в 1971 г., – что Западная Европа сегодня охватывает страны, расположенные западнее линии Любек—Триест. А те территории, которые расположены между этой линией и западными границами Советского Союза, образуют Центральную Европу. Понятие Восточная Европа… применимо лишь в отношении Советского Союза, его западных, т. е. европейских территорий. Западная же часть Серединной Европы (имеются в виду ФРГ и Австрия. – Б. Ж.) больше не отличается существенно от Западной Европы, поэтому в качестве Центральной Европы сегодня сохраняется лишь восточная половина Центральной Европы»⁵⁰.

Итак, в 80–90-е годы XX в. и Центральная Европа как регион, и центральноевропейская идея в ее новом варианте вновь стали объектами анализа и рассуждений в целом ряде публикаций и дискуссий в Венгрии, да и в других странах. Проблему начали затрагивать отдельные интеллектуалы, но вскоре государственные и партийные деятели также заговорили о «Центральной Европе» и этот термин стал публичным, его стали широко использовать. Это означало, что центральноевропейская идея и идентичность снова актуализировались, начали выходить из «холодильной камеры» «развитого социализма». Однако произошло это в условиях, когда регион уже втягивался в углублявшийся экономический и системный кризис. «Во время оттепели, а затем в период этого кризиса, центральноевропейские нации снова открыли для себя Центральную Европу и получили возможность для выражения своей региональной идентичности и единства»⁵¹, – писал в связи с этим современный венгерский философ А. Аг. При этом он отметил, что центральноевропейское единство и идентичность находят наиболее яркое выражение чаще всего в сфере культуры и быта центральноевропейцев.

Кстати, философ Аг считал, что повторное «открытие Центральной Европы, исчезнувшей на десятилетия со сцены истории и из теории общественного развития», в новых условиях обрекает Венгрию «на центральноевропейское существование и сотрудничество», что «на уровне Европы, как международной системы», позволит новой возрожденной Центральной Европе выполнять роль уже упоминавшегося нами связывающего Восток с Западом регионального «моста»⁵². Он же отметил, что если в начале дискуссии о Центральной Европе вопрос ставился лишь так: «Центральная Европа – это миф или реальность, а возможно, ностальгия по Габсбургской монархии?», то ныне вопрос о реальном существовании Центральной Европы уже не вызывает сомнения. Да, перед странами региона действительно открылась перспектива создания самостоятельной Центральной Европы, однако, она не была реализована и по ряду исторических обстоятельств развитие пошло другим путем.

Наступившие с конца 1980-х годов общественно-политические преобразования в странах региона, последующая вспышка национализма, приведшая к распаду многонациональных государств в Центральной и Юго-Восточной Европе, изменения в международных отношениях в целом, внесли новые поправки в расстановку геополитических сил в Европе, которые коренным образом повлияли на ситуацию и в центральноевропейской части континента. Регион стремительно менял не только свой государственно-политический облик, но и ориентацию.

Центральная Европа в новых геополитических условиях. Проблемы идентификации, единения и региональной общности

Следует учитывать, что историческая судьба народов Центральной Европы довольно сложна и противоречива. И хотя ситуация в этом регионе складывается далеко не всегда по воле и желанию самих центральноевропейцев, условия конца 1980-х и 1990-х годов предоставили этим странам очередной исторический шанс для нового исторического выбора. Двадцатый век не привёл к единству и взаимопониманию между народами региона в существенных вопросах, поэтому единый политический проект «Центральная Европа» так и не реализовался, но несмотря на это центральноевропейская идея продолжала жить.

Трудно не согласиться с венгерским публицистом Д. Конрадом в том, что «центральноевропейскую идею нельзя считать простой мечтой, ведь особенность этого явления состоит в том, что многие центральноевропейцы нуждаются в этой идее»⁵³. Рассуждая о духовности и культурной общности центральноевропейцев, еще более обстоятельно выразил отношение жителей этого региона чешский писатель М. Кундера. Он определил этот регион в качестве «зоны малых наций, находящихся между Германией и Россией», отмечая при этом, что «малая нация – это нация, существование которой висит на волоске, которая в любой момент может исчезнуть, и которая знает это». «Французы, русские и англичане не задают себе вопрос, уцелеет ли их нация, – писал Кундера. – Средняя Европа, отчизна малых наций, создала собственное мировоззрение, основанное на глубоком недоверии к истории… Нации же Средней Европы – не победительницы. Неотделимые от истории всей Европы и не могущие без нее жить, они – жертвы и аутсайдеры, стали словно оборотной стороной этой истории. Оригинальность и мудрость их культур вытекает из полного разочарования историческим опытом»⁵⁴. При всем этом чех М. Кундера и немец К. Шлёгель считают Центральную Европу существующим культурным единством, «культурным домом» проживающих там народов. Последний в книге⁵⁵, изданной в середине 1980-х годов, рассуждая о центральноевропейской культуре, её судьбе, серединном положении региона в Европе, даже не затронул вопрос о политическом единстве Центральной Европы. И это понятно, ведь такого единства не было. Кундера же под Центральной Европой фактически подразумывал лишь территорию бывшей Австро-Венгерской монархии, т. е. воспринимал её в узком смысле, считая, что центральноевропейские культурные достижения зародились именно в Вене, Праге, Будапеште и Варшаве, но никак не в Берлине. По его мнению, в условиях, когда страны Центральной Европы приобрели свою независимость, именно Австрия призвана и могла бы стать организующим началом, могущим снова собрать, удержать в едином «культурном доме» восточную часть Центральной Европы⁵⁶.

Реагируя на позиции и культурологический подход Кундеры к центральноевропейской общности, венгерский философ Михай Вайда поставил под сомнение правомерность учета одного лишь вклада или роли «высокой культуры» при определении центральноевропейской принадлежности. «То, что делает Центральную Европу Центральной Европой это её промежуточное расположение между Востоком и Западом, это её культура в самом широком смысле слова, в культурно-антропологическом понимании, – пишет Вайда. – Конечно, описать эту культуру не легко: это и формы поведения, формы общения, взгляды, манеры, склад мышления, которые руками ухватить невозможно. И всё же, это поведенческая культура людей, по которой они взаимно узнают друг друга»⁵⁷. Вайда отмечает также, что все эти черты связывающее центральноевропейцев в общность, присущи также немцам, полякам и жителям прибалтийских государств, которых многие также причисляют к Центральной Европе. Народам этого региона приходилось в прошлом часто бороться за свою независимость. Философ подчеркивает, что у народов Центральной Европы нет единого общего языка, который мог бы играть роль сплачивающего фактора. Он вместе с тем отмечает, что в прошлом для межнационального общения славян, венгров и румын в странах Центральной и Юго-Восточной Европы использовался немецкий язык, на котором «более менее говорили, во всяком случае, в сфере торговли». Необходимо всё-таки уточнить, что хотя в восточной части Центральной Европы немецкий язык, действительно был языком межнационального общения, всё же являлся языком меньшинства.

Проблема центральноевропейскости и политической разделенности региона также были затронуты М. Вайдой. Он, в отличие от Кундеры и Шлёгеля, в 1988 г. обратился к политическим аспектам этого вопроса. Возвращаясь к историческим корням «исчезновения» Центральной Европы как самостоятельного региона, признавая известные причины и факторы, приведшие к мировым войнам, он поставил вопрос об ответственности и великих держав Запада перед Центральной Европой, указывая при этом на «ошибких» миротворцев, посеявших зерна новых противоречий между её народами. Версальская система, отмечал он, плоха не потому, что она была строгой или мягкой, а потому, что она «не закрыла проблему из которой выросла война». Европейские мирные дорговоры «не поставили точку на германской проблеме и на этническом объединении народов», т. е. на завершении процесса по объединению всех этнических массивов в национальных государствах. А такие вопросы могли бы быть мирно разрешены усилиями великих держав. «Демократическая Европа кое-что забыла из того, чем владела средневековая Европа, – подчёркивал философ. – Мы должны отметить, что мирные договоры не сделали даже попытки для решения европейских конфликтов. Они только обострили их»⁵⁸. Впрочем, касаясь проблем идентичностей в практически уже «ушедшей» после Второй мировой воны из Центральной Европы на запад ФРГ, он попутно обратил внимание на своеобразный характер самоидентификации западногерманской молодежи 80–90-х годов прошлого века, которая ничего не знает о большом пласте традиционной немецкой культуры, хотя при этом приобщена к культуре Запада. Впрочем, данное явление характерно также для молодёжи ГДР, пребывавшей четыре десятилетия в орбите социалистической системы.

В отличие от немцев молодое поколение других народов Центральной и Юго-Восточной Европы не было лишено возможности всестороннего знакомства со своей культурой, её историческими корнями, хотя при этом им также прививалось чувство не столько национальной или региональной идентичности, сколько интернационализма и принадлежности к «великой семье народов социалистического содружества».

С точки зрения центральноевропейской самоидентификации народов региона заслуживает внимания следующая, довольно пространная дефиниция, данная Д. Конрадом центральноевропейцу, как таковому. «Центральноевропеец – это тот, кто считает существующие государственные образования и их креатуру искусственными образованиями, так как они не соответствуют его собственному чувству реальности. Центральноевропейца тяготит, обижает, беспокоит, волнует разделенность нашего континента, – писал Конрад в 1988 г. – В прошлые века мы разделяли, но одновременно и сближали друг с другом Запад и Восток. Будь у нас сейчас “сознательная” Центральная Европа, она интеллектуально внушила бы европейское мирное урегулирование. Центральноевропейцем является тот, кто разделенность Европы не считает ни естественной, ни окончательной. Возможно, что европеизация Европы продвинется именно благодаря центральноевропеизации самой Центральной Европы»⁵⁹.

Такой, не терпящей изоляции и «лагерности», – в идеале открытой во всех направлениях и впитывающей лучшие достижения культуры Запада и Востока, – представляли себе Центральную Европу интеллектуалы. Они, начиная с 1970‐х годов, всё более открыто признавали себя центральноевропейцами, отстаивающими свою региональную идентичность и свой особый менталитет, надеялись на возрождение Центральной Европы на новой основе.

В Венгрии были слышны голоса о том, что стране, собственно говоря, и не надо возвращаться в Европу, поскольку она оттуда никуда не уходила: «венгры и Венгрия уже более тысячи лет являются частью Европы», представляя собой при этом «важный фактор европейской безопасности»⁶⁰. После революции 1989–1990 гг. Центральная Европа так или иначе пришла в движение. Она протестовала против того, чтобы её называли «Восточной Европой». Так, на одной из международных конференций в начале 1990-х годов, в частности, отмечалось: «Не следует говорить о Восточной Европе, ибо речь, собственно, идет о середине Европы, о восстановлении и повторном наполнении Европы… Нынче часто можно услышать, что Центральная Европа мертва. И говорят об этом с поразительным спокойствием именно после падения “железного занавеса” и в связи с расширением границ Евросоюза»⁶¹.

В новых исторических условиях Венгрия и некоторые другие страны региона выражали свою готовность, – как прежде, в эпоху Средневековья, – к взаимовыгодному региональному сотрудничеству, а также к функционированию в качестве центральноевропейского «моста», способствуя тем самым налаживанию контактов между Востоком и Западом. В этом направлении были сделаны конкретные шаги ещё кадаровского руководства Венгрии. Оно первым из соцстран региона взялось за установление добрососедских отношений со странами Запада. В дальнейшем, будучи заинтересованной в сотрудничестве, как с Западом так и с Востоком, Венгрия содействовала сближению двух мировых систем. Летом 1989 г. на венгерско-австрийской границе началось удаление пограничного заграждения из колючей проволоки – ненавистного всем символа «железного занавеса», олицетворявшего разделенность Европы; осенью того же года пала и берлинская стена. Были и другие яркие моменты в процессе сближения двух частей Европы, непосредственно связанные с Венгрией. Здесь достаточно напомнить об открытии венгеро-австрийской границы перед многотысячными «туристами-беженцами» из ГДР, отказывавшимися возвращаться на родину. В сентябре 1989 г. они смогли свободно выехать на Запад. Оценивая поступок венгерских социалистических лидеров, бывший вице-канцлер и министр иностранных дел ФРГ Г. Д. Геншер впоследствии выразил им благодарность за смелое решение, которое, по его словам, привело к ликвидации «железного занавеса». «Венгры, – отмечал он, – своим смелым поступком вызвали к жизни тот самый процесс, который со временем привел к объединению Германии и всей Европы»⁶².

После нормализации отношений между двумя супердержавами (США и СССР), объединения Германии и серии демократических, в основном мирных революций, прошедших в странах Центральной Европы, демократического переустройства в России фактически отпала необходимость в каком-либо посредничестве между Востоком и Западом. В условиях реально начавшегося процесса единения Европы и новых коммуникационных возможностей функция центральноевропейских государств как «моста», связывающего Восток и Запад, практически отпала.

Страны Центральной Европы, политический корабль которых на рубеже 1980–1990-х годов восстановил режим свободного плавания, встали перед альтернативой, перед новым историческим выбором: а) совместными усилиями создать прочное самостоятельное региональное объединение; б) приобщиться к существующему сообществу стран Запада. На начальном этапе наиболее реальным вариантом казалось создание организации по сотрудничеству и сплочению стран Центральной Европы. Такая работа была начата в условиях, когда еще не распались восточноевропейские организации сотрудничества (СЭВ и ОВД), но параллельно уже развернулись поиски форм центральноевропейской интеграции.

В результате Австрия, Венгрия, Югославия и Италия образовали в 1989 г. в Будапеште самостоятельную организацию. Она сначала называлась «Инициатива четырёх», но с присоединением к ней в 1990 г. Чехословакии стала именоваться «Пентагонале» («Пятигранник»), а когда в 1991 г. в её состав вошла и Польша – «Гексагонале» («Шестигранник»). Эта организация занялась, прежде всего, вопросами экономического сотрудничества и налаживанием политических взаимоотношений регионального характера. К ней впоследствии присоединились Албания, Белоруссия, Босния и Герцеговина, Болгария, Македония, Молдавия, Румыния, (с распадом Чехословакии вошла и Словакия), Словения, Украина, Хорватия и, хотя организация вышла за пределы шраниц Центральной Европы (однако без Германии), она стала известной как Центральноевропейская инициатива (англ. – ISE), в состав которой в 2001 г. входили в общей сложности уже 16 государств.

Был создан и другой, казалось, довольно перспективный региональный союз – Вишеградская тройка с участием Польши, Венгрии и Чехословакии (позже преобразованный в центральноевропейскую «четверку») – который при благоприятных внешних и внутренних условиях мог бы стать действительно важным объединяющим фактором в регионе, ядром для сплочения заинтересованных стран и народов. 15 февраля 1991 г. в венгерском городе Вишеград президенты трёх независимых государств подписали Декларацию о сотрудничестве. Участники этого союза, расширив рамки взаимовыгодного сотрудничества, сразу же вышли за пределы чисто экономического взаимодействия. В названном документе было выражено стремление развивать связи в политической, экономической, оборонной, общественной и культурной сфере и координировать свои не только действия внутри сотрудничества, но и сотрудничатьс международнымих институтами.

Успешное начало этого центральноевропейского многопланового сотрудничества (особенно до распада Чехословакии) в рамках вишеградской группы вскоре наткнулось, на труднопреодолимые проблемы, вызванные как ситуацией, сложившейся внутри самого союза (борьба за лидерство), так и некоторыми неблагоприятными внешними факторами (в частности, опасениями тогда ещё советского руководства, что страны-члены в последствии могут присоединиться к НАТО). Распад Чехословакии, самоизоляция и последующая особая позиция Словакии (вплоть до 1997 г.) в рамках союза, стремление Польши к лидерству и реакция на это со стороны остальных членов⁶³ и некоторые другие причины резко снизили начальную эффективность деятельности Вишеградской группы по сплочению региона. Эти негативные явления и обстоятельства в комплексе затормозили многообещавший процесс формирования нового центральноевропейского пути развития. Вишеградское объединение в условиях 1994–1997 гг. по сути ограничивалось протокольными встречами. Развитие интеграционного процесса в дальнейшем стало углубляться, но в связи с расширением НАТО на Восток, военными событиями в Югославии, на передний план вышло стремление скорейшего вступления в евроатлантические интеграционные системы, не формирование и утверждение самостоятельной Центральной Европы как отдельного европейского региона.

Произошло это в результате осознания того, что серединноевропейское пространство, выйдя из зоны советской опеки, не имея необходимых международных гарантий со стороны великих держав, в новых истрических условиях также не может оставаться нейтральной полосой между Востоком и Западом. «Неопределенная и разделенная, никому не принадлежащая территория вакуума Восточно-Центральной Европы, – писал в этой связи П. Милетич, – могла побудить Германию и Россию, которые переживали эпоху национального самоопределения, ввязаться в соревнование за доминирование в Восточно-Центральной Еворопе»⁶⁴. В такой постановке вопроса в отношении ослабленной России и весьма осторожной и запомнившей уроки истории ФРГ конечно можно сомневаться, однако, при этом ситуация в постсоветском пространстве, а также в бывших соцстранах Европы (особенно в Югославии) действительно оказалась довольно нестабильной. Поэтому этот фактор, несомненно, приходилось учитывать, ибо он оказывал влияние на настроение населения стран и вызывал геополитическеую неуверенность, неопределенность и даже кризис идентичностей (национальной, государственно-территориальной, региональной) . По мнению Милетича, была опасность, что регион снова превратится в зону конфликтов, и «малые государства были вынуждены искать себе опекунов со стороны великих держав».

Касаясь этих проблем, следует отметить, что страны Вишеградской четвёрки в целях сближения с западноевропейскими институтами ещё раньше – в конце 1992 г. – подписали в польском г. Кракове Центральноевропейское соглашение о свободной торговле (англ. – CEFTA). От него ожидали возможность быстрого подключения региона к западноевропейским торговым, политическим, оборонным и правовым системам, оно было призвано облегчить консолидацию демократии в странах четвёрки и укрепить в них рыночную экономику. Число участников, примкнувших впоследствии к соглашению постоянно росло. Первой в 1996 г. в него вступила Словения, после чего было решено охватить зоной свободной торговли и балканский регион – в 1997 г. присоединилась Румыния, в 1998 г. – Болгария, в 2002 г. – Хорватия, 2006 г. – Македония. Страны-основательницы в 2004 г., после их принятия в Европейский Союз, уступили место и другим балканским странам, для которых путь в ЕС также пролегал через членство в этом центральноевропейском соглашении.

Основной причиной, затормозившей процесс центральноевропейской интеграции, наряду с нестабильной геополитической ситуацией и некоторыми внутренними проблемами региона, стало отсутствие внешних гарантий для независимого и самостоятельного функционирования региона. Конечно, сказывалось и отсутствие полного взаимопонимания и единства в самих региональных организациях, что также мешало становлению новой Центральной Европы. В этой связи не без основания отмечал впоследствии генеральный директор Венгерского института внешней политики проф. А. Балог, что «у Венгрии не было другой альтернативы, кроме как включиться в европейскую интеграцию»⁶⁵.

Центральноевропейский регион, превратившись в громадный «паром», в итоге причалил к западным берегам, влившись в состав единой Европы.

Венгрия, как одна из стран Центральной Европы, в декабре 2003 г. завершила в Копенгагене переговоры о вступлениии в ЕС и после ратификации протокола его остальными членами, вместе с Кипром, Латвией, Литвой, Мальтой, Чехией, Эстонией, Словакией и Словенией 1 мая 2005 г. была принята в члены Евросоюза. Пройдя через определенные этапы, она действительно «возвратилась» в большую Европу. В свое время первый премьер-министр новой демократической Венгрии Й. Анталл первым из руководителей стран бывшего социалистического лагеря обратился к западным державам с выражением пожелания своей страны присоединиться к западным структурам⁶⁶. Затем в 1990 г. уже в программе правительства вполне определенно была зафиксирована решимость восстановления полноты связей с Западом и включения в его структуры. В октябре 1990 г. Венгрия стала членом Совета Европы, в 1996 г. – Организации экономического сотрудничества и развития, в 1999 г. вступила в НАТО, а затем в 2005 г., как уже было сказано выше, была принята в Европейский Союз в качестве полноправного члена (ассоциированным членом стала с 1994 г.).

Как и другие страны Центральной Европы, Венгрия в конечном счете приняла политическое решение, определяющее ее ориентацию и место в Европе. Была ли тем самым центральноевропейская идея окончательно снята с повестки дня, либо она будет реализована на новом уровне в рамках обединенной Европы покажет будущее.

Центральноевропейскую принадлежность стран и народов этого региона продолжает укреплять их сотрудничество в рамках Вишеградско группы. В рамках ЕС в начале мая 2004 г. представители Венгрии, Польши, Словакии и Чехии создали специальный Консультативный Совет Еврорегионов Вишеградских государств. В договоре Совета в качестве основной задачи были определены: поддержка и координация сотрудничества самых различных организаций на территории каждой из стран; укрепление добрососедских отношений, основанных на самоуправлении и территориальном развитии; разработка многочисленных программ. Всё это направлено на дальнейшее укрепление центральноевропейского сплочения и всестороннего регионального сотрудничества.

Е. Сюпюр
Эмиграция: социальные и политические условия жизни в Юго-Восточной Европе. XV–XIX вв.
Некоторые размышления

Если мы обратимся к рассмотрению демографических процессов в Юго-Восточной Европе, то увидим, что за пять последних столетий феномен переселения людей (эмиграции, иммиграции), присутствующий и в XX, и в XXI веках, стал закономерным явлением в истории региона. В течение нескольких веков миграции были индивидуальными и коллективными, принимали разные формы; различными и многообразными были причины, заставлявшие людей переселяться с насиженных мест. Вместе с тем феномен эмиграции всегда существовал как реальная альтернатива проживанию людей на определенной территории.

В силу своей долговременности феномен миграций имел многообразные последствия – как негативные, так и позитивные. Он оказывал значительное влияние как на менталитет населения Юго-Восточной Европы, так и на культуру и даже экономику стран региона. Если рассматривать этот феномен, исходя как из исторической перспективы, так и с позиций сегодняшнего дня, то следует признать его драматические последствия для политической жизни народов Юго-Восточной Европы, имея в виду продолжающиеся по сей день межэтнические, культурные, межконфессиональные конфликты, сопровождающиеся массовыми переселениями людей, побегами, обменом населением, легальной и нелегальной эмиграцией.

Феномен эмиграции был одной из главных тем историографии нового и новейшего времени в странах Юго-Восточной Европы, через которые проходили большие волны миграции (Румыния, Болгария, Сербия, Греция, Албания). К миграционным процессам в регионе привлекалось также внимание многих исторических и политологических школ Западной Европы. Библиография феномена, о котором идет речь, насчитывает огромное количество исследований (статей, монографий, сборников документов и т. д.), тяготеющих к разным научным дисциплинам, сильно отличающихся друг от друга в методологическом плане⁶⁷.

Феномен миграций и перемещения населения в Юго-Восточной Европе может быть исследован исходя из самых разных перспектив, и прежде всего тех, на которых мы остановимся в настоящей статье:

1. C точки зрения перспективы жизни отдельного индивида и существования человеческого сообщества;

2. из перспективы геополитических и территориальных изменений;

3. из перспективы изменений этнодемографической и этноконфессиональной структуры;

4. из перспективы изменений профессиональной структуры, которая складывалась в разных странах под постоянным влиянием процессов миграции населения через этнические или государственные границы.

Каждая из этих перспектив предполагает для своего изучения определенное количество тем, проблем, аспектов и может быть исследована методами разных дисциплин: истории, этносоциологии, этнолингвистики, истории культуры, политических, юридических наук (в том числе международного права). Необходимо прежде всего выявить главные причины и факторы миграционных процессов, уточнить территории, где появился и развивался феномен эмиграции⁶⁸.

Нашествие и присутствие осман в Юго-Восточной Европе положили начало этому длительному по своему историческому развитию феномену. Приход осман уничтожил все средневековые государства региона – болгарское, сербское, албанское, а также Константинополь – символ восточного христианства. Прекратили свое существование восточная христианская империя и целый ряд монархических государств, был ликвидирован сам институт христианской монархии европейского типа в Юго-Восточной Европе, уничтожены местные политические классы и средневековые системы государственности во всех их аспектах – политическом, экономическом, культурном, конфессиональном. Была установлена новая политическая и военная власть – исламская, насаждавшая право, чуждое местному населению. Для народов Юго-Восточной Европы началась длинная ночь, а с геополитической точки зрения Европа была разделена на две части – христианская Европа со своим населением и институтами и европейская Турция, где большинство составляли также христиане, но управляемые исламской политической администрацией.

Как следствие османского вторжения начинается перемещение больших групп людей в другую часть Европы, еще свободную от осман – не только в Италию, Австрию, Германию, Францию, но и в близлежащие Дунайские княжества, которые еще не были оккупированы турками, в Украину и Россию. Заметное место в потоке эмиграции заняли книжники, учителя, деятели церкви – в Италии благодаря них культура Возрождения питалась наследием греческой античности.

Культурная и церковная эмиграция из Юго-Восточной Европы, произошедшая вследствие турецкого нашествия, была неплохо исследована историками культуры, искусства, литературы, книжного дела, церкви⁶⁹, однако надо иметь в виду, что наступление турок и мародерство во время войн выгнали со своих мест также большое количество простого населения с Балкан. Хотя в ряде районов к северу от Дуная сохранились некоторые национальные анклавы, следы многих тысяч эмигрантов за пять прошедших веков затерялись в результате экономической и этнической ассимиляции. В первые десятилетия после османского нашествия последовали восстания балканских народов против турок; сербские, албанские, валашские, молдавские, трансильванские воеводы вели при поддержке Западной Европы освободительные войны⁷⁰. Следствием этих войн явились новые потоки массовой эмиграции в районы к северу от Дуная, а оттуда главным образом на Запад.

В последующем вплоть до начала XX в. эмиграция с Балкан не прекращалась, что было результатом антиосманских войн и восстаний, русско-турецких войн (1711–1878), целенаправленной политики как Габсбургской, так и Российской империи, своими мерами способствовавшей оттоку населения, преимущественно славянского, на территории, расположенные к северу от Дуная⁷¹. Процессы, о которых идет речь, затронули начиная с момента пришествия осман в XV в. огромные территории, относившиеся ранее к Византийской империи, Первому и Второму Болгарским царствам, сербским княжествам и т. д.

Начиная со спонтанной эмиграции времен нашествия турок территория Османской империи в течение веков оставалась главным «поставщиком» мигрантов. Последний вал эмиграции относится к 1915 г., когда миллионы армян бежали в христианскую Европу, спасаясь от турецкого геноцида.

Со временем, начиная с конца XVIII – начала XIX в., в пределах трех империй, распространявших свое влияние на Юго-Восточную Европу, (Российской, Османской и Габсбургской) возникали новые зоны и потоки миграции. Греки, болгары, албанцы эмигрируют из Османской империи в районы к северу от Дуная. Позже турецко-татарское мусульманское население переселяется российскими властями из Южной Бессарабии, ставшей в 1812 г. частью Российской империи, на болгарские территории в пределы Османской империи, а также в Крым; еврейское население с территории Российской империи, а также из Галиции и из Османской империи – в Валахию, Молдову, Трансильванию, Венгрию. Польское католическое население из Российской империи бежало в Габсбургскую империю, в то же время участники некоторых польских политических и интеллектуальных движений были депортированы в Сибирь. Эмигрировали на восток немцы, приглашенные Российской империей поселиться на приобретенных ею территориях. В поток миграций включались также политические беженцы, спасавшиеся от репрессий – люди многих национальностей, в том числе южные славяне, греки, албанцы из Османской империи, поляки из Российской империи. Многие тысячи людей бежали, спасаясь от погромов – евреи, болгары, сербы, армяне, поляки и т. д. Перемещения различных этнических групп в рамках вышеназванных трех империй нередко совпадали с перемещениями религиозных групп, таких как православные, католики, протестанты, староверы, иудеи, мусульмане⁷². И почти все эти миграции коснулись региона Юго-Восточной Европы.

Другой причиной демографических изменений явились геополитические изменения, т. е. обмен территориями между вышеупомянутыми империями, а также процесс образования новых государств. Еще в XIV–XV вв. прекратили существование Византийская империя и средневековые балканские государства. Принадлежавшие им территории в результате перекройки границ были превращены в пашалыки, вилайеты и санджаки, включенные военно-политически в Османскую империю. В 1775 г. Габсбурги овладевают северной частью Молдавии – Буковиной⁷³; в 1812 г. в состав Российской империи переходит Бессарабия. В 1830 г. на территориях, отделившихся от Османской империи, образуется королевство Греция, хотя большинство греческих островов пока еще остается в составе Османской империи. Начиная с этого времени большая часть греческой диаспоры в Европе возвращается на родину. С 1814 г. начинает завоевывать и постепенно расширять свою автономию сербское государство. После Крымской войны, вследствие мирной конференции в Париже часть Южной Бессарабии была возвращена Молдавии (вскоре объединившейся с Валахией в румынское государство), однако после Берлинского конгресса, в конце 1870-х годов эта территория переходит снова к Российской империи. В то же самое время Северная Добруджа отбирается у Османской империи и отдается Румынии, которая становится независимым государством, как и Сербия. В том же 1878 г. образуется автономное княжество Болгария, которое в 1885 г. объединилось с Восточной Румелией. С появлением национального болгарского государства большое количество болгар со всего света возвращается на свою историческую родину⁷⁴, а в 1908 г. Болгария становится полностью независимой от Османской империи. В том же году Босния и Герцеговина были включены в Австро-Венгерскую монархию. В 1913 и 1918 гг. вследствие Второй Балканской и Первой Мировой войн Южная Добруджа переходит к Румынии. Таким образом, в течение 100 лет большое количество населения переходило с одной территории на другую, из одной империи в другую, из одного политического пространства в другое.

Начиная со средних веков в потоке миграции преобладали христиане, бежавшие с территорий, подвергавшихся насильственной исламизации (Албания, юг Болгарии, Босния), зачастую сопровождавшейся массовым уничтожением населения, продажей людей в рабство на арабских и азиатских рынках, что нашло отражение в балканском (прежде всего болгарском и сербском) средневековом фольклоре⁷⁵. Эмигранты устремлялись в основном на европейские христианские территории; исключение составляли турки и татары из Буджака (Южной Бессарабии), которые были выселены насильственно с 1794 по 1806 г. в Османскую империю, на территории, где проживало болгарское христианское население. В XVIII – начале XIX в. вследствие национальной, конфессиональной, идеологической, политической розни, но также и в силу экономических причин эмигрировали в разных направлениях христиане с территорий, заселенных представителями различных конфессий – православными, католиками, протестантами. Разнонаправленные процессы миграции существовали в XIX веке. Хотя главный поток мигрантов устремлялся на территории, где сложились более благоприятные условия для индивидуального и коллективного развития, происходило движение населения не только с Востока на Запад, но и с Запада на Восток – в силу причин профессионального характера, политических, а часто и сугубо личных. Таким образом, в миграционные потоки вливались люди совершенно разных национальностей (французы, немцы, швейцарцы, русские, украинцы, поляки, евреи, греки, болгары, албанцы и т. д.).

Часто людей заставляла эмигрировать чуждая государственная система. Так, в течение ряда веков христиане разных национальностей уезжали с территории Османской империи; из Российской и Габсбургской империй переселялись поляки, буковинские и бессарабские румыны. Во многих случаях миграции были связаны непосредственно с репрессивной политикой российского, османского или габсбургского государства – можно привести в пример русскую политическую эмиграцию, а также эмиграцию евреев, болгар, греков, сербов, поляков, румын (из Трансильвании и Буковины). Тысячи людей уезжали – временно или навсегда – с территорий, на которых происходили войны и восстания (балканские войны XVIII–XIX веков, восстания в Греции, Болгарии, Сербии, на греческих островах, польские восстания 1830 и 1863 гг., сопровождавшиеся тяжкими репрессиями). Существовали также экономические и культурные мотивы миграций⁷⁶.

Причины миграции и направления потоков переселения значительно менялись с конца XVIII в., вследствие Великой Французской революции и наполеоновских войн, а в течение XIX в. продолжали меняться в силу возникновения новых, в первую очередь национальных движений (идеологических, политических), связанных с созданием национальных государств на Балканах. Речь идет о периоде, когда европейские интеллектуальные движения соединяются с усилиями народов Юго-Восточной Европы, направленными на освобождение от османского ига, периоде создания развернутых политических программ национального освобождения, революционных комитетов и т. д.⁷⁷. Причем все эти комитеты и общества, как правило, образуются не в пределах Османской империи, а на территориях, где проживала эмиграция, особенно политическая и интеллектуальная⁷⁸. Период, о котором идет речь, совпадает с русско-турецкими войнами, с политикой России, направленной на освобождение христиан на Балканах, а также на привлечение большого количества христианского населения с Балкан на румынские и российские территории. Политика эта имела следствием перемещение тысяч семей к северу от Дуная⁷⁹.

Массовые перемещения населения в Юго-Восточной Европе и сопутствующие им изменения его положения имели большие личностные, психологические последствия. Момент наступления и последующее утверждение Османской империи на Балканах, сопровождавшиеся уходом многих тысяч людей со своих мест, постоянными переселениями, не прекращавшимися в течение жизни нескольких поколений, потрясли сами основы существования населения между Дунаем, Черным, Средиземным, Адриатическим морями, изменили судьбы миллионов людей⁸⁰; последствия той большой психологической травмы чувствуются вплоть до сегодняшнего дня. С опустошением Юго-Восточной Европы и прибытием сюда больших общностей военизированных мусульман, а также с установлением мусульманского военного и теократического правления автоматически происходит изменение гражданского статуса огромного количества людей. Параллельно с непрекращающейся эмиграцией у оставшегося местного населения формировалось чувство незащищенности в новом государстве, в менталитете общностей региона возникает (и на протяжении шести веков продолжает существовать) реальная альтернатива сохранению людей на прежнем месте – их исход за пределы пространства Османской империи. Этот исход приобретал разные формы, бывал насильственным и «добровольным» и касался всех социальных категорий населения.

Независимо от того, какую территорию (в географическом, этническом, конфессиональном, политическом плане) покидал человек, любая эмиграция, побег, депортация означали отчуждение от родины, перемещение из одной жизни в другую, кардинальное изменение условий жизни личности и социума (исследования, так или иначе анализирующие этот феномен, предприняты во всех национальных историографических школах Юго-Восточной Европы). Теряя свой прежний мир, а значит и часть своей личности, человек вынужден найти себя в иной реальности, в новом мире, интегрироваться в него в соответствии с законами этого мира. Часто, теряя свой старый мир, люди обретают реальность еще менее дружественную.

В условиях нового мира эмигранты не только приобретают новую идентичность (политическую, социальную, культурную, экономическую), но пытаются, заняв позицию обороны, сохранить старую, в первую очередь национальную идентичность. Последнюю они нередко стали глубже осознавать только тогда, когда перешли в другое географическое и политическое пространство. Постоянное ощущение двойственности сопровождается осознанием собственной ущербности, способствует выработке рефлексов самозащиты, иногда не чуждых проявлениям агрессивности. Черты характера, привычки, ритуалы, формы поведения, которые хорошо помогали адаптироваться к прежнему миру, часто утрачивают значение в новой реальности, становятся ненужными на чужбине, напротив, возникает задача овладения новыми традициями и формами поведения.

Средневековые военные кампании, сопровождавшиеся массовым истреблением людей, захватами и грабежами, исходом населения в другие земли и связанными с этим демографическими изменениями, приводят к возникновению новой, самой непривилегированной категории людей – христианских рабов. Плененные мусульманами представители христианских народов Юго-Восточной Европы продаются на рынках рабочей силы далеко за пределами своего региона. Этот феномен наблюдался до XVII – начала XVIII вв. и нашел отражение в средневековом балканском эпосе, дипломатической переписке, хрониках, записках путешественников и т. д. Захват в рабство был наказанием для врагов Османской империи и ислама. Жертвами этого феномена становились представители всех социальных категорий – от средневековой балканской аристократии до книжников, монахов и самой бедной части населения. Так как мусульмане не могли в Османской империи стать рабами, христиане в своем стремлении избежать такой судьбы добровольно обращались в ислам. Известны случаи исламизации крупных феодалов, побежденных османской армией (например, албанского феодала Скандербега). Некоторые крупные политические фигуры Юго-Восточной Европы отказывались от обращения в ислам ценой своей жизни. Так было с валашским правителем Константином Брынковяну и всеми членами его семьи мужского пола.

Исламизация (добровольная или насильственная) была феноменом, наблюдавшимся на протяжении длительного времени и приобретавшим разные масштабы, но при этом она всегда вела к изменению социального статуса и идентичности людей. Другой формой отчуждения автохтонного населения была в течение нескольких веков «кровная дань», оплачиваемая народами, находившимися под османским владением или сюзеренитетом. Речь идет о посылке в Константинополь христиан-подростков, которые подлежали исламизации, а затем, по достижении зрелого возраста, должны были пополнить армию султана или использовались в администрации империи⁸¹. Все это также сопровождалось грубым изменением идентичности и социального положения.

Османское завоевание Юго-Восточной Европы с самого начала породило феномен, растянувшийся на несколько столетий – бегство образованной прослойки христианского населения (церковных иерархов, книжников, монахов, учителей и т. д.) из Константинополя, патриархатов и епископатов Болгарии, Сербии, Греции. Перед лицом османской угрозы большое количество греческих книжников переселилось на Запад, унеся с собой множество рукописей. Они обосновались во Флоренции (где важным центром распространения греческой культуры стала Академия Платона), Риме, Венеции, Париже, что способствовало возрождению эллинизма в греческих диаспорах в Италии, Габсбургской империи, румынских княжествах, России и т. д. Круг распространителей высокой греческой культуры, поначалу ограничивавшийся представителями высшего клира, со временем расширялся.

Наряду с греческим клиром убегает сербский и болгарский. Среди тех, кто внес вклад в историю церкви и культуры, можно назвать болгарского монаха и книжника Григория Цамблака, сербского епископа Никодима, боснийца Антона Враничика (впоследствии епископа в Трансильвании) и др.⁸². Но бежали сотни монахов, переписчики книг, переводчики, диаконы, большие и маленькие иерархи православной церкви южных славян, имена которых можно найти лишь в старинных рукописях. Они создали в странах, куда эмигрировали, школы при монастырях, увеличили своим приходом число переписчиков, переводчиков религиозных текстов, а также официальных документов из княжеских канцелярий. Именно эта категория эмигрантов (т. е. греческие и южнославянские книжники) лучше всего была принята в странах, куда они прибыли, хотя и их социальное положение претерпело изменения. Исход книжников, клира и интеллектуалов с Балкан станет длительным процессом, продолжавшимся вплоть до конца XIX в. Эмиграция христианских интеллектуалов за пределы Османской империи будет в течение нескольких веков важнейшим условием их профессиональной деятельности. В силу этого понятно: при написании истории культуры, литературы, книжности, интеллектуальной жизни балканских народов материал приходится черпать главным образом в истории диаспоры вне границ Османской империи.

Вместе с этой категорией эмигрантов в первые десятилетия после нашествия осман убегают и представители других социальных страт – от аристократии до крестьян. В период османской экспансии и последующего становления новой государственности на Балканах параллельно с насильственной исламизацией имели место перемещения больших этнических общностей. Так, целые сербские общины бежали с оккупированной территории к северу и северо-западу, входя при этом все больше и больше в контакт с хорватскими элементами⁸³.

В период 1453–1455 гг. грек Иоаким, бывший митрополит Молдовы, переехавший в Польшу, редактирует письмо, адресованное всем христианам, где бы они ни находились, иерархам и иеромонахам, игуменам, монахам, священникам и всему народу с просьбой принимать беженцев из Константинополя⁸⁴. Самый значительный поток греческих эмигрантов прибыл в Валахию в период правления Мирча Чобану (1558), заняв свое место в придворной жизни. Греки, прибывшие в Дунайские княжества, нередко выступали в качестве кредиторов правителей. Помимо церковной жизни их присутствие наблюдалось в экономической, торговой жизни. В XVII в. с увеличением количества греков местное боярство смотрит на них уже недоброжелательно, видя в них соперников не только в социально-экономическом плане, но и в силу занимаемых ими должностей при дворе⁸⁵.

Болгарское население пережило более драматические испытания, нежели греки. Его переселение в районы к северу от Дуная началось в 1392 г., когда в трансильванском Брашове появляется тысяча болгар со своими семьями; они нанимаются работать на строительстве знаменитой черной церкви Брашова и, как установила болгарская историография на основании немецких источников, заняли целый городской квартал⁸⁶. Антиосманские кампании Влада Цепеша (XV в.), потом Михая Витяза (XVI в.) увеличили число болгарских беженцев в Валахию до десятков тысяч. В результате одного из крестовых походов с участие Влада Цепеша в 1445 г. в Валахию, согласно одному источнику, перешло 12 000 человек. Источник свидетельствует: «когда пришло известие, что наши люди победили безбожников, христиане, живущие в Болгарии, начали говорить, что они больше не хотят терпеть турецкое владычество. Они решились собрать все имущество, жен и детей, а также всех животных и перейти на сторону правителя Валахии и крестоносцев». Валашский правитель попросил кардинала, возглавлявшего крестовый поход, помочь болгарским христианам перейти Дунай и предоставил им убежище на другом берегу. «Три дня и три ночи они переходили Дунай, потому что их было 12 тысяч душ, включая багажи и животных»⁸⁷.

Непрерывная эмиграция болгар в Валахию обозлит Порту, которая в 1567 г. увеличит сумму дани, причитающейся султану от Валахии, на том основании, что «убежавшие болгары остались постоянно жить в Валахии»⁸⁸. В 1595 г. после очередной антиосманской кампании на болгарской территории валашский правитель Михай Витяз переводит десятки болгар в Валахию: «и сколько христиан я встретил, я всех уговаривал переехать в Валахию вместе с семьями, имуществом и животными… В течение шести недель я переселил 16 тыс. душ через Дунай вместе со своим имуществом»⁸⁹, и это было следствием только одной военной кампании. В 1601 г. болгарские беженцы, переселенные М. Витязом, основали сегодняшний г. Зимнеча. Согласно некоторым авторам, в эти годы в Валахию переселилось 60 тыс. болгар. Этот исход нашел отражение и в болгарском фольклоре: Валахия в нем предстает «землей-убежищем», местом спасения, болгары, уставшие терпеть гнет, бегут далеко за Дунай, дойдя до Влашко в центре валашской земли⁹⁰. Существует очень много народных песен, в которых говорится об исходе как альтернативе беспокойной жизни в Османской империи. Эмиграция и побег продолжались в течение веков, найдя отражение в коллективном менталитете балканских народов как форма существования.

И в XVIII в. продолжался исход болгар в пределы Габсбургской империи – в Банат, Трансильванию, но также дальше – в Венгрию, а потом и в Вену, куда эмигрировали главным образом болгары-католики (после восстания в Чипровце). Со временем на габсбургских землях образуется несколько мощных анклавов эмиграции, болгарским беженцам здесь были предоставлены определенные привилегии и права, преимущественно коллективные⁹¹. Для греческой диаспоры путь к Габсбургской империи открыли торговцы и книжники. В Габсбургской монархии, а потом и в Германии с начала XVIII в. обосновывается сильная греческая диаспора⁹². Вследствие русско-турецких войн, в XIX в., большая греческая эмиграция переселяется в Россию. Кроме того, в конце XVIII в. большой поток болгар направляется в сторону Бессарабии и юга России, заняв некоторые малозаселенные территории. Россия привлекала славянское население Османской империи среди прочего прокламациями и указами, где обещались привилегии, большие земельные наделы, отмена налогов. Целые общности болгар покидают территории севера и востока Болгарии, чтобы переселиться в Буджак и в Новороссийскую губернию. Согласно болгарской историографии, начиная с 1792 г. после каждой русско-турецкой войны в болгарских селах составлялись списки тех, кто хотел бы добровольно эмигрировать. В 1809, 1828–1830, 1854, 1861 гг. тысячи семей вместе со своим имуществом большим потоком направлялись в районы к северу от Дуная, в том числе в буджакские степи. «900 семей, потом 7 тыс. человек, потом 886 семей и т. д.», зафиксировано в одном из документов⁹³.

Болгарские политические лидеры в XIX в. критически отзывались о последствиях колонизаторской политики Российской империи для болгарского национального дела, поскольку в результате исхода многих тысяч болгар опустошались большие территории, страна лишалась не только рабочей силы, но и политической силы, которая могла бы включиться в борьбу за независимость⁹⁴.

Исход балканского населения включал в себя и албанцев, многие тысячи которых переходили в районы к северу от Дуная. Еще в 1595 г. албанцы из Чернаводэ (Добруджа) обратились к валашскому правителю с просьбой разрешить им переселиться целыми семьями в Валахию; Дунай перешло тогда около 15 тыс. человек – мужчин, женщин, детей. Албанские наемники встречались в войсках Михая Витяза, присутствовали в валашской армии вплоть до XIX в.; в «век фанариотов» (XVIII в.) они обладали серьезным положением⁹⁵. Помимо службы в армии выходцы из Албании занимались торговлей, была в составе албанской эмиграции (не только в Валахии, но и в Италии, ряде других стран) и прослойка книжников, интеллектуалов, получивших образование в европейских университетах и школах и включенных в движение за культурную и национальную эмансипацию албанского народа⁹⁶.

Таким образом, во второй половине XVIII в. – первой половине XIX в. процессы миграции населения в Юго-Восточной Европе приобрели огромные масштабы. Их развитию способствовала политика колонизации, проводимая Российской империей, особенно на территориях, присоединенных к ней вследствие русско-турецких войн. С помощью политических прокламаций на юг России были приглашены выходцы из югославянских народов Османской империи, но приглашаются также иммигранты из Западной и Центральной Европы. Все это делалось параллельно с изгнанием из Российской империи или перемещением внутри империи мусульманского и еврейского населения (Кстати, и Габсбургская империя своей политикой также содействовала миграциям отдельных народностей). Таким образом, только в XIX в. колониальная политика, практикуемая Российской империей, привела к тому, что на территории Бессарабии проживало 14–16 народностей, в том числе, по некоторым данным, 60 тыс. болгар, 20 тыс. русских, 120 тыс. рутен (русинов), 78 тыс. евреев, 3000 армян, 1000 греков, 2000 гагаузов, 24 тыс. немцев, 300 швейцарцев, 2 тыс. поляков. С другой стороны, было выселено 5 тыс. татар. В 1897 г. в Бессарабии из 1 млн 900 тыс. жителей 1 млн был представлен национальными меньшинствами, прибывшими в течение XIX столетия⁹⁷. На территории румынских княжеств количество мигрантов достигает тех же масштабов. Болгары заселили многие местности в Румынии. В потоке иммигрантов были представлены албанцы, греки, армяне, переселившиеся из пределов Османской империи, евреи, бежавшие из России, а также из Галиции вследствие погромов, из Буковины, оккупированной в 1774 г. Габсбургами. Не только из соседней Трансильвании, но также из германских земель в Дунайские княжества переселялись немцы (как протестанты-саксы, так и католики-швабы). Среди иммигрантов были представлены венгры, французы, эмигрировавшие после революции 1848 г., итальянцы, русские и т. д.⁹⁸. С конца XVIII в., на протяжении XIX в. и даже в начале XX в. не прекращается процесс миграций и побегов после восстаний на греческих островах, в Болгарии, в Боснии и Герцеговине, в Сербии, Македонии, а также вследствие русско-турецких и сербо-турецких войн⁹⁹. Создание национальных государств на Балканах, войны между балканскими государствами, новые территориальные изменения снова приведут в движение сотни тысяч людей. Миграционные потоки включали в себя возвращавшихся реэмигрантов, обмен населения между государствами, выдворение некоторых категорий населения. В потоке были представлены греки, болгары, аромыны (особая восточнороманская этническая группа), сербы, хорваты, армяне, евреи, турки, татары, немцы и т. д.¹⁰⁰. Все это время на европейских территориях Османской империи, юго-западных землях Российской империи и прилегающих к Юго-Восточной Европе землях Габсбургской империи проживало население, разнородное в этническом и конфессиональном отношении, все названные территории в XIX в. становятся в этом плане более мозаичными. Европейские путешественники, посещавшие Балканы, обращают внимание в своих записках на удивительно пестрое смешение населения в регионе. Живя в несносных моральных и политических условиях, люди разных национальностей зачастую ненавидят друг друга¹⁰¹.

Эмиграция также стимулировала национальные политические движения на Балканах (в том числе движения революционные, социал-демократические, анархистские, социалистические, народнические). Тысячи и тысячи политических эмигрантов перемещаются в пространстве Юго-Восточной Европы в различных направлениях. Речь идет об участниках греческого освободительного движения начиная от К. Ригаса (Велестинлиса) в конце XVIII в. и вплоть до А. Ипсиланти, поднявшего в Молдове антиосманское восстание в 1821 г., о болгарских политэмигрантах начиная с епископа Софрония Врачанского и до Христо Ботева, В. Левского, Г. Раковского, об участниках сербского движения «Омладина», польской политической эмиграции, русских анархистах и социал-демократах. Представленная на Балканах политическая эмиграция при всей разнородности течений была в совокупности сильнейшим фактором, который часто взбалтывал юго-восток Европы и даже весь континент. Крупные движения населения происходили после Первой мировой войны, а также в условиях Второй мировой войны. Речь идет о беженцах, обмене населением, депортациях (можно привести здесь в качестве примера немцев, депортированных согласно пакту Риббентропа-Молотова в 1941 г. из Бессарабии и Буковины в Польшу, а потом в Германию в количестве 100 тыс. человек)¹⁰².

Таким образом, процесс переселения больших человеческих общностей с одних территорий на другие, охватив регион Юго-Восточной Европы, издавна отличавшийся высокой мобильностью, и затронув в последние столетия людей разных национальностей (евреи, татары, цыгане, сербы, хорваты, турки, болгары и т. д.), привел к резкому изменению статуса миллионов людей и даже поставил некоторые этносы на грань исчезновения. Можно говорить и о том, что процессы перемещения населения в XV–XIX вв. привели к значительным этнодемографическим изменениям, которые нередко вызывали в качестве ответной реакции нетерпимость, агрессивность и воинственность, особенно проявившиеся в XX в.

В движение, охватившее на протяжении пяти веков Юго-Восточную Европу, были вовлечены люди различных сфер деятельности – крестьяне и пастухи, ремесленники и торговцы, военные и монахи, интеллектуалы и книжники, и т. д., начиная от функционеров административных систем и служителей разных культов и кончая «профессиональными революционерами». Каждая из этих категорий является «миром в себе»; включаясь в этноконфессиональную, демолингвистическую, демокультурную и т. д. структуру принимающей страны, она подвергается существенным изменениям. В результате происходит взаимовлияние и взаимообогащение культур. На протяжении пяти веков в Юго-Восточной Европе вследствие значительных миграций развивались чувства толерантности, гуманизма, человеческой, христианской и политической солидарности. Но с другой стороны, развивались и противоположные чувства – интолерантности (этнической, конфессиональной, политической, экономической), ксенофобии, связанного с этим комплекса неполноценности. В любом случае миграционные процессы стимулировали эти чувства, способствовали изменениям менталитета и характера взаимоотношений людей; целенаправленная политика трех империй, политические процессы, сопровождавшие создание национальных государств на Балканах, усиливали эти чувства, что часто приводило к человеческим катастрофам. В процессе многовекового исторического развития феномен эмиграции, беженства вошел в коллективный менталитет населявших регион общностей, стал неотъемлемым измерением человеческого существования – причем в качестве альтернативы, выработанной человеком в ответ на агрессию. Феномен этот, становившийся предметом исторических, социологических, демографических, политических исследований, лучше всего запечатлен в фольклоре балканских народов, а также в литературе болгар, греков, албанцев и сербов. С ним связано возникновение новых ритуалов, ценностей, традиций, рефлексов и даже черт характера, составивших коллективный менталитет. В фольклоре, запечатлевшем миграционные процессы, предстает этот глубокий, драматический и взволнованный мир, отразивший общую ситуацию в Юго-Восточной Европе на протяжении 5–6 веков.

Будучи с точки зрения влияния на личность одним из самых травматических феноменов, миграция в то же время внесла немалое количество позитивных изменений в коллективный менталитет, демографическую, этноконфессиональную структуру, стала в силу этого толчком в социально-экономической эволюции и культурном развитии народов региона.

Изменения характера власти и государственной принадлежности определенных территорий вели к радикальным изменениям политического статуса, политических условий существования населения. Миллионы людей, переходя из одного политического пространства в другое, меняли свою государственную идентичность. Как уже отмечалось, с установлением власти османов Юго-Восточная Европа на пять веков была выключена из европейского и перемещена в азиатское политико-идеологическое пространство. В силу этого ясна идея «Возвращения в Европу», присутствовавшая в общественном мнении не только Юго-Восточной, но и Западной Европы на протяжении XIX и XX вв. и связанная с политической эмансипацией народов ЮВЕ (после того как в XX в. многие миллионы людей в Европе были включены в коммунистический лагерь, идея эта приобрела своеобразное, несколько иное звучание).

Таким образом, именно установление османской доминации имело решающее значение для развития региона, способствовав смещению границ, прекращению существования государств, обладавших европейским политическим устройством и законодательством христианского типа, вовлечению христианских народов в азиатскую политическую модель, установлению господства нового, исламского законодательства, резко ограничивавшего в правах автохтонное христианское население и делавшего привилегированным прибывших на территорию Юго-Восточной Европы мусульман (как военных, так и относившихся к гражданскому населению). Коренное изменение политического статуса обширных территорий означало изменение политических условий существования населения, как на уровне общности, так и на уровне личности.

На карте Балкан, относящейся к 1331–1336 гг., т. е. к раннему периоду османского нашествия, мы встречаем множество средневековых государственных образований, впоследствии разрушенных, превращенных в пашалыки, вилайеты и санджаки¹⁰³. На этих территориях жило исключительно христианское население, в большинстве своем греческое, славянское, но также и албанское. Языками богослужения были церковнославянский и греческий. Если же взглянуть на карту 1821 г., можно увидеть, что вся территория «европейской Турции» была разделена на 28 административных единиц (санджаков)¹⁰⁴. Границы этих единиц были проведены без учета особенностей этнического расселения, а также без учета исторических границ средневековых государств. Речь идет о произошедшем радикальном изменении государственной модели, политического статуса вышеназванных территорий и, соответственно, положения автохтонного населения. Изменение государственной принадлежности балканских территорий было неотделимо от процессов иммиграции. Происходила своего рода османская колонизация Юго-Восточной Европы, вследствие военных кампаний в регион переселялось большое количество мусульманского населения. В результате этого автохтонное христианское население начинает относиться к второму и третьему разрядам. Оно обозначается не названиями существующих этносов, а объединяющим религиозно-политическим термином («немусульмане»), исключается из иерархической системы нового государства – военной, социальной, политической. Политически доминирующим становится мусульманское население, исповедовавшее ислам. На карте XVII в., отражающей демографическую структуру современной Турции, обозначено только два типа населения – немусульмане и мусульмане. Между тем, процент мусульман в санджаках в XVII в. колебался от 25% до нескольких процентов¹⁰⁵. Хотя прежние границы были ликвидированы, вследствие политико-административной реорганизации османского пространства Юго-Восточной Европы в известной мере упрощается движение населения региона. После того как территории, ранее относившиеся к разным государствам, были разделены на санджаки, населявшим их грекам, болгарам, сербам, албанцам независимо от национальности стало проще передвигаться в пределах отдельных санджаков.

Перемещения населения, о которых выше шла речь, привели к переходу от одной доминировавшей в регионе политической модели к другой и это было самым серьезным изменением в жизни христианского мира Юго-Восточной Европы, возымевшим в XIX–XX вв. тем более неоднозначные последствия, что политика Османской империи была продолжена в XVIII–XIX вв. Российской и Габсбургской империями. На социальные последствия вплоть до сегодняшнего дня демографических процессов, развернувшихся в балканском пространстве Османской империи, указывала в своей работе М. Тодорова. При всем многообразии демографических процессов в Юго-Восточной Европе в условиях османского правления, включавших в себя как географическое перемещение населения (колонизации, миграции), так и другие типы движения (социальная мобильность, переход из одной религии в другую и т. д.), главным последствием установления PAX OTTOMANA на Балканах было, по ее мнению, устранение границ феодальных государств, которое упростило передвижение населения и изменило направленность потоков миграции. Что же касается одной из главных проблем османской демографической истории – феномена целенаправленной и заранее спланированной турецкой колонизации Балкан, то, по мнению балканских историков, решающее значение для развития региона имел не столько приход турок (турецкая колонизация), сколько последующий процесс исламизации¹⁰⁶. В литературе отмечается также, что результаты движения населения в XIX и XX веках имели катастрофические последствия гуманитарного плана. Процессы перемещения населения в XIX в. были обусловлены в первую очередь политическими событиями, причем главную роль играло образование национальных государств на Балканах. Больше миллиона мусульман покинуло Балканы в последние три десятилетия XIX в., переселившись в Стамбул и Анатолию. В свою очередь миграционные процессы охватили миллион христиан, нередко занявших дома, в которых ранее проживали мусульмане. Еще более страшными были миграции периода балканских войн, Первой мировой и турецко-греческой войн (1912–1922). Они коснулись свыше двух с половиной миллионов человек, в числе которых было полтора миллиона греков из Малой Азии, полмиллиона мусульман, покинувших Балканы, четверть миллиона болгарских беженцев. Такого рода миграций не было в указанный период в других частях Европы, они имели место лишь во время Второй мировой войны¹⁰⁷.

Расширяя свои территории, Османская империя в XVI в. оккупировала Венгрию, резко отличавшуюся от нее в этническом и конфессиональном плане, и навязала ей исламскую политическую модель. Через сто лет Венгрия возвращается в европейское католическое сообщество. В XVIII веке начинаются действия по оккупации территорий Юго-Восточной Европы Российской и Габсбургской империями. В 1774 г. румынская православная территория – Буковина была включена в состав католической империи Габсбургов, что привело к новым перемещениям населения, как и в случае с включением в Российскую империю Бессарабии в 1812 г. В течение ста лет этническая и конфессиональная структура Бессарабии полностью изменится вместе с изменением ее политического статуса – постепенным превращением ее в губернию Российской империи (обладавшую вначале некоторыми особенностями законодательства). В XX вв., вследствие двух мировых войн, эта историческая область неоднократно переходила из рук в руки (1918, 1940, 1944) и вместе с изменением ее политического статуса менялось каждый раз и положение населения. В 1940 г. с территории Бессарабии и Буковины будут изгнаны мигрировавшие сюда в XIX в. немцы-протестанты из Бессарабии, немцы из Буковины. Евреи, которым удалось спастись от Холокоста, также покинули эти края в годы Второй мировой войны. В миграционные потоки включились и тысячи бессарабских и буковинских румын.

Радикальным изменением политических условий жизни населения сопровождался выход национальных балканских государств из состава и сферы влияния Османской империи в XIX в. (Добруджа, в частности, перейдет полностью в Румынию в 1877 и 1918 гг.). Процесс государствообразования на Балканах привел к военным конфликтам, в которые были вовлечены все балканские государства. Уже в XX в. империя Габсбургов присоединяет Боснию, что сыграло важнейшую роль в ряду факторов, способствовавших развязыванию Первой мировой войны. Одним из результатов войны явилось образование в 1918 г. несколько искусственной Югославской федерации – государственной модели, чреватой межнациональными и политическими конфликтами, которые находят проявление вплоть до сегодняшнего дня. До сих пор продолжается процесс изменения политических моделей и политических условий существования народов Юго-Восточной Европы, составляющих как большинство, так и меньшинства в своих государствах. Этнические группы, переселившиеся в свои нынешние места обитания в XIX в. и проживавшие в анклавах, требуют сегодня автономии или независимости, создавая тем самым конфликтные ситуации. Предоставления автономий в XX в. требовали и народы, составлявшие большинство в своих государственных образованиях в условиях существования трех империй и превратившиеся затем в национальные меньшинства во вновь образованных государствах. При этом необходимо по-прежнему учитывать, что перемещение территорий из одного политического пространства в другое прочно вошло в коллективный менталитет народов региона и воспринимается как нечто естественное. Одним из следствий многообразных миграционных процессов последних столетий явилось создание конфликтных зон, существующих и в наши дни (Босния, Македония, Косово и вся территория бывшей Югославии; Кипр; Транснистрия, Гагаузия в составе Бессарабии)¹⁰⁸.

Массы людей, перемещавшихся по Юго-Восточной Европе, принадлежат определенным этническим и конфессиональным группам. Путем миграций, колонизации, перехода территорий из одного государства в другое в Юго-Восточной Европе сложился своего рода культурный космополитизм, который в свою очередь спровоцировал множество процессов и феноменов, имеющих социальный, культурный, идеологический и политический характер. Он также способствовал изменениям этнодемографической, конфессиональной, демолингвистической структуры на территориях, из которых выбыли и в которые прибыли те или иные общности, повлиял на ситуацию в культурной, интеллектуальной жизни, изменение культурно-этнических границ. Как уже отмечалось, в течение 5–6 веков миграция сильно повлияла на коллективный менталитет, коллективную память, на идентификацию зла – и у иммигрантов, и у эмигрантов.

Вместе с наступлением османского преобладания Юго-Восточная Европа, являвшаяся в большинстве своем христианской и населенная славянами, греками, албанцами, обогатилась сразу новым этносом – тюркским, и новой конфессией – исламской, которая становится доминирующей конфессией. Исламское и тюркское население оседало среди европейского христианского населения на всей территории от Дуная до Средиземного моря. Юг Молдавии и Добруджа будут заселены татарами-мусульманами. Одно время тюркское, исламское население будет составлять также значительную часть населения Венгрии и Баната. Этноконфессиональная структура Юго-Восточной Европы и особенно балканского полуострова будет резко изменена. Численность тюркского населения увеличивалась путем перманентной колонизации вплоть до XIX в., количественный рост мусульман был также связан с переходом христиан в исламское вероисповедание.

Начавшийся исход с Балканского полуострова больших христианских этнических групп – албанцев, болгар, греков, сербов, хорват (в районы к северу от Дуная, в том числе в румынские княжества, на запад – в Италию, Австрию, Германию, а начиная с XVIII в. в большом количестве также и на восток – в Украину и Россию) вел к ассимиляции, образованию анклавов, этнических и лингвистических диаспор, в католическом мире Центральной Европы возникают, в частности, православные анклавы. Хотя в потоке беженцев преобладали православные, имелись также группы католиков (албанцев, болгар, хорватов, сербов), направлявшихся в венгерские земли Габсбургской монархии¹⁰⁹.

На европейские территории Османской империи переселяются евреи-сефарды, изгнанные из Испании. Габсбурги предпринимают свои нашествия на балканские территории Османской империи, обращаясь к славянскому населению с призывами эмигрировать в австрийские и венгерские земли, и приводят туда за собой большое количество сербов, босняков, греков, албанцев, болгар (в значительной своей части католиков), призывают переехать из Олтении в Банат переселившихся туда болгар-католиков¹¹⁰. Ту же политику позже начала практиковать и Россия; в 1756 г., после заключения договора с Габсбургской империей, российская власть переселяет на русско-польскую границу отряды, состоявшие из сербов и хорватов. Россией была предпринята попытка заключить аналогичный договор и с Османской империей.

Параллельно с целенаправленной имперской миграционной политикой происходил стихийный процесс переселения балканского населения на румынские территории, в Бессарабию, на юг России¹¹¹. На эти земли переезжали также выходцы из Западной и Центральной Европы – немцы, французы, поляки и т. д. Согласно одному из российских авторов, в XIX в. на территории Бессарабии проживали 43 этнолингвистические группы¹¹². Впрочем, эта цифра нам кажется преувеличенной, мы смогли идентифицировать в Бессарабской губернии лишь 16 этнолингвистических групп – албанцы, армяне, болгары, гагаузы, немцы, греки, франкошвейцарцы, евреи, липоване (обладающая культурным своеобразием группа русских старообрядцев), поляки, румыны, русские, рутены (украинцы), цыгане, татары¹¹³. Параллельно с этим в XIX в. происходил массовый исход евреев из России, Галиции, Буковины в дунайские княжества и Трансильванию.

Разнонаправленные этнические движения в Центральной и Юго-Восточной Европе сопровождались переходом людей из одной религии в другую. Помимо массовой исламизации населения на европейской территории Османской империи имеется множество случаев перехода в католицизм православного населения, эмигрировавшего в Габсбургскую империю. Кроме того, вследствие унии православных румын с католической церковью в Трансильвании появляются греко-католики. Внеся большой вклад в политическое и культурное развитие румынской нации, они в то же время создадут внутри румынского православного пространства массу разногласий, нетерпимости, конфликтов, взаимных обвинений, проявляющихся вплоть до сегодняшнего дня¹¹⁴. Мы имеем также большое количество случаев перехода евреев в православие на румынских территориях (в целях получения гражданских прав и натурализации), перехода православных в католицизм в Трансильвании (еще до ее включения в состав империи Габсбургов). В 1861 г. в Османской империи появляется группа болгарских греко-католиков, рассчитывавших на получение от католической церкви помощи для движения, направленного на эмансипацию болгар. В результате многочисленных перемещений разных этнолингвистических групп от одной конфессии к другой на территории Центральной и Юго-Восточной Европы складывается сложная конфессиональная ситуация. Мы имеем здесь православных (в большинстве своем в Юго-Восточной Европе, тогда как меньшинство проживало в Габсбургской империи), греко-католиков (униатов), григорианцев, староверов, мусульман (главным образом на Балканском полуострове), католиков, кальвинистов, протестантов (лютеран и евангелистов), иудеев (ашкенази и сефарды). За каждой из этих конфессий стояли свои храмы. Балканский полуостров, где существовали тысячи православных церквей, наполняется также мечетями и минаретами. Рядом с православными церквями строятся католические, протестантские, лютеранские, греко-католические храмы, а также синагоги. Многие из этих конфессиональных групп получают церковную автономию в новых местах своего обитания. На румынских землях таким образом появляются православные церкви болгар, греков, сербов, русских переселенцев (в том числе староверов), строятся храмы румын-униатов, армянские церкви (католические и григорианские), церкви венгров (реформатов и католиков). Греческие церкви появляются также в Болгарии, Сербии и Албании, румынские – в Венгрии, немецкие (католические и протестантские) – в Румынии, Болгарии, Греции, Сербии и т. д. В то же время в Германии (в Мюнхене) возникают церкви православных греков, в Австрии – церкви болгар, греков и т. д. Наблюдается тенденция к автономизации церквей по национальному признаку. Этот феномен становится особенно действенным именно в то время, когда на всех территориях Юго-Восточной Европы активизируются идеи эмансипации и получения автокефалий церквями разных народов – греков, болгар, сербов, румын. Этническая мозаика дополнилась конфессиональной мозаикой, спровоцировав множество культурных и общественно-политических событий, имевших последствия для судеб эмигрантов, как и тех общностей, которые их приняли.

Еще одной стороной миграционных процессов стала их экономическая сторона, т. е. перемещение ремесел и видов деятельности. Все этнические группы Юго-Восточной Европы, находившиеся в движении вследствие миграций, депортаций, колонизаций, побегов, несли с собой и свои навыки, умения, специальности, профессии, которыми овладели на своей исторической родине. В течение 5–6 веков пришли в разнонаправленные движения (c юга на север, c запада на восток и обратно) тысячи профессий, занятий, ремесел, сфер деятельности, обновлявшихся из века в век и постоянно обогащавших профессиональную структуру тех стран, куда прибывал поток мигрантов. Причем эти ремесла и профессии претерпевали изменения и в свою очередь обогащались вследствие контактов приезжих с местным населением. В одной статье, касающейся экономической деятельности болгарской эмиграции в Румынии, отмечено, что эмигранты принесли с собой около 100 видов деятельности, внедренных в румынское общество¹¹⁵. Если назвать основные сферы деятельности, которыми занимались в Румынии болгарские переселенцы, то к ним относятся: ткачи, земледельцы, серебряных дел мастера, бакалейщики, красильщики, изготовители и продавцы браги, пекари, повара, мостильщики, медники, изготовители обуви (в современном Бухаресте есть улица, которая носит имя сапожников), весовщики, кирпичники, извозчики, возчики, волынщики, пастухи, мастера по сооружению колодцев, скорняки, кондитеры, плотники, огородники, трактирщики, слесари, свечники, мясники, рыбаки, торговцы, одеяльщики, колесных дел мастера и многое другое¹¹⁶. Но в миграционных потоках, особенно в первые века, были представлены и люди других профессий. Среди болгар, греков и сербов, бежавших в другие земли, были также монахи, книжники, переписчики книг, переводчики, издатели, переплетчики, иконописцы, мастера по обделыванию книжных переплетов золотом и серебром, художники-миниатюристы и художники, специализировавшиеся по написанию церковных фресок, строители церквей. Все эти профессии были весьма востребованы в румынских княжествах, а потом и в России. Аналогичные специальности привозят с собой и армяне. Немцы, прибывшие в дунайские княжества из Центральной Европы, а также из Трансильвании, также привезли с собой ценные ремесла и профессии. Они были мастерами по изготовлению сосудов из серебра и меди, издателями книг, техниками в разных областях, ювелирами, а также врачами (в том числе стоматологами) и фармацевтами; вплоть до XIX в. на румынских территориях эти профессии практиковались почти исключительно немцами. Среди немецких иммигрантов были также инженеры-землемеры, механики, архитекторы, профессора, журналисты, финансисты, книготорговцы, стоители мельниц, ателье и суконных фабрик, строители карет, изготовители мебели; среди французских – профессора, журналисты, врачи, виноделы (так, франкошвейцарцы, переселившиеся в Бессарабию, славились как изготовители прекрасных вин)¹¹⁷. В Бессарабии проживали также германские колонисты, занимавшиеся разведением лошадей, строительством карет, телег, мельниц, а также земледелием¹¹⁸. Жившие в Бессарабии болгарские колонисты вместе с немецкими превратили бесплодную буджакскую степь в цветущую сельскохозяйственную зону¹¹⁹.

Венгры, как и немцы, привозят современные технические ремесла, как и более традиционные профессии. Греки не только привозят с собой с юга множество профессий, они будут развивать торговлю на территориях своего нового обитания, создадут знаменитые торговые компании в Европе и в Османской империи. Греки были кредиторами, арендаторами имений, а также воспитателями, учителями и переводчиками; они первыми – во время фанариотского правления – войдут в правящую элиту, в число функционеров валашского княжества. Евреи также принесут с собой большое количество профессий, поселившись, в основном, в городах. Среди евреев были банкиры, торговцы, но также и ремесленники (ювелиры, швеи), фармацевты, врачи, книгоиздатели, переводчики и т. д. Албанские иммигранты по своей профессиональной структуре мало чем отличались от других балканских народов. Но большинство из них служило наемными солдатами. В албанских диаспорах были представлены торговцы, бакалейщики, кондитеры, но были также и банкиры; албанцев можно найти и в правящих элитах стран, куда они эмигрировали¹²⁰. Русские староверы, поселившиеся в дельте Дуная, занимались изготовлением лодок, рыболовством¹²¹.

Таким образом, иммигранты обогатили профессиональную структуру и экономическую жизнь стран, где они поселились, способствовали формированию менталитета населения в этих странах (прежде всего там, где это касается экономической деятельности), повлияли на становление мелкой буржуазии в странах, где они осели. Сферы деятельности, пришедшие в Юго-Восточной Европе в движение, были разнообразны, также как многонациональным был иммигрантский поток. Профессиональная мобильность в регионе заслуживает дальнейшего изучения, т. к. мир эмигрантов был источником многочисленных экономических и культурных инициатив, дал импульсы развитию обществ, в которых они натурализовались. Вот почему в течение долгого времени страны, где они обосновались, предоставляли им не только право на профессии, но и определенные привилегии.

Итак, мы пытались в нашей статье рассмотреть феномен миграции с нескольких точек зрения. Но мы показали лишь часть той исторической, социальной и политической реальности, которая проявилась в Юго-Восточной Европе посредством феномена эмиграции. Миграции, движения населения могут быть исследованы также и с точки зрения развития социокультурных структур принявших их обществ, с точки зрения развития образования, политических структур (в том числе разного рода политических, революционных, повстанческих комитетов, партий, тайных, масонских обществ и т. д.), интеллектуальных движений. Все это включает в себя множество аспектов и проблем, связанных с движением, эмансипацией и модернизацией народов Юго-Восточной Европы и заслуживает необходимость большого междисциплинарного исследования.

Перевод с румынского А. Стыкалиной-Колин

Д. В. Сень
Миграция некрасовских казаков на земли Причерноморья: практика и тенденции начального этапа (до 1712 г.)
Проблемы адаптации

Предлагаемая статья продолжает цикл публикаций автора по изучению масштабной научной проблемы – «Казачество Дона и Северо-Западного Кавказа во взаимоотношениях с мусульманскими государствами Причерноморья»¹²². Оказывается, что «турецкое» зеркало» влияло на формирование характеристик казачества гораздо в большей степени, чем это принято считать в историографии. Например, неслучайной видится автору реализация донскими казаками уже в XVII в. их угрожающего для Москвы тезиса о готовности перейти на сторону «врагов христианства». Так, еще в 1626 г. донцы, недовольные утеснениями со стороны Михаила Романова и царской администрации в Астрахани, заявили о своей готовности уйти «в турского царя землю и учнут жить у турского царя»¹²³. А в конце 1680-х гг. представители донских старообрядцев вновь заговорили о том, что «…у нас-де свои горше Крыму… лучше-де ныне крымской, нежели наши цари на Москве»; «если роззорят Крым, то-де и… им… житья не будет»¹²⁴. Представляется, что говорить о приоритете в этих словах сугубой провокации говорить не приходится – данный тезис казаки реализовали на практике в пределах 2–3 поколений еще до восстания К. А. Булавина, со времен которого до нас дошло едва ли не самое громкое заявление донцов об их готовности сменить подданство. В мае 1708 г. казаки-булавинцы писали кубанским казакам следующее: «А есть ли царь наш не станет жаловать, как жаловал отцов наших дедов и прадедов, или станет нам на реке какое утеснения чинить, мы Войском от него отложимся и будем милости просить у вышнего творца нашего владыки, а также и у турского царя…»¹²⁵. Кроме того, булавинцы пытались наладить связи через кубанских казаков не только с турецкими властями в Ачуеве, но самим султаном Ахмедом III, прозрачно намекая на возможность перехода в турецкое подданство.

Содержание данных кейсов позволяет уточнить вывод ученых о том, что до Булавинского восстания история не знала случаев, чтобы донские казаки «вмешивали турок в свои отношения с царскими властями и пытались привлечь их на свою сторону, хотя и в первой половине XVII в. на Дону иногда говорили о возможности своего ухода с “реки”»¹²⁶. Вероятно, у нас еще мало данных, которые позволили бы говорить, например, о сравнения уровня статусности в казачьей среде русского царя и турецкого султана, но, кажется, что сама постановка проблемы – о поисках казаками иных, нежели никонианская Россия, векторов притяжения (персонифицированная, быть может, в лице мусульманских государей), проистекает логически из условий пребывания донских казаков во фронтирном пространстве Поля. Констатируя, таким образом, необходимость обращения ученых ко всем без исключения событиям полихромной палитры отношений казаков не только с Россией, но и с Крымским ханством, Османской империй, можно выделить несколько проблемных вопросов, имеющих отношение к перспективам изучения темы:

– определение причин массового ухода на Западный Кавказ донских казаков именно во второй половине XVII в.;

– изучение процессов развития отношений казаков с Крымом и Турцией в контексте не только событий внутрироссйского характера, но и собственных интересов казаков, например, Дона;

– рассмотрение характеристик общего и особенного в отношении различных казачьих групп Кавказа и смежного с ним Поля к мусульманскому присутствию в регионе, выделение архетипов такого отношения и динамики коллективных представлений казаков о тюркско-татарском мире и, наоборот, этих «природных» врагов казачества о самих казаках;

– исследование процесса формирования социальных сетей кубанского казачества, формирующегося на территории Крымского ханства уже на рубеже XVII–XVIII вв., не только с казаками Российского государства, но с представителями других сообществ (социальных групп) России, а также другими казачьими сообществами, например, запорожскими казаками;

– определение степени принятия/непринятия Гиреями и Османами казаков как союзников в борьбе с Россией;

– обсуждение возможности применения концепта «российское казачество» к характеристикам казачьих групп Кавказа и Поля применительно, например, к событиям периода XVII в.– начала XVIII в., исходя при этом даже не столько из концепта фронтира, сколько из множества фактов, противоречащих данной историографической традиции;

– проведение дальнейших исследовательских работ по типологизации (С. М. Маркедонов¹²⁷) казачьих сообществ;

– изыскания в архивах Турецкой Республики, поскольку с достаточной степенью уверенности можно говорит о том, что основной массив (исключения, вероятно, будут, а частью имеются – неопубликованные тома «Донских дел» в архиве Санкт-Петербургского ИИ РАН) источников по истории, например, донского казачества XVII в., хранящийся в архивах РФ, обнаружен и введен в научный оборот. Подчеркну, что аксиологический характер данного замечания может подтверждаться еще и тем, что архив Крымского ханства почти не сохранился¹²⁸.

На важность последней проблемы обратил внимание еще в 2000 г. Б. Боук, изучавший в числе прочих проблем состояние мирных, в т. ч. торговых, отношений донских казаков с турецким Азовом¹²⁹. Определенные изменения в этой части проблемы поисков новых источников имеются. Летом 2007 г. автору данной работы представилась возможность для работы в двух крупнейших архивах Турции – Başbakanlık Osmanlı Arşivi и Topkapı Sarayı Müzesi Arşivi. Выявлено около 500 документов XVI–XIX вв., начата работа по их изучению. В частности, обнаружены документы по истории раннего казачества на Дону в XVI в., пребыванию в Османской империи казаков-некрасовцев, их отношениям с турецкими запорожцами в Подунавье и пр. Вероятно, ценность для специалистов представит переписка Дивана с Крымом второй половины XVII в., документы по истории Азака XVII в., участию Крымского ханства в военных компаниях Османской империи XVIII в.

Часть означенных выше вопросов получила свое освещение в ряде работ автора, других исследователей (прежде всего в исследованиях Б. Боука, В. И. Мильчева, О. Г. Усенко, Н. А. Мининкова), часть – нуждается в дополнительных изысканиях. Не в последнюю очередь ответ на обозначенные выше проблемы зависит от ответа на вопрос о статусе пребывания казаков на Правобережной Кубани, их ответственности за свои антироссийские действия не как беглецов, скрывающихся и от власти ханов, но, напротив, как людей, отдававших себе отчет в невозможности столь широких маневров вне признания подданства по отношению к Гиреям? Во-первых, необходимо сказать, что появление в пределах Крымского ханства (Правобережная Кубань) отряда донских казаков, руководимого И. Некрасовым и некоторыми другими сподвижниками К. А. Булавина, в конце августа – начале сентября 1708 г. стало свершением плана, заранее подготовленного на Дону¹³⁰. Вскоре за казаками И. Некрасова, перешедшими Дон под Нижним Чиром на «ногайскую сторону» и далее на Кубань, была организована погоня. О необходимости ее организации писал мурзам Аюки-хана и калмыкам кн. В. В. Долгорукий, обратившийся с тем же вопросом к кн. П. П. Хованскому. Непосредственными же исполнителями данного повеления стали калмыки, которые вернулись вскоре ни с чем и заявили, что-де «в вид тех воровских казаков нигде не угнали»¹³¹. Вторая очередь погони, насчитывавшая 1000 человек, также не принесла успеха преследователям. Донося об этом в Приказ Казанского дворца в сентябре 1708 г., князь П. П. Хованский не без основания и вослед словам В. В. Долгорукого отмечал: «А знатно, что они ушли на Кубань или на Аграхань»¹³².

Правда, при анализе событий, предшествовавших переходу казаками Дона, автора данной статьи насторожило следующее обстоятельство: почему вместе с боеспособными мужчинами, якобы (в свете традиционной в историографии трактовки данного сюжета) двигавшимися на помощь осажденным «есауловцам», находились члены их семей, а также имущество? Мог ли этот фактор оказать сколь-либо существенную помощь при явно неотвратимом столкновении с царскими карателями? Ответ, как видится, будет отрицательным и спустя годы после того, как данное рассуждение впервые было высказано мной несколько лет назад. Тогда парадокс данного суждения состоял в следующем: не был ли Нижний Чир последним (или близким к тому) местом сбора всех казаков (и, соответственно, их близких), намеревавшихся бежать на Кубань и не готовых идти на выручку своим собратьям, осажденным в Есауловском городке? В начале сентября 1708 г. кн. П. А. Хованский доносил в Разряд о том, что раньше И. Некрасов писал в верховые казачьи городки о необходимости сбора в Паншине на Успение, «а хочет итить з Дону, а куды подлинно, о том не ведает»¹³³.

Основательность замысла К. А. Булавина об уходе, скорее всего, на Кубань¹³⁴, реализуемого теперь И. Некрасовым, подтверждается анализом характеристик еще одного отряда повстанцев, сразившихся с карателями 23 августа 1708 г. неподалеку от Паншина городка. Оказалось, что вместе с казаками находились члены их семей, а также обоз «с полторы тысячи телег», не считая 8 железных и медных пушек. Расспросные речи казаков взятых в плен казаков выявили, что «те воровские казаки шли ис Паншина в собрание в Голубые к вору к Ыгнашке Некрасову»¹³⁵. Именно разгром этого отряда донских казаков вызвал ускоренный отход группировки самого И. Некрасова из Голубинского городка вниз по Дону, переправу на ногайскую его сторону и последующий приход на Правобережную Кубань. Скорее всего, дело обстояло именно таким образом – на Кубань надо было уйти любой ценой; сотням казачьих семей удалось спастись от расправы; не был также схвачен ни один влиятельный соратник К. А. Булавин их числа прочих предводителей повстанцев – ни И. Некрасов, ни И. Павлов, ни И. Лоскут, ни С. Беспалый. Таким образом, можно полагать, что это событие свершилось бы при любых условиях, связанных с возможным поражением повстанцев, причем правомочно, на взгляд автора рассматривать его как Исход – ведь казаки уходили семейно, «в 2 000 человек, з женами и з детьми, оставя тягости и побросав свои пожитки»¹³⁶. Важно и то, что тогда же, в конце августа 1708 г. на Кубань за Некрасовым последовали жены, как указывает бригадир Ф. В. Шидловский, черкасских казаков, подвергшихся гонениям¹³⁷. К слову сказать, российское руководство и сам Петр I предполагали вероятность именно такого развития событий. По мнению Н. С. Чаева, еще в мае 1708 г. царизм был готов пойти на уступки К. А. Булавину, опасаясь его «отложения» к султанской Турции. Недаром Г. И. Головкин в своем до-ношении царю писал в июне 1708 г. об извещении им о событиях на Дону российского посла в Турции П. А. Толстого с тем, «ежели то у Порты отзовется, то б он то старался уничтоживать, и с прилежанием тамо у турков предусматривать, не будет ли от него Булавина какой к Порте или татаром подсылки, или их ко оному склонности»¹³⁸.

Во-вторых, подчеркну, гарантий безопасности никто тогда казакам дать не мог, начиная от правившего тогда в Крыму Каплан-Гирея до «старых» кубанских казаков, в недавнем прошлом – также выходцев с Дона¹³⁹. Примерно в тех же условиях оказались запорожские казаки, перешедшие на сторону Крыма в 1709 г. Как справедливо пишет знаток проблемы В.И. Мильчев, особых радостей по поводу появления этих нежданных визитеров не испытали тогда ни турки, ни правительство Крымского ханства – поскольку эта несанкционированная акция была чревата внешнеполитическими обострениями с Россией и т. п.¹⁴⁰. Та же осторожность турок видна из содержания гневного обвинения Петром I в измене тех же запорожцев, которые «посылали от себя к хану Крымскому несколько кратно, прося его дабы принял их в подданство… Хан того их Запорожцев прошения не исполнил, а писал… к Салтанову Величеству Турскому [и] в том их Запорожцев злом намерении по указу Его… отказано и к Хану о том указ от него послан, дабы отнюдь их не принимал…»¹⁴¹. И действительно, стороны были связаны соответствующими обязательствами еще по Константинопольскому мирному договору. Уместно здесь также вспомнить слова историка С. М. Ризы о том, что поступок Каплан-Гирея в отношении донских казаков из отряда И. Некрасова стал одной из причин его смещения с престола в 1708 г.¹⁴².

Поэтому риски пребывания на территории кубанских владений хана для казаков были весьма высокими – а это лишний раз подчеркивает остроту происходивших несколько ранее на Дону событий, степень непримиримости сторон. К слову сказать, факт надругательства над телом погибшего К. А. Булавина, совершенного по приказу Петра I, может быть интерпретирован с позиций максимальной расправы над врагом, а именно: с точки зрения царя совершенно «разумно» было лишить упокоения душу врага, расчленив его тело на части. Как пишет современный исследователь А. А. Булычев, такого рода способы казни-погребения (наряду с сожжением, утоплением в водной стихии и пр.), символические трактовались с позиций обращения с телами казнимых как с отверженными усопшими, обреченными на вечные загробные страдания – рассматривая их нечистых или «заложных» покойников ¹⁴³. Кажется, тонкое наблюдение ученого о сознательном применении царскими карателями «водяной казни» etc с целью обречь восставших казаков на посмертные муки, уготованные «заложным» покойникам» требует самого внимательного изучения специалистов. Обращает на себя внимание тот факт, что после падения Есаулова городка кн. В. В. Долгорукий приказал четвертовать и поставить «на колье» именно походного атамана повстанцев, а также двух «старцов роскольщиков»¹⁴⁴.

Не менее внимательно (парадигма – та же) ученые должны отнестись к анализу противостояния, разыгравшегося между донскими казаками, вытесненными на Кавказ и казаками, оставшимися на Дону в конце XVII в. Накал событий тогда был таков, что казаки-«изменники» с поразительным упорством убивали царских посланцев – дело дошло до того, что «верные» донские казаки отказывались исполнять царские повеления о передаче, например, аграханским казакам, грамоты с лестными предложениями. Обращает на себя внимание способ погребения казаками Кавказа убитых ими «недругов» – утопление трупа в воде. Так, в 1689 г. кумские казаки убили и бросили в воду тело представителя Войска Донского С. Безпалого, отправленного Ф. Минаевым для их увещевания¹⁴⁵. В 1690 г. те же казаки, вытесненные с Дона в конце 1680-х гг., захватили в плен очередных посланцев, вслед за чем «побили их дрючьем и тела… исполнителей долга службы побросали в воду»¹⁴⁶. Рабочая гипотеза автора состоит в том, что и здесь вполне вероятна связь этих действий с культом «заложных покойников», поскольку умерших неестественной (насильственной) смертью «мать сыра-земля» отказывалась принимать. Поскольку по ряду представлений восточных славян на дне водоема находится ад и вообще вода – та стихия, с помощью которой можно отправить покойника на тот свет, то такая «забота» о душах «заложных покойников» лишний раз свидетельствует о психическом напряжении в среде казаков-нонконформистов. Аналогичное отношение к водной стихии как ненормальному месту погребения находим в фольклоре казаков‐некрасовцев – как раз при описании событий, связанных с преследованием их российскими войсками (другое дело, что можно спорить о месте этих событий – Кубань или Дон). Кажется, что исследователи не обращали внимание на данное свидетельство: «Шли так-то до Черного моря по плавням, по камышам… Если дите какое заплачет, то матери приказывали бросить дите в воду. Женщины не хотели того делать, закрывали рты младенцам, а они задыхались, умирали, так мертвых младенцев и несли с собою (выделено мной. – Д. С.)»¹⁴⁷.

Адаптация казаков-некрасовцев началась, несомненно, с преодоления психофизических последствий того шокового, надо думать, для них перехода на Кубань, с позиций обостренно воспринимавшейся при этом необходимости найти убежище для укрытия – прежде всего детей и женщин. События и обстоятельства этого процесса – малоразработанный аспект изучения истории формирования кубанского казачества на территории Крымского ханства в XVIII в. Весь корпус материалов, которыми располагают ныне исследователи, позволяет утверждать, что свой выбор казаки И. Некрасова сделали весьма быстро и добровольно, думается, не без участия (влияния) первых кубанских казаков, снискавших себе защиту и покровительство со стороны Гиреев уже в конце XVII в. Автор уже писал о временном пребывании группировки И. Некрасова в Закубанье примерно до начала 1712 г., когда, например, И. А. Толстой писал на основании оперативных данных о том, что «воры и изменники Игнашка Некрасов с товарыщи и доныне живут за Кубанью близ Черкес в юрте Аллавата мурзы»¹⁴⁸. Новые данные позволяют уточнить локализацию этого района, что может оказать помощь исследователям в решении ряда вопросов, связанных с изучением адаптационных практик казаков на территории Крымского ханства, их отношению к возможностям своего безопасного пребывания в регионе. Об идеализации отношений с ногайцами говорить не приходится – так, некий казак, присланный с Кубани от вора Некрасова», показал, что «хотят их Кубанские владельцы выслать вон»¹⁴⁹. А в расспросных речах некрасовских казаков, например, за октябрь 1710 г., содержатся сведения о шаткости положения на Кубани находящихся «во власти крымского хана» сторонников И. Некрасова¹⁵⁰.

Итак, по уточненным данным (прежде всего по работам В. Н. Сокурова¹⁵¹) можно полагать, что Аллават-мурза – это Аллакуват-Семиз (Толстый), закубанский ногайский князь Ураковской ветви потомков Касая (Малые ногаи), внук Хорашая Уракова, и юрт этой части ногайцев еще в XVII в. находился на левом берегу Кубани при р. Лабе. В начале XVIII в. он был лидером наврузовцев, которых ученые даже второй половины XVIII в. локализовали «по левой стороне Кубани при реке Лабе» (И. Георги, 1799 г.). О том же свидетельствуют архивные документы: еще в 1762 г. при анализе руководством Войска Донского тогдашней ситуации на Кубани упоминаются кочующие вверх по Лабе аулы, называемые «Наврюз Улу»¹⁵². Для ученых это тем более важно, что именно татарам Казыева улуса хан приказал в свое время помочь первым кубанским казакам строить городок в междуречье Кубани и Лабы¹⁵³. Следовательно, можно уверенно говорить, что место своего пребывания группировка И. Некрасова избрала в районе исторического проживания первых групп кубанских казаков, выходцев с Дона, где, как известно, таковые к данному времени уже не проживали, массово переселившись оттуда в Копыл, а затем на Тамань. Этот факт – направление пути некрасовцев, скорее всего, к этому городку, является еще одним, правда, косвенным, подтверждением вывода автора¹⁵⁴ о близости земляческих (религиозных?) связей казаков И. Некрасова и «старых» кубанских казаков, просивших, кстати, в 1709 г. крымского хана не выдавать России этих «новых» казаков. В любом случае Игнат Некрасов сумел найти тогда для своего отряда самое безопасное место – на окраине Крымского ханства, в землях наврузовцев, какая-то часть которых могла выражать недовольство очередным появлением казаков в этих землях.

Именно эта защищенность, пусть и не вечная, позволила, вероятно, развернуть И. Некрасову и его сподвижникам развернуть масштабную работу по агитации к уходу на Кубань казаков с Дона, а также избегнуть обострения ситуации возможной их выдачи Девлет-Гиреем II, который заявил российскому посланцу Василию Блеклому: «… что-де мне отдать, чево у меня нет. Я-де ему (Некрасову. – Д. С.) отказал и указ послал, чтоб он в Крыме и на Куба-не не был, откуды и как пришел, так бы и ушел»¹⁵⁵. Уже в декабре 1708 г. П. А. Толстой известился от своего брата (посла в Турции) И. А. Толстого о том, что «кубанцы» приняли И. Некрасова, который «непрестанно посылает от себя на море и к Азову и под азовские городки для воровства явно…»¹⁵⁶. Тогда же, например, некрасовцы разграбили на море (Азовском?) работных людей, захватив часть их в плен. Неслучаен и тот факт, что уже осенью 1708 г. Некрасов стал засылать на Дон своих посланцев, «прельщавших» тамошних казаков к уходу на Кубань же. Вряд ли также можно подозревать в беспечности запорожских казаков, решивших весной 1711 г. отправиться не только «по разным городам», но и «до вора Некрасова»¹⁵⁷, с казаками которым они не один раз встречались на Украине. Некрасовцам, конечно, не было никакого резона обманывать этих казаков и других казаков – ведь опасность их выдачи России к этому времени явно снизилась, причем он осваивают на Кубани новые ресурсы – например, строят лодки. Недаром в расспросных речах от 12 июля 1711 г. беглого (с турецкого флота, находящегося под Азовом флота) грека говорилось о том, что «с Кубани-де хотели быть от Некрасова 50 лодок, только при нем (флоте. – Д. С.) еще не бывали»¹⁵⁸.

Итог первым годам пребывания казаков-некрасовцев на Кубани был впечатляющ уже на том основании, что российские власти всерьез обеспокоились возможностью продолжения «Булавинщины» уже на землях, подвластных хану. В Канцелярии, например, казанского и астраханского губернатора П. М. Апраксина с особым тщанием собирали сведения о деятельности некрасовских эмиссаров на Дону, действовавших «для возмущения и наговору чтоб привлеч и других к тамошним ворам побежать на Кубань»¹⁵⁹. Подчеркну особо, что известный Кубанский поход 1711 г. П. М. Апраксина не в последнюю очередь определялся, как свидетельствуют источники, необходимостью защиты от «татарев крымских и кубанских воровских казаков»¹⁶⁰. Самим некрасовцам выбор места поселения позволил весьма быстро пройти начальный этап адаптации, освоиться, столкнуться (значит, узнать – новый социальный опыт) с местным ногайским населением и, вероятно, найти механизмы реализации с ними договорных отношений. На это указывает тот, например, факт, что весьма скоро после своего прихода на Кубань казаки-некрасовцы стали весьма далеко уходить от своих жилищ – между тем как очевиден характер их семейного ухода с Дона¹⁶¹.

Скорое оформление нашли, надо полагать, и договорные отношения казаков с тем же Девлет-Гиреем II, и уже в ходе русско-турецкой войны 1710–1711 гг. (окончательно, впрочем, «замирились» тогда Россия и Турция лишь по договору 1713 г.) казаки-некрасовцы, потеснившие в лице Некрасова и его сторонников «старых» казаков Кубани, приняли в ней активное участие на стороне Крыма. Так, из показаний пленного запорожца Л. Васильева в Бахмутской воеводской канцелярии (октябрь 1712 г.) следует, что «Сечь де ныне стоит в урочище Кардашине, от Крыма в одном дне конем. Кошевым состоит вор Костя Гердеенко, а при нем же и казаки донские обретаюца, кои купно с Некрасовым ушли…»¹⁶². В ходе походов на Украину и другие российские земли некрасовцы захватывали, конечно, пленных – а сам факт участия их в дележе полона также наводит на мысль о стабилизации их положения на Кубани. Так, характерная, вероятно, история произошла уже в 1711 г., когда по показаниям жителя д. Леонтьевы Буераки (верстах в 50–60 от Троицкого) некрасовские казаки, действуя в союзе с кубанскими татарами, разорили сожгли деревню, где «полон, в том числе и ево, Ивана, взяли ж и привезли на Кубань и розделили по разным аулам, а иных продали туркам на каторги»¹⁶³. Не менее активно участвовали казаки-некрасовцы и на других направлениях. Так, пойманный в 1713 г. казак-запорожец заявил на допросе в Полтаве, что еще в 1711 г. некрасовцы участвовали в совместном походе «кубанской орды» и их, запорожцев, на р. Куму, где и стояли под пятью городами, откуда крымцы и некрасовцы, возглавляемые самим И. Некрасовым, отправились под Азов¹⁶⁴. Особое внимание обращу на уникальное свидетельство, подтверждающее опосредованную роль Османов в процессах дальнейшей адаптации казаков-некрасовцев на территории Крымского ханства. Речь идет о донесении генерал-майора Шидловского от 28 января 1711 г., адресованного Ф. М. Апраксину: «А все ведомости доносятся в Киев что на наши полки Некрасов с ордою будет, так намерены не только наши полки, чтоб весь и Белгородский разряд разорить и выжечь; перед султаном так обещал учинить (т. е. Игнат Некрасов. – Д. С.), за что многий презент получил»¹⁶⁵.

Таким образом, уже в самый ранний этап пребывания казаков-некрасовцев на Кубани, датируемый 1708–1712 гг., формируются основы их отношений с местным ногайским населением, правящим в Крыму домом Гиреев, султанами Турции, «старыми» кубанскими казаками, а также основа для сакрализации в дальнейшем личности Игната Некрасова, вероятно, и ставшего первым атаманом объединенного Кубанского (ханского) казачьего войска. Интересно в будущем проследить биографию самого Игната Некрасова, истоки нонконформизма которого по отношению ко многим участникам современных ему событий, представляющим Россию, уходят своими корнями в конец XVII в., время «религиозных войн» на Дону. Оказывается, что по оперативно собранным данным (май 1708 г.). Игнат Некрасов был рядовым казаков в городке Голубые «и в воровско замысле с Костькою, которой напред сего ушол на Аграхань для воровства ж и бунту, был же»¹⁶⁶. В источниках конца XVII в. встречаются упоминания о нескольких Константинах (Костеях), правда, казаках кумских – от которых, впрочем, частично «питалась» людьми община казаков на р. Аграхани. Вполне возможно, что речь в данном случае (речь о майских показаниях казака С. Кульбаки в 1708 г.) идет об отголосках события, случившегося осенью 1691 г., когда кавказские казаки во главе с атаманом С. Жмурой совершили нападение на донские городки, призывая тех к переселению на Аграхань: «Нам тут на реке Аграхани жить не тесно. К нам милость кажут басурманы лучше вас православных христиан»¹⁶⁷.

Однако судьба определила Некрасову остаться на Кавказе несколькими годами позже, а тогда – «во время азовского походу он… принес вину, за что по прощенью и наказанье ему учинено»¹⁶⁸. Впоследствии, проживая на территории Крымского ханства, Некрасов не раз возглавлял своих казаков для участия в военных кампаниях Гиреев, снискав славу удачливого атамана, характеристики которого явно отличались от мира обычных людей. Представляется, что сакрализация образа И. Некрасова (наделение его чертами волшебника, человека, чудесным образом ускользающего от наемных убийц и вообще предвидящего будущее и пр.¹⁶⁹) развивалась по тем же основаниям, как это происходило с личностями других известных атаманов – С. Разина, Е. Пугачева, также связанных с практиками колдовства, общения с нечистой силой¹⁷⁰. Но Некрасову историческая память казаков уготовила особую участь – учтивая его особую роль в спасении и, следовательно, новом Начале жизни на Кубани некрасовской общины, т. е. оценивая его, по сути, как демиурга и первопредка. Мифологическое сознание в выгодном свете трактует даже такой святотатственный шаг атамана, как выстрел в знамя с изображение креста, литье пушек и пуль из крестов и колоколов¹⁷¹.

Несомненно, что основания этим процессам лежали и в области профанного мира, например, реальных событий, связанных с постоянной удачливостью атамана. Во-первых, как уже известно, Петру I так и не удалось добиться у хана и султана Ахмета III личной выдачи И. Некрасова (конечно, вместе с его казаками), причем персональная направленность запроса России очевидна¹⁷². Сошлюсь лишь на один документ (а выявлено их больше), а именно, слова царского посланца В. Блеклого, сказанные им в разговоре с визирем Крымского двора в 1709 г.: «… когда же ханова светлость не показал такой любви к стороне царского величества, чтоб ево, вора (Некрасова. – Д. С.) отдать явно со всеми, и чтоб отдать ево одного, хотя с неболшими людми (выделено мной. – Д. С.), а остальных до указу одержать»¹⁷³. Затем опасность нависла над кубанскими казаками в период временного господства на Кубани Бахты-Гирея, решившего вдруг отдать в 1714 г. калмыцкому правителю Чаптержапу всех некрасовских казаков с женами и детьми, которые и попали было в плен – «толко де он сам Некрасов с легкими людми с сорокъю ушел в горы…»¹⁷⁴. Случалось, атаман и в плен попадал – например, во время одного из походов с татарами на кабардинцев он был ранен и пленен; а выручили его тогда гребенские казаки, такие же старообрядцы, как и некрасовцы¹⁷⁵.

Факты подобного рода имели место и в дальнейшем, обретая символическую рефлексию в исторических преданиях некрасовских казаков, которые, вне всякого сомнения, начинают создаваться уже на территории Крымского ханства. Подчеркну, что в контексте описываемых событий логично ожидать находок в архивах документальных подтверждений фактам подсылки к И. Некрасову наемных убийц, также имеющимся в некрасовском фольклоре¹⁷⁶. Можно также сказать об определенной «ненормальности» процесса описанной сакрализации, учитывая наличие противоречивых (к моменту ухода казаков с Дона) принципов отношения донских казаков к атаманской власти. Недаром М. А. Рыблова пишет, что «любая избыточность воспринимается традиционным сообществом как угроза его существованию (за счет нарушения некой всеобщей нормы), а обладатели избыточного богатства, споры. Удачи – как вампиры, заедающее чужое (избыток может быть только частью доли другого)¹⁷⁷. С другой стороны, можно констатировать, что сакрализация образа личности И. Некрасова носила характер «разового применения» – она не была перенесена, например, на его сына Михаила, либо других атаманов Кубанского (ханского) казачьего войска. В любом случае И. Некрасов обрел в глазах создателей и носителей данной культурной традиции высокий социальный статус и признание еще при своей жизни, о личности которого лично, надо думать, знали, не только крымские ханы, но, возможно и турецкие султаны.

Что касается последних, то можно привести ряд свидетельств ученых о самом пристальном внимании Османов и представителей турецкой администрации в Причерноморье к этой группе казачества, снискавшей по отношению к себе многолетне лояльное и даже заботливое отношение правящих крымских ханов. Так, еще в 1711 г., по данным А.Д. Бачинского, султанское правительство предлагало кубанским казакам переселиться в пределы Османской империи¹⁷⁸. Примерно в середине XVIII в. (до 1753 г.), султанская воля помогла казакам разрешить вопрос обретения ими священника; тогда они обратились в Стамбул с просьбой, и султан приказал крымскому архиепископу Гедеону рукоположить в архиерейский сан казачьего «кандидата» – монаха Феодосия, что тот, несмотря на первоначальный отказ, затем исполнил – под угрозой применения насилия по отношению к себе турецкого паши и отряда яныча¹⁷⁹. При этом у автора настоящей статьи нет никакого сомнения в том, что некрасовцы превосходно знали о таком своеобразном к себе отношении, ничуть, впрочем, не боясь снова и снова обращаться к султану с прошениями. Характерная, поэтому, для данной парадигмы отношений казаков с верховной властью Османской империи история произошла в Стамбуле в 1755 г. Тогда купец из Малороссии И. Васильев встретил в Стамбуле в гостях у другого купца, Е. Пирожникова, кубанских казаков, прибывших с письмом к султану¹⁸⁰ и просивших Пирожникова о переводе этого послания на греческий язык. Тогда, кстати, российские «доброхоты», сам Васильев и его брат священник, стали отговаривать казаков от этого шага, обещая всепрощение Елизаветы Петровны – вследствие чего казаки якобы склонились к тому, решив, однако, «для полезнейшего им совета, и от всего Кубанского войска (выделено мной. – Д. С.) согласия и в том подтверждения ехать в Кубань»¹⁸¹. Вместе с тем подчеркну, что данное свидетельство является еще одним бесспорным доказательством существования у казаков Крымского ханства войсковой организации¹⁸².

Еще более «личностные» отношения связывали кубанских казаков-некрасовцев с ханской династией Гиреев, подданными которых казаки являлись. Характерно, что еще «старые» кубанские казаки имели возможность напрямую обращаться к хану в случае притеснения их кубанскими ногайцами или местной администрацией, всегда получая желаемый для себя результат своих обращений¹⁸³. Некрасовцы также избрали для себя путь верноподданнического отношения к правящим ханам, что в числе прочих оснований и определило их массовое участие в военных кампаниях Крымского ханства, а не «зипунских», воровских, т. е. несанкционированных набегах на окраины России, чреватых расправой и выдачей царям. Очевидно, что ханы держали некрасовцев на исключительном положении и казаки это превосходно понимали, отнюдь, впрочем, не злоупотребляя таким состоянием отношений с Гиреями (при этом сообщество кубанских казаков монолитным назвать нельзя – например, по вопросу о возвращении в Россию). Так, в 1756 г. некрасовцы отправили своих посланцев в Крым к новому хану Хаким-Гирею, жалуясь на притеснения горских народов и прося переселить на жительство в Крым¹⁸⁴. Переселение это состоялось в 1758 г. – хан поселил казаков к Крыму при «рыбном озере» – Балаклавской бухте¹⁸⁵. Еще раньше, в 1730-х гг., хан Менгли-Гирей отправил на Кубань своего спецпосланца с предложением перейти на жительство в Крым. Кстати, именно этот хан держал при себе, вероятно, в качестве телохранителей, сотню некрасовцев во главе с сотником А. Черкесом¹⁸⁶. Так вот, некрасовцы позволили себе тогда отказаться, при этом заявив: «Егда с Кубани кубанцы в Крым не пойдут кочевать, то-де и оне некрасовцы в Крым жить не пойдут»¹⁸⁷. Нередки были случаи, когда некрасовские казаки выступали в походы, руководимые ханами или, что, конечно, было чаще, другими родственниками хана – причем источники всегда выделяли этот отряд среди иных составляющих этого войска.

Поэтому отнюдь небесспорными представляются выводы С.С. Андреевой о том, что казаки-некрасовцы подчинялись не самому крымскому хану (при этом она без ссылок на источники чересчур общо критикует авторскую трактовку отношений Гиреев/ казаков, не вполне корректно к тому же ссылаясь на текст моей же монографии при характеристике, например, некрасовских прошений о возвращении их в Россию¹⁸⁸), а кубанскому сераскиру, точнее, тот вывод, который при этом допускается – из факта подчинения этому родственнику правящего хана якобы и будет следовать анализ прав и обязанностей некрасовцев на территории Крымского ханства¹⁸⁹. Следуя такой логике, под сомнение можно поставить само пребывание земель Правобережной Кубани в составе ханства, а сераскеров уподобить феодальным князькам, самоуправствующим в регионе без оглядки на Крым и турок. Лояльность кубанских сераскеров по отношению к своим венценосным родственникам Крыму, конечно, периодически оставляла желать лучшего, но ханы никогда не упускали возможности побыстрее расправиться с «ползучей фрондой» сераскеров, что, конечно, не меняло общей расстановки сил в регионе – верховным сюзереном и ногайцев, и казаков, и многих других насельников Кубани считался и являлся правящий крымский хан. Таким образом, с точкой зрения С. С. Андреевой согласится не представляется возможным, поскольку в таком случае весьма вольную трактовку приобретает и сама политическая история Кубани как неотъемлемой части Крымского ханства на протяжении столетий. Один лишь пример: когда в начале 1760-х гг. на Кубани произошла очередная «замятня», то «от хана Крымского Калге солтану было такое повеление, что когда пред сим бывшой Кубанским сераскером Багадыр Гирей солтану противных горских народов успокоит и в точное крымскому хану послушание приведет, то… ево… определит по-прежнему кубанским сераскером, а ежели оные противники в послушание не склонятся, то б уже ему Калге Солтану всех кубанских татар аулы для кочевья перевести на крымскую сторону…»¹⁹⁰. Богадыр-Гирей выступил против воли калги и был разбит в апреле 1761 г. вместе со своим «горским войском».

Еще раз подчеркну, что та широта для маневра, которую обрели при организации своей внутренней общественной жизни некрасовские казаки уже в 1708 г. (и в последующие годы) была вызвана их быстро принятым и сознательным решением найти в лице крымских ханов своих верховных правителей и покровителей (при этом автор еще несколько лет назад писал о том, «оперативный» контроль за жизнью казаков осуществлял сераскер). В противном случае их ожидали постоянные преследования со стороны тех же сераскеров, ногайцев, турок, а в конченом счете – расправа и гибель общины. Не менее спорным предстает мнение, к сожалению, безо всяких на то исторических оснований и по сей день встречающееся в исторической литературе, о создании казаками-некрасовцами на Кубани некой либерии, «своеобразной республики» – что также вступает в противоречие как с обширнейшим корпусом первоисточников, так и с новейшими, перспективнейшими исследованиями по истории донского казачества (Н. А. Мининков, М. А. Рыблова, Б. Боук и др.). Заостренность советской историографической традиции на классовой борьбе как факторе развития истории породила, например, в 1966 г. такое высказывание, некритически воспринятое некоторыми современными учеными: «Повстанцы (Игната Некрасова. – Д. С.) сумели создать вольную казацкую республику, пусть не народной земле, пусть в меньших размерах, чем они предполагали, но все же им удалось осуществить свою мечту о казацком государстве с атаманом во главе»¹⁹¹. Напротив, в процессе удачной в целом адаптации некрасовских казаков в сообщество и «старых» кубанских казаков, и жизнь татарско-ногайского населения Крымского ханств можно усмотреть реализацию принципов «симфонии» между правителями и подданными, когда подданство не воспринимается как уничижение свободы личности, когда эта личность активно о себе заявляет, когда «сопротивление, духовная и социальная активность… определены как важная мера спасения православного и всего православия» ¹⁹².

Поэтому в основе принципов «благоденствия» казаков на территории Крымского ханства лежали старообрядческий конфессиональный активизм, их преданность Гиреям и, главное, личная ответственность перед Богом за совершенные деяния. Именно все это (в соединении с выражением закономерной реакции ханов на такое поведение казаков) и помогало общине казаков выживать и развиваться. Поэтому и на Кубани могли быть с полным основанием произнесены слова, сказанные одним из некрасовцев уже в Анатолии (сел. Бин-Эвле) заезжему путешественнику в начале 1860-х гг.: «У какого царя живем… тому и служим, верой и правдой казацкой, по чести, без лжи и измены (выделено мной. – Д. С.)»¹⁹³.

Л. Е. Семенова
Переселенцы из Дунайских княжеств в Россию в конце XVIII в

В последней трети XVIII в. возрастает интерес России к Дунайским княжествам – Молдавии и Валахии, что определялось прежде всего ее геополитическими интересами в Придунайском регионе Черноморского бассейна. Внутренние потребности экономического развития страны ставили царское правительство перед необходимостью решения таких общегосударственных задач, как укрепление юго-западных границ, расширение и освоение плодородных земель Причерноморья, обеспечение свободы торговли по Черному морю и примыкающим к нему водным артериям.

В фондах Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ) сохранилось достаточно много материалов последней трети XVIII в., раскрывающих экономические причины политических устремлений России в Юго-Восточной Европе, в частности и ее интересов в Молдавии и Валахии. Помимо документальных внешнеполитических актов – договоров, соглашений, большей частью опубликованных, среди сохранившихся материалов представляют интерес правительственные инструкции российскому посланнику в Стамбуле и русским консулам в Молдавии и Валахии, а также переписка между консулами и русской миссией в турецкой столице. Особенно ценными являются донесения консулов в Коллегию иностранных дел, в которых они регулярно сообщали царскому правительству важные данные по вопросам военно-стратегических шагов Турции и западных держав в сторону юго-западных границ России. В их донесениях содержались подробные сведения об экономическом положении и внутриполитической ситуации в Дунайских княжествах, о настроениях их жителей и их отношении к России.

Хотя значительная часть этих материалов введена в научный оборот и уже использовалась исследователями, в полном объеме они еще не изучены. Так, материалы консульских донесений раскрывают один из аспектов экономических интересов России в отношениях с Молдавией и Валахией в конце XVIII в. Не претендуя на всестороннее его рассмотрение, попытаемся на основе ряда выявленных документов остановиться на связанном с освоением южнорусских земель переселением жителей Дунайских княжеств в Россию.

Расширение южных границ России, превращение ее в черноморскую державу в результате русско-турецких войн XVIII в. создавали благоприятные условия для ускоренного экономического развития южных районов страны. Одной из важнейших задач царского правительства становится заселение и освоение причерноморских земель, что диктовалось, прежде всего, интересами новых хозяев степных губерний. В осуществлении этой задачи главной трудностью было бегство крестьян в соседние области.

И здесь Дунайские княжества, особенно территориально соседствовавшая Молдавия, где укрывались тысячи русских и украинских беглых крепостных крестьян, стали для южнорусских помещиков и буржуазии объектом своекорыстных интересов, связанных с возвратом беглых лиц и заселением ими южных земель. Озабоченное размахом бегства российское правительство в переговорах с Турцией настояло на том, чтобы включить вопрос о возврате беглых в условия Кючук-Кайнарджийского мирного договора 1774 г. В соответствии с его статьями 1 и 2 России предоставлялось право поиска и возврата беглых, скрывавшихся в Молдавии¹⁹⁴.

Консульские донесения в Коллегию иностранных дел пестрят данными о беглых крестьянах, укрывавшихся в княжествах. Правительство предписывало консулам «прилагать возможное старание о изыскании» беглых в княжествах, а также побуждать «раскаивающихся беглецов к возвращению в Россию»¹⁹⁵. Местные власти в княжествах нередко под разными предлогами препятствовали их возврату, что заставляло консулов через русское посольство в Стамбуле ходатайствовать перед Портой о посылке молдавскому и валашскому господарям фермана, запрещавшего им чинить препятствия в отправке беглых. Документы свидетельствуют о посылке таких ферманов в Молдавию и Валахию¹⁹⁶.

Кроме возвращения беглых, большое значение в реализации программы заселения южных земель российское правительство придавало привлечению иностранных колонистов. Среди них особенно поощрялись выходцы из Молдавии и Валахии. Показательны в этом отношении приведенные историком Е. И. Дружининой данные о национальном составе иностранных поселенцев в Новороссийской губернии. Так, в 1773 г. здесь среди иностранных колонистов больше всего было молдаван и валахов – 2471 человек, тогда как остальные национальности (болгары, сербы, греки и другие) вместе взятые составляли 704 человека¹⁹⁷.

Притоку молдавских и валашских колонистов в южные области России способствовали Кючук-Кайнарджийский 1774 г. и Ясский 1791 г. мирные договоры России с Турцией. Тексты договоров включали постановления о предоставлении права переселения в Россию всем желающим «оставить свое отечество» в течение года (по договору 1774 г.) и 14 месяцев (по Ясскому трактату 1791 г.). Для лиц, служивших в войсках, срок не ограничивался.

Желающих переселиться в Россию в княжествах было достаточно много ввиду ухудшения условий жизни населения. В нарушение установленного русско-турецкими договорами статуса княжеств Порта усиливала в них фискальный гнет, повышая денежные сборы, увеличивая поставки продовольствия и скота, что приводило к возрастанию налогового бремени для жителей; продолжалась политика ущемления османскими властями прав и привилегий местных бояр¹⁹⁸.

После 1791 г. особенно возросло число молдаван, желающих поселиться на российских землях за Днестром. По Ясскому договору 1791 г. к России были присоединены земли Левобережья нижнего течения Днестра. Россия стала непосредственно граничить по Днестру с Молдавией. Сюда на новоприобретенные территории Приднестровья и устремлялись молдавские переселенцы.

В АВПРИ среди материалов Российского генерального консульства в Яссах сохранились датированные 1792–1793 гг. списки жителей Молдавии, желающих переселиться в Россию, принять русское подданство. В списках приводятся их чины и должности, указывается сословная принадлежность, а также содержание их просьбы в связи с переселением. Среди перечисленных в списках – бояре, служилые люди, духовные лица, простые жители¹⁹⁹. В отдельные списки вносились знатные бояре и чины княжества, «которые изъявили желание и намерение перейти в подданство ея императорского величества»²⁰⁰. Особый интерес представляют и сохранившиеся отдельные обращения молдавских жителей с просьбами о переселении в Россию²⁰¹.

Молдавский господарь и Порта не были заинтересованы в сокращении числа налогоплательщиков в княжестве. Поэтому они чинили всяческие препятствия переселенцам. Главным рычагом воздействия на них служила затяжка господарем времени, т. к. договор ограничивал срок переселения 14 месяцами. Чинились препятствия в продаже имений перед отъездом. Особые трудности создавались для податных сословий²⁰². Консул И. И. Северин доносил, что по приказанию господаря местные власти «сильные им в том делают затруднения и редко кого из уездов выпускают»²⁰³.

В таких условиях Коллегией иностранных дел консульству предписывалось заступаться за переселенцев перед господарем, помогать им в оформлении переезда. В частности, в отношении бояр добиваться, чтобы «дозволено было беспрепятственно отправляться, куда они заблагорассудят, и распоряжать имениями и делами их, как они похотят…» В отношении лиц небоярского происхождения рекомендовалась «надлежащая осторожность», оказание в необходимых случаях денежной помощи и направление на поселение в Таврическую и Екатеринославскую губернии²⁰⁴.

Российское консульство прилагало немалые усилия для решения дел переселенцев. Обращений в консульство желающих переехать на жительство в Россию было много²⁰⁵. Консул И. И. Северин доносил, что «жители здешние, пользуясь определенным в последнем мирном трактате сроком, почти ежедневно прибегают о принятии их в покровительство России, в чем я им не отказываю и по всей возможности стараюсь способствовать в делах их»²⁰⁶.

Консульству приходилось преодолевать большие трудности в связи с препятствиями, чинимыми переселенцам со стороны господаря и местных властей ²⁰⁷. Консул должен был обращаться с представлением по делу каждого отъезжающего в Россию к господарю или к местным властям, иногда вступать в конфликт с ними²⁰⁸. Как писал И. И. Северин члену Коллегии иностранных дел А. А. Безбородко 29 декабря 1792 г., молдавские переселенцы с благодарностью принимали помощь консульства, выражали надежду, что «вступая в подданство и службу ея величества, употребят все силы к достижению найвящщего ея к ним благоволения»²⁰⁹.

Несмотря на чинимые местными властями препятствия, переселение молдавских и валашских жителей на российские земли продолжалось и после истечения установленных договорами сроков, принимая чаще всего форму бегства.

Переселенцы получали в России такие льготы, как личную свободу, наследственное право на землю, освобождение от рекрутской повинности и др.²¹⁰. Переселенцы боярского происхождения пользовались особыми привилегиями. В соответствии с императорским рескриптом от 13 января 1792 г. они могли переселиться вместе со своими крестьянами, получали имения с деревнями, им предоставлялись дворянские чины и пенсии, а также право поступления на военную или гражданскую службу. Как видно из сохранившихся в архивных фондах списков и прошений переселившихся после 1791 г. в российские губернии молдавских бояр, получаемые ими льготы и привилегии зависели в первую очередь от характера услуг, оказанных ими России во время войны, и от должности, которую они занимали в феодальных структурах княжества²¹¹. По подсчетам молдавской исследовательницы Г. С. Гросул на основе консульских донесений, за 11 месяцев (1792–1793) из Молдавии в Россию переселилось 48 боярских семей вместе со слугами и зависимыми крестьянами²¹². С учетом приведенных нами новых архивных материалов можно предположить, что число переселившихся в Россию в конце XVIII в. не только молдавских бояр, но и разных чинов служилых, духовных лиц и простых жителей княжества было достаточно значительным. Так, по данным российского историка В. М. Кабузана, в 1792 г. на территории между Южным Бугом и Днестром в общей численности населения в 23743 человека почти половину (49,1%) составляли молдаване²¹³.

Подводя краткий итог рассмотрению представленных материалов, следует отметить, что участие молдавских и валашских переселенцев в заселении и освоении южнорусских земель в конце XVIII в. способствовало росту заинтересованности России в отношениях с Дунайскими княжествами, усиливая их значение в ее черноморской политике.

Приложение № 1

1792 г. апреля 15. – Из инструкции Коллегии иностранных дел российскому генеральному консулу И. И. Северину

…Должностию вашею ныне будет устремить главное внимание к тому, дабы существовавшие до сего времени между высочайшим ея императорскаго величества двором и Портою Оттоманскою договоры, подтвержденные торжественно заключенным в Яссах прошедшего 1791-го года в 29 день декабря мирным трактатом по всей их силе точно ею сохраняемы и исполняемы были; наипаче же в рассуждении тех выгод, кои постановлены в пользу княжества Молдавии

Вам по тому предлежать будет престерегать:

…4. чтоб фамилиям, желающим пользоваться назначенным в трактате сроком к свободному из сего княжества выезду, дозволено было безпрепятственно отправиться куда они заблагорассудят, и распоряжать имениями и делами их как они похотят продажею их или другим образом. О знатнейших из таковых, кои уже объявили намерение перейти в подданство ея императорскаго величества, усмотрите из списка при сем прилагаемого²¹⁴.

По прибытии же вашем в Яссы, или где вы главную квартиру армии российско-императорской найдете, получите от командующего ею господина генерал-аншефа и кавалера Михаила Васильевича Коховского или от управляющего делами в Молдавии статского советника Лашкарева сведения и о народах, переходящих в Россию; а как и сверх сих многие из жителей молдавских могут пожелать переселиться в области здешние, то и не оставите вы являющимся к вам с сим намерением подавать нужные пособия и употребляя тут надлежащую осторожность, способствовать им в облегчении выезда их в Таврическую область или в Екатеринославскую губернию, к коей земли вновь заключенным с Портою трактатом державе Российской уступленные причислены, снабдевая поселян, где то необходимо нужно будет по сущему неимуществу переселяющихся и потребными путевыми и на содержание их деньгами на щет казны ея императорскаго величества по примеру прежних отправлений таковых же выходцев.

Пребывание ваше, по крайней мере на первое время, надлежит основать в Яссах, как в рассуждении ближнего и уже беспосредственного с Молдавиею соседства границ наших, так и для того, дабы удобнее наблюдены и в точности исполнены были те выгоды, кои особенно в последнем мирном трактате сему княжеству единовременно выговорены, наипаче же чтоб вы могли наилучшим образом тем из бояр и других жителей молдавских, которые, оказав отличное усердие и преданность к высоким интересам ея императорскаго величества в течение прошедшей войны, не могли остаться под обладанием турецким, а принуждены искать убежища под покровом ея императорскаго величества оказать всемерное и в пользу их заступление, дабы колико можно с меньшею потерею в рассуждении их продажи имуществ и распоряжения вообще тамошних их дел они таковое переселение совершили.

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1792 г. Д. 82. Л. 7об.–10.

№ 2

Не позднее 1792 г. апреля 15. – Список молдавских бояр и служилых чинов, желающих принять российское подданство

Список знатнейшим боярам и другим чинам княжества Молдавского, которые изъявили желание и намерение перейти в подданство ея императорскаго величества

Великий ворник и бывший вистиарий князь Матвей Кантакузин

Великий ворник и вистиарий настоящий Скарлат Стурза

Ворник Георгий Гика

Гетман Константин Гика

Гетман Илья Катаржи

Великий ворник и бывший вистиарий Георгий Балш

Великий ворник Драко Депасто

От армии подполковник и спатар Еммануил Балш

Ворник де Апроз Николай Балш

От армии майор и портар Марио Гаиос

Капитан де Лефечи Бартоломей

Валмыш Алексей Иконном ²¹⁵

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1, 1792 г. Д. 82. Л. 18. Копия.

№ 3

1792 г. мая 25. – Из письма статского советника С. Л. Лашкарева российскому генеральному консулу И. И. Северину

…Каков подан от меня его сиятельству графу Александру Андреевичу Безбородку и его высокопревосходительству господину генерал-аншефу и кавалеру Михаилу Васильевичу Коховскому список о молдавских боярах, желающих с семействами своими и движимым имением переселиться на вечное жительство в Россию, таков точно, за долг поставляю и Вашему высокоблагородию сообщить как к сведению, так в нужном случае и к вспомоществованию им при переселении себя отсель за Днестр²¹⁶.

С истинным высокопочитанием и совершенною преданностию всегда пребуду.

Милостивый государь мой. Ващего высокоблагородия покорный слуга Сергей Лашкарев ²¹⁷.

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1792 г. Д. 83. Л. 11.

№ 4

Не позднее 1792 г. мая 25. – Список молдавских бояр и других служилых чинов, желающих переселиться в Россию

Список молдавским боярам и прочим земским чинам, желающим с семействами и движимым имением выехать в Россию, полагаясь на высочайшую ея императорскаго величества милость, объявленную им его светлостию покойным генерал-фельдмаршалом князем Григорием Александровичем Потёмкиным

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1, 1792 г. Д. 83. Л. 13–14об.

№ 5

1792 г. июня 20. – Из записки консула И. И. Северина молдавскому господарю А. Морузи

…/имеет честь/ чрез сию дать знать вашей светлости, что молдавского монастыря Арон Воды господин архимандрит Дометиан Капнист вступил в российское ея императорского величества подданство; вследствие чего и /просит/… кому следует дать надлежащее в силу …трактата повеление, дабы означенный архимандрит Капнист в переселении своем отсюда в российские пределы ни от кого и никакого препятствия не имел, и сверх того позволить ему пробыть в Молдавии для окончания здесь его дел…²¹⁸

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1792 г. Д. 87. Л. 49–49об.

№ 6

1792 г. ноября 1. – Из письма Российского поверенного в делах в Стамбуле А. Хвостова генеральному консулу И. И. Северину

…Притеснения обывателей земли, поборы в противность трактата излишные и тягостные, дурные поступки с теми из молдаван, кои к нам переселиться желают, угрозы им, возвращения билетов, от вас данных, затруднение в их выезде суть пункты важные, кои не оставлю я употребить, так как прошу вас о уведомлении касательно до таких господаря поступок, кои противны договорам между обеих империй или личное недоброходство господина Мурузия являют…

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1792 г. Д. 84. Л. 99–99 об.

№ 7

1792 г. ноября 9. – Список молдавских и валашских бояр и чиновников, принятых на русскую службу

Список молдавских и волосских бояр и чиновников, ея императорским величеством всемилостивейшее пожалованных в штаб и обер-офицерские военные и штатские чины ноября 9-го 1792 года

В военные чины²¹⁹ :

     В подполковники:

Николай Карпов

     В примиер-майоры:

Иван Канано

Маргарит Депрерадович

     В капитаны:

Николай Дияуров

Степан Белчин

Дмитрий Чолак

Христодор Саиджи

Николай Станилевич

     В порутчики:

Иван Сенека

Андрей Крушеван

Иван Небескул

Иван Драгодил

Федор Сабео

Василий Донне

Христофор Зоту

Мануйло Кадемичи

Дмитрий Мануйло

Анастасий Мануил

Николай Чекердуля

Анастасий Дмитриев

Мануил Саул

Иван Боян

     В штатские: ²²⁰

В коллежские ассесоры:

Ионица Макарескул

Федор Поман

Дмитрий Кук

Константин Калафат

     В титулярные советники:

Панаидорос Паун

Костантин Ексапорит

Константин Андреяшь

Петр Окинка

Андрей Саббин

Дмитрий Банекул

Христофор Армена

Манойлака Гини

Григорий Гиол Оглу

Иваниса Мигардицин

Мануйло Георгиев

Иван Кешко

Георгий Савва

Матвей Тестобуза

Афанасий Ранго

Константин Лампрос²²¹

Итого по сему списку пожаловано в чины армейские: в подполковники 1. в премиер-майоры 2. в капитаны 5. в порутчики 14.; штатские: в коллежские ассесоры 4. в титулярные советники 16; а всего сорок два человека.

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1792 г. Д. 83. Л. 17–18. Копия.

№ 8

1792 г. ноября 20. – Из донесения консула И. И. Северина поверенному в делах в Стамбуле А. Хвостову

…не взирая на сделанное господарю представление, он продолжает оказывать затруднении в делах переселенцев, кои, опасаясь дальних худых следствий, приступают ко мне и требуют моего заступления, коего я им отказать не могу, но, не будучи в силах спомочь, принужден предать на разсмотрение ваше поданные мне от них прошении и ожидать, что вы в пользу их зделать можете…

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1792 г. Д. 84. Л. 93–93об.

№ 9

1792 г. декабря 1. – Член Коллегии иностранных дел граф А. А. Безбородко генеральному консулу И. И. Северину

Государь мой Иван Иванович!

Для сведения Вашего препровождаю при сем список молдавских и волоских бояр и чиновников всемилостивейшее пожалованных от ея императорского величества в штаб и обер-офицерские чины²²². Вы не оставите известить их о сей монаршей милости и подать им способы к переселению по их желаниям в наши границы, уведомя их и о последовавшем к г-ну губернатору Екатеринославскому высочайшем повелении, чтоб они снабдены были потребным количеством земли для поселения в области новоприобретенной, и те из них, кои похотят употребится в службу ея величества, распределены б были в Екатеринославской губернии соответственно их способности.

Пребываю впрочем с искренним почтением ваш, государя моего покорный слуга

Граф Безбородко²²³

В С.-П-бурге декабря 1-го 1792-го.

Помета на обороте: Получено 19 декабря 1792.

АВПРИ. Ф. 69. Росийское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1792 г. Д 83. Л. 15-15об. Подлинник.

№ 10

1792 г. – Список молдавских жителей, вступивших в русское подданство и желающих переселиться в Россию

Реестр вступившим в российское ея императорского величества подданство

По открытым листам

Сверх сего по билетам есть весьма мало не из прямых молдован жителей, и ежели будет об них заступление, то спорить не буду, да и не знаю выедут ли все до сроку, ибо не вижу никакого начала, при том же они живут в деревнях и стараются оканчивать свои дела.

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1, 1792 г. Д. 84. Л. 80–80об.

№ 11

1793 г. января 15. – Прошение молдаванина Василе Чуре на имя консула И. И. Северина

Высокоблагородному и высокопочтенному господину Генеральному консулу и кавалеру

Ивану Ивановичу Северину

от капитана Василе Чуре

Всенижайшее прошение

Так как я со всего усердия моего желаю вступить в российское подданство, то прибегая к покровительству вашего высокоблагородия, всенижайшее прошу, приняв и меня в щот прочих подданных, выдать пашепорт, коим бы можно мне в России расположиться, где жить пожелаю. Что же касается до имения моего и долгов, то дабы не остался я в убытке, всенижайшее прошу быть мне милостивым медиатором, о чем и учинить милостивейшее удовлетворение. 1793 года генваря 15 дня.

О сем просит капитан Василе Чуре.

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1793 г. Д. 108. Л. 15.

Подлинник.

№ 12

1793 г. марта 5. – Прошение молдавских жителей Андреяша Думбрована и Саввы Надежды на имя консула И. И. Северина

Высокоблагородному и высокопочтенному господину канцелярии советнику генеральному консулу в Молдавии, Валахии и Бессарабии и ордена святаго Владимира кавалеру Ивану Ивановичу Северину

молдавских жителей Андреяша Думбрована

и Саввы Надежды всепокорнейшее прошение.

Мы имянованные находимся жительством Оргеевского цынута в деревни Нигалашъ с нашими семьями, и имеем желание вступить в подданство российской империи и перейти на поселение в тамошние пределы. Того ради ваше высокоблагородие все-покорнейше просим, приняв нас с семействами, причислить к подданным российским и покудова приуготовимся к переходу, дабы мы не были здешним молдавским правительством безпокоены, удостоить билетами.

Жители: Андрияш Думброван и Савва Надежда.

1793 года марта 5.

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1793 г. Д. 108. Л. 70.

Подлинник.

№ 13

1793 г. марта 7. – Записка консула И. И. Северина молдавскому господарю Михаю Суцу

Ея императорскаго величества самодержицы всероссийской канцелярии советник генеральный консул в Молдавии, Валахии и Бессарабии и ордена святаго Владимира кавалер имеет честь представить при сем вашей светлости точную копию с учиненного им объявления находящимся здесь в городе вступившим в российское ея императорскаго величества подданство о явке их в его канцелярии для получения пашпортов и о непременном выезде отсюда в российскую границу в назначенный срок и тут же включаем именной список всем живущим по селениям разных уездов подобным российско-императорским подданным, просит вашу светлость, дабы вы соблаговолили приказать учинить по оному от себя сим последним равное объявление и сверх того пожаловали, оказали всякое зависящее от вашей светлости в самоскорейшем выезде их отсюда в российскую границу пособие в силу заключеннаго между Всероссийскою империею и блистательною Портою Оттоманскою в 29 день декабря 1791 года трактата.

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1793 г. Д. 108. Л. 73–73об. Черновик.

№ 14

1793 г. марта 7. – Объявление вступившим в российское подданство

Объявление вступившим в российское подданство. Яссы, 7 марта 1793.

Ея императорскаго величества самодержицы всероссийской канцелярии советник, генеральный консул в Молдавии, Валахии и Бессарабии и ордена святаго Владимира кавалер, включая при сем имянной список всем находящимся в городе Яссах вступившим в российское ея императорскаго величества подданство, и дая им знать, что четырнадцатимесячный срок к выезду их отсюда в Россию постановленный в заключенном между Всероссийскою империею и блистательною Портою Оттоманскою 29 декабря 1791 года трактате к окончанию уже приходит, предписывает, чтобы они для получения к тому пашпортов начали являтся в Российской генеральной консульской канцелярии в течении сего месяца непременно, и конечно б. получа оные, выехали отсюда в границу российскую до 1 числа будущего апреля. Ежели же кто из подобных подданных за прошествием того срока здесь останется, таковый лишен будет покровительства российскаго. Яссы, марта 1793 года.

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1793 г. Д. 108. Л. 74–74об. Черновик.

И. Ф. Макарова
Старообрядцы на землях Османской империи: пути миграции, система расселения (XVIII в. – 70-е гг. XIX в.)

Волна массовых переселений русских староверов в Османскую империю и вассальные по отношению к ней земли – Дунайские княжества и Крымское ханство ведет свое начало с первых десятилетий XVIII в. Насколько известно, первой крупной партией переселенцев были донские казаки, нашедшие убежище во владениях крымского хана после подавления в 1708 г. восстания Кондрата Булавина. Позднее старообрядческие поселения начали возникать на Буковине, в Малой Азии, Молдавии, Добрудже, Валахии, Бессарабии и Македонии. В середине 40-х гг. XIX в. общее число староверов в этом регионе составляло, по агентурным данным российского Министерства внутренних дел, около 40 тыс. человек. Из них приблизительно 4 тысячи приходилось на Буковину (ставшую к тому времени владениями Австрийской империи), порядка 10 тыс. на Добруджу и около 20 тыс. на Дунайские княжества²²⁴. Несмотря на географическую и политическую разобщенность все они, по данным того же источника, были между собой «тесно связаны и находились в непрерывном общении», образуя огромный староверческий анклав²²⁵.

На Балканах за русскими староверами исторически закрепилось общее название – липоване. Этимология этого термина не вполне понятна. Существует версия, что первоначально он появился на Буковине, лишь позднее распространившись в других районах²²⁶. По преданиям, липованами местные жители назвали старообрядцев, поселившихся в 1724 г. на берегу р. Сучавы. Однако связано ли это было с окружавшим село липовым лесом или с обычаем пришельцев носить лапти, сплетенные из липовой коры, или с какой другой причиной бытового характера – неизвестно. Нельзя исключать также, что в основе термина могло оказаться и самоназвание староверов – филиппоны. Именно так называли себя последователи одного из согласий (филипповского), чьи предки могли оказаться в числе первых поселенцев²²⁷.

Градации внутри огромного староверческого анклава, безусловно, существовали. Кроме обычного в подобных случаях размежевания на поповцев и беспоповцев, а также представителей различных толков и согласий, существовала также четкая грань между донскими казакам и всеми прочими старообрядцами. Казаки изначально жили обособленно, а их общины имели особый статус и привилегии. Данное обстоятельство не могло не влиять на направление основных миграционных потоков. Новые группы беженцев, тяготевшие на чужбине к центрам проживания своих соотечественников, в процессе расселения естественным образом дифференцировались не только по конфессиональному, но и по этнокультурному признаку. Результатом этой дифференциации явилось возникновение некого подобия системы территориального зонирования.

Главными центрами донских казаков была Добруджа (район между лиманами Разельм и Головиц и особенно земли в долине р. Слава) и Малая Азия. Другие старообрядцы в Малой Азии не селились. Основным местом их проживания была территория Дунайских княжеств, откуда они постепенно мигрировали за Дунай. Соответственным образом распределялись и миграционные потоки. По информации того же российского министерства, основной вектор движения с Дона и Новороссийского края был ориентирован на Малую Азию и Добруджу, а выходцев из центральных и западных губерний России притягивали к себе земли Молдавии, Валахии, Бессарабии и Буковины²²⁸.

Ценная информация, касающаяся расселения старообрядцев в этом регионе и особенностей внутренней миграции, имеется в материалах агентурного характера. Часть ее, относящаяся к 40-м гг. XIX в., опубликована. Среди документов подобного рода выделяются отчеты чиновников российского Министерства внутренних дел. Написаны они были в связи с командировками, организованными этим ведомством для изучения обстановки на местах после знаменитой инициативы буковинских старообрядцев по поводу создания Белокриницкой иерархии. В 1845 г. по заданию правительства состояние раскола на Буковине, в Молдавии, Валахии, Добрудже и Малой Азии в течение полугода изучал чиновник по особым поручениям, статский советник Н. И. Надеждин²²⁹. В 1848 г. аналогичную миссию на территории Молдавии и Бессарабии выполнял другой чиновник того же министерства – И. С. Аксаков²³⁰. Собранную ими информацию органично дополняет тематическая внутриведомственная подборка материалов, включающая в себя выдержки из частной корреспонденции и показания самих староверов²³¹.

Особое место в ряду материалов агентурного характера занимают «Записки» польского политического эмигранта Михаила Чайковского²³². Хотя эти мемуары были написаны в 1870–1872 гг. (перед возвращением в Россию), основной массив информации по русским старообрядцам также относится к 40-м гг. XIX в., т. е. к периоду исполнения М. Чайковским обязанностей резидента польского эмигрантского центра в Стамбуле. В эти годы ему довелось посетить донских казаков в Малой Азии. Позднее, в период Крымской войны, тот же М. Чайковский (уже в качестве Садык-паши) командовал казачьим войском на Дунайском фронте. Эти два обстоятельства придают «Запискам» уникальный характер, поскольку не только для иностранцев, но и всех чужаков поселения казаков были абсолютно недоступны (например, Н. И. Надеждину проникнуть в них так и не удалось). Что касается упомянутого визита М. Чайковского, то он стал возможен исключительно благодаря специальному султанскому разрешению. Собранная М. Чайковским информация позволяет реконструировать основные этапы истории донских казаков на землях Османской империи, уточнить условия проживания и проследить маршруты миграции. В частности, она проливает свет и на историю их переселения из России.

Согласно сохранившимся преданиям, переселение тесно связано с событиями бунта, вспыхнувшего на Дону в 1707 г.²³³. После гибели предводителя восстания Кондрата Булавина один из его сподвижников – атаман Есауловского городка Игнатий Федорович Некрасов увел несколько тысяч казаков с семьями (в песнях речь идет о 40 тысячах) на Кубань, бывшую тогда во владении крымских ханов. Беглецы поселились в районе современной Анапы, принесли хану присягу и в течение ряда лет составляли одну из наиболее боеспособных единиц его армии. Вплоть до своей смерти в 1737 г. Игнат Некрасов стоял во главе созданного им Кубанского войска. Ему же приписывается и создание ревностно чтимого свода правил жизни и нравственности – так называемой Игнатовой книги. В память о своем атамане потомки ушедших с ним казаков стали называть себя некрасовцами.

Однако на Кубани они прожили недолго. Продвижение русских войск теснило их все дальше на юг. Когда войска Анны Иоанновны взяли Анапу, началось переселение на территорию непосредственно самой Османской империи. Султанское подданство некрасовцы получили при условии участия в военных кампаниях в качестве особого казачьего войска (казак-алайя). В качестве награды за сотрудничество их общины приобретали статус полуавтономных военизированных поселений.

Расселение казаков по территории империи происходило в конце 30-х – 40‐е гг. XVIII в. Первоначально некрасовцы обосновались в Малой Азии в районе Синопа, затем часть их перебралась на ладьях в дельту Дуная – в Добруджу. Самыми старыми балканскими селами в их среде считались Дунавец и Сарикиой. Позднее, по мере притока и роста населения были основаны Журиловка и Слава. По информации собранной Н. И. Надеждиным, села Сарикиой, Слава и Журиловка продолжали оставаться наиболее крупными станицами добруджанских некрасовцев и в середине XIX в. Расположенные по соседству (приблизительно в 15 верстах), они образовывали массивный казачий анклав, в котором проживало около 8 тыс. человек: приблизительно по 600 дворов насчитывалось в Серакиой и Славе и 500 в Журиловке²³⁴.

Судьба Дунавца – первой столицы казачьего войска на Дунае оказалась не столь благополучной. После появления в Добрудже запорожских казаков (1775) между ними и некрасовцами начались бесконечные столкновения в борьбе за контроль над рыбной ловлей. После нескольких лет страшной резни, легенды о которой сохранялись в среде старожил и в конце XIX в.²³⁵, запорожцы неожиданно оказались полными победителями. Спасаясь в 1811 г. от наступления русских войск, часть некрасовцев ушла в Малую Азию, а другая перебрались на озера Македонии вблизи Эносского залива. Запорожцы же перенесли свой кош на место опустевшего Дунавца, ставшего с этого времени центром их мелких поселков, разбросанных в дельте Дуная.

Чайковский сообщает, что в Македонии некрасовцы основали на озерах семь больших рыбачьих поселений, но прожили там недолго²³⁶. Появление русских войск в районе Эноса в период военной кампании 1828–1829 гг. вынудило их к новому бегству. Встретив полковника Муханова колокольным звоном и хлебом-солью, жители этих станиц сожгли свои дома и перебрались в Малую Азию. В качестве единственного напоминания о присутствии казаков в этом крае остались лишь небольшие времянки, продолжавшие служить базой для их сезонных артелей, ежегодно возвращавшихся сюда на рыболовный промысел.

В Малой Азии история казачьих поселений, вероятнее всего, не прерывалась никогда. Тому существуют косвенные подтверждения. Например, высочайший указ Екатерины II от 1784 г., обещавший некрасовцам в случае возвращения царские милости и прощение, был обращен именно к их азиатским общинам. В 1788 г. сюда же прибыло новое пополнение в виде крупной партии беженцев. По официальным сводкам русского командования, тогда в Османскую империю ушло около 3 тысяч казаков (в том числе 800 строевых)²³⁷. Согласно показаниям пленных, основная часть беглецов обосновалась в Добрудже (до 1000 семей), но некоторые (около 100 семей) предпочли Малую Азию²³⁸. Можно также отметить, что упоминаемое М. Чайковским одно из первых казачьих поселений в районе Синопа (вероятно, близ устья р. Кизил-Ирмак) продолжало, по данным Н.И. Надеждина, существовать и в середине XIX в.²³⁹.

Центром азиатского анклава некрасовцев, насчитывавшего в начале 40-х гг. XIX в. как минимум пять поселков, была станица Бинивле (по-турецки Бин-Эвль – тысяча домов) полностью оправдывавшая свое название количеством жителей. Располагалась она неподалеку от берега Мраморного моря на озере Майнос, подаренном султаном казакам в собственность²⁴⁰. Последним обстоятельством следует, по всей вероятности, объяснять и стойкую привязанность значительной части переселенцев именно этому району Османской империи. Несмотря на частые эпидемии чумы, буквально опустошавшие их станицы, некрасовцы вплоть до настоящего времени полностью Майнос так и не покинули.

Особо важно подчеркнуть, что вне зависимости от места проживания, будь то Добруджа или Малая Азия, все некрасовцы имели в Османской империи одинаковый социальный статус, права и привилегии²⁴¹. Прежде всего, они обладали полной самостоятельностью во всех вопросах религиозного и церковно-административного характера. Поскольку в силу известного конфликта с православной церковью они (как и прочие старообрядцы) не могли быть включены в юрисдикцию православного миллета, обязанности их официального главы перед османскими властями исполнял выборный атаман. В этой связи он имел высокий титула гяур-баши (или казак-баши)²⁴².

Основной отличительной особенностью казачьих станиц был статус – закрытые военные поселения, на территории которых продолжали действовать законы Кубанского войска и функционировать институт внутреннего самоуправления²⁴³. Все общественно значимые дела принято было решать на кругу, куда был обязан являться каждый казак. Здесь происходил выбор атамана и есаулов, проверялись общественные приходы и расходы, происходил суд. В ходе судебного разбирательства допрос проводился атаманом и старейшинами, но приговор выносил круг. Исполнение приговоров по делам внутриобщинного характера происходило без вмешательства османских властей. В их число в некоторых случаях входило и приведение в исполнение смертных приговоров (например, за богохульство или измену).

Дарованные султаном привилегии предусматривали освобождение некрасовцев от всех податей и пошлин на товары военного предназначения. Кроме того, в связи со службой в армии они освобождались от обязательного для всех иноверцев подушного налога (джизье). Эту льготу казаки сохраняли вплоть до 1864 г. Возникшее в рамках реформ эпохи Танзимата намерение властей превратить их эпизодическую воинскую повинность в регулярную, привело к официальному отказу некрасовских общин от особого статуса и переходе в категорию обычной райи (соответственно, без несения воинской службы).

Однако до 1864 г. обязательство участия в военных походах некрасовцами соблюдалось строжайшим образом. Казачье войско пользовалось полным доверием османских властей. Подтверждением этому были многочисленные золотые и серебряные булавы, жалованные казакам за геройство на полях сражений и 98 благодарственных султанских грамот, которые М. Чайковский имел возможность видеть лично в церквях Биневле²⁴⁴. На войну некрасовцы начинали собираться после обнародования султанского фермана, в котором указывалось количество необходимых для призыва всадников. Набор в войско осуществлялся по жребию. Богатые и бедные служили одинаково со своими лошадьми и обмундированием. Казачье войско состояло из кавалерийских сотен во главе со своими атаманами. На период военных действий оно полностью обеспечивалось казенным жалованием, провиантом и фуражом.

В мирное время жизнь некрасовцев была неотделима от рыбного промысла. Согласно заповедям Игната Некрасова, заниматься сельским хозяйством и держать домашний скот им было запрещено²⁴⁵. Поэтому хлеб, овощи, мясо и молоко они были вынуждены покупать в соседних деревнях. Там же они арендовали и виноградники, из урожая которых сами делали для себя вино. В этих условиях ловля рыбы, пиявок, приготовление икры и продажа улова на рынках оказывались основным средством заработка. По установившейся традиции, лов осуществлялся на арендуемых каждый год у правительства и частных лиц озерах и лиманах, разбросанных по огромной территории – от Дуная до Греции и вдоль побережья Черного моря²⁴⁶. На сезонный промысел выезжали большими артелями (до 80 человек) во главе с атаманами. Все вырученные от рыболовецкого промысла деньги поступали в общинную кассу и делились на три части: резервный капитал, необходимый для закупки вооружения и обмундирования; общий фонд для выплаты арендных платежей на следующий год; средства для раздачи артельщикам (поровну)²⁴⁷.

Для быта и нравов некрасовцев была характерна патриархальная строгость и фанатичная преданность традициям²⁴⁸. Кофе, чай, табак в этой среде не употребляли, а за сквернословие наказывали палками; женщин взаперти не держали, но к мужской беседе все же не допускали. Однако в корчме тем же женщинам было разрешено пить и гулять наравне со всеми. В ходу оставался традиционный донской казачий костюм, а для женщин были характерны сарафаны и кокошники. Фамилии сохранялись чисто русские. Друг к другу принято было обращаться по имени отчеству. Язык, фольклор и обрядность некрасовцы берегли в неприкосновенности. В результате, по мнению М. Чайковского, их этнокультурный облик претерпевал с течением времени минимум изменений («остались такими же, какими вышли когда-то с Дона»)²⁴⁹. Современные исследователи отмечают, что даже в настоящее время фольклорный багаж потомков некрасовцев продолжает сохранять не только типологическое сходство, но зачастую и буквальное совпадение с фольклором донского, а шире – южнорусского типа²⁵⁰.

Подчеркнуто высокая степень внутренней замкнутости казачьих общин имела и некоторые специфические (даже для староверческой среды) формы проявления. Так, например, жен некрасовцы брали исключительно из казачек (в основном из станиц Добруджи и Дона) ²⁵¹. Посторонних (в том числе и старообрядцев) в свое сообщество допускали лишь в исключительных случаях, подъезды к станицам держали под постоянной вооруженной охраной, маниакально боялись шпионов и измены²⁵². По наблюдениям Н. И. Надеждина, местные староверы некрасовцев побаивались²⁵³.

Причин для возникновения столь высокой степени отчужденности могло быть множество. Нельзя, однако, исключать, что одной из них могли оказаться предания исторического характера. Сохранились свидетельства очевидцев, что в период Крымской войны М. Чайковский публично озвучивал версию о происхождении некрасовцев от древних новгородцев²⁵⁴

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Губолго М. Н. Идентификация идентичности. Этносоциологические очерки. М., Наука, 2003. С. 410

Вернуться

2

Kiss Gy. Csaba. Középeurópai irók – Közép-Európáról // Valóság, 1987, 5.sz., 58. old.

Вернуться

3

Miletics Péter. Közép-Európa politikai földrajza // Pont, 2004., 1.sz., 119–122. old.

Вернуться

4

Ibidem, 121. old.

Вернуться

5

Neumann F. Mitteleuropa. Berlin, 1915. S. 33–164.

Вернуться

6

Németh I., Kocsis T. Fejezetek az Európa-gondolat történetéből. Német és osztrák Mitteleurópa-tervek (1900–1914) // Társadalmi Szemle. 1998. 5. sz. 78. old.

Вернуться

7

Ibid. 84. old.

Вернуться

8

Frommelt R. Paneurope oder Mitteleuropa. Einigungsbesterbungen in Köhlul deutsche Wirtschaft und Politik. 1925–1933. Stuttgart, 1977; Neumann F. Mitteleuropa. Berlin, 1915.

Вернуться

9

Ránki Gy. Közep-Európa kérdéséhez – gazdasági szempontból // Valóság. 1985. 11. sz. 6. old.

Вернуться

10

Ibid. 11. old.

Вернуться

11

Helyünk Európában. I. kötet., Budapest, 390–404. old.

Вернуться

12

Miletics Péter. Op., cit., 122–123. old.

Вернуться

13

Ibidem

Вернуться

14

Halecki O. A nyugati civilizáció peremén. Kelet-Közép Európa története. Budapest, 2000.

Вернуться

15

Parker G. The Political Geography of Community of Europe. London (б.г.)

Вернуться

16

Ханак Петер. Остров или мост? Место Венгрии в Европе. //Венгерский меридиан, 1991. № 1, С. 4.

Вернуться

17

Király Péter. A kelet-közép-európai helyesirások és irodalmi nyelvek alakulása. A budai Egyetemi Nyomda kiadványainak tanúlsága. 1777–1848. Nyiregyháza, 2003

Вернуться

18

Magyar Nemzet, 1996. október 8.

Вернуться

19

Ibidem

Вернуться

20

Грот К. Я. Мадьяры и славяне в прошлом. Варшава, 1893. С. 2–6.

Вернуться

21

См.: Мифы народов мира. Т. 1–2. Москва, 2000; Lábody László. Magyarország és szomszédsága // Európai Politikai Évkönyv 1995–1996. Budapest, 1996, 293. old.

Вернуться

22

Исламов Т. М. Империя Габсбургов. Становление и развитие, ХVI–XIX вв. // Новая и новейшая история, 2001. № 2., С. 11

Вернуться

23

Gerő András. A régi Magyarország az eltűnt monarchiában // A magyar történelem vitatott személyiségei. 3. Budapest, 2004. 129–130. old.

Вернуться

24

Ibidem, 157. old.

Вернуться

25

Európai Utas. 1997. 29. sz. 22. old.

Вернуться

26

Петерсон А. Венгрия и ея жители . Пер. с англ. СПб., 1873.

Вернуться

27

Tefner Zoltán. Kűlpolitika, népcsoport, tömegtájékoztatás // Valóság, 2002., 6. sz., 2. old.

Вернуться

28

Ханак П. Указ. соч., С. 7

Вернуться

29

Там же, С. 8

Вернуться

30

Gerő András. Op. cit., 157. old.

Вернуться

31

Miletics Péter. Op. cit., 140. old.

Вернуться

32

Ханак П. Указ. соч. С. 10

Вернуться

33

Bibó István. Válogatott tanulmányok(1935–1944).I.kötet. Budapest, 1986. 298–549. old.

Вернуться

34

Ibidem, 140–141. old.; см. также: Bretton H. L. Stressemann and the Revision of Versailles. Stanfors University Press, California, 1953. P. 12

Вернуться

35

Ránki Gy. Op. cit. 6–7. old.

Вернуться

36

См.: Советская внешняя политика в годы «холодной войны» (1945–1985). Новое прочтение. М., 1995.

Вернуться

37

Nagy G. Civilizációelmélet, bölcsészkedés, társadalomtörténet // Valóság. 1988. 4. sz. 37. old.

Вернуться

38

Vitányi I. Az «Európa-paradigma». Bp., 1986. 202. old.

Вернуться

39

Magyarság és Európa. Budapest, 1935., 126. old.

Вернуться

40

Бибо,Иштван. О смысле европейского развития и другие работы, М., 2004. С. 155–262, 285–400

Вернуться

41

Konrád Gу. Van-e még álom Közép-Európáról? // Látóhatár. 1988. 11. sz. 87–88. old.

Вернуться

42

Konrád Gy. Op. cit. 98. old.

Вернуться

43

Berend T. I., Ránki Gy. Közép-Kelet-Európa gazdasági fejlődése a 19–20. században. Bp., 1969.

Вернуться

44

Gyáni G. Történészviták hazánk Európán belüli hovatartozásáról // Valóság. 1988. 4. sz. 77. old.

Вернуться

45

Ránki György. Közép Európa kérdéséhez // Látóhatár, 1986. május, 206. old.

Вернуться

46

Ibidem.

Вернуться

47

Szücs J. Vázlat Európa három történeti régiójáról. Bp., 1983 (В русском переводе см.: Центральная Европа как исторический регион / Отв. редактор А. Миллер. М., 1996.

Вернуться

48

Gunst P. A közép-kelet-európai nemzettéválás gazdasági-társadalmi problémai // Valóság. 1982. 11. sz. 20. old.

Вернуться

49

Gyáni G. Op. cit. 81. old.

Вернуться

50

Eastern Europa in the 1970-es. New York, 1972. Р. 9.

Вернуться

51

Ágh A. Közep-Európa «felfedezése» // Tiszatáj. 1988. 11. sz. 30. old.

Вернуться

52

Ibid. 23. old.

Вернуться

53

Konrád Gy. Op. cit. 89–91. old.

Вернуться

54

Полис. 1995. № 1. С. 59.

Вернуться

55

Schlögel Karl. Die Mitte liegt ostwärtz. Berlin, 1986. S. 78–79.

Вернуться

56

Vajda Mihály. Felelőtlen vázlat Közép-Európáról: nosztalgia vagy remény? //Medvetánc, 1988, 2–3. sz., 83. old.

Вернуться

57

Ibidem, 84. old.

Вернуться

58

Ibidem, 86. old.

Вернуться

59

Konrád Gy. Op. cit. 89–91. old.

Вернуться

60

Ibidem.

Вернуться

61

Európai Utas. 1996. 24. sz. 8. old.

Вернуться

62

Népszabadság. 1999. 10. IX.

Вернуться

63

См.: Центральноевропейские страны на рубеже ХХ–ХХI веков. М., 2003., С. 255.

Вернуться

64

Miletics Péter. Op. cit., 145. old.

Вернуться

65

Balogh A. Európaiak az Unió kapuja előtt // Európai Utas. 1998. 31. sz. 18. old.

Вернуться

66

Népszabadság. 1996. 22.VII.

Вернуться

67

Мы будем цитировать лишь некоторые работы – монографии, исследования, документальные собрания, относящиеся к богатой и неисчерпаемой библиографии по нашей теме. Благодарим за ценные библиографические указания коллегу Хилдрен Глас из Мюнхенского университета: Zamfir Arbore, Basarabia in secolul al XlX–lea, Bucureşti, 1899; idem, Dicţionarul geografic al Basarabiei, Ed. Socecu, Bucureşti, 1904; Denise Eeckaute-Bardery, Les migrants balkaniques et danubiens en France, in «Cahiers balkaniques», 1991, 13. op.cit. p. 209–215; Paul Cernovodeanu, Bucarest. Important centre politique du Sud-Est europeen à la fin du XVIIeme siecle et au commencement du XVIIIeme, dans «Revue des etudes sud-est europeennes» (RESEE), tome IV, 1966, no. L–2 , p. 147–168 ; Nicolae Ciachir, Gelcu Maxutovici, Unele aspecte create pe teritoriul României mişcării albaneze de la sfârşitul secolului al XlX-lea, începutul secolului XX, in «Revista arhivelor», X, 1967, no. l; N.S. Derjavin, Bolgarskiie kolonii v Rossii, – in «Sbornik za Narodni Umotvorenija i Knijnina» (SNUK), Sofia, 1914; Cornelia Papacostea Danielopolu, Comunităţile greceşti din România în secolul al XlX-lea, Ed. Omnia, Bucureşti, 1996; Dittmar Dahlmann (Hg.), Migration nach Ost-und Sudosteuropa von IS.bis zum Begin des 19. Jarhunderts, Sttutganl999; Veselin Djordjevac, Les migrations yougoslaves in «Cahiers balkaniques», 1991, 13 (Migrations balkniques et danubiennes, I ), p. 149–169; Charles Eddy, Greeceandthe Greek Refugees, London, 1931; Milorad Ekmecic, The Internaţional and Intercontinental Migrational Movements from the Yougoslav Lands from the Endofthe XVIIIth Century till 1941, in ***, Les migrations internationales de la fin du XVIIIe siecle à nos jours, Paris 1980, p. 566–594; Elena Hadjinikolova, Bălgarskite preselnitzi v iujnite oblasti na Rusija. 1856–1877, Sofia, 1987; Evangelos Konstantinou (Hg.), Griechische Migration in Europa.Geschichte und Gegenwart (Coli. «Philhellenische Studien», Bd. 8), Frankfurt, 2000; Arsh Gregori, On the History of Greek Migration to Russia in the late 18th and early 19th Centuries, in Evangelos Konstantinou (Hg) Griechische.. op. cit., p. 16–21; Sava lancovici, Relations roumano-albanises à l’epoque de la renaissarice et de l’emancipation du peuple albanais, in «RESEE», tom IX, 1971, no. l, p. 5–48; Nikolai Jecev, Brăila i bălgarskoto Vazrajdane, Sofia, 1970; ibidem, Bukureşti – kulturno sredişte na bălgarite prez Vazrajdane, Sofia, 1991; Fikret Adanir, Hilmar Kaiser, Migration, Deportation and Nation Building: The case of the Ottoman Empire in Rene Leboutte (Hg),, Migrations and Migrants in Historical Perspective: Permanencies and Innovations, Brussels, 2000, p. 273–292; Cristia Maxutovici, Comunitatea albaneză din România în Istoria Comunităţii albaneze din România, vol. I, Bucureşti, 2000; Franncisk Pali, Skanderbeg et Iannco de Hunedoara, in «RESEE», tom VI, 1968, no. l, p. 5–22; Radovan Samardzic, Migrations in Serbien History (Eera of Foreign Rule) in ***, Migrations in the Balkan History, Belgrade 1989, p. 83–89; Jovan Civjic, La peninsule balkanique.Geographie humaine, Paris, 1918; G.G. Pisarevski, Iz istorija innostrannoi kolonizatzii v Rossii v 18.veka, Moskva, 1909; D. Polena, Mişcarea naţională albaneză, UCAR, Bucureşti, 2000; H.D. Siruni, Armenii în viaţa economică a Ţărilor Române, Bucureşti, 1944; Elena Siupiur, Changements dans la Structure ethno-demographique de la Bessarabie au XIXe sfecle (1794–1894), dans Between East and West Studies in Antropology and Social History, Bucureşti, 2005, p. 493–521; A. Skalkovski, Bolgarskie kolonii v Bessarabii i Novorossiiskom kraje, Odessa, 1948; Christa Stamenovitch, L’emigration Yougoslave (Serbo-Croato-Slovene), Paris, 1926;***, Structure sociale et developpement culturel des villes sud-est europeennes et adriatiques aux XVIIe–XVIIIe siècle, Bucarest, 1975; Nikolaj Todorov, La viile balkanique aux XVe–XIXe siècles. Developpement socio-economique et demographique, Bucarest, 1980; Veselin Traikov, Nikolai Jecev, Bălgarskata emigratzija v Rumânija XIV-vek do 1878 g, Sofia, 1986; Emil Turdeanu, Oameni şi cărţi de altădată, Ed. Enciclopedică, Bucureşti, 1997; Constantin N. Velichi, La contribution de l’emigration bulgare de Valachie à la renaissance politique et culturelle du peuple bulgare (1762–1850), Ed. Academiei, Bucureşti, 1970; idem, La Roumanie et le mouvement revolutionaire bulgare de liberation nationale (1850–1878), Ed. Academiei, Bucureşti, 1979; Проф. М. Берза в одной статье показал некоторые интересные перспективы изучения Юго-Восточной Европы: Mihai Berza, Les grandes etapes de l ‘histoire du Sud-Est europeen, dans Tradition et innovation dans la culture des pays du Sud-Est europeen, Colloque tenu le 11 septembre 1967 a Bucarest à l’occasion de la IXe Assemblee Generale du CIPSH, Bucarest, 1967, p. 9–28.

Вернуться

68

Cauzele, circuitele, factorii de acţiune, spaţiul de mişcare (însoţit de date statistice) le-am mai expus pe larg şi în studiul: Elena Siupiur, Changements dans la Structure op.cit; idem,Von Bessarabien zur Republik Moldau – die historischen Wurzeln eines Konflikts, «Südost-Europa», 42 Jahrgang 1993, H. 3–4, p. 153–162; V. Traikov, N. Jecev, Bălgarska emigratija.. op.cit chap. I, p. 19–49, Bălagarite nasever ot Dunava. XIV–XVIII v.

Вернуться

69

Ariadna Camariano-Cioran, Les Academies princieres de Bucarest et Jassy et leurs professeurs, Thessaloniki, 1974; Nestor Camariano, Catalogul manuscriselor greceşti, Bucureşti, 1940; Virgil Gândea, Les intellectuels du Sud-Est europeen au XVIIe siecle, «RESEE», tome VIII, 1970, no. 2, p. 181–230 et no. 4, p. 623–688; Gh.Cronţ, Byzantine Juridical Influence in the Romanian Feudal Society, «RESEE», tome II, 1964, p. 359–383; Cornelia Papacostea-Danielopolu, Convergences culturelles greco-roumaines (1774–1859), Thessaloniki, 1998 (I. La litterature en lange grecque dans Ies Principautes Roumaines (1774–1830) – p. 25–224 et II. Les intellectuels roumains des Principautes Danubiennes et la culture hellenique (1821–1829) – p. 225–356; C. Papacostea Danielopolu, O. Cicanci, E. Siupiur, C. Vătaşescu, Intelectuali din Balcani în Romănia. Sec. XVII–XX, Ed. Academiei, Bucureşti, 1984; Alexandru Elian, Legăturile Mitropoliei Ungrovlahiei cu Patriarhia de Constantinopol şi cu celelate Biserici Ortodoxe de la întemeiere până la 1800, «Biserica Ortodoxă Română», XVII, 1959, no. 10, p. 904–935; Luminiţa Fassel, Das deutsche Schuhvesen in Bessarabien.1812–1940, Munchen,2000; Boris L. Fonkic, Grecesko-russkie kul’turnie svjazi v XV–XVIII w., Moskva, 1977; Ilia Konev, Bǎlgarskoto Vǎzdrajdane i Prosveshtenieto, Vol. I–III, 2art.p., Ed. Acad. Sofia, 1983, 1991, 1998, 2001; Ion Radu Mircea, Repertoire des manuscrits slaves en Roumanie.Auteurs byzantins et slaves, (Ed. Pavlina Boiceva), Sofia, 2005; D. Năstase, L’heritage imperial byzantine dans l’art et l’histoire des pays roumains, Milano, 1976; Petre Şt. Năsturel, Le Mont Athos et Ies Roumains. Recherches sur leurs relations du milieu du XlVe siecle a 1654, «Orientalia Christiana Analecta», no. 227, Roma, 1986; Victor Papacostea, Civilizatie românească şi civilizaţie balcanică, Bucureşti, 1983; P.P. Panaitescu, Manuscrisele slave din Biblioteca Academiei RPR, vol. I, Bucureşti, 1959; Andrei Pippidi, Tradiţia politică bizantină în Ţările Române în sec. XVI–XVIII, Ed. Academiei Române, Bucureşti, 1983; Demonstene Russo, Studii şi Critice, Bucureşti, 1910; idem, Elenizmul în România.Epoca bizantină şi fanarioţii, Bucureşti, 1912; Elena Siupiur, Bălgarska emigrantska Inteligentzija v Rumanija prey XIX-ti vek, Ed.Acad., Sofia, 1982; idem, Bălgarskite ucilishta v Rumânia prez XlX-ti vek, Ed. Acad., Sofia 1999; Emil Turdeanu, Etudes de litterature roumaine et d’ecrits slaves et grecs des Principautes Roumaines, Leiden, 1985; idem, Miniatura bulgară şi începuturile miniaturii româneşti, dans Oameni şi cărţi… op-cit, p. 169–232; L. Vranoussis, L’hellenisme post-byzantine et l’Europe. Manuscrits, livres, imprimeries, «XVIe Congres Internaţional d’etudes byzantines» Viena, 1981.

Вернуться

70

Academia Română, Istoria Românilor, voi. III–VII, Bucureşti, 2001, 2003; Johannes Faensen, Die Albanische Nationalbewegung, Berlin, 1980; Institut po Istoria na BAN, Istoria na Sătgarija, tom. I–VII, Ed. Acad. Sofia, 1979, 1981, 1982, 1983, 1985, 1987, 1991; Institut po istoria na Ban, Atlas na bălgarska istorija, Ed. Acad. Sofia, 1963; Barbara Jelavich, History of the Balkan, I, Cambridge Univ.Press, New-York, 1983; idem, The Britisch Traveller in the Balkan: The Abuses of Ottomann Administration in the Slavonie Provinces, in «Slavonie and East European Review», tome. 33, no. 81, 1955, p. 396–413; Măria Todorova, Imagining the Balkam Oxford University Press, 1997, ed. Roumaine Balcanii şi Balcanismul, Ed. Humanitas, Bucureşti, 2000.

Вернуться

71

Jean Nouzille, Histoire de la frontiere entre l’Autriche et l’Empire Ottoman, Paris, 1991; Emil Palotas, Osterreichische diplomatische Quellen zur Balkanpolitik der Habsburgmonarchie in der zweiten Hălfte des 19.Jahrhunderts, in Leş documents diplomatiques. Importantes sources des etudes balkaniques. Actes de la Conference scientifique internaţionale,Tueing-Munich, 4–6 mai 1986, Roma 1988, p. 151–163; G.S. Rakovski, Preselenie v Russija i ruskata ubiistvena politika za bălgarite, (Bucureşti), 1861; Spisok naselennîh mest Rossiiskoi Imperii po svedenija 1859. Hersonskaja Gubernija, Spb., 1868, p. XVII, apud Elena Hadjinikolova, Bălgarskite preselnitzi…op.cit, p. 20–30.; Karl Teblizov, Măria Vekova, Marin Liuliuşev, Bălgarskoto obrazovanie v Banat i Transilvanija, Veliko Târnovo, 1996.

Вернуться

72

Lya Benjamin, Evreii din România în texte istoriografice.Antologie, Edit. Hasefer, Bucureşti, 2002; Luminiţa Fassel, Das deutsche… op.cit., Carol Iancu, Les Juifs en Roumanie. 1866–1919. De l’exclusion á l’emancipation, Aix-en-Provence, 1974; edition roumaine, Ed. Hasefer, Bucureşti, 1996; L. Rotman, Şcoala israelito-română (1851–1914), Ed. Hasefer, Bucureşti, 1999; Josef Sallanz, Zum Migrationverhalten bei den russischen Lipowanern und Ucrainern in der rumănischen Dobrudscha, RESEE, tom XLIV, no. 1–14, 2006, p. 43–58 ( et Bibliographie sur la structure ethnique et confesionnele de la Dobrudscha); E.Siupiur, Changements. op. cit, p. 509–511; V. Traikov, Ideologhiceski tecenija programi v natzionalno-osvoboditenite dvijenija na Balkanite do 1878 g., Sofia, 1978 (red. roumaine, Curente ideologice şi programe din mişcările de eliberare naţională din Balcani până în anul 1878, Bucureşti, 1986) (avec une Bibliographie exhaustive du theme).

Вернуться

73

General Spleny’s Beschreibung der Bukovina, 1775, in Bucovina în primele descrieri geografice, istorice, economice şi demografice, Ed. bilingue par Acad. Radu Grigorovici, Ed. de l’Academie Roumaine, Bucarest, 1998, p. 10–278; M. Iacobescu, Din istoria Bucovinei, vol. I (1774–1862), De la administraţie militară la autonomie provincială, Ed. Acad.Române, Bucureşti, 1993; I. Nistor, Istoria Bucovinei, Bucureşti, 1991.

Вернуться

74

G. Castellan, Histoire des Balkan((XIVe–XXe siecle), Paris, 1991; K. Jirecek, Istorija Srba, tome I–II, Beograd, 1952; B. Jelavich, History of the Balkans, op. cit; I. Nistor, Istoria Basarabiei, Chişinău, 1991; M. Todorova, Imagining… op.cit. chp. 7, p. 252–286; V. Traikov, Ideologhiceski …op. cit.

Вернуться

75

Folclorul medieval balcanic numără sute de texte care vorbesc de robire, «lanţuri de robi», «vânzarea robilor creştini», eliberarea de către haiduci a robilor; unul din ele este Ciclul bulgar şi sârb «Krali Marko». Vz. Narodne epske pjesme, II, Zagreb, 1964; Bălgarski junaşki epos epos, in Sbornik za narodhi Umoivorenija i Narodnopis, Kniga LIII, BAN, Sofia, 1971.

Вернуться

76

D. Kosev, V. Paskaleva, Vl. Diculescu, Despre situaţia şi activitatea economică a imigraţiei bulgare în Muntenia şi Oltenia în sec. al XIX-lea până la Războiul din 1877–1878, în relaţii româno-bulgare cele-a lungul veacurilor. Sec. XII–XIX, Studii, voi. l, Ed. Academiei, Bucureşti, 1971 p. 283–368; O. Cicanci, Companiile greceşti din Transilvania şi comerţul european în anii 1636–1746, Bucureşti, 1981.

Вернуться

77

Notis Botzaris, Visions balkaniques dans Ia preparation de la Revolution Grecque (1789–1821), Genève-Paris, 1962; Veselin Traikov, Ideologiceski… op. cit; C. Velichi, op.cit.

Вернуться

78

C. Papacostea-Danielopolu, Formaţia intelectualilor greci din ţările române (1750–1830), in Intelectuali din Balcani.. op. cit., p. 68–113; Olga Cicanci, Cărturari greci în ţările romane (sec. XVII–1750), in Intelectuali din… op. cit, p. 15–67; Elena Siupiur, Intelectuali bulgari de emigraţie în România în sec. al XlX-lea, in Intelectuali din.. op. cit., p. 114–162; C. Vatăşescu, Activitatea intelectuală şi culturală a albanezilor din România (1844–1942), în Intelectuali din… op. cit, p. 163–198; I. Konev, op. cit., vol. III p. 1–2; Emanuel Turczynski, Die deutsch-griechischen Kulturbeziehungen bis zur Berufung König Ottos, München, 1956; idem, Von der Aufklärung zum Frühliberalismus, München, 1985 (ed. roumaine, De la iluminism la liberalismul timpuriu, Ed. FCR, Bucureşti, 2000.

Вернуться

79

E. Hadjinikolova, op.cit.; G. S. Rakovski, op.cit.; Traikov, Jecev, Bălgarskata… op. cit., ch. 2-3-4 p. 50–156.

Вернуться

80

C начала османского нашествия на Балканы и вплоть до балканских войн 1912–1913 гг., т. е. в течение пяти веков в Юго-Восточной Европе имело место несколько сот восстаний и войн. Они привели к уничтожению населения в этом регионе в огромных масштабах. De la începutul invaziei otomane în Balcani şi până la războiale balcanice —1912–1913, adică pe parcursul celor 5 veacuri, în spaţiul strict al Sud-Estului au avut loc câteva sute de răscoale, insurecţii, războaie. Toate soldate cu măceluri de proporţii în rândul populaţiei din zonele răsculate sau din zonele de război (Vz. spre exemplu, pentru Bulgaria, Atlas po bălgarska istoria, op. cit., p. 19–49, hărţi pe care sunt înregistrate majoritatea răscoalelor, dar şi războielor desfăşurate în spaţiul balcanic).

Вернуться

81

Istorija na Bălgarija, op. cit, vol. IV, p. 45–48; Tv. Gheorghieva, Razvitie i harakter na krămija danăk v bălgarskite zemi, «Godişnik na Sofiiskija Universitet, Filosofsko-Istoriceski Fakultet», tom 61, no. 3, 1967, p. 37–72.

Вернуться

82

Români şi greci în primele secole ale turcocraţiei, în S. Brezeanu, C. Iordan, H.C. Matei, T. Teoteoi, Gh. Zbughea, Relaţiile româno-elene.O istorie cronologică, Ed. Omonia, Bucureşti, 2003, p. 90–137; loan Bogdan, Cultura veche română, Bucureşti, 1891; idem, Bulgari şi români.Raporturi culturale şi politice, Bucureşti, 1895; C. Papacostea-.Danielopolu, op. cit; O. Cicanci, op. cit; E. Turdeanu, Miniaturile.. op. cit; G. Ivaşcu, Istoria literaturii române, Ed. Ştiinţifică, 1968, p. 69–70; V. Traikov, N. Jecev, Bălgarska emigratzija… op. cit.

Вернуться

83

Gh. Zbughea, Istoria Iugoslaviei, Corint,Bucureşti, 2001, p. l6–18.

Вернуться

84

Relaţii româno-elene… op. cit., p. 94.

Вернуться

85

Ibidem. P. 108–110.

Вернуться

86

Quellen zur Geschichte der Stadt Brasso, IV, Kronstadt, 1908, p. 98, apud Traikov, Jecev, Bălgarska… op. cit., p. 25–27, 45.

Вернуться

87

apud B. Tvetkova, Frenski pătepisi na Balkanite. XV–XVIII v., Sofia, 1975, p. 65–69; N. Iorga, Notes et extraits pour servir ă l’histoire des croisades au XVIe siècle, III, Paris, 1902; D. Angelov, Une source peu utilisée sur l’histoire de la Bulgarie au XVe siècle, «Byzantinobulgarica», II, Sofia, 1966, p. 169–179.

Вернуться

88

Istoria Românilor, op. cit. vol. IV, p. 357–358; P. Şt. Năsturel, Vlad l’Empereur liberateur de Hârşova et de Ruse (1462), «Studia balcanica», I, 1970, p. 126–128; Traikov, Jecev, Bălgarskata… op. cit, p. 29, 47.

Вернуться

89

V. Traikov, N. Jecev, Bălgarskata… op. cit, St. Stefănescu, Ţara Românească de la Basarab I, «Intemeietorul» până la Mihai Viteazul, Bucureşti, 1970, p. 133; O istorie a lui Mihai Viteazul de el însuşi: memoriul către marele duc de Toscana Ferdinando de Medici(16 febr. l601), in Literatura Română Veche, vol. II, Bucureşti 1969, p. 43.

Вернуться

90

Traikov, Jecev, Bălgaraskata… op. cit., p. 31.

Вернуться

91

Teblizov, Bălgarskoto obrazovanie.. op. cit, p. 19–74 ; Traikov, Jecev, Bălgarskata… op. cit., p. 32–43.

Вернуться

92

O. Cicanci, Companiile greceşti din…; E. Turczynski, Die Deutsch-griechischen… op. cit.

Вернуться

93

E. Hadjinikolova, Bălgarskite… op. cit, p. 20–31.

Вернуться

94

G. S. Rakovski, op. cit; voir et I.D. Schischmanoff, Rakovski kato politik, in Izbrani proizvedenija, t. I, Sofia, 1965, p. 342; I. Mitev, Rakovski i emigriraneto na bălgarite v Rusia prez 1861, «Voennoistoriceski sbornik» 1970, no. 3.

Вернуться

95

Panait I. Panait, Noi contribuţii la cunoaşterea albanezilor din România în evul mediu, in «Albanezul», no. l(42), Bucureşti, 1997, p. 1–8 apud Adrian Majuru, Bucureştiul albanez, Bucureşti, 2002; C. Vătăşescu, op. cit.; S. Iancovici, op. cit.; P. Cernovodeanu, Bucarest… op. cit.; A. Majuru, op. cit, p. 26–28; G. Maxutovici, Istoria comunităţii… op. cit.

Вернуться

96

Eudoxiu Hurmuzachi, Documente privitoare la istoria românilor, voi. XII, Bucureşti, 1903, p. 37, apud Panait. I. Panait, op. cit… p. 1–7; A. Majuru, op. cit. p. 47.

Вернуться

97

Z. Arbore, op. cit.; E. Siupiur, Changements… op. cit, p. 509, Tabel I; *** Pervaija vseobşceaija perepis naseleniia Rossiskoi Imperii, 87 tom, Sankt-Petersburg, 1895–1898.

Вернуться

98

E. Siupiur, Changements… op. ci.; L. Fassel, op. cit.; C.N. Velichi, op. cit.; Lya Benjamin, op. cit; Siruni, op. cit.

Вернуться

99

N. Botzaris, Visions.. op. cit; Istoria na Bălgarija, op. cit, tom. IV–VII, V. Traikov, Ideologhiceski tecenija… op. cit; N. Danova, Natzionalnijat văpros v grătzkite politiceski programi prez XIX-ti vek, Ed.Nauka i Izkustvo, Sofia, 1980; V. Traikov, N. Jecev, Bălgarska… op. cit., p. 50–157; Gh. Zbughea, op. cit., p. 11–38; E. Hadjinikolova, op. cit.

Вернуться

100

Gunnar Hering, Die politischen Parteien in Griechenland. 1821–1936, Teil I, München, 1992; Relaţiile româno-elene, op. cit, p. 178–213; I. Konev, op. cit.

Вернуться

101

Măria Todorova, Imagining… op. cit. p. 103–143, p. 275, p 252–286; Larry Wolff, Inventing Easter Europe, Stanford,1994, ed. roumaine Inventarea Europei de Est Bucuresti, 2000.

Вернуться

102

Luminiţa Fassel, Das deutsche Schuhvesen.. op. cit.; idem, O istorie de 126 de ani: Germanii din Basarabia, în «Patrimoniu», I, Chişinău, 1991, no. 3, p. 15–25; Helmut Erich Fiechtner, De Ortsnamen der bessarabiendeutschen Siedlungen von 1940, dans «Jahrbuch für Ostdeutsche Volkskunde», Marburg, 1966–1967, Bd. 10, p. 152–200.

Вернуться

103

N. Botzaris, Visions… op. cit., p. IV.

Вернуться

104

Atlas po bălgarska istorija… op. cit, p. 19.

Вернуться

105

Ibidem. P. 25.

Вернуться

106

M. Todorova, Imagining… op. cit, éd. roumaine.. p. 272.

Вернуться

107

Ibidem. P. 273.

Вернуться

108

E. Siupiur, Von Bessarabien zur Republik Moldau. Die historischen Würzel eines Konflikts…, op. cit.

Вернуться

109

Stevan K. Pavlovici, A History of the Balkans 1804–1945, Addisson Wesley Longman Limitied, 1999, voir, éd. Roumaine, Istoria Balcanilor, Bucureşti, 2002, p. 9–74 ; Traian Stoianovich, Balkan Worlds: The First and the Last Europe, London, 1994; V. Traikov, N. Jecev, Bălgarskata… op. cit, p. 32–40; K. Teblizov, Bălgarskoto… op. cit., p. 13–74.

Вернуться

110

Steva Pavlovici, op. cit.; Traian Stoianovich, op.cit.; K. Teblizov, op. cit.

Вернуться

111

E. Hadjinikolova, Bălgarskite… op. cit.

Вернуться

112

N.S. Derjavin, Bălgraskite kolonii v Russia, in «SNUK», Sofia, 1914, apud E. Hadjinikolova, Bălgarskite… op. cit, p. 23.

Вернуться

113

L. Fassel, op. cit; E. Siupiur, Changements… op. cit; E. Siupiur, Bălgarskite ucilişta.. op. cit.; Z. Arbore, op. cit; V. Traikov, N. Jecev, Bălgarskata… op. cit.

Вернуться

114

Cristian Vasile, Între Vatican şi Kremlin. Biserica greco-catоlică în timpul regimului comunist, ed. Curtea veche, Bucureşti, 2004; idem, Biserica ortodoxă română în primul deceniu comunist, Ed. curtea veche, Bucureşti, 2005.

Вернуться

115

D. Kosev, V. Paskaleva, Vl. Diculescu, Despre situaţia şi activitatea economică a imigraţiei bulgare în Muntenia şi Oltenia în secolul al XIX-lea, în Relaţii româno-bulgare de-a lungul veacurilor. Sec. XII–XIX, ed. Acad.Române, Bucureşti, 1971, p. 283–368.

Вернуться

116

Idem, p. 290–294.

Вернуться

117

Z. Arbore, op. cit; Zamfira Mihail, Un project de colonisation Suisse dans Ies Pays Roumains(1838–1841) in «Schweizerisches Archiv für Volkskunde», No. 92(2), 1996, p. 183–198.

Вернуться

118

Z. Arbore, op. cit; L. Fassel, op. cit.

Вернуться

119

Z. Arbore, op. cit; V. Traiakov, N. Jecev, Bălgarskata… op. cit.; E. Siupiur, Bălgarskite uciclista… op. cit.

Вернуться

120

Panait I. Panait, op. cit; A. Majuru, op. cit.

Вернуться

121

Josef Sallanz, Zum Migrationverhalten… op.cit.

Вернуться

122

Сень Д. В. 1) «Войско Кубанское Игнатово Кавказское»: исторические пути казаков-некрасовцев (1708 г. – конец 1920-х гг.). Краснодар, 2002. Изд. 2-е, испр. и доп.; 2) Кубанское казачество: условия пополнения и развития (К вопросу о генезисе и развитии ранних казачьих сообществ) // Социальная организация и обычное право: Мат-лы научной конференции (г. Краснодар, 24–26 августа 2000 г.). Краснодар, 2001. С. 193–214; 3) «У какого царя живем, тому и служим…» // Родина. Российский исторический иллюстрированный журнал. 2004. №5. С. 73–76; 4) Казаки-старообрядцы на Северном Кавказе: от первых ватаг к ханскому казачьему войску (Некоторые теоретические аспекты оценки роли крымско-османского государственного фактора в становлении и развитии кубанского казачества) // Липоване: история и культура русских-старообрядцев / Ред.‐сост. А. А. Пригарин. Одесса, 2005. Вып. 2; 5) Казачество Северо-Западного Кавказа и Дона во взаимоотношениях с мусульманскими государствами Причерноморья (XVII–XVIII вв.): историографические итоги и перспективы изучения // Социально-экономические, политические и исторические аспекты развития Кубани: К 70-летию со дня образования Краснодарского края и 215-летней годовщине освоения казаками кубанских земель: Мат-лы межрег. научно-практ. конф. XII Адлерские чтения-2007. Краснодар, 2007. С. 256–258.

Вернуться

123

Российский государственный архив древних актов (далее – РГАДА), Ф. 127. Оп. 1. 1626 г. Д. 1. Л. 336–337 (документ любезно предоставлен автору Е. В. Кусаиновой).

Вернуться

124

Дружинин В. Г. Раскол на Дону в конце XVIIстолетия. СПб., 1889. С. 180, 182.

Вернуться

125

Булавинское восстание. 1707–1708. Сб. док-в. М., 1935. С. 464.

Вернуться

126

Пронштейн А. П., Мининков Н. А. Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв. и донское казачество. Ростов на/Д., 1983. С. 261.

Вернуться

127

Маркедонов С. М. Казачество: единство или многообразие? Проблемы терминологии и типологизации казачьих сообществ // Казачество России: прошлое и настоящее: Сб. науч. ст. Ростов на/Д., 2006.

Вернуться

128

См., напр.: Отдел рукописей РНБ. Ф. 917 (Казы-аскерские книги Крымского ханства).

Вернуться

129

Боук Б. Фронтир или пограничье? Роль зыбких границ в истории донского казачества // Социальная организация и обычное право: Мат-лы научной конференции (г. Краснодар, 24–26 августа 2000 г.). Краснодар, 2001. С. 152.

Вернуться

130

Сень Д. В. «Войско Кубанское… С. 19–28.

Вернуться

131

Булавинское восстание. 1707–1708. Сб. док-в. М., 1935. С. 330.

Вернуться

132

Там же.

Вернуться

133

Там же. С. 324.

Вернуться

134

Там же. С. 270.

Вернуться

135

Там же. С. 330.

Вернуться

136

Там же. С. 327.

Вернуться

137

Там же. С. 344.

Вернуться

138

Там же. С. 256.

Вернуться

139

Боук Б. М. К истории первого Кубанского казачьего войска: поиски убежища на Северном Кавказе // Восток. 2001. № 4. С. 30–38; Мининков Н. А. К истории раскола Русской Православной Церкви (малоизвестный эпизод из прошлого донского казачества) // За строкой учебника истории: Уч. пос. Ростов н/Д., 1995. С. 26–46; Усенко О. Г. Начальная история Кубанского казачества (1692–1708 гг.) // Из архива тверских историков: Сб. науч. тр. Тверь, 2000. Вып. 2. С. 63–77.

Вернуться

140

Icторiя украiнського козацтва. Нариси у двох томах / Вiдповид. ред. В. А. Смолiй. Киiв, 2006. Т. 1. С. 588.

Вернуться

141

Полное собрание законов Российской империи (далее – ПСЗ). СПб., 1830. Т. 4 (1700–1712). Ст. № 2233.

Вернуться

142

Сейид Мухамед Риза. Ас-себъу-с-сейяр фи акбари мулюки татар или Семь планет в известиях о царях татарских (с предисловием профессора М. Казамбека). Казань, 1832. С. 12.

Вернуться

143

Булычев А. А. Между святыми и демонами: Заметки о посмертной судьбе опальных царя Ивана Грозного. М., 2005. С. 43–44 и др.

Вернуться

144

Булавинское восстание… С. 327.

Вернуться

145

Короленко П. П. Некрасовские казаки // Известия ОЛИКО. Екатеринодар, 1900. Вып. 2. С. 8.

Вернуться

146

Там же. С. 9.

Вернуться

147

Тумилевич Ф. В. Сказки и предания казаков-некрасовцев. Ростов на/Д., 1961. С. 160.

Вернуться

148

РГАДА. Ф. 123. Оп. 1. 1709 г. Д. 1. Л. 15об.

Вернуться

149

Российский государственный архив военно-морского флота (далее – РГА ВМФ). Ф. 233. Оп. 1. Д. 16. Л. 24.

Вернуться

150

Там же. Л. 23.

Вернуться

151

Сокуров В. Н. Канжальская битва 1708 года и ее отражение в кабардинском фольклоре // Актуальные вопросы Кабардино-Балкарской фольклористики и литературоведения. Нальчик, 1986. С. 48–64.

Вернуться

152

Архив Днепропетровского исторического музея. им. Д. Яворницкого. КП‐38212/ Арх.-223. Л. 84.

Вернуться

153

Боук Б. К истории первого кубанского казачьего войска: поиски убежища на Северном Кавказе // Восток. 2001. №4. С. 34.

Вернуться

154

Сень Д. В. «Войско Кубанское… С. 83 и.др.

Вернуться

155

РГАДА. Ф. 123. Оп. 1. 1709 г. Д. 1. Л. 13.

Вернуться

156

РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1708 г. Д. 2. Л. 470 об.

Вернуться

157

Война с Турциею 1711 года (Прутская операция) / Из. А. З. Мышлаевский. СПб., 1893. С. 104.

Вернуться

158

Там же. С. 269.

Вернуться

159

РГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 28. Л. 16.

Вернуться

160

РГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 16. Л. 8.

Вернуться

161

Сень Д.В. «Войско Кубанское… С. 22–23 и др.

Вернуться

162

РГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 34. Л. 87об.–88.

Вернуться

163

РГА ВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 19. Л. 374.

Вернуться

164

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. Ф. 905. Д. Q-347. Л. 1.

Вернуться

165

Война с Турциею… С. 40.

Вернуться

166

Новое о восстании Булавина // Исторический архив. 1960. № 6. С. 125.

Вернуться

167

Цит по: Боук Б. К истории первого Кубанского казачьего войска… С. 32–33.

Вернуться

168

Новое о восстании Булавина… С. 125.

Вернуться

169

Тумилевич Ф. В. Указ. соч. С. 153, 156 и др.

Вернуться

170

Рыблова М. А. Донское братство: казачьи сообщества на Дону в XVI – первой трети XIX века. Волгоград, 2006. С. 374 и. др.

Вернуться

171

Тумилевич Ф. В. Указ. соч. С. 152–153, 164–165 и др.

Вернуться

172

Сень Д. В. «Войско Кубанское… С. 81–82.

Вернуться

173

РГАДА. Ф. 123. Оп. 1. 1709 г. Д. 1. Л. 7.

Вернуться

174

РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1717 г. Д. 4. Л. 1 об.

Вернуться

175

Короленко П.П. Указ. соч. С. 28.

Вернуться

176

Тумилевич Ф. В. Указ. соч. С. 155.

Вернуться

177

Рыблова М. А. Указ. соч. С. 377.

Вернуться

178

Бачинский А. Д. Дунайские некрасовцы и задунайские запорожцы // Историческое краеведение Одесщины. Одесса, 1985. Вып. 6. С. 9 (на укр. яз.).

Вернуться

179

Мельников П. И. Старообрядческие архиереи // Русский вестник. 1863. Т. 45. № 6 (июнь). С. 471.

Вернуться

180

РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. Д. 474. Л. 2 (документ любезно предоставлен автору В. И. Мильчевым).

Вернуться

181

Там же. Л. 2об.

Вернуться

182

Сень Д. В. «Войско Кубанское… С. 38–41 и др.

Вернуться

183

Боук Б. Указ. соч. С. 35 и.др.

Вернуться

184

Государственный архив Астраханской области. Ф. 394. Оп. 1. Д. 1961. Л. 312 об.

Вернуться

185

Мильчев В. И. Дискуссия о времени появления некрасовцев в Северо-Западном Причерноморье в свете документов Российского государственного архива древних актов // Липоване: история и культура русских-старообрядцев / Ред.-сост. А. А. Пригарин. Одесса, 2005. Вып. 2. С. 28.

Вернуться

186

Фелицын Е. Д. Сборник архивных материалов, относящихся к истории Кубани и Кубанского казачьего войска. Екатеринодар, 1904. С. 147.

Вернуться

187

РГАДА. Ф. 177. Оп. 1. 1739 г. Д. 128. Л. 214об.

Вернуться

188

Андреева С. С. До питання про перебування козакiв-некрасiвцiв пiд владою Кримського ханства // Козацька спадщина. Нiкополь-Днiпропетровськ, 2005. Вип. 2. С. 82, 84.

Вернуться

189

Там же. С. 82.

Вернуться

190

Архив Днепропетровского исторического музея. им. Д. Яворницкого. КП‐38212/ Арх.-223. № 10. Л. 83–83об.

Вернуться

191

Смирнов И. И., Маньков А. Г., Подъяпольская Е. П,, Мавродин В. В. Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв. М., 1966. С. 202.

Вернуться

192

Керров В. В. Новый строй личности и новый тип религиозности в старообрядчествев // Липоване: история и культура русских-старообрядцев… С. 4.

Вернуться

193

Иванов-Желудков В. [В. И. Кельсиев]. Русское село в Малой Азии // Русский вестник. 1866. Т. 63 (июнь). С. 420.

Вернуться

194

Полное собрание законов Российской империи. СПб., 1830. Т ХIХ. № 1464.

Вернуться

195

Архив внешней политики Российской империи (далее – АВПРИ). Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. Д. 1. Л. 4–5.

Вернуться

196

Гросул Г. С. Дунайские княжества в политике России. 1774–1806. Кишинев, 1975. С. 26.

Вернуться

197

Дружинина Е. И. Северное Причерноморье в 1775–1800 гг. М, 1959. С. 54.

Вернуться

198

Гросул Г. С. Дунайские княжества… С. 42–54.

Вернуться

199

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1792 г. Д. 83. Л. 13–14об., 17–18; Д. 84. Л. 80–80об.

Вернуться

200

Там же. Д. 82. Л. 18. См. ниже Приложение, док. 2.

Вернуться

201

См. Приложение, док. 11, 12.

Вернуться

202

Там же, док. 6.

Вернуться

203

АВПРИ. Ф. 89. Сношения России с Турцией. Оп. 8. Д. 750. Л. 58.

Вернуться

204

См. инструкцию Коллегии иностранных дел российскому генеральному консулу И.И. Северину от 15 апреля 1792 г. – Там же. Ф. 69.Российское генеральное консульство в Яссах. 1792 г. Д. 82. Л. 7об.–10; Приложение, док. 1.

Вернуться

205

Приложение, док. 2, 4, 5, 7, 11, 12.

Вернуться

206

АВПРИ. Ф. 89. Сношения России с Турцией. Оп. 8. Д. 83. Л. 52.

Вернуться

207

Приложение, док. 6, 8.

Вернуться

208

Там же. Док. 5.

Вернуться

209

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. 1792 г. Д. 83. Л. 9об.

Вернуться

210

Дружинина Е. И. Северное Причерноморье… С. 58 и др.

Вернуться

211

АВПРИ. Ф. 69. Российское генеральное консульство в Яссах. Оп. 1. Д. 83 Л. 15–18; Д. 85. Л. 13–14; см. Приложение, док. 4.

Вернуться

212

Гросул Г. С. Дунайские княжества… С 27.

Вернуться

213

Кабузан В. М. Народонаселение Бессарабской области и левобережных районов Приднестровья. Кишинев, 1974. С. 19–20.

Вернуться

214

См. док. № 2.

Вернуться

215

Далее помета: В подлинном свидетельствовал коллежский ассесор Ал. Вениаминов.

Вернуться

216

См. док. 4.

Вернуться

217

Подпись собственноручная.

Вернуться

218

В июне–июле 1792 г. записки с такими же просьбами консул И. И. Северин направил молдавскому господарю в отношении еще 15 жителей, желающих переселиться в Россию (Там же. Л. 60–62об., 65–67об., 70–71об., 77–78, 87–88об., 94–94об., 98, 101–101об., 105–105об.). 31 октября, 27 ноября и 2 декабря того же года консул обращался к молдавскому господарю с ходатайством относительно переселения кэминаря Иордаки Рамадана и великих спатарей Константина Палади и Еммануила Балша (Там же. Л. 109–109об., 124, 130–130об.)

Вернуться

219

В тексте подчеркнуто.

Вернуться

220

В тексте подчеркнуто.

Вернуться

221

Далее в тексте отчерчено

Вернуться

222

См. док. 7.

Вернуться

223

Подпись собственноручная.

Вернуться

224

Надеждин Н. И. О заграничных раскольниках // Сборник правительственных сведений о раскольниках. Составитель В. И. Кельсиев. Лондон, 1860. С. 135.

Вернуться

225

Там же.

Вернуться

226

Кирилэ Ф. Русская липованская община в Румынии // Традиционная духовная и материальная культура русских старообрядческих поселений в странах Европы, Азии и Америки. Новосибирск, 1992. С. 269–271.

Вернуться

227

Сайко М. Н. Возникновение старообрядческих поселений на Буковине (70–80-е. гг. XVIII в. – XIX в.) // Старообрядчество: история, культура, современность. М., 1994. Вып.1. С. 32.

Вернуться

228

Аксаков И. С. О бессарабских раскольниках // Русский архив, 1888. Т. 11. С. 436.

Вернуться

229

Надеждин Н. И. О заграничных раскольниках //Сборник правительственных сведений о раскольниках. Составитель В. И. Кельсиев. Лондон, 1860. С. 75–153.

Вернуться

230

Аксаков И. С. О бессарабских раскольниках // Русский архив, 1888. Т. 11. С. 434–451.

Вернуться

231

Извлечения из дел МВД. Приложения // Сборник правительственных сведений о раскольниках. Составитель В. И. Кельсиев. Лондон, 1860. С. 153–165.

Вернуться

232

Записки Михаила Чайковского (Садык-паши) // Русская старина, 1897–1898, 1900.

Вернуться

233

Там же. 1898. № 5. С. 430–431.

Вернуться

234

Надеждин Н. И. О заграничных раскольниках … С. 125.

Вернуться

235

Кондратович Ф. Задунайская сечь (по местным воспоминаниям и рассказам) // Киевская старина, 1883. № 1. С. 27–28.

Вернуться

236

Записки Михаила Чайковского (Садык-паши)… 1898. № 5. С. 430–431.

Вернуться

237

Короленко П. П. Некрасовские казаки // Известия Общества любителей изучения Кубанской области. Екатеринодар. 1900. Вып. 2. С. 40.

Вернуться

238

Там же. С. 46–47.

Вернуться

239

Надеждин Н. И. О заграничных раскольниках… С. 129.

Вернуться

240

Записки Михаила Чайковского (Садык-паши)… 1898. № 5. С. 434, 437.

Вернуться

241

Там же. 1898. № 10. С. 172.

Вернуться

242

Там же. 1895. № 11. С. 159.

Вернуться

243

Там же. 1898. № 5. С. 437–439.

Вернуться

244

Там же. С. 436–437.

Вернуться

245

Там же. С. 436.

Вернуться

246

Там же. С. 430–431.

Вернуться

247

Там же. С. 436.

Вернуться

248

Там же. С. 441–444.

Вернуться

249

Там же. С. 444.

Вернуться

250

Критска-Иванова Е. Ф. Типология и эволюция свадебного обряда и фольклора в Болгарии (села Татарица и Казашко) // Русские: семейный и общественный быт. М., 1989. С. 216.

Вернуться

251

Записки Михаила Чайковского (Садык-паши)… 1898. № 5. С. 440–441.

Вернуться

252

Там же. С. 440–441, 434.

Вернуться

253

Надеждин Н. И. О заграничных раскольниках…. С. 128.

Вернуться

254

Очерк истории старообрядцев в Добрудже // Славянский сборник. Т. 1. СПб., 1875. С. 613.

Вернуться